Алексей Сафронов

Большая советская экономика: 1917–1991

Посвящается 100-летию образования Госплана и 30-летию распада СССР

© Алексей Сафронов, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum®

От автора

Блошиный рынок в Новоподрезкове занимал целое поле. Ряды прилавков, криво сбитых из досок, тянулись в морозную даль. На них вперемешку громоздились бюсты Ленина, керосиновые лампы, старые радиоприемники, солдатские шинели, автозапчасти, ящики с открытками, пластинками и книгами. Я заиндевевшими руками перелопачивал очередной такой ящик в надежде найти хоть что-нибудь по интересующей меня теме. Почти потеряв надежду, я спросил у продавца в ватнике, валенках и шапке-ушанке: «Есть ли у вас советские книги по экономике?» «А разве в СССР была экономика?» – с удивлением ответил он.

С тех пор это дикое представление об экономической системе Советского Союза я встречал неоднократно даже у вроде бы образованных людей, включая музейных работников. Историки с легкостью назовут десяток авторов, которые писали на эту тему, но проблема в том, что массовый читатель не только не знает их имен, но даже не в курсе, где узнать.

Много лет назад, получив диплом экономиста, я с удивлением понял, что за пять лет учебы мне ничего не рассказали о работе экономики моей страны в течение 70-летнего советского периода. Я подумал, что надо бы почитать какой-нибудь учебник по этой теме, но вскоре обнаружил, что такой книги в природе нет.

Мне хотелось бы объявить, что теперь такая книга есть и вы, дорогой читатель, держите ее в руках, но это было бы неправдой. Одну книгу, охватывающую всю советскую экономику от ее зарождения до гибели, написать невозможно. Моя цель – создать эскиз, который можно было бы охватить одним взглядом, чтобы, поняв общую композицию, потом сколь угодно долго прорисовывать детали, обращаясь к более специальной литературе. Если моя книга послужит путеводной нитью другим любознательным дилетантам, чтобы их дорога познания была легче моей, я буду считать свою задачу выполненной.

Вы держите в руках не вполне научную книгу: она написана по материалам множества других книг, которые мне случилось найти и прочесть, чтобы что-то понять. В ней не так много фактов, совершенно неизвестных миру. Но самые большие проблемы в советской истории связаны не с фактами, а с их объяснением. Историки могут буквально по дням рассказать, какие решения в управлении экономикой принимались в тот или иной период, но часто затрудняются объяснить, почему решения были именно такими.

Я хотел написать не книгу по экономической истории, где были бы математические модели роста ВВП, оценки факторной производительности и прочие индикаторы, с помощью которых экономисты по меркам наших дней судят об успешности обществ прошлого. Это книга по истории экономики – о причинах и последствиях тех или иных экономических решений и контексте, эти решения объясняющем. Основной вопрос, на который я стремился ответить: «Как именно это работало и почему оно работало именно так?» В этом смысле мой подход к советской экономике не вполне экономический – отчасти он тяготеет к исторической социологии, объясняющей сложные механизмы, скрытые за общеизвестными фактами.

Так что методологической основой книги является старый добрый принцип историзма: рассматривать любое явление в развитии и во взаимосвязи с порождающими его условиями.

Всегда можно упрекнуть автора в том, что он не рассмотрел какие-то специфические аспекты своей темы, не учел каких-то фактов, проигнорировал чьи-то статьи. Как-то раз на публичной лекции меня спросили, почему упали надои молока в Архангельской области в 1973 году. Когда я честно ответил, что не знаю, я был удостоен взгляда полного презрения. Поэтому если какие-то сюжеты в книге заинтересуют вас, но покажутся описанными слишком коротко, и вы захотите разобраться в них более основательно, я буду только рад.

Прежде чем мы перейдем к основной части книги, следует отдать должное обязательному для научных исследований ритуалу – обзору литературы по теме (список основных работ приведен в конце книги).

Одна из главных проблем экономической истории СССР заключается в том, что обобщающих работ на эту тему по-прежнему мало. На сегодняшний день существует по меньшей мере две попытки отечественных авторов вместить в одну объемную книгу экономическую историю всего советского периода: пятитомник Р. Белоусова [1–5] и четырехтомник Г. Ханина [6–9]. За рубежом основными книгами по теме считаются выдержавшая много изданий монография Грегори и Стюарта [10], почти неизвестная у нас, а также работы Алека Ноува [11]. Чуть лучше обстоит дело с книгами по отдельным периодам – например, есть широко известные работы по сталинской экономике, в первую очередь П. Грегори [12] и Р. Аллена [13]. Совсем недавно появилась объемная монография Н. Митрохина[1] по экономике брежневской эпохи [14, 15]. Но, учитывая масштаб темы, список обобщающих работ определенно невелик, особенно если учесть, что значительная их часть написана иностранными исследователями.

Работам указанных российских авторов присуща определенная специфика. В частности, Г. Ханин основной упор делает на статистику: если в какой-то период темпы экономического роста были высокими – значит, экономическая политика тогда была правильной, а если темпы роста упали – значит, сделали что-то не то. Мне же хотелось понять не итоговую эффективность, а мотивацию хозяйственников: почему они принимали определенные экономические решения, как они представляли себе работу тех экономических механизмов, которые они вводили? Кроме того, результаты экономической политики правильнее все-таки оценивать не столько по конкретным цифрам выплавки стали или урожая ржи, сколько по тому, удалось ли достичь поставленных в рамках этой политики целей.

Подход Р. Белоусова, напротив, выглядит слишком личностным. Экономист и позже экономический историк, начавший карьеру еще в 1960‑е годы, он на склоне лет стремился дать итоговую оценку тому периоду и в чем-то собственной жизни: хорошо это было или плохо? Кроме того, он почти обошел вниманием события 1960–70‑х годов, возможно, именно потому, что сам был их участником, знал их из собственной практики, а изучить хотел именно предшествующие периоды и перестройку.

Н. Митрохин своей книгой вроде бы заполнил пробел с 1965 года до перестройки, но она написана в основном на материалах мемуаров и интервью и поэтому представляет собой мозаику из мнений разных советских чиновников о происходивших процессах, и за деревьями не всегда виден лес.

Забегая вперед, укажу, что, на мой взгляд, основные предпосылки для краха сложились именно в 1960–70‑е годы, которые на фоне обилия работ об эпохе Сталина и перестройке остаются недоизученными, по крайней мере в экономическом аспекте. «Традиционные» историки предпочитают писать политические работы (кто в высшем руководстве СССР на кого влиял), а «новые» историки – работы по истории повседневности (в духе «повседневная жизнь советских коммуналок»). В обоих случаях экономика оказывается как бы фоном.

Одной из крайностей обобщений, касающихся советской экономики, является укладывание фактов в заранее выбранную теоретическую схему, в результате чего возникают герметичные конструкции, для которых факты уже не нужны. Хороший пример – концепция буржуазного перерождения советской номенклатуры в новый правящий класс. Она объясняет и изменения в политике после смерти Сталина («последнего верного ленинца»), и экономические трудности 1970‑х, и перестройку. Не объясняет только, почему это происходило именно так и можно ли было этого избежать, не говоря уже об объяснении конкретных механизмов. Те же проблемы, на мой взгляд, имеются у влиятельной монографии Е. Гайдара «Гибель империи», где предпринимается попытка снять с М. Горбачева и других «прорабов перестройки» ответственность за распад страны, якобы неизбежно вытекавший из снижения нефтяных цен и зависимости от зарубежных технологий, доставшейся им от предыдущих правителей [16].

Другая крайность – эмпиризм, «сборная солянка» фактов без внятного обобщения. Бывает промежуточный вариант, когда автор не хочет или не может предложить собственный взгляд, но понимает, что какую-то позицию занять все-таки нужно. В таком случае работа превращается в собрание ссылок на авторитеты.

Удалось ли мне избежать всех этих ошибок – судить читателю. Моя задача может быть сформулирована в духе Бенедикта Спинозы: «не плакать, не смеяться, не ненавидеть, но понимать». Считаю необходимым заранее сообщить, что я симпатизирую социалистической идее, считаю верными многие аспекты марксистского мировоззрения и даже думаю, что мог бы счастливо жить при коммунизме, если бы он все-таки наступил. Но именно из-за своих симпатий я считаю обязательным максимально беспристрастно и честно разобраться в том, почему советский проект переустройства мира в конечном счете потерпел поражение.

Заканчивая вступление, не могу не поблагодарить тех, без кого эта книга не появилась бы: Маргариту Викторовну Мельник, которая познакомила меня с миром советских экономистов, Галину Анатольевну Яременко, благодаря которой вышли в свет основные произведения Юрия Васильевича Яременко (я считаю его лучшим позднесоветским экономистом), Владимира Семеновича Фридмана, который когда-то убедил меня начать читать лекции о советской экономике, коллектив «Шанинки», в котором происходило мое развитие как историка, мою жену Полину и мою маму, поддержка которых помогла мне дописать книгу, и, конечно, издательство «Индивидуум», которое предложило мне за нее взяться. А также всех тех читателей и подписчиков, которые своим интересом не давали забросить работу.

Глава 1

«Домашние заготовки». С какими экономическими идеями большевики пришли к власти

«Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась», – этими словами В.И. Ленин 25 октября (7 ноября) 1917 года открыл экстренное заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, который после свержения Временного правительства (чему, собственно, и было посвящено заседание) стал верховной властью в стране.

В ночь с 24 на 25 октября созданный двумя неделями ранее (12 октября) Военно-революционный комитет при Петроградском совете взял под свой контроль все ключевые узлы Петрограда. Началась, как писали в советский период, новая историческая эпоха.

Первые задачи революции были оглашены в прокламации «К гражданам России!», разосланной по всей стране в 10 утра 25 октября. Между прочим, крейсер «Аврора» для большевиков был важен не только тем, что, «бахнув» из пушки, дал сигнал к штурму Зимнего дворца, но и наличием мощной радиостанции, посредством которой это воззвание и было передано [17].

В воззвании «К гражданам России!» объявлялось, что благодаря переходу власти в руки Петроградского совета «дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено». Те же задачи все предыдущие месяцы красовались на знаменах демонстрантов в виде лозунгов «Землю – крестьянам! Фабрики – рабочим! Мир – народам! Вся власть Советам!»

Экономическая программа большевиков, с которой они решились на вооруженное восстание, представляла собой смесь мероприятий, проистекавших из общих положений коммунистической доктрины, и мероприятий неотложного характера, проистекавших из ситуации, в которой Россия оказалась к концу 1917 года.

Очень кратко обозначим основные положения марксизма для тех, кто, как автор этих строк, уже не изучал его в школе. Не зная этих основных положений, понять устремления большевиков попросту невозможно.

Марксизм – целостное мировоззрение. Этот взгляд на мир в первую очередь подразумевает, что человеческое общество развивается, причем в соответствии с определенными закономерностями, то есть уместно говорить о более и менее развитых обществах, о прогрессе. «Развитость» общества определяется господствующим в нем способом производства, то есть тем, как много товаров и услуг общество способно произвести за определенный период времени.

Движущей силой развития человеческих обществ является стремление людей жить лучше. С древнейших времен самый надежный способ обеспечить себе лучшую жизнь – заставить других людей работать на себя. Чтобы этого добиться, люди объединяются в группы и уже группами борются друг с другом. «Классы – это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства»[2].

Открытое насилие постепенно уступает место экономическому принуждению – когда ты заставляешь других людей делать то, что тебе нужно, не прямыми угрозами, а захватывая какие-нибудь ресурсы, которые нужны им для существования.

В промышленно развитом обществе основным средством производства являются машины, механизмы и оборудование. Люди, владеющие ими, принадлежат к классу буржуазии, а не владеющие – к классу пролетариев (наемных работников). За право доступа к средствам производства пролетарии продают единственный ресурс, который у человека нельзя отобрать, – свою рабочую силу. Они используют средства производства, чтобы с их помощью производить все блага мира, включая сами эти средства производства. Бо́льшую часть результатов их труда буржуазия присваивает себе. Насколько большую – решается в борьбе между пролетариями и буржуазией, которая обычно выражается в торге о величине заработной платы, но может принимать и форму вооруженных протестов.

Взаимоотношения людей по вопросу производства, а главное – присвоения необходимых для жизни благ определяют все остальные стороны общественной жизни, утверждает марксистская доктрина. Политический строй, нормы морали, законы и даже культура в обществе в конечном счете определяются тем, какую форму принимают экономические отношения между классами, как распределяется общественное богатство. Следовательно, чтобы изменить общество, нужно изменить экономические отношения.

В «Манифесте Коммунистической партии» указывалось, что с развитием капитализма пролетарий работает все больше и больше и живет все беднее и беднее[3]. Поэтому пролетарии могут улучшить свою жизнь, только уничтожив нынешний (капиталистический) способ присвоения.

Для этого нужно, чтобы средства производства перешли в общественную собственность, то есть чтобы не было больше групп людей, которые бы могли навязывать всем остальным свои порядки относительно права доступа к машинам, оборудованию и технологиям. Поскольку нынешний господствующий класс, разумеется, будет сопротивляться такому переделу, чтобы не потерять свою власть и уровень жизни, и поскольку государство, его полицейский аппарат и его законы сформированы господствующим классом, мирно и законно уничтожить частную собственность на средства производства не получится.

Поэтому коммунисты (а коммунисты – самая решительная часть рабочих партий всех стран, «у них перед остальной массой пролетариата преимущество в понимании условий, хода и общих результатов пролетарского движения») ставят себе задачей «формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти» [19, C. 46].

Предвижу недоумение: зачем формировать пролетариат в класс, если он и так класс? Здесь имеется в виду осознание наемными работниками своего места в обществе и своих действительных экономических интересов, их сплочение для коллективных политических действий, то есть формирование у пролетариев классового сознания.

После завоевания политической власти «пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, то есть пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил» [19, C. 54].

В результате все производство (в идеале – все мировое производство) сосредоточится в руках «ассоциации индивидов», а если больше не будет классов (групп людей, обладающих властью присваивать результаты труда другой группы), то не станет ни государств, ни наций. Раз больше не будет возможности обогатиться за чужой счет, то значит, для повышения качества жизни любого человека нужно будет повысить качество жизни всех людей. В новом обществе «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех».

После 25 октября (7 ноября) 1917 года политическая власть пролетариатом (точнее, большевиками, которые считали, что действуют от имени пролетариата) была завоевана.

Настал момент, чтобы отобрать у буржуазии средства производства, централизовать их в руках государства и увеличить «сумму производительных сил».

Как именно большевики это собирались сделать, было описано Лениным в книге «Государство и революция». Он указывал, что государство является основным инструментом буржуазии по угнетению трудящихся, поэтому старый государственный аппарат обязательно надо сломать, разбить и заменить новым, состоящим из сознательных рабочих.

Когда сопротивление буржуазии будет подавлено, государство станет отмирать – но не в том смысле, что исчезнет всякая централизованная власть: исчезнут функции угнетения и принуждения, останутся только функции организации совместной деятельности. Чтобы новые госслужащие не обюрократились и не встали над обществом, необходимо, чтобы они были выборными, сменяемыми, подотчетными, а их зарплата не превышала зарплаты рабочего.

Общество, предполагал Ленин, будет представлять собой рабочую корпорацию, сеть производственных коммун, причем максимум государственных функций надо будет передать на места, развить в коммунах местное самоуправление, а государство (точнее, центральная власть) будет существовать только в качестве объединенного действия коммун в тех областях общественной жизни, где оно необходимо.

Правда, пока не будет достигнуто изобилие, придется вознаграждать граждан не по потребностям, а по труду, для чего необходимы учет и контроль за мерой труда и мерой потребления. Учет и контроль станут теми общественными функциями, которые будут выполняться большинством народа по очереди.

Ленин специально указывал, что в переходный период новое, состоящее из сознательных рабочих государство имеет право принуждать не только бывшие эксплуататорские классы, а вообще всех, вовлекая все общество в построение социализма. Это принуждение означает диктатуру пролетариата по отношению ко всем остальным классам и даже по отношению к «несознательным» пролетариям.

По мере изживания эксплуатации, нищеты и неграмотности все больше трудящихся будут хотеть и уметь участвовать в общественной жизни. Ленин считал, что возможен добровольный централизм, когда всякое принуждение станет излишним, так как сознательные граждане будут сами соглашаться с наиболее логичным решением.

Помимо этих «общекоммунистических» задач новому правительству во главе с В.И. Лениным, образованному Вторым всероссийским съездом советов 26 октября (8 ноября) 1917 года, предстояло решать и задачи, проистекающие из специфики той ситуации, в которой это новое правительство начало действовать.

Ситуацию эту хорошо описал сам Ленин в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», написанной в сентябре 1917 года: «России грозит неминуемая катастрофа. Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба… Катастрофа невиданных размеров и голод грозят неминуемо… Дошло до массовой безработицы… Мы приближаемся к краху все быстрее и быстрее, ибо война не ждет, и создаваемое ею расстройство всех сторон народной жизни все усиливается» [20, C. 155–156].

Такие оценки могут выглядеть политическим алармизмом, так что обратимся к объяснению механики развития разрухи, которое привел в своей книге «Послевоенные перспективы русской промышленности» директор Московского теплотехнического училища Василий Гриневецкий, написавший ее в 1919 году в Харькове, спасаясь от большевиков, и в симпатиях к ним обвинен быть не может. Большевики переиздали книгу Гриневецкого в 1922 году со всеми ругательствами в свой адрес, так как считали ее исключительно важной.

В этой работе Гриневецкий обобщил как причины поражения России в войне («Мы побеждены не силой оружия, не мощью врага, а собственной политической незрелостью, некультурностью и духовной слабостью» [21, C. 3]), так и ближайшие задачи восстановления и развития промышленности, большинство которых вошли в первую сталинскую пятилетку. Это не означает, конечно, что никто из большевиков и пошедших к ним на службу «буржуазных специалистов» не смог придумать ничего умнее, – основные направления реконструкции промышленности уже в период революции были понятны всем более или менее компетентным специалистам.

По оценке Гриневецкого, в 1908 году 58 % стоимости выпуска крупной промышленности приходилось на текстильные и пищевые производства. При совокупном выпуске промышленности в 3716 млн рублей (после исключения двойного счета) выпуск машин составлял в 1908 году всего 47 млн рублей. Нехватка оборудования покрывалась за счет импорта и усиления эксплуатации рабочих. Так, по числу хлопкопрядильных веретен на душу населения Россия отставала от Германии в 2,7 раза, а по выпрядке на веретено превосходила ее в 1,5 раза, и явно не из-за того, что в России были более автоматизированные хлопкопрядильные машины. Вообще, по душевой выработке на веретено Россия из рассматривавшихся в книге Гриневецкого стран отставала только от Японии и Индии, обгоняя все европейские страны. Иными словами, стратегией российского капиталиста было (при прочих равных) поставить поменьше веретен и посильнее прижать рабочих, чтобы имеющиеся веретена использовались максимально активно. Ввоз машин и точных изделий превосходил собственное производство более чем в два раза. С началом мировой войны этот канал покрытия потребности, разумеется, сократился, а нагрузки на оборудование возросли, что привело к быстрому износу основного капитала.

Второй составляющей грядущего кризиса стала странная динамика развития транспорта. По данным Гриневецкого, выпуск паровозов и подвижного состава с 1900 по 1912 год сократился на 15–20 %.

Добыча топливных полезных ископаемых (главным образом угля) развивалась достаточно бодро, увеличившись за пять лет, с 1908 по 1913 год, на 42 %, однако этого все равно не хватило для снабжения промышленности, что привело еще в 1913 году к топливному кризису и росту стоимости топлива на 75 % [21, C. 84]. Кроме того, в 1913 году 15 % потребности в топливе покрывалось за счет импорта. Еще столько же или чуть больше давал польский уголь. Рост добычи угля в основном был обеспечен развитием Донбасса, который увеличил свое производство с 1908 по 1913 год на 60 %.

Добыча прочего сырья также развивалась высокими темпами, однако все же отставала от потребностей промышленности. Выплавка чугуна выросла с 1900 по 1913 год на 60 %. Однако выплавка в Германии за тот же период времени выросла на 156 %, то есть в 2,5 раза. Верно, что в Российской империи перед мировой войной были высокие темпы роста, но также верно, что другие претенденты на мировое лидерство «бежали еще быстрее», из-за чего накапливалось относительное отставание.

Хлопчатобумажная промышленность до войны на 50 % работала на иностранном сырье. В военное время иностранные поставки упали, а в 1917 году рухнуло и отечественное хлопководство. При этом Гриневецкий отмечает, что до войны Россия тратила на иностранный хлопок до 17 % расходов на импорт, а теперь таким деньгам взяться неоткуда.

Таким образом, предпосылками кризиса стали несбалансированность между развитием промышленности и добычей топлива и сырья для нее, а также упор на развитие за счет роста интенсификации труда вместо роста его производительности (фондовооруженности).

В первые годы войны промышленность достаточно бодро перестроилась на выпуск вооружений, так же бодро поглощая уголь, нефть и металл. Из-за военных заказов производство подвижного состава для железных дорог сократилось еще больше. Иностранный и польский уголь «отвалились» почти сразу, а чуть погодя начались проблемы в Донбассе. Рост военных перевозок привел также к росту потребления топлива самим транспортом (с 1913 по 1915 год потребление выросло на 22 %). При этом добыча топлива (угля) с 1913 по 1915 год сократилась на тот же 21 %. Справедливости ради надо отметить, что эта величина все равно оказалась на 13 % больше добычи топлива в 1908 году, то есть это был именно относительный кризис, вызванный несбалансированностью производства и потребления.

Мобилизация рабочих и крестьян на фронт поставила ребром проблему рабочих рук. После Февральской революции рабочие в ультимативной форме добились повышения зарплаты и введения 8-часового рабочего дня. Это сократило размер выработки и доходы от производства в тех областях, где они еще были. Одновременно с сокращением рабочего дня на фоне революционных событий снизилась производительность труда. Заменить ручной труд оказалось нечем. У Гриневецкого приводятся данные, согласно которым к концу 1916 года контингент рабочих Донбасса вырос по сравнению с 1913 годом почти на 70 %, и только такой ценой удалось поднять добычу с довоенных 1,6 млрд пудов до 1,75 млрд пудов, причем производительность труда донецкого рабочего, несмотря на штурмовщину, была в три-четыре раза ниже американского и в 1,5 раза ниже германского или английского. После Февральской революции продолжать штурмовщину оказалось невозможным, многие свеженабранные работники разбежались по родным деревням, и добыча сразу рухнула.

Страна получила топливный и сырьевой кризис одновременно с изношенностью основного капитала транспорта и неспособностью машиностроения заменить падение интенсивности труда и производительности в промышленности. Отделение Польши (уголь, руда, шерсть) и оккупация части страны в Гражданскую войну довершили дело.

Война – это всегда дорого, очень дорого. Расстройство хозяйства снизило доходы бюджета, что вместе с ростом расходов привело к росту его дефицита: 39,1 % в 1914 году, 74,1 % в 1915‑м, 76 % в 1916‑м, 81,7 % в 1917‑м [22, C. 73]. Бюджет на новый 1917 год вообще не удалось утвердить. Царское правительство было вынуждено прибегнуть к эмиссии, то есть к печати денег, что вкупе с сокращением производства спровоцировало инфляцию. Фабрики не справлялись с заказами на печать новых денег, пришлось даже упростить технологию печати.

Со второго месяца после прихода к власти Временного правительства рост цен опережает рост эмиссии в два-три раза, а в июне – в четыре раза. В августе-сентябре в связи с реализацией урожая темп роста цен несколько отстает от темпа эмиссии, в октябре цены вновь поднялись в среднем на 37 %, эмиссия выросла на 11,4 % [23, C. 7].

Для защиты населения от роста цен еще царскому правительству пришлось ввести карточную систему, а чтобы было чем отоварить карточки – продуктовую разверстку, то есть принудительное изъятие определенных объемов хлеба. Правда, поначалу за изъятый хлеб платили «твердую» цену, однако инфляция делала денежную компенсацию все более и более бессмысленной.

1917 год добавил к этой картине политическую мобилизацию масс, которая не способствовала ни боевой, ни трудовой дисциплине. Кроме того, продолжалась война, а значит, все дисбалансы и дефициты усиливались.

Если подытожить, то экономика Российской империи к 1914 году была динамичной, но хрупкой и к тотальной многолетней войне определенно не готовой, а правительство не оказалось ни достаточно мудрым, чтобы избежать участия в ней, ни достаточно деятельным, чтобы преодолевать выявившиеся дисбалансы по ходу событий.

«Великая Октябрьская социалистическая революция» 1917 года и «революция Гайдара»[4] 1991–1992 годов (которую порой классифицируют как «пассивную» революцию) кое в чем похожи: и Ленин, и младореформаторы заявляли, что предыдущие правители поставили страну на грань голода, что как бы оправдывало самые резкие меры новых правительств: «Именно потому, что хлеба только на день, мы не можем ждать Учредительного собрания» [20, C. 397]. Но если Е. Гайдар считал первоочередным средством спасения «шоковую терапию», то Ленин в своей статье упирал на рабочий контроль.

Ленин перед революцией полагал, что разруху можно преодолеть за счет контроля со стороны государства над производством и распределением, то есть путем рационализации производства и потребления, что уже частично осуществлялось в воюющей Германии. Он считал, что технически для этого уже все готово, но такая рационализация сознательно саботируется капиталистами, которые хотят сохранить свои прибыли. Ленин акцентировал внимание на том, что речь идет не о бюрократическом контроле со стороны чиновничества, а о демократическом контроле, осуществляемом всеми рабочими и служащими. Рабочий контроль мыслился как первый шаг к социализму, а в качестве второго шага предполагался переход от контроля к рабочему регулированию производства [24, C. 185].

Первоочередными мерами по установлению рабочего контроля Ленин считал следующие:

1. Объединение всех банков в один и государственный контроль над его операциями (национализация банков).

2. Национализация синдикатов, то есть крупнейших монополистических союзов капиталистов (сахарный, нефтяной, угольный, металлургический синдикаты и так далее).

3. Отмена коммерческой тайны.

4. Принудительное синдицирование (то есть объединение в отраслевые союзы) промышленников и торговцев.

5. Принудительное объединение населения в потребительные общества или поощрение такого объединения и контроль над ним [20, C. 161].

При этом Ленин был уверен, что национализация банков не скажется на их работе, так как не нарушит ни технику их деятельности, ни собственность вкладчиков. А рабочее государство в лице своих представителей постепенно разберется в тонкостях работы национализированной банковской системы и крупнейших предприятий и уже потом начнет аккуратно перестраивать эту деятельность в интересах всех граждан. Любая представительная (от 1000 человек) группа граждан получит доступ к любым документам любого предприятия для контроля за ходом его работы. Интересно, что при условии надлежащего контроля и увеличения производства Ленин предлагал передавать определенную долю прибыли в руки рабочих и служащих, которые будут осуществлять этот контроль [20, C. 170].

При этом ни изымать вклады мелких вкладчиков, ни национализировать собственность крестьян и малых предпринимателей большевики не собирались.

Ленин рассчитывал, что крупные капиталисты согласятся работать по указке всевозможных отраслевых союзов под страхом тюремного заключения и конфискации имущества, а мелкие хозяева объединятся добровольно, так как это в их экономических интересах. Отсюда – одно из ленинских определений социализма: «Социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией» [20, C. 192].

В целом и подобные планы, и первые мероприятия советской власти показывают, что большевики вовсе не собирались строить «командно-административную» или «административно-командную» систему. Считалось (в полном соответствии с марксистской теорией), что отжившие производственные отношения (то есть отношения между участниками производства, например между рабочим и владельцем фабрики) тормозят развитие производительных сил и сам факт изменения этих производственных отношений уже ускорит прогресс.

Второй Всероссийский съезд советов, открывшийся вечером 25 октября (7 ноября), одобрил действия большевиков по захвату власти и образовал правительство – Совет народных комиссаров, или Совнарком (СНК). Между всероссийскими съездами советов рабочих, крестьянских и прочих депутатов высшей властью был Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) советов, в его составе функционировал экономический отдел. Каждый народный комиссар был обязан раз в неделю отчитываться перед ВЦИКом.

К тому моменту на многих предприятиях уже действовали фабрично-заводские комитеты (фабзавкомы), объединенным руководящим органом которых был Центральный совет фабрично-заводских комитетов. 26 или 27 октября Ленин подготовил проект положения о рабочем контроле, который после обсуждения с Центральным советом фабзавкомов и доработки в СНК был утвержден ВЦИК 14 (27) ноября. Рабочие получали право доступа к любой управленческой документации, решения выборных представителей рабочих становились обязательными для владельцев предприятий, которым запрещалось останавливать производство под страхом тюремного заключения.

Положением о рабочем контроле также утверждалось, что «впредь до съезда советов рабочего контроля учреждается в Петрограде Всероссийский совет рабочего контроля». Последний успел провести два заседания и 5 декабря вошел в состав вновь образованного Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) [25, C. 75]– органа для выработки общих норм и плана регулирования экономической жизни страны. Вопрос о его создании был поставлен одновременно с разработкой декрета о рабочем контроле, так как деятельность предприятий надо было не только контролировать, но и направлять. «ВСНХ наделялся правом конфискации, реквизиции, секвестра, принудительного синдицирования различных отраслей промышленности и торговли. Все учреждения, осуществляющие регулирование хозяйства, подчинялись ВСНХ. Согласно ленинскому проекту, ВСНХ должен был стать таким же боевым органом в борьбе с капиталистами и помещиками в экономике, как СНК в политике» [26, C. 26]. Председателем ВСНХ стал Ленин, с 1918 года его сменил А. Рыков, а с начала 1924 года Ф. Дзержинский.

Первоначально ВСНХ задумывался не как орган партийного диктата, а как медиатор, организатор согласованной деятельности советов народного хозяйства, которые должны были стать основными хозяйственными органами на определенной территории. Это выражалось в том числе в порядке утверждения президиума ВСНХ, который избирался съездом совнархозов по предложенному Всероссийским центральным советом профессиональных союзов (ВЦСПС) списку, а уже затем утверждался ВЦИК, получая тем самым права и функции государственной власти [27, C. 56].

Таким образом, рабочие, организованные в профсоюзы, должны были сначала наладить контроль за деятельностью своих предприятий, затем в территориальных советах народного хозяйства – совнархозах (экономических отделах местных советов) решить, как лучше перестроить деятельность предприятий на наиболее рациональных началах, и через своих представителей в президиуме ВСНХ согласовать эти планы, что стоит очень близко к анархо-синдикалистским идеям в области экономики. Выступая на Первом съезде совнархозов в мае 1918 года, Ленин говорил, что по мере того, как трудящиеся научатся сами организовывать социалистическое производство, чисто управленческий аппарат, представленный служащими государственных учреждений, будет отмирать за ненадобностью и рано или поздно вовсе исчезнет, а сохранится один только ВСНХ с сетью местных совнархозов [28, C. 377].

Что касается сельского хозяйства, то здесь первоначально планировалось применять те же методы, что и в передаче промышленных предприятий под контроль рабочих. 5 ноября 1917 года вышло разъяснение Ленина, что советы крестьянских депутатов являются высшей властью на местах, в их распоряжение поступают конфискуемые помещичьи земли, а как ими распорядиться – крестьяне пусть решают сами. Рабочие крестьян в случае чего поддержат, «наладят производство машин и орудий, просят крестьян помочь подвозом хлеба».

Первоначальный проект ВСНХ вообще не предполагал никаких хозяйственных наркоматов. ВСНХ должен был состоять из четырех советов: экономической политики, труда и производства, кооперации (обмена) и рабочего контроля – и быть единым (и единственным) хозяйственным центром. Само создание обособленных наркоматов уже было уступкой реальности, которая диктовала необходимость немедленного решения ряда особо острых вопросов, например вопроса продовольственного снабжения [29, C. 22].

Кроме того, если ВСНХ начал свою деятельность с конца 1917 года, то первый съезд совнархозов смог собраться только в мае 1918‑го, так что до «светлого будущего» президиуму ВСНХ надо было выполнять в первую очередь чисто управленческие, распорядительные, а не согласовательные функции. Помимо организационных трудностей, подобная система порождала определенный дуализм: руководство хозяйственных наркоматов (например, наркомата финансов) назначал СНК, а руководителей ВСНХ избирали съезды совнархозов по предложению профсоюзов. Дуализм этот ушел с началом НЭПа: основной задачей профсоюзов стала защита трудящихся, в том числе «защита труда против государственных хозяйственных органов», и право назначать руководство ВСНХ они потеряли [27, C. 56].

В действительности же ВСНХ оказался наркоматом промышленности, поскольку он был не в состоянии управлять всеми отраслями народного хозяйства, что привело к неизбежной специализации управления экономикой. Так появились – а точнее, были восстановлены по образцу прежних министерств – наркомат земледелия, наркомат путей сообщения и так далее. Взаимодействие между ВСНХ и наркоматами до образования Совета труда и обороны в 1920 году осуществлялось посредством межведомственных комиссий (всего их на начало 1920 года было «59 или больше») [27, C. 15].

В течение следующих двух десятилетий общая схема развития советских хозяйственных органов выглядела так: с развитием отраслей промышленности наркоматы специализируются и дробятся, их становится все больше и больше, а чтобы между ними сохранялось взаимодействие, создаются разнообразные межведомственные «мостики» в виде комиссий или совещаний. По мере дальнейшего дробления прежние «мостики» утрачивали свой межотраслевой статус, и над ними приходилось надстраивать новые, более широкие.

Доработка проекта положения о рабочем контроле в СНК была поручена двум весьма примечательным товарищам – Владимиру Милютину и Юрию Ларину [28, C. 447]. В. Милютин был по образованию юристом и «профессиональным большевиком». С ноября 1917 по март 1918 года он руководил экономическим отделом ВЦИК, с марта 1918 по май 1921 года был заместителем председателя (а одно время даже председателем) ВСНХ. С началом НЭПа Милютин резко потерял влияние, работал на малозначимых должностях до начала первой пятилетки, затем поднялся до заместителя председателя Госплана СССР (1929–1934), в годы репрессий был расстрелян.

Юрий Ларин (Михаил Залманович Лурье) – личность еще более выдающаяся. Он не был большевиком до осени 1917 года, однако именно ему было поручено доработать документ о рабочем контроле, а с созданием ВСНХ он стал членом его президиума и оставался им до 1921 года, то есть, опять-таки, до начала НЭПа. Не удовлетворившись этим, Ларин предложил свою кандидатуру от большевиков для выборов в Учредительное собрание, но получил отпор от Ленина: «Совершенно недопустимо также непомерное число кандидатов из малоиспытанных лиц, совсем недавно примкнувших к нашей партии (вроде Ларина)» [20, C. 344]. Как же вышло, что политически «малоиспытанного» человека сразу поставили на крайне ответственную экономическую позицию?

По словам племянника Ларина М. Рабиновича, «еще в эмиграции во время Германской войны он [Ларин] написал книгу о том, как капитализм создает в военных условиях такие формы управления хозяйством страны, которые могут быть использованы и пролетариатом, когда он возьмет власть и понадобится наладить хозяйство, одновременно ведя войну[5]. На эту брошюру обратил внимание Ленин. После революции он призвал Мику и сказал: “Ну, Ларин, теперь социализируйте!”» [30].

Только этим пренебрежением к делам экономическим во время политического шторма можно объяснить то, что Ленин «забраковал» кандидатуру Ларина для выборов в Учредительное собрание, но не был против, чтобы небольшевистский экономист-теоретик через два месяца после вхождения в партию начал «рулить» в хозорганах. Кадровый голод был такой, что «при учреждении в декабре 1917 года Высшего совета народного хозяйства в нем был всего один инженер – старый большевик тов. П.Г. Смидович» [31, C. 12].

Готовность Ларина к решительным действиям и ленинские симпатии к нему характеризует такой факт: в первые месяцы новой власти он регулярно сочинял законы и постановления Совнаркома, подписывал их именем Ленина и посылал председателю Петросовета Г. Зиновьеву в официальное издание СНК – газету «Известия», где тот их аккуратно публиковал. Ленин, таким образом, узнавал о ларинском «креативе» из печати. Более того, мы знаем об этом из книг самого Ларина, который считал это нормальным и хвастался этим спустя много лет [31, C. 8].

Уже 18 ноября 1917 года Ларин выступает в «Известиях» со своей экономической программой:

1. Принудительное трестирование (объединение) предприятий большинства отраслей промышленности.

2. Сосредоточение производства каждого вида продукции на небольшом числе наиболее крупных и технически совершенных заводов.

3. Конверсия, переход на выпуск мирной продукции.

4. Контроль над куплей-продажей акций сливаемых в трест предприятий, но с сохранением доходности для их нынешних владельцев.

5. Для проведения общегосударственного хозяйственного плана учредить рабочий контроль.

6. Местным властям объединить под своим началом (синдицировать) розничную торговлю, бытовые и жилищно-коммунальные услуги.

7. Земствам в каждой волости синдицировать (объединить) крестьян для организованной закупки у них государством сельскохозяйственных продуктов и для организованной закупки и распределения среди них сельхозорудий, мануфактуры и прочих промышленных товаров [32].

Из той программы в первые месяцы не удалось реализовать почти ничего, но «звездный час» Ларина был еще впереди.

Глава 2

1918: падение в военный коммунизм

Коллапс финансовой системы

Новой власти требовались деньги, но деньги были в банках, а банки ответили на революцию саботажем. Временный заместитель наркома финансов В. Менжинский пытался возвращать служащих госбанка к работе приказами, водил к ним солдат с музыкой, предъявлял мандаты на получение средств – все тщетно. Госбанк спешно выводил активы, перечислял средства Подпольному комитету, созданному из оставшихся на свободе членов Временного правительства, а большевикам денег не давал. Попытка договориться со старым Министерством финансов тоже оказалась тщетной.

11 (24) ноября СНК начинает увольнять саботажников из Госбанка и Минфина. Служащие в ответ заперли сейфы и скрылись с ключами и банковскими документами [23, C. 18]. Забастовку возглавил профсоюз банковских работников – Банксоюз. Ключи от сейфов пришлось захватывать силой. Только после этого 17 (30) ноября Совнарком наконец получил первые деньги.

Большевики старались опереться в борьбе со стачкой банкиров на низших служащих, предлагали им вернуться к работе с повышением, старались привлечь к работе ранее уволенных на пенсию и мобилизованных в армию работников. Это позволило с декабря постепенно начать восстановление ссудных операций, но снизило общий профессиональный уровень сотрудников Госбанка.

С частными банками большевики поначалу пытались договориться: весь ноябрь банки работали по часу-двум в день, так как население спешно снимало вклады, а пополнений не было. 1 (14) декабря была достигнута договоренность, что Госбанк выделяет частным банкам средства в обмен на предоставление отчетов по операциям. Соглашение продержалось всего две недели: частные банки предоставляли липовую отчетность, спонсировали контрреволюцию (например, антибольшевистский мятеж в Архангельске) [23, C. 25] и лихорадочно выводили активы из страны. Если на 1 октября в банковской системе было вкладов на 16 млрд рублей, то к 14 декабря – уже только на 6,5–7 млрд [23, C. 32]. Через две недели после упомянутого соглашения Совнарком признал, что договориться не получилось, и издал декрет о национализации частных банков.

«Захват частных банков, начавшийся в 7 часов утра 14 (27) декабря 1917 года, носил характер боевой операции. Вооруженные отряды оцепили банки. Телефонная связь между ними была прервана. К 12 часам все банки оказались в руках вооруженных красногвардейцев. В первую очередь большевики потребовали от членов правлений ключей от касс и кладовых. В случае сопротивления директоров и членов правлений арестовывали и доставляли в Смольный. 15 (28) декабря таким же образом были заняты частные банки в Москве. В провинции захват банков происходил в январе 1918 года» [23, C. 27].

В ответ к забастовке служащих Госбанка присоединились служащие коммерческих банков. Банковская система страны оказалась парализованной.

Часть служащих вернулась на работу в январе, но в целом забастовка продолжалась до конца апреля. Нечем было платить зарплату, некому было посылать наличность в регионы. Идея, что национализацию банков достаточно декретировать, а дальше служащие сами возьмут их под свой контроль, не ломая тонкий банковский аппарат, потерпела крах.

Уже известный нам Юрий Ларин, не видя другого способа решить проблему нехватки средств, весной 1918 года послал на места телеграммы, «в которых от имени общесоветского правительства предоставил право Уралу и Туркестану печатать собственные деньги» [31, C. 6]. В регионах России свои валюты стали появляться еще с декабря 1917 года, правда, поначалу «явочным порядком», из-за невозможности получить наличность из центра. 12 февраля 1918 года Совнарком скрепя сердце утвердил декрет о выпуске облигаций «Займа свободы» (выпущенного еще Временным правительством) в качестве платежного средства [23, C. 46].

29 января (3 февраля) вышел декрет ВЦИК об аннулировании всех займов, благодаря которому советское правительство освободилось от 60 млрд рублей долгов, в том числе 44 млрд внутренних и 16 млрд внешних [23, C. 39]. Эти меры снизили расходы, но не снимали проблему доходов бюджета. А налоговые доходы в бюджет поступать фактически перестали.

Рабочие и особенно крестьяне восприняли революцию очень просто: власть – наша, значит, мы ей ничего не должны. Крестьяне сразу перестали платить налоги, ибо «так они понимали свободу» [23, C. 43]. Ленин с ноября 1917 года обращался к народу, СНК выпускал декреты, в которых даже разрешал местным советам использовать для сбора налогов Красную гвардию и милицию, но все было тщетно [23, C. 42].

Совнарком дважды (в феврале и апреле 1918 года) пытался провести через ВЦИК декреты об увеличении налогообложения, но оба раза делегаты с возмущением эти идеи отклоняли. При этом местные советы заваливали центр паническими телеграммами о том, что рабочим нечем платить, нет средств на поддержание работы промышленности, без денег советская власть висит на волоске.

В такой ситуации правительству не оставалось ничего другого, кроме как разрешить местным советам самостоятельно проводить реквизиции у «имущих классов», то есть самим определять, сколько материальных ценностей можно изъять, и самим же проводить эти изъятия. Реквизиции позволили на какое-то время обеспечить приток средств на нужды местных советов, но вызвали огромный разнобой в тяжести обложения и волну протестов. Такой порядок вообще уничтожал само понятие налоговой политики. «Сколько брать», каждый совет решал самостоятельно. На 1 апреля 1918 года, по неполным данным, было взыскано 380 млн рублей [23, C. 53]. Изъятия средств проводились с привлечением сотрудников НКВД, а как-то урегулировать процесс старались сотрудники Наркомфина. В провинции сложилось два финансовых центра: «старые» финансовые учреждения были подчинены Наркомфину, а финансовые отделы советов – НКВД как основной ударной силе по выбиванию средств из «классово чуждых элементов». Из-за этого между двумя ведомствами началась борьба за влияние. Местные советы, разумеется, поддерживали НКВД и требовали у Совнаркома отменять распоряжения Наркомфина, который пытался ограничить самодеятельность советов в проведении реквизиций.

21 марта 1918 года Наркомфин разослал циркуляр о запрещении реквизиций, но уже 9 апреля президиум ВЦИК этот циркуляр отменил [23, C. 61]. До ноября местные советы самостоятельно добыли 816,5 млн рублей [23, C. 62], правда, уже с весны 1919 года этот источник стал иссякать.

Возможность иметь собственные источники дохода давала местным советам полную бесконтрольность в их использовании. Советы не отчитывались перед центром, сколько денег они собрали самостоятельно, только требовали присылки им все новых и новых сумм. Принцип «единства кассы», прописанный и в ныне действующем российском Бюджетном кодексе, появился именно тогда, по декрету от 2 мая 1918 года. Он обязывал местные советы хранить все денежные средства и ценности в отделениях Народного банка или Государственного казначейства, чтобы правительство имело представление, сколько средств есть на местах.

Как общий итог всех этих явлений, к составлению бюджета на первое полугодие 1918 года Совнарком приступил только в июне (!), а утвержден бюджет на первое полугодие был лишь 11 июля, то есть постфактум [33, C. 6]. Бюджетной системы как целого не существовало.

Авральная национализация

Паралич банковской и налоговой систем, развал денежного обращения и ничем не регулируемые реквизиции со стороны местных властей создавали ситуацию, в которой даже владельцы предприятий, не принадлежавшие к числу идейных противников советской власти, предпочитали их закрывать или останавливать. Еще в декрете о рабочем контроле было записано, что попытки остановить работу стратегических предприятий запрещаются, но не было указано, что делать, если такое происходит. На практике основным ответом на перебои в работе предприятий (в том числе вызванные объективными обстоятельствами) становилась национализация, которая, таким образом, носила не столько экономический, сколько карательный характер (70 % предприятий было национализировано из-за неисполнения владельцами декрета о рабочем контроле или их попыток закрыть предприятие [34, C. 88]). Поэтому с самого начала она стала более стремительной, чем предполагалось.

По данным В. Милютина, к 1 июня 1918 года было национализировано 521 предприятие, причем ВСНХ и СНК национализировали только 20 % из них, остальное было инициативой местных и областных организаций [34, C. 85]. Для управления предприятиями в ВСНХ создавались центральные органы регулирования и управления отдельными отраслями промышленности – главки.

После заключения Брестского мира с Германией в марте-апреле 1918 года Ленин в ряде работ ставит задачи по организации хозяйства и замедлению темпа национализации, чтобы наладить управление уже перешедшими в государственную собственность предприятиями.

С 26 мая по 4 июня 1918 года проходил первый Всероссийский съезд совнархозов, в постановлении которого было закреплено, что «проведеніе націонализаціи должно быть лишено случайнаго характера и можетъ проводиться исключительно или В.С. Н.X. или Сов. Нар. Ком. по заключенію Высш. Сов. Нар. Хоз.» [34, C. 87], но вместо замедления темпов национализации ради налаживания работы уже национализированных предприятий в реальности ситуация стала развиваться прямо противоположным образом. Причин этому было две: Юрий Ларин и Брестский мир.

Уже в январе 1918 года Ларин передал по прямому проводу в Харьков «огульное распоряжение национализировать горные предприятия Донбасса», чему решительно воспротивился президиум ВСНХ, в который он входил (из чего следует, что президиуму Ларин о своих намерениях не доложил) [31, C. 21].

Тактика «поставить всех перед фактом» была развита Лариным в Берлине, куда он отправился в июне 1918 года в составе делегации, в которую также входили Н. Бухарин и Г. Сокольников. Делегация должна была обсудить с немцами экономические условия Брестского мира.

В апреле 1918 года вышел декрет Совнаркома о регистрации ценных бумаг, включавший пункт о возмещении в конкретных случаях бывшим владельцам фабрик и заводов их стоимости в тех размерах и с теми условиями, которые определяются законом о национализации [2, C. 210]. Но выплачивать компенсации всем капиталистам советская власть была не готова. А по условиям Брестского мира германским гражданам, потерпевшим убытки вследствие отчуждения имущества, полагалась компенсация [35, C. 420]. Это касалось и закрытых царской, и национализированных советской властью немецких предприятий. В результате русские фабриканты стали продавать свои предприятия немцам, надеясь таким образом выручить за них хоть что-то, а немцы покупали их, рассчитывая на компенсацию в случае национализации, обещанную условиями мирного договора [36].

Советская делегация как раз и должна была прояснить эти болезненные вопросы. Ларин не подвел: «Приехав в июне 1918 года в составе советской делегации в Берлин для переговоров об отношениях после Брестского мира, на первый же вопрос немецкого представителя о наших намерениях я указал, что произойдет национализация всех акционерных промышленных предприятий. Это вызвало сразу конфликт внутри русской делегации, во-первых, и протест немцев, во-вторых. Немцы заявили, что они готовы терпеть национализацию лишь того, что конфисковано до сих пор, и то при условии вознаграждения владельцев, а всякая национализация после 1 июля (до которого оставалось несколько дней) ими отвергается, а тем паче общая национализация всех акционерных предприятий» [31, C. 30].

Полномочный представитель РСФСР в Германии Адольф Абрамович Иоффе послал Ленину телеграмму с просьбой дать ему полномочия отправить Ларина обратно в Москву, так как работать «с ним невозможно» [37, C. 431], но дело было сделано – ВСНХ был вынужден в авральном режиме за несколько дней подготовить декрет об общей национализации промышленности, с тем чтобы национализировать все, что можно, до 1 июля 1918 года. Именно в таких условиях и появился 28 июня декрет СНК о всеобщей национализации.

Проблемой национализированной (и совершенно расстроенной к лету 1918 года) промышленности было то, что теперь содержать ее нужно было государству, у которого совершенно не было на это средств. Очевидная невозможность для молодого государства наладить работу сотен национализированных предприятий привела к появлению летом 1918 года парадоксального постановления ВСНХ, которым предписывалось мелкие и средние национализированные предприятия «признавать находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев. Правление и бывшие собственники финансируются на прежних основаниях» [2, C. 211].

Очень многие экономические мероприятия советской власти и в начальный, и в последующие периоды ее существования во многом были ответом на складывающиеся обстоятельства и лишь отчасти – реализацией коммунистических идей. Так произошло и с переходом к нормированному распределению.

Нормирование производства и потребления

До войны основными центрами добычи угля для всей Российской империи были Польша и Донбасс. Там же находились крупнейшие промышленные центры. Потеря польского угля стала одной из основных причин экономических проблем России во время Первой мировой. Украинская Центральная рада не признала октябрьский переворот, и уже 7 (20) ноября 1917 года была провозглашена Украинская народная республика, которая 27 января (9 февраля) 1918 года подписала с Германией сепаратный мир. В соответствии с ним в обмен на военную помощь против советских войск Украина обязалась поставлять Германии сырье и продовольствие. По Брестскому миру РСФСР обязывалась вывести войска из Финляндии (которая получила независимость 31 декабря 1917 года, после чего там сразу же началась гражданская война) и Украины, а также отказаться от притязаний на Прибалтику. РСФСР теряла порядка 56 млн человек, треть пашенных земель, текстильной промышленности, 70 % металлургии и почти 90 % добычи угля.

В. Милютин, докладывая об этом делегатам Первого съезда совнархозов, утверждал, что оставшегося хватит для выживания при условии ликвидации всяких непроизводительных трат топлива, чугуна, стали и других видов сырья, что потребует сконцентрировать все ресурсы исключительно на производительных целях. Он указывал, что обеспечить такую концентрацию может только социалистическая система [34, C. 58]. Так складывались предпосылки для будущей централизации всей экономической жизни.

Первым шагом этой централизации стало постановление СНК от 29 декабря (11 января 1918 года) о разрешительном порядке ведения внешней торговли, которое 22 апреля 1918 года сменил декрет СНК о монополии внешней торговли.

Монополия преследовала несколько целей: пресечь вывоз дефицитных ресурсов за рубеж, сосредоточить доходы от продажи импортных товаров внутри страны в руках государства, усилить переговорные позиции советской стороны в торге с иностранцами за счет укрупнения заказов и ликвидации конкуренции со стороны других российских покупателей. Монополия продолжала курс, начатый еще царским правительством, которое в период войны сначала ввело лицензирование внешнеторговой деятельности, потом взяло импорт военного сырья в свои руки, а в 1916 году обязало экспортеров вносить свои валютные поступления на счета Министерства финансов [38, C. 55].

Для организации внешней торговли при Народном комиссариате торговли и промышленности создавался Совет внешней торговли из представителей наркоматов, главков, кооперативов, профсоюзов, торгово-промышленных организаций. Наркомторг должен был вырабатывать план товарообмена с заграницей, а Совет – реализовывать его, организуя, с одной стороны, закупку товаров за границей, а с другой – заготовку и закупку российских товаров через главки, кооперативы или собственных представителей [34, C. 81].

В «Очередных задачах советской власти» в апреле 1918 года Ленин пишет: «Социалистическое государство может возникнуть лишь как сеть производительно-потребительских коммун, добросовестно учитывающих свое производство и потребление, экономящих труд, повышающих неуклонно его производительность и достигающих этим возможности понижать рабочий день до семи, до шести часов в сутки и еще менее. Без того, чтобы наладить строжайший всенародный, всеобъемлющий учет и контроль хлеба и добычи хлеба (а затем и всех других необходимых продуктов), тут не обойтись… Каждая фабрика, каждая деревня является производительно-потребительской коммуной, имеющей право и обязанной… по-своему решать проблему учета производства и распределения продуктов… Образцовые коммуны должны служить и будут служить воспитателями, учителями, подтягивателями отсталых коммун» [39, C. 185, 191].

Таким образом, Ленин мыслит социализм как ассоциацию трудовых коллективов. Но поскольку для наилучшей организованности требуется согласованная работа десятков тысяч людей, неизбежно их «беспрекословное подчинение единой воле для успеха процессов работы, организованной по типу крупной машинной индустрии», подчинение «воли тысяч воле одного. Это подчинение может, при идеальной сознательности и дисциплинированности участников общей работы, напоминать больше мягкое руководство дирижера. Оно может принимать резкие формы диктаторства, – если нет идеальной дисциплинированности и сознательности» [39, C. 200]. Ленин призывает привлекать к управлению «буржуазных специалистов», платить им большие зарплаты – лишь бы скорее наладить «учет и контроль» производства и распределения. Также он ставит вопрос о трудовой повинности – в первую очередь для богатых – как способа контроля за источниками их дохода, а затем для всех – как способа установления трудовой дисциплины.

К сожалению для Ленина, в реалиях 1918 года народные массы были явно не настолько сознательны, чтобы централизация хозяйственной политики прошла в формах, напоминающих работу дирижера. Более того, несогласие с Брестским миром и с вопросом о дисциплине и централизации привело партию левых эсеров к разрыву с большевиками, которые с весны 1918 года становятся единственной правящей партией.

Двумя главными препятствиями к восстановлению промышленности (помимо укрепления дисциплины) были нехватка хлеба для рабочих и топлива для заводов (или, как тогда говорили, «хлеба для машин»). Принятый в день захвата власти Декрет о земле теоретически означал политическую победу крестьян в вековой битве за землю, но его реализация привела не только к упрочению позиций советской власти в деревне, но и к резкому падению объемов производства товарного хлеба. Крупные помещичьи и кулацкие хозяйства производили хлеб в основном на продажу. Раздел земли помещиков между крестьянами привел к незначительному увеличению крестьянских наделов, и почти вся эта небольшая прибавка пошла на улучшение питания крестьян. Во многом выигрыш был в буквальном смысле съеден беглецами из городов, которые увеличили численность сельского населения.

В целом же от уравнительного перераспределения техника обработки земли ухудшилась (самые передовые сельхозмашины были как раз у помещиков и кулаков) [40, C. 11]. Кроме того, резко сократились площади посева технических культур, например льна, чему также способствовало расстройство общего рынка хлеба: губернии, которые раньше сеяли в основном технические культуры и жили на привозном хлебе, теперь старались обеспечить им себя самостоятельно. Свой вклад внесла и дезорганизация вследствие войны и революции. В результате в 1918–1919 годах потребление крестьян составило 96 % от довоенного, а вот потребление горожан – всего 60 % [40, C. 25]. Очевидно, что призывы к дисциплине труда на голодающих рабочих действовали мало.

Проблема снабжения населения продовольствием встала во весь рост еще перед царским правительством. Министр земледелия А. Риттих 29 ноября 1916 года подписал постановление о хлебной разверстке, то есть о принудительном сборе определенных объемов хлеба с каждой губернии и каждого уезда. За собранный хлеб крестьянам платили, но цена была ниже рыночной. Временное правительство приняло закон о хлебной монополии, но оказалось не в состоянии воплотить его в жизнь. На второй день после Октябрьской революции был создан Народный комиссариат продовольствия (Наркомпрод), который должен был обеспечить снабжение крестьян промышленными товарами и снабжение горожан продовольствием.

Первоначально речь шла о добровольном товарообмене, организуемом государством. Идеи Ленина и других коммунистов (вспомним опубликованную в ноябре 1917 года программу Ларина) об объединении населения в производственно-потребительские коммуны начали реализовываться декретом СНК от 11 апреля 1918 года «О потребительских кооперативных организациях». Все торговые предприятия облагались пятипроцентным налогом с оборота, от которого были освобождены члены кооперативов (потребительских обществ), чтобы у населения появился экономический мотив в них вступать. По мере обеспечения кооперативов продуктами зарплата рабочих должна была заменяться карточками (свидетельствами) на получение в кооперативах определенных предметов потребления по нормам, устанавливаемым центральными или местными советами [41, C. 49–50]. Таким образом, в перспективе должна была возникнуть система распределителей, где прикрепленные к ним члены потребительских обществ получали бы разнообразные продукты за свой труд без купли-продажи. Эти же распределители привлекались бы центральными хозяйственными органами к закупке, заготовке, переработке и производству местных продуктов.

Опубликованный декрет был компромиссом, о чем потом с сожалением писал Ленин в «Очередных задачах советской власти». Первоначальный план был раскрыт в тезисах Ленина к проекту декрета: потребительское общество должно объединять на селе жителей волости, а в городах – квартала или части улицы. Купля-продажа продуктов допускалась бы только между потребительскими обществами, но не в индивидуальном порядке. Правление потребительских обществ образовывало бы снабженческо-сбытовой комитет (снабсбытком), который бы ведал не только закупкой и распределением продуктов для членов своего общества, но и сбытом местных продуктов. Все снабсбыткомы работали бы под контролем местных советов [42, C. 77–92]. Реализация декрета привела бы не только к уничтожению частной торговли, но и в перспективе к прямому продуктообмену между производственными коллективами.

За 1917–1918 хозяйственный год (он начинался 1 октября, то есть с условного момента завершения летних сельхозработ) Наркомпрод отправил крестьянам 35 тысяч вагонов промышленных грузов и смог получить 35 тысяч вагонов хлеба (и еще около 10 тысяч вагонов прочих сельхозпродуктов). Уже по этому соотношению заметно явление, которое позже получило название «ножниц цен»: поскольку горожане нуждались в хлебе больше, чем крестьяне в промышленных товарах (их хозяйство во многом продолжало оставаться натуральным), крестьяне взвинтили цены: за четыре вагона сельхозпродуктов им доставалось три вагона промышленных товаров, которые в «нормальной» ситуации должны были стоить гораздо дороже, «за каждый пуд сданного им государству хлеба [крестьянин] получил в среднем почти вдвое большее количество мануфактуры, чем получал за него в мирное время» [40, C. 20].

Получался «порочный круг»: чтобы восстановить производство промышленных товаров, на которые можно выменивать хлеб, надо накормить рабочих, а чтобы накормить рабочих, нужен хлеб. Наркомпрод обеспечивал заготовку от одной до двух третей необходимого горожанам продовольствия, остальное давали «мешочники», то есть мелкие торговцы и спекулянты, которые привозили припасы из деревень и продавали либо выменивали их на стихийных рынках. Не от хорошей жизни «мешочниками» становились сами рабочие.

В мае 1918 года под воздействием начавшегося голода в городах центр тяжести экономической политики смещается от мер добровольных (организации товарообмена) к мерам принудительным. 13 мая президиум ВЦИК принимает декрет «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими», в котором было записано: «Ни один пуд хлеба не должен оставаться в руках держателей за исключением количества, необходимого для обсеменения их полей и на продовольствие их семей для нового урожая» [41, C. 52]. Все, кто не вывозил излишки хлеба на ссыпные пункты, объявлялись врагами народа. За хлеб платили по твердым ценам, которые были ниже рыночных, да к тому же не успевали за инфляцией. Тем, кто доносил на укрывателей хлеба, выплачивалось вознаграждение в половину стоимости изъятого хлеба. Наркомпроду разрешалось применять вооруженную силу для изъятия излишков, а также привлекать к заготовкам хлеба городских рабочих и крестьян-бедняков.

27 мая в соответствии с новыми диктаторскими полномочиями и замыслом о превращении всей страны в сеть производственно-потребительских коммун Наркомпрод был реорганизован. Теперь он должен был отвечать за снабжение населения всеми предметами первой необходимости и продовольствия, организовать в государственном масштабе распределение этих товаров и тем самым подготовить национализацию торговли [42, C. 307]. Наркомпрод должен был снабжать местные потребительские общества (кооперативы), а они уже доводили продукцию до своих членов. В деле заготовки продовольствия он опирался на местные продовольственные комитеты, при которых «в целях организационных, инструкторских и агитационных» создавались отряды сознательных рабочих из губерний, потребляющих хлеб (то есть голодающих).

В начале июня в деревню направляются первые продотряды из числа рабочих. Тогда же ВЦИК делает ставку на разворачивание классовой борьбы в деревне, чтобы с помощью деревенских бедняков легче было изымать хлеб у зажиточных крестьян.

11 июня выходит декрет ВЦИК и СНК «Об организации и снабжении деревенской бедноты». Местным продовольственным органам предписывается организовывать комитеты деревенской бедноты (комбеды) для распределения между беднотой хлеба, предметов первой необходимости и сельхозорудий, а также для оказания содействия в изъятии хлебных излишков. У местных продовольственных органов формировались запасы хлеба и предметов первой необходимости для выдачи комбедам бесплатно или со скидкой. Нормы выдачи и размер скидки варьировались в зависимости от успешности изъятия комбедами хлеба у кулаков [42, C. 416–419]. Таким образом, чем активнее бедные крестьяне изымали хлеб у своих богатых соседей, тем сильнее они могли поправить собственное материальное положение. Кроме того, власти рассчитывали создать на базе комбедов сельскохозяйственные коммуны с коллективным использованием сельхозорудий (идея, легшая позднее в основу колхозов).

Часто в литературе встречается неточное утверждение, что создание комбедов и продотрядов означало начало продразверстки. Во-первых, разверстка была введена еще царским правительством в декабре 1916‑го. Сам термин «разверстка» отсылает к способу проведения этого мероприятия: общий требуемый объем хлеба разверстывался по губерниям, а те делали разверстку по уездам. Местные власти должны были убедить крестьян продать нужное количество хлеба по фиксированным (низким) ценам, что сделать не удалось.

В мае 1918 года большевики начали проводить политику изъятия излишков, то есть определяющим было не то, «сколько хлеба нужно государству», а «сколько можно взять сверх нужного крестьянину». Плачевное состояние сельскохозяйственного учета и стремление крестьян скрывать запасы привело к тому, что эта политика провалилась. Норматив-то советская власть установила, а вот вычислить, у кого хлеба больше, а у кого меньше норматива, не могла.

Поэтому в январе 1919 года был опубликован декрет о переходе от политики изъятия излишков к продразверстке. Теперь с крестьян брали не излишки хлеба, а фиксированный объем, необходимый для снабжения рабочих и армии, уже не заботясь о том, останется ли что-нибудь самим крестьянам. Это была одна из чрезвычайных мер, вызванных уже бушевавшей к тому времени гражданской войной.

Комбеды просуществовали до ноября 1918 года, их деятельность вызвала волну крестьянских восстаний, так как Наркомпрод установил неизымаемую норму хлеба в 12 пудов на человека в год, что, по оценке работника Центрального статистического управления (ЦСУ) СССР Л. Литошенко, было в полтора раза ниже, чем до Первой мировой [43, C. 228]. Надо было или становиться «врагом народа», или соглашаться затянуть пояса ради «товарищей-рабочих» и победы социализма.

Фактически же, по оценке Ю. Ларина, душевое потребление крестьян в 1918–1919 годах составило не 12, как предписывалось советской властью, а почти 17 пудов хлеба в производящих хлеб губерниях и 11 пудов в потребляющих [40, C. 24]. Крестьяне явно не были готовы делиться, а крупных хозяйств, производящих хлеб для продажи, благодаря уравнительному переделу земли стало меньше. Скудные запасы хлеба делали критически важной задачу его правильного распределения, тем более что создание комитетов бедноты совпало с восстанием Чехословацкого корпуса и началом полномасштабной гражданской войны.

Таким образом, новое правительство оказалось в ситуации острого фискального кризиса, усугублявшего деградацию государственных институтов на фоне признания большевиками поражения в мировой войне, которое оттолкнуло от них многих сторонников и «попутчиков», а также придало энергию нарождающемуся белому движению. В первые месяцы 1918 года в России окончательно сформировались те признаки революционной ситуации, которые выделяют современные западные исследователи революций, такие как Д. Голдстоун, Т. Скочпол, Р. Коллинз и другие: фискальный кризис, внешнеполитические неудачи, раскол элит – и, как следствие всего этого, распад государства. «Триумфальное шествие советской власти» конца 1917 – начала 1918 года быстро захлебнулось: страна стремительно сползала в анархию и войну всех против всех.

Политэкономическое резюме

Доктрина социализма исходно не включала в себя раздела о догоняющем развитии. Хотя в ХХ веке именно осуществляющие догоняющее развитие страны внедряли у себя те или иные элементы плановой экономики, первоначально концепция социализма разрабатывалась с расчетом на обеспечение экономического и политического равенства всех граждан. Ускорение развития должно было осуществляться не в ходе специальных, централизованно планируемых мероприятий, а благодаря снятию противоречий, которые раньше его тормозили.

Общество, по замыслу большевиков, должно было представлять собой сеть производственно-потребительских коммун размером примерно с городской квартал каждая, способных производить большинство видов необходимой их членам продукции самостоятельно. Внутри коммуны ее продукция не продавалась, а распределялась, что ограничивало сферу рыночного обмена отношениями между коммунами. Правление центральных хозяйственных органов избиралось бы местными совнархозами (экономическими отделами местных советов), а сами центральные хозяйственные органы лишь гармонизировали бы хозяйственную деятельность коммун. Поскольку большинство предметов должно было производиться и потребляться на месте, централизованному планированию оставалось иметь дело только с ограниченным числом объектов, что казалось как будто бы несложной задачей.

Первые же месяцы новой власти показали, что в существующих условиях переход к описанной системе был невозможен. Надежды на легкий переход к социализму базировались на вере в «сознательных рабочих», которых фабричное производство научило одновременно решительности, коллективизму, умению действовать сообща и жажде справедливости. Война, голод, контрреволюция, интервенция и сепаратизм окраин объективно снизили договороспособность российского общества, а сохранявшие «сознательность» рабочие терялись среди тех, кто свободу понимал в том смысле, что «государство теперь наше – значит, мы ему ничего не должны».

Очевиден парадокс: для «безболезненного» строительства социализма нужны высокоорганизованные структуры гражданского общества (неэксплуататорской части общества) и развитого местного самоуправления, но сама возможность захвата власти открывается только в результате масштабного кризиса с коллапсом прежнего государства, под тяжестью которого эти структуры распадаются и деградируют. Переход от идеи единого кооператива трудящихся к продотрядам, которые просто отбирают хлеб, так как не могут предложить ничего взамен, занял всего два месяца. Выяснилось, что для спасения революции приходится принимать срочные временные меры, которые скорее отдаляют экономическую систему от первоначального замысла, а позднее эти временные меры, как правило, становятся постоянными.

Глава 3

Военный коммунизм 1918–1921 годов

В начале июля 1918 года на V Всероссийском съезде советов Ленин крайне эмоционально убеждал левых эсеров, что в текущих условиях борьба за социализм и борьба с голодом суть одно и то же, что никакой возможности дожить до нового урожая и спасти от голода рабочих и сельскую бедноту, кроме как с помощью разверстки и комбедов, нет и что это не наступление на крестьян, а наступление на спекулянтов, которые готовы, пользуясь моментом, уморить голодом значительную часть населения.

В этот раз красноречия Ленину не хватило: на следующий день после его речи, 6 июля, левые эсеры убили германского посла Мирбаха с целью возобновить войну с Германией (и тем самым пересмотреть позорные итоги Брестского мира) и начали восстание в нескольких городах.

Восстание было подавлено, но 30 августа эсеры убили председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого и ранили Ленина (по одной из версий, атеросклероз, раньше времени сведший его в могилу, стал результатом повреждения пулей левой сонной артерии [44, C. 59]). В ответ большевики объявили о начале красного террора – взятии заложников из числа представителей имущих классов с расстрелом их в случае продолжения борьбы. Официально красный террор продолжался всего два месяца, но маховик гражданской войны неумолимо раскручивался дальше.

Декретом ВЦИК от 2 сентября 1918 года вся Советская Россия объявлялась военным лагерем, вся ее хозяйственная жизнь подчинялась требованию «Всё для фронта, всё для победы!»

Большевикам надо было экономически обеспечить ведение боевых действий, то есть вооружить, одеть и накормить Красную армию, в условиях, когда денежная система была развалена, рабочие голодали и разбегались из городов, основные запасы топлива и крупнейшие производственные районы были потеряны, а хлеб приходилось отбирать силой у деревни.

В таких явно ненормальных условиях и сформировался комплекс экономико-политических мер, названный военным коммунизмом. Последний решал, по существу, одну задачу – обеспечить победу большевиков в гражданской войне. При нехватке всех видов ресурсов для ее решения требовалась их максимальная централизация, чтобы они тратились только на самые неотложные нужды. Здесь авральная национализация оказалась полезной – запасы сырья и материалов со всех национализированных предприятий образовали единый фонд, за счет которого можно было маневрировать.

Органы управления периода военного коммунизма

Характер военного коммунизма иллюстрируется названием одного из основных хозяйственных органов этого периода – Комиссии использования. 13 июля 1918 года в связи с началом гражданской войны вышло постановление СНК об образовании Центральной междуведомственной комиссии по распределению эвакуированного, эвакуируемого, подлежащего эвакуации и демобилизованного имущества при Всероссийской чрезвычайной эвакуационной комиссии. Опыт по распределению пригодился быстро. 21 ноября был издан декрет СНК «Об организации снабжения населения всеми продуктами личного потребления и домашнего хозяйства», которым была запрещена частная торговля. Снабжение должно было производиться по единому плану использования всех производимых в стране и импортируемых продуктов [45, C. 36]. Для составления этого тотального плана и была создана Комиссия использования ВСНХ, которую возглавил Ларин, один из авторов-идеологов декрета «Об организации снабжения».

«Этот комитет устанавливает для каждого продукта, сколько его должно быть передано для Красной армии, сколько для распределения среди населения, сколько употреблено на премирование заготовок и рабочих, сколько на технические нужды, сколько передано в экспортный и сколько в резервный фонд; он рассматривает и утверждает материальные сметы, устанавливает порядок снабжения, численность различных категорий населения, нормы снабжения этих категорий (рабочих, крестьян и так далее), средние нормы натурального премирования заготовок и труда и так далее» [40, C. 137].

Ларин упоминает три других главных хозяйственных органа того периода:

• Центральная производственная комиссия при президиуме ВСНХ, проверяющая и устанавливающая производственные программы отдельных отраслей хозяйства.

• Главный топливный комитет при президиуме ВСНХ (Главтоп), определяющий размеры заготовки и снабжения топливом всех потребителей.

• Высший совет по перевозкам при СНК.

Поскольку речь шла о загрузке уже существующих предприятий, технический расчет расходования продукта или материала на единицу выработки на них уже был в общих чертах известен. Потребности в топливе, сырье, материалах конкретизировались и уточнялись Центральной производственной комиссией. Всеми ресурсами, кроме топлива, ведала Комиссия использования, поэтому лимиты сырья и материалов, а также лимиты топлива, выделяемые Главтопом, фактически и определяли производственную программу. Высший совет по перевозкам доставлял эти ресурсы на конкретный завод. Всем остальным органам управления оставалось только пустить их в производство. Начало этой практике было положено уже 27 августа 1918 года, когда вышел первый декрет о распределении металла.

Окончательную стройность система обрела в 1920 году, когда для руководства распределением рабочей силы был создан Главный комитет труда (Главкомтруд). Он среди прочего проводил принудительные мобилизации крестьян для строительных, лесозаготовительных и иных работ. Юридически деятельность Главкомтруда была обеспечена введением всеобщей трудовой повинности. Тогда же НКВД начал привлекать к трудовой деятельности заключенных в концентрационные лагеря, а Центральный комитет по оказанию помощи пленным и беженцам, соответственно, пленных и беженцев.

Теперь государство могло маневрировать всеми факторами производства по своему усмотрению.

Непосредственно за производство отвечали главные управления отраслей промышленности ВСНХ (главки), которые представляли собой окрепшие, оформившиеся и обособившиеся секции производственных отделов. Почти каждая отрасль национализированной промышленности имела свой главк, который ею и руководил. Главкам спускалась производственная программа, которую «их» заводы должны были выполнить. Весьма примечательно, что те работники ВСНХ, которые оставили книги о начальном периоде его работы (уже знакомый нам Ларин, а также Л. Крицман) затрудняются назвать точное число главков, указывая, что их было около пятидесяти. Названия этих главков навсегда вошли в золотой фонд русской словесности: Центрошифер, Центрошамот, Главфармазав, Центрощетина, Главжир, Чеквалап (чрезвычайная комиссия по заготовке валенок и лаптей) и другие.

Постепенно от Комиссии использования стали отпочковываться главки, ведавшие по аналогии с Главтопом распределением отдельных видов продукции: Продрасмет, Химснабжение и тому подобные. Многие виды продукции распределялись самими главками на основании поступающих заявок.

16 августа 1918 года при ВСНХ была создана чрезвычайная комиссия по производству предметов военного снаряжения во главе с Леонидом Красиным. Она положила начало созданию параллельной ВСНХ и аналогичной ему структуры, управляющей военными заводами.

В ноябре 1918 года был создан Совет обороны и входившие в него Главное управление продовольственным снабжением Красной армии при Народном комиссариате продовольствия (Главснабарм) и чрезвычайный уполномоченный Совета обороны по снабжению Красной армии (чусоснабарм, должность учреждена 9 июля 1919 года), отвечавший за поставки непродовольственной продукции (обмундирование, вооружение и тому подобное). Высшим хозяйственным органом в области производства вооружений стал Совет военной промышленности (Промвоенсовет), подчиненный чусоснабарму. Единство действий ВСНХ и Промвоенсовета одно время достигалось за счет того, что их возглавлял один и тот же человек – Алексей Рыков. В начале 1920 года после перелома в Гражданской войне Совет обороны был преобразован в Совет труда и обороны (СТО), который должен был стать новой инстанцией, стоящей над всеми уже существующими для согласования деятельности ВСНХ, Промвоенсовета и наркоматов (продовольствия, внешней торговли, финансов и др.).

В целом организационное строительство было одной из тех сфер, где теоретические установки большевиков сильнее всего расходились с практикой. При декларируемом и желаемом всеми единстве хозяйственного плана и хозяйственного центра в реальности органы управления все больше дробились, специализировались и обосабливались.

Руководство ВСНХ, губсовнархозов, районных, кустовых управлений и непосредственно предприятий назначалось по согласованию с профсоюзами, в которые весной 1918 года влились фабзавкомы. Это должно было обеспечивать участие рабочих в управлении. II Всероссийский съезд профсоюзов в начале 1919 года закрепил, что профсоюзы от отстаивания интересов рабочих переходят к управлению хозяйством [29, C. 20]. Если ранее профсоюз объединял работников определенной профессии (железнодорожников, банковских работников и так далее), то теперь – одного предприятия. Это делало отдельный профсоюз более похожим на прежнее правление или совет директоров предприятий, но одновременно объективно снижало его влияние как массовой организации с политическими задачами.

В новой программе РКП(б), принятой VIII съездом партии 22 марта 1919 года, профсоюзам отводилась роль «всего управления всем народным хозяйством как единым хозяйственным целым. Обеспечивая, таким образом, неразрывную связь между центральным государственным управлением, народным хозяйством и широкими массами трудящихся», большевики продолжали утверждать, что власть в государстве – это сами рабочие, и, главное, проводили этот принцип в жизнь.

Все национализированные предприятия делились на три группы. Самыми важными предприятиями (первой группы) главки управляли напрямую, а предприятиям второй группы устанавливали планы производства. Предприятиями третьей группы руководили местные совнархозы. Предприятий первой группы в 1920 году было 2910 единиц [29, C. 27]. Оперативное управление предприятиями второй и третьей группы осуществляли губернские совнархозы. Поскольку предприятий второй и третьей группы было много, для управления ими существовала еще одна промежуточная ступень – районные или кустовые управления, руководившие группами предприятий, либо расположенных на одной территории (районное управление), либо технологически связанных между собой (кустовые).

Предприятия были лишены хозяйственной самостоятельности в оперативной работе и числились на государственном бюджете. Их продукция не поставлялась на рынок, то есть не являлась товаром в классическом марксистском смысле, а поступала в ведение ВСНХ для распределения.

Половина из оставшихся частными предприятий (главным образом мелкие предприятия кустарной промышленности) были объединены единой системой государственных централизованных заказов (20 из 50 отраслей кустарной промышленности), получали от государства сырье и сдавали ему свои изделия. Ларин отмечал, что кустарная промышленность не конкурировала с фабрично-заводской, но дополняла ее, изготавливая такие предметы быта, которые на заводах не производились [40, C. 99]. Это означало, что при загрузке кустарей государственными заказами выпуск товаров ширпотреба сокращался и заменить его было нечем.

Принципы организации работы народного хозяйства во время военного коммунизма

Военный коммунизм был системой управления имеющимися ресурсами и мог существовать до тех пор, пока оставалось, что распределять. По всей стране проводилась инвентаризация; сырье и материалы, которые находились на складах любых ведомств, описывались и учитывались для централизованного распределения на наиболее неотложные нужды.

Такой подход практиковался во всем. Например, 11 июля 1918 года СНК принял декрет о пользовании московскими городскими телефонами. Там говорилось, что, поскольку на городской телефонной станции вышло из строя 50 % оборудования, а нового взять неоткуда, то до лучших времен надо обеспечить телефонной связью 15 тысяч самых важных пользователей, в первую очередь правительственные учреждения, а телефоны в частных домах становятся телефонами общего пользования [33, C. 7].

Можно выделить несколько приемов в управлении экономикой, которые позволили выполнить основную задачу данного этапа.

Маневрирование ресурсами

Это был основной принцип, частными проявлениями которого выступали остальные.

Россия до Первой мировой обеспечивала себя машинами и оборудованием только на 47 % [40, C. 32] (что и стало одной из причин разразившегося в 1917 году хозяйственного кризиса, о котором шла речь в первой главе). Чем дальше, тем больше одни машины служили донорами запчастей для других (так называемая каннибализация оборудования). Из-за нехватки сырья и топлива оборудование работало далеко не на полную мощность, поэтому изнашивалось и ломалось медленнее, чем при нормальной загрузке. Оборудование для двух новых электростанций в Подмосковье, Каширской и Шатурской, строительство которых началось в эти годы, удалось выделить с уже действовавших станций благодаря экономии от перераспределения и объединения. Таким же путем более рациональная организация работы действующих электростанций Московского узла после их национализации позволила усилить их мощность и выделить ресурсы для начала электрификации Брянского промышленного района [40, C. 74]. Когда понадобилось построить железную дорогу для вывоза нефти из района Эмбы, для нее сняли рельсы с нескольких менее важных железнодорожных магистралей [40, C. 59].

Как в военной сфере быстрая переброска армий с фронта на фронт по железной дороге, ядро сети которой осталось в управлении советской власти, обеспечивала красным ключевое тактическое преимущество, так и в промышленности маневрирование объединенными запасами и резервами позволяло при их общем сокращении не допускать обвала выпуска ключевых видов продукции.

Централизация

Все производство каждого вида продукции сосредотачивалось на нескольких наиболее крупных и технически передовых заводах. Другие заводы и фабрики служили донорами основных средств и запчастей, а также сырья и материалов. На данном этапе национализация становится способом обеспечения деятельности этих нескольких заводов: все новые и новые предприятия национализируются не для того, чтобы наладить их работу по единому плану, а чтобы использовать их ресурсы. Если Милютин в мае 1918 года говорил о 521 национализированном предприятии, то к августу 1920 года национализировано было уже 37 тысяч предприятий. По постановлению ВСНХ от 29 ноября 1920 года подлежали национализации все промышленные предприятия с числом рабочих свыше пяти при наличии механического двигателя и свыше десяти без него [46, C. 80]. Это означало, что к концу 1920 года ненационализированных предприятий, ресурсы которых еще можно было забрать и использовать (потому что прямо руководить из Москвы каждой фирмочкой с пятью работниками никто не собирался), почти не осталось.

Средняя численность работников одного фабрично-заводского предприятия благодаря централизации возросла с 67 человек в 1909 году до 194 человек в 1920 году [40, C. 85]. Кроме того, одним из принципов работы стала стандартизация выпуска.

Стандартизация

Каждое предприятие теперь специализировалось на выпуске небольшого количества видов продукции (в идеале – одного), с тем чтобы оптимизировать производственный процесс именно под них, упростить, удешевить и ускорить производство. К примеру, если до национализации на каждой мельнице мололи несколько сортов муки, то теперь каждая выполняла один вид помола. Как результат – «в первой половине 1919 года на мельницах, состоящих в управлении Главмуки, перемалывается в среднем по 4½ милл. пуд. в месяц, во второй половине 1919 года уже по 9½ милл. пуд., в первой половине 1920 года по 15 милл. пуд.» [40, C. 87] (муки от этого, конечно, больше не стало, речь лишь о загрузке мукомольного оборудования).

Экономия

До революции резиновая промышленность Российской империи работала исключительно на привозном сырье (натуральный каучук) и выпускала в основном галоши. Резиновые изделия для промышленности (ремни, рукава, шины, медицинские принадлежности и тому подобное) выпускались в небольшом объеме. При полной загрузке резиновым фабрикам требовалось бы 78 тысяч пудов каучука в месяц, и запасов сырья хватило бы всего на несколько месяцев. Но оказалось, что если запретить выпуск галош как таковой (выпуск галош сначала сократили, а с 1 января 1920 года вообще прекратили), то фабрикам на технические и медицинские изделия потребуется всего 4 тысячи пудов каучука и запасов его хватит на годы (на июль 1920 года оставалось еще 140 тысяч пудов, то есть на три года работы фабрик) [40, C. 89].

Почти 30 % металла уходило на нефабричное производство: продавалось крестьянским кузницам и шло на домостроительство. Когда из-за топливного кризиса и оккупации ряда районов производство металла резко упало, домостроение и продажа металла крестьянам были прекращены. Дефицит металла также означал сокращение снабжения деревни сельхозмашинами, что сказалось на падении урожайности.

В Петрограде к весне 1920 года из 1000 домов с центральным отоплением отапливалось всего 80 – топливо шло почти исключительно на промышленные предприятия [40, C. 62].

В целом режим экономии следовал четкому порядку приоритетов: сначала снабжение военных заводов, потом всех остальных; сначала снабжение рабочих, потом всех остальных.

Использование вторсырья и заменителей

В той же резиновой промышленности для производства новых изделий требовалось всего 25 % нового каучука, остальные 75 % исходного сырья получали за счет переработки старых резиновых изделий, запасы которых были огромны. Аналогичным образом бумажная промышленность в основном работала на макулатуре, причем в макулатуру списали все архивы нотариусов, все документы о правах на землю и иную недвижимость, архивы банков и прочие документы, утратившие смысл при новом строе [40, C. 90].

Запасы свинца и цинка к 1 января 1920 года составляли всего 1 млн пудов, но в стране было много лома цветмета, откуда эти металлы можно было извлекать еще долго [40, C. 63].

Нехватка топлива привела в 1919 году к появлению новой отрасли промышленности – добычи горючих сланцев. По тем же причинам в плане ГОЭЛРО, составленном в 1920 году, важное место занимало развитие торфодобычи: если угольный Донбасс был далеко и оказался разрушен в ходе боевых действий, то в большинстве промышленных районов европейской России (а в плане электрификации страны под Россией понималась только европейская часть) торф находится прямо под ногами. На дрова активно вырубались ближайшие к промышленным центрам леса, для вывоза дров строились временные ответвления от железнодорожных магистралей, уходившие на 20–30 верст в лес. За 1919–1920 годы было введено около 500 верст таких линий [40, C. 93]. В знаменитом романе Н. Островского «Как закалялась сталь» Павка Корчагин совершает свой трудовой подвиг именно на строительстве такой железнодорожной ветки, чтобы не дать Киеву замерзнуть зимой без дров.

Как только был освобожден нефтеносный район Эмбы к северу от Каспия, началось сооружение нефтепровода и железной дороги для вывоза нефти. При этом было допущено временное применение деревянных труб из-за нехватки железных [40, C. 59].

К лету 1918 года в стране иссякли запасы чая и кофе. Подвоз новых поначалу был невозможен из-за блокады, устроенной странами Антанты, а потом советское правительство решило, что есть более важные вещи, чтобы тратить на них валюту. Было начато производство «чайно-кофейного напитка» из цикория, в изобилии произраставшего в Ярославской области [40, C. 87].

Интенсификация

В частных руках любая фабрика работает не на 100 % своей мощности. Сама возможность рыночной конкуренции обусловлена тем, что совокупный выпуск продукции превышает потребительский спрос – иначе потребителю было бы не из чего выбирать. После национализации те фабрики, на которых было решено сосредоточить выпуск, стали работать с загрузкой, близкой к максимальной, – конечно, если для них успевали находить и подвозить топливо и сырье.

На 1 января 1918 года у Советской России было 14 525 «здоровых», то есть исправных паровозов. С потерей Украины и началом гражданской войны к 1 октября 1918 года на подконтрольной Советам территории осталось только 5037 исправных паровозов. Чинить паровозы не успевали, да зачастую было и нечем, и через год, к 1 декабря, в стране осталось 4140 рабочих паровозов – и это при том, что успехи Красной армии вели к расширению подконтрольной территории и, соответственно, увеличению длины железнодорожных линий, по которым можно было что-то перевозить. Если на 1 января 1918 года на тысячу верст сети приходилось 273 паровоза, то на 1 декабря 1919 года – только 88 [40, C. 33]. Чтобы при таком количестве паровозов все же обеспечивать потребности страны, пришлось значительно интенсифицировать работу транспорта: средний вес грузового поезда за год (с 1918 по 1919) вырос на 10 %, суточный пробег – на 14 %, продолжительность оборота вагона сократилась на 17 %. В первом полугодии 1919 года было перевезено на 24 % больше грузов, чем за первое полугодие 1918 года [40, C. 34].

Нормированное снабжение

Еда для рабочих была таким же фактором производства, как топливо и сырье для промышленности, и ее нехватка также лимитировала производство.

Галопирующая инфляция буквально уничтожала зарплату, распад денежной системы и ликвидация банковской системы приводили к натурализации обмена. За один год, с августа 1918 по июль 1919 года, потребительская инфляция в Москве составила 684 %, причем рост цен шел с ускорением: за три осенних месяца 1919 года они взлетели еще на 312 % [40, C. 49]. К 1 января 1920 года в сравнении с мирным временем цены в стране выросли в 750 раз, а в Москве в 3400 раз (!) [40, C. 51].

Для защиты рабочих от инфляции 1 июля 1918 года в Петрограде был введен так называемый классовый паек: карточное снабжение населения. Купить определенный продукт по фиксированной цене мог только обладатель специальной карточки, в которой делалась отметка о покупке. К концу июля карточки были введены во всех населенных пунктах городского типа. Карточки делились на четыре категории снабжения: рабочие, служащие, члены их семей, представители бывших господствующих классов. Проблема заключалась в том, где государству брать продукты для продажи по фиксированным ценам по карточкам.

Уже упоминавшийся декрет «Об организации снабжения населения всеми продуктами и предметами личного потребления» устанавливал, что все предметы ширпотреба, изготовляемые национализированными заводами, поступают в распоряжение Наркомпрода и распределяются им по государственным и кооперативным лавкам, непосредственно распределением заведует Главпродукт (один из главков Наркомпрода). При этом каждый гражданин должен был быть приписан к какой-либо государственной либо кооперативной лавке. Фактически тем самым вводился не только запрет на свободную продажу, но и запрет на свободную покупку. Таким образом, частная торговля была объявлена вне закона – государство старалось извести мешочников и спекулянтов, – но заменить их разветвленным и налаженным аппаратом государственной торговли в тех условиях, конечно, не могло.

Завершился этот процесс 16 марта 1919 года, когда вышел декрет СНК «О потребительских коммунах». Этим декретом в каждом городе и в каждой сельской местности все кооперативы объединялись в единый распределительный орган – потребительскую коммуну. Все население конкретного города или сельской местности включалось в нее, а распределительные пункты (лавки) всех «старых» кооперативов теперь подчинялись единой коммуне данной местности. Смысл декрета состоял в ликвидации нескольких параллельных каналов снабжения (по линии Наркомпрода, рабочей кооперации, общегражданской кооперации).

В первую очередь режим экономии привел к сокращению производства товаров ширпотреба. Кроме того, после запрета частных лавок сама организация торговли стала хуже, государственная и кооперативная сеть не могли «в момент» заменить частника. С другой стороны, все излишки у крестьян изымались в порядке госзаготовок, жесткость которых все более усиливалась. Наркомпрод должен был централизованно получать на предприятиях определенный фонд промышленных товаров для обмена на хлеб. Но получать за предназначенные для обмена на хлеб промтовары удавалось стабильно меньше, чем планировалось.

Из-за этих проблем в январе 1919 года изъятие хлебных излишков заменяется разверсткой – теперь государство старается изъять у крестьян не все сверх необходимого минимума (потому что на практике определять размеры крестьянских запасов оказалось слишком трудно, что позволяло крестьянам обманывать заготовителей), а объем, необходимый государству, – уже не заботясь, останется крестьянам тот самый минимум для проживания или нет.

Государственная монополия на хлеб была расширена. С 1920 года она стала распространяться на картофель, скот, дичь, овощи, творог, молоко, мед и другие продукты. Все они теперь официально могли закупаться только органами Наркомпрода согласно разверстке. В случае несдачи установленных разверсткой количеств взыскание недоданного проводилось принудительно продотрядами. Крестьянские потребительские общества снабжались промтоварами только после выполнения обществом его доли разверстки.

В апреле 1919 года вводится бесплатное снабжение продовольствием детей всех рабочих и служащих в возрасте до 16 лет. На 1 января 1920 года снабжалось 3 млн детей.

Натурализация зарплаты расширялась. Летом 1919 года вводится запрет на повышение квартплаты сверх уровня, достигнутого на 1 июля, что в условиях гиперинфляции означало фактически ее упразднение. Также были заморожены цены на сахар, соль, спички для продажи по карточкам.

С декабря 1919 года рабочие бесплатно снабжались мылом, затем настала очередь спецодежды: было выделено 100 млн аршин сукна для пошива за счет государства рабочей одежды и отчасти нижнего белья для рабочих – по аналогии с тем, как это уже делалось для красноармейцев. Выдача одежды началась с января 1920 года.

Вокруг городов начинают создаваться подсобные хозяйства для прокорма работников, поставляющие продукты для заводских столовых. Такие хозяйства просуществовали весь период советской власти, являясь частью системы ОРСов – отделов рабочего снабжения. На станции метро «Арбатская» Филевской линии до сих пор для всех желающих работает столовая ОРСа Московского метрополитена, а подмосковный город Московский назван так потому, что расположен на землях бывшего совхоза Московский, принадлежавшего Московскому горсовету и снабжавшего Москву овощами. С марта 1920 года всем рабочим и служащим стали предоставляться бесплатные горячие обеды.

Не забывали и о нематериальных потребностях: местными советами начинают организовываться бесплатные театральные представления для рабочих [40, C. 50].

В середине 1920 года вышел декрет о едином трудовом пайке для всего трудоспособного населения. Паек должен был выдаваться только за фактически отработанные трудовые дни. Лозунг «кто не работает, тот не ест» стал реальностью.

По постановлению состоявшегося в апреле 1920 года IX съезда ВКП(б) стало развиваться натуральное премирование: сахаром, солью, тканями и тому подобными товарами. Система натурального премирования так же, как и подсобные овощные хозяйства, существовала довольно долго: и в 1930‑е, и даже в 1950‑е годы нередки были случаи премирования мотоциклами, сукном для пошива пальто и тому подобными дефицитными товарами, а «продуктовые наборы» ко всесоюзным и прочим праздникам выдавали гражданам СССР до конца 1980‑х годов.

Комиссия использования в основу исчисления потребностей гражданского населения (для Наркомпрода) и красноармейцев (для Главснабарма и Цусоснабарма) закладывала медицинские душевые нормы потребления, но обеспечить их всему населению не могла. В начале 1919 года потребление взрослого занятого ручным трудом рабочего в Москве составляло всего 78 % от нормы, а в Петрограде и вовсе только 53 % [40, C. 42]. Неудивительно, что рабочие бежали в деревню, где шансы раздобыть еду были выше. К этому времени относятся классические работы знаменитого советского экономиста и статистика С. Струмилина, который доказал, что производительность труда падает быстрее относительно падения калорийности пищи в сравнении с нормальным уровнем. Другими словами, один сытый человек работает лучше, чем два полуголодных. В результате при нехватке продовольствия государство пошло не по пути сокращения норм, а по пути сокращения количества людей, которым оно могло эту норму обеспечить.

Несмотря на все эти меры, в целом «средний» рабочий к 1920 году все же жил примерно на 30 % хуже, чем до войны (а без нормированного снабжения исходя из соотношения роста цен и роста зарплат он жил бы хуже на 80 %) [40, C. 54]. Органы снабжения обеспечивали только треть потребности горожан в продовольствии (а в деревне – вообще 11 %) [47, C. 139]. Свыше 60 % продуктов питания горожане покупали на нелегальных рынках, символом которых была Сухаревка (рынок близ Сухаревой башни в Москве). Во многом получаемые рабочими в счет натуральной оплаты труда промышленные товары предназначались для бартерного обмена на хлеб.

На 1 января 1917 года на территориях, которые к началу 1920 года были под контролем советской власти (без Дона, Украины, Кавказа, Сибири и Туркестана), насчитывалось 2,048 млн промышленных рабочих. На 1 августа 1918 года их осталось только 1,4 млн, к 1 марта 1919 года – 1,2 млн, а к 1 января 1920 года – только 1 млн человек [40, C. 39–41]. В целом количество работающих по найму за три года сократилось с 7,5 до 5 млн человек. Пролетарская партия рисковала остаться без класса, интересы которого она взялась отстаивать.

Нехватка рабочих рук привела к появлению «трудовых армий»: по мере улучшения ситуации на фронтах красноармейцев начинают привлекать к неквалифицированному труду без демобилизации. Постановление о первой революционной армии труда было подписано Лениным 15 января 1920 года, сразу же после победы над Деникиным, когда почти на всей европейской части страны гражданская война окончилась.

Для руководства распределением рабочей силы в том же 1920 году был создан Главный комитет труда. С его появлением система военного коммунизма обрела окончательную стройность. Теперь государство определяло, где и как должен был работать рабочий, что он за это получал, а вся произведенная им продукция поступала в распоряжение распределительных органов, члены которых решали, как ее использовать.

Сложившаяся система действительно кое-чем отдаленно напоминала ленинские теоретические конструкции времен «Очередных задач советской власти» (весна 1918 года) и дооктябрьского периода. Однако вместо добровольной ассоциации трудовых коллективов, которые делегируют своих представителей в ВСНХ, существующий для координации их деятельности и продуктообмена, система была построена «сверху» для борьбы с голодом и снабжения армии в условиях нехватки практически всех видов сырья, материалов, топлива и продовольствия. Вместо добровольного самоограничения коммунистически сознательных тружеников пришлось вводить нормированное снабжение. Вместо продуктообмена с деревней пришлось отбирать у крестьян хлеб силой: промышленность работала на армию и предложить крестьянам почти ничего не могла.

Наконец, социалистические методы хозяйствования (продуктообмен и централизованно составляемые планы) из-за гражданской войны пришлось распространить и на мелкую промышленность и индивидуальное крестьянство, которые экономически были к этому совершенно не готовы. Это не только привело к сбоям и бюрократизму, но сделало всю экономическую систему внутренне противоречивой: черный рынок и «мешочники» были ей столь же необходимы, сколь и противны.

Ликвидация финансовой системы и проблема учета при социализме

Замена продажи промышленной продукции ее распределением, гиперинфляция, натурализация зарплаты рабочих и продразверстка все более широкого круга сельхопродукции для крестьян приводили ко все большему сворачиванию товарно-денежных отношений. Расчеты между предприятиями производились в основном без физической пересылки денежных знаков, путем бухгалтерских записей в Государственном казначействе, которое стало единым расчетным аппаратом Советской республики.

Резолюция состоявшегося в декабре 1918 года II Всероссийского съезда совнархозов о финансовой политике требовала в конечном итоге устранить всякое влияние денег на соотношение хозяйственных элементов. Народному банку отводилась роль расчетно-кассового аппарата при ВСНХ. С 1 января 1919 года государственные предприятия освобождались от каких бы то ни было налогов и сборов. Денежные средства выдавались предприятиям главным образом для выплаты заработной платы.

4 марта 1919 года СНК принял декрет о финансировании промышленности, которым предприятия полностью лишались собственных средств. Все денежные поступления они были обязаны сдавать в казну. Ассигнования из бюджета становились единственным источником финансирования предприятий. Сметы предприятий утверждались главками (главными комитетами) ВСНХ, то есть его производственными отделами. У местных властей, таким образом, не оставалось никаких рычагов для влияния на экономическую политику.

В июне 1920 года ВЦИКом были отменены все денежные налоги и сборы (кроме налога на «самостоятельные частные хозяйства»), в июле отменены плата за проезд рабочих и служащих в общественном транспорте и оплата перевозки грузов государственных учреждений. Бесплатной стала и посылка писем.

Своеобразным пиком этой тенденции стала ликвидация летом 1920 года всех банков. Экономическая система царской России окончательно прекратила свое существование.

Новая, практически безденежная система хозяйствования сразу же поставила вопрос о том, как теперь измерять эффективность работы. Для действующих производств задача решалась сравнительно легко: были известны технологические нормы расхода сырья, материалов и топлива, а также необходимое количество рабочих каждой профессии. Надо было стремиться их соблюдать. Однако при проектировании новых производств вставал вопрос сопоставления вариантов, и было неясно, по каким критериям следует их отбирать. Один вариант требовал относительно больше одних ресурсов, другой – других. Прежде сравнение шло в деньгах, а теперь сравнивать стало не в чем.

Неслучайно именно к 1920 году относится появление знаменитой работы Людвига фон Мизеса «Экономический расчет в социалистическом обществе», в которой он впервые выдвигает так называемый «калькуляционный аргумент» о принципиальной невозможности социализма.

Калькуляционный аргумент постулирует, что на рынке постоянно происходит сравнение затрат на производство определенного товара и его полезности для потребителя. Товар, в который вложили слишком много труда и который из-за этого стоит чрезмерно дорого, просто не купят. Рынок, таким образом, позволяет сравнивать индивидуальные затраты со средними. Предприниматель, который научился делать товары быстрее и проще, а следовательно, дешевле, получает сверхприбыль, и это двигает вперед технический прогресс. Если рынка больше нет, то нет и денежной оценки товара, так что производитель просто не знает, хорошо он поработал или плохо, работает он лучше или хуже других производителей. Следовательно, исчезает объективная основа для составления любых планов, так как нет ориентиров, на которые следует опираться.

В ответ на «калькуляционный аргумент» социалисты, в первую очередь немецкий экономист Отто Лейхтер, указали, что раз цена является отражением общественно необходимых затрат труда, то результат работы отдельных производителей можно сравнивать без рынка и без денег – непосредственно через их затраты труда. Так или иначе существует тарифная сетка, через которую можно привести затраты труда квалифицированных рабочих к затратам труда неквалифицированных и выразить стоимость продукции в часах труда неквалифицированного рабочего.

Среди вариантов безденежного учета, выдвигавшихся в годы военного коммунизма, преобладали проекты организации прямого учета стоимости товаров в рабочем времени. Наиболее подробно система трудового учета была разработана С. Струмилиным, предложившим в качестве единицы учета тред – трудовую единицу: продукт одного часа труда рабочего первого разряда при выполнении нормы выработки на 100 %. Отдел фабрично-заводской статистики ВСНХ выработал систему показателей, характеризующих качественную сторону работы предприятий («показательные числа», или, по выражению экономиста А. Вайнштейна, «технические модули»). Этими показателями были трудоемкость и материалоемкость единицы продукции, расход топлива на единицу продукции и на одного работающего и другое.

Однако в конкретных условиях 1920‑х годов разработать такие ставки было крайне затруднительно. Пока речь шла о работе уже существующих производств, можно было ориентироваться на довоенные нормы выработки и расхода сырья в натуре, но вопрос неизбежно должен был обостриться с началом нового строительства.

Общие итоги военного коммунизма

И сейчас в исторической литературе нередко встречаются оценки, что военный коммунизм был не чрезвычайщиной, а реализацией изначального замысла большевиков, от которого они «открестились» лишь постфактум, когда довели своими утопическими идеями экономику страны до полного краха.

Однако даже Л. Крицман, который написал, наверное, самую восторженную книгу о военном коммунизме («Героический период Русской революции», первое издание вышло в 1925 году), признавал, что экономическое развитие страны было не подготовлено к коммунистическим методам хозяйствования, однако их пришлось вводить под воздействием гражданской войны, из-за чего эти тенденции «неизбежно должны были осуществиться не в чистом виде, а с известными извращениями» [47, C. 71]. Он прямо пишет, что с точки зрения развития производительных сил регрессом были как «социализация земли» по Декрету о земле, так и запрет частной торговли в ноябре 1918 года, но обе меры были абсолютно необходимы политически. Таким образом, уже в начале 1920‑х годов советскими экономистами было отрефлексировано то, что некоторые политически необходимые преобразования могут в кратко- или среднесрочной перспективе приводить к экономическому спаду, если в соответствии с условиями политического момента их приходится проводить без достаточной подготовки.

В следующий раз проблема выбора между политически необходимым и экономически целесообразным обострилась при принятии решения об ускоренной коллективизации. Тогда в среде экономистов развернулась большая дискуссия о принципах планирования (полемика между «генетиками» и «телеологами», речь о ней пойдет в следующих главах), где одним из аргументов «телеологов» был как раз тезис о том, что нужен не любой рост производительных сил, а только тот, который приближает советское общество к желаемой классовой структуре.

В третий раз проблема выбора между политической и экономической целесообразностью остро встала перед реформаторами уже в 1990‑е годы. А. Чубайс откровенно заявлял в своих интервью, что главная цель приватизации была политическая: сформировать класс крупных капиталистов, которые не допустят коммунистического реванша на выборах президента в 1996 году, и ради ее достижения он счел возможным поступиться экономической обоснованностью тех форм приватизации, которые были тогда выбраны.

Этот довольно подробный рассказ о принципах работы промышленности в 1918–1920 годах, надеюсь, достаточно убеждает, что военный коммунизм просто не мог быть сколько-нибудь долгосрочной экономической моделью, и руководители советского правительства понимали это не хуже нас. Главной интригой военного коммунизма был вопрос, что кончится быстрее: наличные ресурсы или гражданская война? В 1920 году в стране производилось на душу населения всего 8 кг угля, 1 кг чугуна, 300 г цемента [48, C. 48]. К моменту победы красных на Урале, где сохранялись с довоенных времен крупные запасы чугуна, в Центральной России чугуна оставалось всего 0,5 млн пудов (для сравнения, за один 1913 год было выплавлено 257 млн пудов) [40, C. 65]. Крупная промышленность сократилась по сравнению с довоенным уровнем больше, чем в 5,5 раза, а по товарам ширпотреба так и вообще в 7 раз; мелкая – в два с лишним раза [47, C. 57].

При этом главную стратегическую задачу военный коммунизм выполнил. Численность Красной армии на конец 1918 года составляла 400 тысяч бойцов, к середине 1919 года она возросла до полутора миллионов, а в 1920 году под ружьем состояло уже 5 млн человек [46, C. 77]. Вся эта армия была обеспечена патронами и винтовками лучше, чем царская армия времен Первой мировой войны. Производительность труда на военных заводах была в среднем такой же, как в мирное время. Месячное среднее производство патронов увеличилось в России с января 1919 по июнь 1920 года почти в четыре раза. За один 1919 год государство изготовило для армии 3 млн шинелей, 1,9 млн суконных и 1,75 млн теплых рубах, 6 млн пар обуви, 2 млн гимнастерок, 8 млн комплектов нижнего белья. [40, C. 76]. Это экономически обеспечило победу красных в гражданской войне.

Выше в разделе о нормированном снабжении речь шла исключительно о рабочих и служащих, число которых неуклонно сокращалось. Абсолютное большинство населения было предоставлено само себе и должно было выживать самостоятельно. Продразверстка лишала крестьян стимулов выращивать что-либо сверх необходимого им самим для пропитания объема. Нехватка продовольствия для рабочих ограничивала возможности производства предметов потребления, а сформированный из осколков кооперативной сети снабженческий аппарат даже предметы первой необходимости распределял со сбоями. Пока сохранялась опасность возвращения помещиков, крестьяне из «двух зол» (красные или белые) все же выбирали красных, но чем глуше становились выстрелы заканчивающейся гражданской войны, тем ярче вспыхивали огни крестьянских восстаний. Восстание моряков в Кронштадте, известное как Кронштадтский мятеж, в начале 1921 года и массовые крестьянские восстания в Черноземье показали совершенную политическую невозможность сохранения системы военного коммунизма.

Теперь было необходимо ответить на вопросы о направлениях восстановления и развития промышленности и об экономической системе, которая позволила бы это восстановление провести.

Политэкономическое резюме

Если идеи социалистов о «строе цивилизованных кооператоров» применить к экономике, испытывающей острую нехватку всех видов ресурсов, работа которой подчинена одной цели – победить в войне, цели, означающей, что основной объем промышленной продукции просто уничтожается на полях сражений, – то получится именно военный коммунизм 1918–1920 годов. Большевики столкнулись с ситуацией, когда военная и политическая необходимость диктуют меры, объективно усугубляющие экономический спад: неэквивалентное изъятие хлеба у крестьян; вознаграждение рабочих исходя из норм потребления, а не результатов работы; запрет частной торговли при неготовности государственного снабженческого аппарата ее заменить и тому подобное.

Необходимость централизации ресурсов диктовала необходимость централизации политической власти. Местные инициатива и самостоятельность, которые по первоначальному замыслу должны были выступать основой системы производственно-потребительских коммун, из которых состоит социалистическое общество, теперь подавлялись. Недостаток материального вознаграждения и политического участия компенсировался идеологической накачкой, пропаганда становилась самостоятельным элементом политики. Таким образом практически вынужденно формировалась централизованная система политической власти, которую потом так и не удалось децентрализовать.

Эта проблема так или иначе существовала весь период советской власти и сохраняется до сих пор: чрезмерная централизация ведет к бюрократизму и зажиму низовой инициативы; чрезмерная децентрализация ведет к распылению ресурсов, невозможности их концентрации на ключевых направлениях, местничеству вплоть до распада страны. По всей видимости, идеальный уровень централизма можно определить только эмпирическим путем.

Вероятно, наиболее неприятным «открытием» этого периода стала ведомственность. Оказалось, что ликвидация частной собственности сама по себе не приводит к тому, что работники начинают действовать исходя из общественного блага. Новые главки и наркоматы демонстрировали те же групповые – корпоративные – интересы, что и старые капиталистические фирмы. Проблема ликвидации товарного характера производства, то есть экономической обособленности производителей, чтобы они работали не на свое, а на общественное благо, оказалась для идеи советского социализма более фатальной, чем «калькуляционный аргумент» Мизеса.

Глава 4

ГОЭЛРО (план электрификации России) и создание Госплана

Дискуссия о едином плане

Стихийно сложившийся аппарат управления хозяйством периода военного коммунизма с самого начала подвергался критике за чрезмерный бюрократизм. Множественность центров принятия решений (ВЦИК; СНК; ВСНХ; СТО; Промвоенсовет; наркоматы), наличие на местах конкурирующих представителей большинства из них (местные советы; совнархозы; экономические совещания (ЭКОСО), состоявшие из уполномоченных наркоматов на местах; продовольственные комитеты Наркомпрода, Совтрудармы и так далее), сложная система снабжения главков сырьем, топливом и рабочей силой приводили к волоките, несогласованности, замыкании в себе и автономизации отдельных частей хозяйственного механизма.

Кроме того, единого хозяйственного плана просто не существовало. С одной стороны, у каждого главка был план – производственная программа. С другой, производственные программы главков не были увязаны друг с другом, возникающие дисбалансы снимались «по факту выявления». Множественность «частных» планов как раз и означала бесплановость хозяйства в целом.

Работник ВСНХ А. Кактынь писал, что органы, призванные проводить межведомственное урегулирование (комиссия использования, комиссии цен, топлива, производственная комиссия), в лучшем случае были равны по аппаратному весу согласуемым между собой инстанциям, что давало последним возможность делать все по-своему [29, C. 24].

Л. Крицман приводил не политическую, а военную причину неувязок: Брестский мир и гражданская война разрубили по-живому единый хозяйственный организм страны, к тому же размер контролируемой новой властью территории постоянно менялся, повинуясь победам и поражениям на фронтах, поэтому главки составляли и переделывали свои производственные программы ситуативно, исходя из контролируемых на настоящий момент ресурсов, а не какого-либо единого замысла.

К концу военного коммунизма явочным порядком сложились три группировки хозяйственных органов: производственная (ВСНХ, Наркомзем, отчасти НКПС и Наркомфин), потребительская (Наркомпрод, Наркомвнешторг, отдел местного хозяйства Наркомвнудела), трудовая (Наркомтруд, Наркомсобез, Наркомздрав) [29, C. 25]. Задача заключалась в том, чтобы заставить их работать согласованно. Обстановка с бюрократизацией аппарата была столь острой, что Ленин требовал тайно подготовить «террор» против расплодившихся бюрократов [49, C. 416]. Действительность входила в драматическое противоречие с его идеями периода «Государства и революции».

В апреле 1920 года состоялся IX съезд РКП(б). К съезду простой рядовой партиец С.И. Гусев выпустил брошюру, в которой сформулировал задачу догоняющего развития и принцип ведущего звена, которые съезд поддержал. Гусев писал, что для преодоления отсталости надо заимствовать и внедрять сразу самые передовые технологии, минуя промежуточные ступени, а для этого деятельность всех производств должна вестись на основе единого плана и подчиняться единой задаче. Передовой технологией тех лет была электрификация.

Съезд поручил перестроить взаимоотношения между хозяйственными органами «с целью обеспечения полного единства в проведении хозяйственного плана, утвержденного съездом партии» [50, C. 459]. Это решение дало начало дискуссии о принципах построения и реализации единого хозяйственного плана, которая шла больше года.

Со своими проектами организации управления экономикой выступили Л. Троцкий, Ю. Ларин, С. Гусев, Л. Крицман и другие политики и экономисты [51]. В основном их идеи вращались вокруг изобретения такой комбинации хозяйственных органов и такой схемы их взаимного подчинения, которые бы минимизировали бюрократизм и обеспечивали единство плановой работы. Самому характеру планов, принципам их составления уделялось относительно мало внимания. У Ленина было другое видение этого вопроса: сначала разработать хотя бы в общих чертах внутренне цельный план реконструкции хозяйства, а уже под него менять дизайн административных органов. При этом такой план должен был решить целый ряд проблем – не только хозяйственных, но и политических и идеологических. Все эти задачи с честью выполнил ГОсударственный план ЭЛектрификации РОссии, или план ГОЭЛРО.

Как план ГОЭЛРО повлиял на создание плановой экономики

Главную роль в разработке плана ГОЭЛРО сыграл Глеб Максимилианович Кржижановский, старейший соратник В.И. Ленина, с которым они начинали революционную агитацию среди рабочих Санкт-Петербурга еще до образования РСДРП. Вместе они были арестованы, вместе осуждены, вместе отбывали ссылку в Сибири, дружили домами. Кржижановский после поражения первой русской революции отошел на время от революционной деятельности (но не от большевистских взглядов) и, будучи грамотным инженером, сделал карьеру в электроэнергетике – был представителем немецкой фирмы «Сименс» в России и директором первой российской районной электростанции «Электропередача» в Москве. Кржижановский одновременно обладал знаниями в области энергетики и хозяйства страны, авторитетом в большевистской партии и уважением «старых» технических специалистов, многие из которых большевиков в целом недолюбливали.

В декабре 1919 года Ленин потребовал от Кржижановского написать статью о торфе как сырье для электростанций (Донецкий угольный бассейн и железнодорожный транспорт для доставки угля из Донбасса в Центральный промышленный район были разрушены гражданской войной) и уже 23 января, прочтя ее первый вариант, расширил задачу: теперь Кржижановскому нужно «дать сейчас» проект государственного плана электрификации. Спустя две недели, на сессии ВЦИК 2 февраля 1920 года, Ленин проводит решение о начале работ над таким планом. Для этого 11 февраля была образована Комиссия по электрификации, к работе которой Кржижановский привлек ведущие технические кадры страны.

22 декабря 1920 года в Большом театре открылся уже восьмой по счету Всероссийский съезд советов – формально высший орган власти в стране. В темном и холодном театре на сцене была установлена огромная карта России, на которой по ходу доклада Кржижановского о плане ГОЭЛРО загорались все новые и новые лампочки, так что лица делегатов, слушавших вдохновенный рассказ о преобразовании всей России на базе электрификации, в прямом смысле становились светлее и светлее, а к концу доклада буквально сияли. Съезд утвердил план ГОЭЛРО, а Ленин поставил делегатам, партии и хозяйственным органам задачу выполнить его «во что бы то ни стало».

План ГОЭЛРО стал первой в истории России долгосрочной программой социально-экономического развития страны в целом, а учитывая то, что передовые капиталистические страны на тот момент аналогичных документов по сути не имели, план ГОЭЛРО можно назвать знаковым событием и для всей глобальной экономики. Он и поныне остается самым успешным среди подобных документов, когда-либо принимавшихся в России. Все задачи, которые должен был решить ГОЭЛРО, были выполнены, большинство целевых показателей были достигнуты в срок или даже раньше срока.

В дальнейшем долгосрочные программы развития экономики СССР либо не доходили даже до стадии утверждения, либо имели «полуофициальный» статус, что позволяло их игнорировать. Успех ГОЭЛРО, особенно впечатляющий на фоне последующих попыток его повторить, связан с рядом эффективных организационных особенностей этого плана.

Во-первых, это деятельная поддержка фактического главы государства В.И. Ленина, который придал плану политическую значимость. Ленинская максима о том, что ГОЭЛРО является «второй программой партии», стала лозунгом, который тиражировался на протяжении всего советского периода (формулировка «коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны» оказалась одним из самых устойчивых советских мемов, надолго пережившим СССР), но чтобы по-настоящему ее оценить, необходимо учитывать контекст начала 1920‑х годов.

Большевики, решившись на захват власти в октябре 1917 года, рассчитывали на скорую мировую революцию, после которой страны объединились бы воедино, и более развитая часть нового бесклассового мира помогла бы экономическому развитию менее развитой, к которой относилась и Россия. Но уже к 1919 году после завершения мировой войны и краха проектов советских республик в Баварии, Венгрии и Финляндии выяснилось, что мировая революция как минимум откладывается, а гражданская война в России оказалась значительно более разрушительной, чем можно было надеяться в момент «триумфального шествия советской власти» на рубеже 1917/18 годов. Восстанавливать страну нужно было преимущественно собственными силами – к моменту завершения гражданской войны Советская Россия находилась в почти полной международной изоляции, будучи огромным «непризнанным государством». Марксисты (и большевики, и меньшевики) ясно видели в таком положении угрозу новой власти, так как политическая модель «диктатуры пролетариата» была навязана стране, по уровню экономического развития к ней не готовой. Именно поэтому основной замысел плана электрификации был сформулирован так: «выравнить (sic) фронт нашей экономики в уровень с достижениями нашего политического уклада» [52, C. 227].

Ленин, выступая в 1919 году на VIII съезде ВКП(б) и II конгрессе Коминтерна, указывал, что крестьян, в отличие от крупных капиталистов, не нужно экспроприировать – наоборот, им надо показывать преимущества кооперации и крупного производства, чтобы таким образом постепенно организовать превращение крестьян в сельскохозяйственных рабочих. Таким образом, вопрос электрификации рассматривался как вопрос политического союза рабочих и крестьян, а через него и как вопрос выживания новой власти, как необходимое условие для (будущего) построения коммунизма. На базе электрификации должна была возникнуть крупная машинная индустрия, благодаря которой на селе возникнут современные механизированные агрокомплексы, а крестьяне тоже превратятся в рабочих, только сельскохозяйственных.

Из-за этого плану электрификации придавалось совершенно исключительное значение. Достаточно отметить, что в ноябре 1920 года, за месяц до VIII Всероссийского съезда советов, на котором был утвержден план ГОЭЛРО, Ленин ездил на открытие сельской электростанции в деревню Кашино, а в октябре 1921 года счел необходимым лично присутствовать на испытании советского электроплуга как зримого воплощения идеи о развитии села посредством электрификации.

Таким образом, первым принципом советского планирования, выросшим из плана ГОЭЛРО, был упор на политические и социальные последствия технических преобразований. В послевоенные годы по мере ускорения темпов урбанизации и сокращения доли крестьян в населении СССР акцент на изменении социальной структуры в планах постепенно сошел на нет, так как, видимо, молчаливо подразумевалось, что структура советского общества уже оптимальна и специально менять ее не нужно.

Второй особенностью плана ГОЭЛРО, позднее перекочевавшей в советские пятилетки, был его явно выраженный пропагандистский характер. Ленин требовал от Кржижановского подготовить такое изложение плана, чтобы «увлечь массу рабочих и сознательных крестьян великой программой на 10–20 лет». VIII Всероссийский съезд советов, который в декабре 1920 года утвердил план ГОЭЛРО, в своем постановлении поручил правительству и профсоюзам «принять все меры к самой широкой пропаганде этого плана и к ознакомлению с ним самых широких масс города и деревни» [52, C. 216]. В дальнейшем каждая новая пятилетка также служила предметом массированной государственной пропаганды.

Третьей особенностью плана ГОЭЛРО был принцип «ведущего звена». Ленин потребовал разрабатывать не просто план электрификации, а план создания всей промышленности, необходимой для электрификации. Кржижановский на первом заседании комиссии ГОЭЛРО так пересказывал наказ Ленина: «…Он считает, что главнейшая задача – средства производства для средств производства. Нужно принять во внимание не просто само материальное оборудование, а обдумать, что необходимо иметь для его производства нам самим. Скажем так: в области торфяного производства мы закажем партию троса, одновременно мы должны подумать о заказе станков для производства троса. Просмотреть, что мешает поставить самостоятельное производство самих средств производства». План ГОЭЛРО превращался в задания для всех отраслей промышленности.

Создание Госплана

Четвертой особенностью плана ГОЭЛРО стало то, что его разработчики получили полномочия, чтобы самим его и реализовывать. Легендарный советский Госплан был образован в феврале 1921 года на основе комиссии ГОЭЛРО.

Руководители «старых» хозяйственных органов, осуществлявших экономическую политику в период «военного коммунизма», противились созданию нового органа. Они предлагали сохранить комиссию ГОЭЛРО только для дальнейшей разработки плана электрификации на основе единого общегосударственного плана (которого не существовало). Против выступили Ю. Ларин, представлявший интересы Комиссии использования, А. Рыков, возглавлявший ВСНХ, В. Милютин, зампред президиума ВСНХ и член СТО, Н. Осинский (В. Оболенский), член коллегии Наркомпрода [53, C. 135]. Однако Ленин «продавил» свое видение, настояв, что ГОЭЛРО и есть тот самый единый хозяйственный план, а все другие хозяйственные органы должны свою деятельность строить так, чтобы легче было его выполнить. Ленин же как председатель Совнаркома утвердил 22 февраля 1921 года первое Положение о Госплане.

Именно создание Госплана позволило плану ГОЭЛРО не остаться на бумаге, так как фактически вся структура управления экономикой была перестроена таким образом, чтобы дать его разработчикам рычаги для реализации плана. Руководитель комиссии Г. Кржижановский стал первым председателем Госплана и оставался им на протяжении еще десяти лет. Госплан должен был на основе ГОЭЛРО разработать единый народнохозяйственный план технической реконструкции страны, а также способы его осуществления. Кроме того, Госплан должен был рассматривать программы хозяйственных наркоматов на предмет их соответствия общегосударственному плану. Плановые органы наркоматов, соответственно, строились по принципу двойного подчинения – наркому (или его заместителю) и Госплану [54, C. 11]. Отсюда следовал важнейший принцип социалистического планирования – директивный (то есть обязательный к исполнению) характер единого общегосударственного плана.

В итоге Госплан просуществовал до 1991 года, разрабатывая все пятилетние и годовые планы развития народного хозяйства и оставаясь ядром плановой экономики вплоть до ее демонтажа.

Принцип ведущего звена сохранялся вплоть до шестидесятых годов. Каждая пятилетка имела главные цели. Задания всем остальным отраслям рассчитываются таким образом, чтобы обеспечить выполнение этих главных целей. Если, например, необходимо установить цель по мощности электростанций, то, зная необходимую мощность, можно рассчитать, сколько нужно генераторов и турбин, зданий и сооружений, а следовательно, можно рассчитать, сколько требуется металла, стройматериалов, руды, топлива, рабочих, а также еды и других товаров для стройки объекта.

В соответствии с этим принципом план ГОЭЛРО, помимо собственно электрификации, включал следующие разделы:

• топливоснабжение (с учетом потребного количества рабочих);

• водная энергия;

• сельское хозяйство;

• транспорт;

• промышленность [52, C. 227].

Эта цепочка взаимосвязей различных отраслей друг с другом выражалась в системе натуральных и стоимостных балансов («потребность в ресурсе – наличие ресурса»). В результате главнейшим методом планирования становится балансовый метод.

Поэтому не следует удивляться, что в ГОЭЛРО содержались задания не только по росту выработки электроэнергии, но и по важнейшим видам продукции, без которых электростанций было не построить (Таблица 1):

Таблица 1. Основные показатели плана ГОЭЛРО

* [6]

Чтобы «развернуть» план ГОЭЛРО в план для всех отраслей промышленности, Госплану потребовалось несколько лет, первая пятилетка (1928–1932) была не первой разработанной, но предыдущие варианты браковались правительством за недоделки.

Из принципа ведущего звена следовала еще одна особенность плана ГОЭЛРО – его межотраслевой характер. Это позволило исследователям постфактум считать план ГОЭЛРО первой комплексной целевой программой экономики СССР, хотя сам термин «программно-целевое планирование» появился только на рубеже 1970‑х годов. В свою очередь, балансовый метод и межотраслевой характер требовали как можно более полного учета текущего состояния дел как в экономике, так и в технике, что потребовало широкого развития статистических и технических исследований. Ядро комиссии ГОЭЛРО составляли инженеры-практики, многие из которых позднее перешли в Академию наук СССР (Г. Кржижановский в 1929 году стал ее вице-президентом) для того, чтобы придать работе академиков более практический характер. Опора на науку может считаться еще одной особенностью плана ГОЭЛРО, которая также сохранялась в последующей практике планирования, породив целый ряд работающих на Госплан научных организаций и коллективов.

Помимо отмеченных общих принципов составления, план ГОЭЛРО содержал и ряд частных находок, которые в дальнейшем также использовались в планировании. Так, им предусматривались программа-максимум и программа-минимум с плавающими сроками реализации (10–15 лет), что потом использовалось в плане первой пятилетки (основной и оптимальный варианты пятилетки, выполнение в пять лет или в четыре года). Поставленная задача оставалась неизменной, но сроки ее достижения зависели от того, насколько благоприятно складывались обстоятельства.

План ГОЭЛРО вводил и основы экономического районирования: страна была поделена на восемь экономических районов, в каждом из которых на базе районных электростанций должны были развиваться в первую очередь определенные отрасли промышленности для создания территориального разделения труда с учетом природных особенностей. Дальнейшее развитие этой идеи привело к появлению позднесоветской концепции территориально-производственных комплексов (ТПК), таких как сибирские Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс (КАТЭК) или Братско-Усть-Илимский ТПК, и комбинирования производств, когда на одной территории компактно размещалась вся производственная цепочка (например, электростанция, алюминиевый завод и машиностроительные предприятия, как это было сделано на базе Красноярской ГЭС).

Таким образом, в работе над планом ГОЭЛРО оформилась суть деятельности Госплана – ключевого органа экономической политики в советский период, а принципы составления плана ГОЭЛРО оказали значительное влияние на всю дальнейшую методологию плановой работы.

Политэкономическое резюме

На выходе из гражданской войны, в которой красные воевали ради будущего коммунизма, растущее недовольство в тылу и несогласованная работа советского административного аппарата ясно продемонстрировали лидерам партии, что страна к строительству коммунизма не готова ни технически, ни культурно. Для социализма и коммунизма требовались люди особого склада, сформироваться они должны были под воздействием определенных условий жизни и работы экономики, а условий этих не было. Кооперация, в которой Ленин видел зародыш будущей сети производственно-потребительских коммун, была огосударствлена и превращена в аппарат снабжения. Необходимая для экономии ресурсов централизация управления привела к бюрократизму в центре и пассивности на местах.

В этих условиях в течение 1920 года оформляется идея догоняющего развития: если условий для социализма нет, их надо создать искусственно, используя возможности государства. Именно догоняющее развитие обеспечило исключительно высокую роль государства в советской экономике. Оно требовало концентрации ресурсов на главных задачах. Концентрация ресурсов требовала централизованного аппарата управления. Таким аппаратом становился государственный аппарат. Государство, которое должно было превратиться в ассоциацию свободных производителей, вместо этого начинает диктовать производителям единый план, выполнение которого должно было изменить их самих.

ГОЭЛРО должен был не просто электрифицировать Россию, но создать условия для роста численности рабочего класса и перехода от крестьянского сельского хозяйства к промышленному.

Ленин в 1921 году распространяет идею Гусева о перепрыгивании через ступени технического прогресса на общество: «Если мы построим десятки районных электрических станций (мы знаем теперь, где и как их построить можно и должно), если мы проведем энергию от них в каждое село, если мы добудем достаточное количество электромоторов и других машин, тогда не потребуется переходных ступеней, посредствующих звеньев от патриархальщины к социализму или почти не потребуется».

Такие влиятельные исследователи, как Роберт Аллен или Стивен Коткин, рассматривают всю советскую систему как вариант догоняющей модернизации, способ вырвать страну из отсталости, обеспечить ей более привилегированное место в системе международного капитализма. Но амбиции большевиков не ограничивались желанием нарастить выпуск тех или иных видов продукции или освоить новые технологии. В ходе реализации этих планов должны были возникнуть новые люди и новые общественные отношения. Большевики не просто одними из первых начали управлять экономикой – только-только победив в войне, они поставили себе задачу управлять общественным развитием.

Глава 5

НЭП (1921–1930)

Переход к НЭПу

НЭП и родился, и умер в результате череды кризисов.

Военно-коммунистическая система натурального распределения охватывала только отдельные категории городских жителей (служащих, рабочих и членов их семей). Большинство населения страны было сельским и вынуждено было выживать самостоятельно. Вдобавок у крестьян по разверстке отбирали все излишки сельхозпродукции. Предполагалось, что взамен они будут получать по линии огосударствленной кооперации промышленные товары, но по мере сокращения производства в первую очередь сокращался выпуск именно товаров для деревни как относительно менее важных для победы в войне. На содержание Красной армии шло 60 % мяса, рыбы, сахара, 50 % крупы, 40 % жиров. В 1920 году было произведено 5,8 млн пар армейской обуви и только 1,8 млн пар гражданской [46, C. 87].

Выпуск сокращался еще и потому, что уравнительное снабжение снижало материальную мотивацию к труду, а воспитать достаточное количество рабочих с коммунистическим отношением к труду за несколько лет было нереально. В результате государственная промышленность могла предложить деревне совсем немного, но и это количество продукции доходило до крестьян с большими проблемами из-за громоздкости административного аппарата и несогласованности действий разных наркоматов. В январе 1920 года Ленин на заседании коммунистической фракции ВЦСПС жаловался, что в СНК постоянно идет такая ведомственная драка, что ему хочется утопиться [49, C. 318]. С другой стороны, и крестьяне, зная, что все сверх необходимого у них отберут, старались выращивать не больше этого необходимого. Объемы сельскохозяйственного производства тоже падали, хоть и не так сильно, как промышленного.

К весне 1921 года ждать, пока государство наладит социалистический продуктообмен, было совершенно невозможно политически. Страну сотрясала череда крестьянских восстаний, к которым стало добавляться брожение в армии. X съезд РКП(б) в марте 1921 года открылся на фоне Кронштадтского мятежа, участники которого – революционные матросы – выдвинули лозунг «Советы без коммунистов».

Съезд в соответствии с докладом Ленина 15 марта принял решение о замене продразверстки продналогом – с этого события принято отсчитывать начало новой (по отношению к военному коммунизму) экономической политики, или НЭПа. Теперь у крестьян изымали не все сверх необходимого, а определенный заранее известный объем продукции (натуральный налог). Тогда же, в марте 1921 года, ВЦИК отменил госмонополию на хлеб, действовавшую еще с 1916 года, – теперь крестьянин мог сам продавать хлеб.

Первые годы НЭПа показывают, насколько взаимосвязаны все элементы экономики и как одно изменение в экономической политике вынуждает перестраивать всю систему экономических институтов.

Напомню, желаемым вариантом экономической системы коммунисты считали продуктообмен, то есть ситуацию, когда группы производителей производят блага для заранее известных потребителей (которые одновременно тоже производят какие-то другие блага) и потом обмениваются продукцией. Первоначально от этой схемы был сделан шаг назад к товарообмену, или бартеру. Однако крестьяне не спешили обменивать хлеб на тот набор промышленных товаров, который в 1921 году удалось завезти в деревню, предпочитая продавать хлеб, так что осенью Ленин был вынужден констатировать, что товарообмена не получилось, и от желаемой схемы был сделан еще один шаг назад – к простой купле-продаже. В числе прочего это означало признание частных посредников, перекупщиков, пользовавшихся слабостью государственной торговой сети.

Для переориентации производства на нужды деревни и, шире, конечных покупателей потребовалось перевести главки на хозяйственный расчет. Сам этот термин, вероятно, впервые был использован в наказе Совнаркома от 9 августа 1921 года «О проведении в жизнь начал новой экономической политики», в котором профсоюзам предписывалось участвовать «в организации производства и труда на основе принципа хозяйственной целесообразности и расчета» [55, C. 93]. Хозяйственный расчет предполагает, что предприятия должны были получать ресурсы для деятельности благодаря работе на рынок. Для промышленности, выпускавшей товары народного потребления, это означало, по сути, коммерческий расчет, ведение хозяйства на капиталистических принципах: с конкуренцией, маркетингом, рекламой и всем прочим. Для тех немногих предприятий, чью продукцию потребляло государство, хозрасчет означал требования безубыточности и снижения себестоимости.

Рассказ о термине «хозрасчет» необходим потому, что это понятие оказалось одним из самых емких и неоднозначных во всем советском экономическом лексиконе. Необходимость соблюдения хозрасчета декларировалась всегда, включая сталинские пятилетки, но в разные эпохи под ним понимали очень разную степень хозяйственной автономии: от простого требования знать себестоимость продукции и снижать издержки до полной самостоятельности предприятий, то есть рыночного способа хозяйствования.

На старте НЭПа главки были преобразованы в тресты, объединяющие предприятия определенных отраслей промышленности. Основным отличием треста от главка было самофинансирование и хозяйствование на рыночных принципах. Хозрасчетной единицей было не отдельное предприятие, а именно трест, то есть группа компаний. В прямом управлении ВСНХ оставались лишь самые важные предприятия, тресты же были самостоятельны в своей деятельности. Масса мелких и средних предприятий, ранее национализированных как «источники сырья», сдавались в аренду. Из 37 тысяч национализированных к концу 1920 года предприятий в руках государства оставалось лишь 13 тысяч, из которых 4,4 тысячи были сданы в аренду, 5 тысяч работали, а оставшиеся бездействовали [56, C. 96].

Производственный и торговый аппарат нуждался в оборотных средствах. 12 октября 1921 года восстанавливается ликвидированный годом ранее Госбанк, вскоре к нему добавляются другие банки, открываются товарные биржи, начинают проводиться ярмарки. Поначалу Госбанк выдавал кредиты только сильным предприятиям, проводя «контроль рублем» над их работой.

Торговля к 1921 году была представлена в основном «мешочничеством», черным рынком, кооперация за предшествующие годы стала аппаратом снабжения, а без собственного сбытового аппарата предприятий львиную долю прибыли от продажи промышленных товаров забирали себе перекупщики. Поэтому начиная с января 1922 года трестам пришлось создавать собственные торговые организации – синдикаты.

Синдикаты «чувствовали» спрос и передавали этот импульс трестам, из-за чего уже в 1923 году обострились противоречия между синдикатами, объединившимися 30 июня 1923 года во Всероссийский совет синдикатов (ВСС), и ВСНХ. Синдикаты претендовали на управление промышленностью, стремясь диктовать трестам, что им производить, а ВСНХ старался, чтобы промышленность все-таки не шла слепо на поводу у рыночных сил, и обвинял ВСС в спекуляциях.

Помимо синдикатов, задачу доставки товаров покупателям взялись решать возникавшие как грибы после дождя акционерные и паевые общества, товарищества, кооперативные и частные лавки, что создавало питательную среду для перекупщиков. В строительстве торгового аппарата частник оказывался проворнее государства и забирал себе немалую долю прибыли. Появились «нэпманы» и «совбуры» (советские буржуа), которые вызывали ярость у коммунистов и иронию у писателей (лучшим описанием эпохи НЭПа, несомненно, являются романы «12 стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова).

Изменялся и подход к снабжению рабочих. 18 июня 1921 года вышло постановление СТО об отмене на ряде предприятий карточек и организации коллективного снабжения рабочих продовольствием, промышленными товарами и денежными знаками в счет общей заработной платы предприятия.

В отношении государственной промышленности и торговли главным лозунгом первых лет НЭПа был призыв «Учиться торговать!». Частного торговца и частного производителя требовалось вытеснить не административными запретами, а более высоким качеством и более низкими ценами. Конкуренция рассматривалась как ключевое условие для улучшения работы государственных хозяйственных ведомств.

Задачу повышения деловой культуры советских хозяйственников Ленин считал основной, более важной, чем само по себе восстановление объемов производства. В статьях и выступлениях Ленина последних лет его жизни (1922–1923 годы) есть несколько сквозных тем, к которым он возвращается снова и снова. Одна из них – размышления о том, почему не получилось сразу перейти к социализму. Ленин отвечает на этот вопрос: «Не хватило культуры»:

«Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков этот определенный “уровень культуры”), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы?» [57, C. 381]

К концу жизни взгляды Ленина, в сущности, эволюционировали в том же направлении, что и марксистская мысль таких его младших современников, как А. Грамши, Д. Лукач и В. Беньямин, которые подчеркивали принципиальную недостаточность чисто экономического подхода к динамике социума без внимания к культурным аспектам. Культура у Ленина – очень емкий термин: культура вести дела, культура делового общения, культура организационная, самодисциплина, способность подчинить личные симпатии и антипатии пользе дела. Даже вопрос о концессиях Ленин трактовал не в чисто экономическом смысле (развитие производства), а в смысле обучения у иностранцев, как надо вести дела. Та же мысль стоит в центре его знаменитой статьи о кооперации: если крестьяне объединятся в кооперативы, то это объединение уже поднимет их деловую культуру на следующий уровень по сравнению с единоличным хозяйствованием. Отсюда возникает новое, но, по сути, прежнее ленинское определение социализма: если в 1918 году это была «сеть производительно-потребительских коммун, ассоциация трудовых коллективов», то в 1923 году это «строй цивилизованных кооператоров».

Появление синдикатов, развитие частной и государственной торговли привели к тому, что кооперативы давно перестали быть единственным каналом снабжения населения. 28 декабря 1923 года обязательная приписка граждан к какому-либо потребительскому кооперативу была отменена. Система снабжения «военного коммунизма» оказалась тем самым окончательно демонтирована в надежде, что граждане уже сами, добровольно, соберутся в производственные и потребительские кооперативы, когда «дозреют» до этого шага.

Развитие международной торговли

Лозунг «торговать с иностранцами, чтобы учиться у них деловой культуре» не остался на бумаге: в апреле-мае 1922 года состоялась Генуэзская конференция, посвященная возобновлению экономических отношений между Советской Россией и новыми странами Восточной Европы. В ходе конференции в пригороде Генуи Рапалло был заключен договор между Советской Россией и веймарской Германией, положивший начало сближению и сотрудничеству двух стран-изгоев. Это сотрудничество продолжалось все двадцатые годы. Для РСФСР этот договор означал окончание международной изоляции и первое признание де-юре как государства.

Стремясь не упустить российский рынок, другие страны после Рапалльского договора тоже стали развивать если не политические, то экономические связи с Россией. Во всех передовых странах мира были открыты советские торговые представительства или частные торговые фирмы с советским капиталом для международной торговли. Вероятно, самой известной из фирм такого рода была лондонская «Аркос» (All-Russian Cooperative Society Limited, Всероссийское кооперативное акционерное общество), открытая еще осенью 1920 года. Специально к Генуэзской конференции в апреле 1922 года в составе Наркомата внешней торговли (НКВТ) была создана Государственная экспортно-импортная контора (Госторг) РСФСР. Чуть позже появились республиканские и областные госторги. Некоторые тресты и кооперативы в 1922–1923 годах получили право торговать с заграницей напрямую. Таким образом, ради развития НЭПа была частично нарушена (но не отменена!) введенная в 1918 году монополия внешней торговли.

Кризис сбыта 1923 года

Появление новых буржуа и использование в государственной промышленности капиталистических методов вызвало у многих партийцев разочарование и идейный разброд. Ленин на X съезде партии предусмотрительно «продавил» не только решение о замене разверстки налогом, но и резолюцию о единстве партии, запрещавшую фракционную борьбу. На практике от «разномыслия» эта резолюция не спасла, а только дала партийному большинству, во главе которого вскоре встал Иосиф Сталин, инструмент для борьбы с противниками «по формальным основаниям».

Противоречия неслучайно обострились именно к 1923 году: государственный аппарат оказался совершенно не готов к НЭПу и фактически плелся в хвосте стихийных процессов, из-за чего первые два года НЭПа называли потом «периодом хозяйственной автономии» [56, C. 108]. Отмена хлебной монополии моментально вызывала скачок спекуляции, с которой предназначенный для «товарообмена» снабженческий аппарат был не в силах конкурировать. Основной объем предназначенной для обмена на хлеб промышленной продукции завезли в обычно самые плодородные черноземные губернии, где в 1921 году случился неурожай. Государство не смогло получить в порядке товарообмена достаточно хлеба из губерний с нормальным урожаем, а в Поволжье разразился голод. Голодающие двинулись в менее пострадавшие районы и своим спросом на продовольствие взвинтили цены на него по всей стране. Промышленность при такой конъюнктуре не смогла получить достаточно средств за свои товары, отчего в 1921–1922 годах продолжилось закрытие предприятий. Убытки государственной промышленности за первый год НЭПа составили 150–200 млн золотых рублей [56, C. 98]. Пахотные площади в стране сокращались и вовсе вплоть до 1923 года по тем же причинам: разрешение торговли само по себе еще не означало, что до крестьян дойдут по приемлемым ценам те товары, ради которых они согласятся увеличивать запашку.

Одним из главных политических лозунгов НЭПа была смычка, то есть экономический союз двух господствующих в стране классов: пролетариата и крестьянства. Смычка означала взаимовыгодные условия торговли, обмена промышленных товаров на сельскохозяйственные. Но на практике все годы НЭПа промышленность постоянно «промахивалась» мимо рыночного равновесия. По сравнению с довоенным 1913 годом цены выросли и на промышленную, и на сельскохозяйственную продукцию, но из-за голода в 1921 году цены на сельхозтовары были относительно выше. Расхождение индексов цен в литературе тех лет именовалось ножницами цен и означало, что для одной из сторон условия торговли менее выгодны, чем для другой.

Поскольку в 1921 году цены на хлеб были относительно выше цен на промтовары, голодающие были готовы платить любые деньги и распродавать личные вещи. В 1922 году был получен нормальный урожай, и ситуация сменилась на противоположную: теперь взлетели цены на промышленную продукцию. В 1923 году ситуация усугубилась: декрет ВЦИК и СНК от 10 апреля установил, что тресты действуют «на началах коммерческого расчета с целью извлечения прибыли» [58, C. 29], а 16 июля заместитель председателя ВСНХ Г. Пятаков издал приказ № 394, согласно которому вся деятельность трестов должна направляться и оцениваться «под углом зрения прибыли». Имея монопольное положение в своих отраслях, тресты немедленно взялись выполнять этот приказ самым простым способом – взвинтили цены, что привело во второй половине 1923 года к кризису сбыта: при огромном неудовлетворенном спросе склады оказались завалены продукцией, которая была не по карману населению. По оценке Т. Коржихиной, которая занималась биографией руководителя крупнейшего в стране Всероссийского текстильного синдиката В. Ногина, величина наценок на пути товара от завода к крестьянину достигла 527 % [59, C. 72–73], то есть крестьяне переплачивали за промышленную продукцию более чем в пять раз!

Кризис сбыта, в свою очередь, был одной из причин политического кризиса 1923 года, результатом которого стало появление первой организованной партийной оппозиции курсу ЦК РКП(б).

НЭП по своей сути был противоречивой экономической политикой и, разумеется, рождал споры и дискуссии о допустимых пределах использования рыночных механизмов, соотношении экономики и политики, опасности возрождения капиталистов и идейного перерождения советских руководителей, наилучших способах государственного регулирования и тому подобного. Наиболее яркие экономические дискуссии советского периода проходили именно в двадцатые годы.

Биография В. Ногина авторства Т. Коржихиной не зря называется «Из нелегалов в коммерсанты». С началом НЭПа этот старый большевик возглавил Всероссийский текстильный синдикат (ВТС, образован 28 февраля 1922 года), а затем и Всероссийский совет синдикатов (ВСС), став фактически крупнейшим (гос)капиталистом мирового масштаба. К 1 декабря 1922 года в ВТС входило 28 трестов, включавших 390 фабрик, где было занято 284,6 тысячи рабочих. Входящие в ВТС предприятия производили 43,2 % шерстяных и 44,5 % льняных тканей в СССР [59, C. 91]. ВТС имел самое большое число веретен в мире, что делало его крупнейшим мировым потребителем хлопка, а Ногин благодаря этому имел возможность диктовать свои условия и его американским производителям, и гамбургским перекупщикам [59, C. 102].

Ничего удивительного, что Ногин был сторонником полной рыночной свободы трестов и синдикатов. «Нельзя поэтому допустить и мысли, – писал он, – о каком-то бюрократическом управлении трестами», а за ВСНХ надо сохранить только «контрольно-наблюдательные функции» [59, C. 92]. Его противники с возмущением писали, что Всероссийский совет синдикатов узурпировал ценовую политику и лишь постфактум информирует государственные органы о своих решениях [27, C. 57].

Возрождение капиталистических отношений привело к появлению у трестов и синдикатов частных экономических интересов, не всегда совпадавших с государственными. Ф. Дзержинский, после гражданской войны возглавивший Наркомат путей сообщения (НКПС), в ноябре 1923 года жаловался в Совет труда и обороны, что производители топлива и металла, не считаясь с государственной целесообразностью, взвинтили цены, что увеличило издержки железных дорог и привело к их убыточности [60, C. 431]. Он же сразу после назначения в феврале 1924 года главой ВСНХ признавался, что сам три года руководил транспортом и по себе знает, «как из повседневной нашей практики возникает противопоставление интересов вверенного тебе дела общим интересам», – и требовал от хозяйственных работников изживать ведомственную замкнутость [61, C. 7]. Как глава ВСНХ Дзержинский считал, что синдикаты надо сохранить, но сделать их представителями не трестов, а государства.

Карьера Ногина оборвалась трагически: в мае 1924 года он скончался во время операции. Ненадолго пережил оппонента и Дзержинский, умерший летом 1926 года, – ради восстановления хозяйства всем приходилось работать на износ.

Денежная реформа 1922–1924 годов

В первые годы НЭПа государство воздействовало на экономику в основном методами денежно-кредитной политики, что вызвало острое соперничество между Госпланом, который делал первые шаги в составлении общегосударственных планов, и Наркомфином, который считал такие планы излишними. Укреплению позиций сторонников монетарных методов служила денежная реформа. Ее основным автором считается нарком финансов Г. Сокольников, который двумя годами ранее во время командования Туркестанским фронтом провел аналогичную реформу в Туркестане.

В течение 1922 года Госбанк копил золото и валюту для обеспечения нового платежного средства – червонца. С 27 ноября 1922 года в оборот постепенно стали вводиться золотые червонцы, количество которых было привязано к золотому запасу страны, что должно было гарантировать их от обесценения и остановить инфляцию, которая к концу гражданской войны приобрела циклопические масштабы – цены номинировались в миллионах и миллиардах. Червонец приравнивался к десяти дореволюционным золотым рублям.

Введение твердой валюты с самого начала преследовало цель обеспечения торгового оборота, поскольку червонцы не считались платежным средством, эмитировались госбанком, а не Наркомфином, и по статусу являлись банковскими кредитными ценными бумагами. Получалось, что Наркомфин эмитирует рубли (или совзнаки) (с надписью на купюрах «государственный казначейский билет»), а Госбанк – параллельную валюту, червонцы (с надписью «билет Государственного банка СССР»). Совзнаки, как и раньше, выпускались в основном для покрытия дефицита бюджета, их выпуск не был связан с объемами товарной массы, то есть инфляция в совзнаках продолжалась. При этом, так как количество червонцев в экономике было стабильным, цены в червонцах тоже оставались стабильными. Одновременное сосуществование падающих совзнаков и стабильных червонцев само по себе приводило к вытеснению первых последними: все стремились обменять обесценивающиеся совзнаки на твердую валюту. За год с момента начала выпуска червонцы заняли 78,5 % во всей денежной массе [62, C. 78]. Побочным эффектом такой схемы были спекулянты, наживавшиеся на разнице курсов.

Параллельно, чтобы снизить потребность в эмиссии совзнаков, спешно восстанавливали налоговую систему. Переходной формой тут стали государственные займы, облигации которых принимались государством в уплату налогов. В середине 1922 года был выпущен государственный хлебный заем на 10 млн пудов зерна (облигация займа обменивалась на хлеб, то есть заем был натуральным), а 31 октября 1922 года – первый денежный заем на 100 млн рублей [62, C. 77].

В феврале 1924 года начался выпуск рублей нового образца по твердому курсу, а 7 марта 1924 года совзнаки были выведены из обращения. К тому времени советские деньги (совзнаки) настолько обесценились, что за один золотой рубль давали 50 млрд (50 000 000 000) рублей совзнаками [46, C. 103]. Денежная реформа завершилась. Благодаря сокращению расходов и росту доходов с 1 июля 1924 года денежная эмиссия как способ покрытия дефицита бюджета была наконец прекращена [62, C. 81], правда, ненадолго. В стране появилась новая устойчивая валюта, размениваемая на золото. С того же 1924 года эмиссия червонцев стала проводиться Госбанком в соответствии с регулярно составляемыми квартальными кредитными планами, то есть постепенно стало происходить подчинение монетарной политики задачам наращивания инвестиций. Формально существование двух валют продолжалось до 1925 года, когда эмиссионные права Наркомфина были переданы Госбанку. Рубли и червонцы были уравнены в правах, и сейчас слово «червонец» означает не какую-то отдельную валюту, а просто «десять рублей».

Проблема инвестиций и кризисы НЭПа

В 1924 году, отреагировав на «кризис сбыта» 1923 года, правительство административно снизило цены на большинство промышленных товаров, причем «твердые» цены на товары печатались в газетах. Это моментально привело сначала к товарному оживлению, а затем и к товарному голоду. Система опять промахнулась мимо рыночного равновесия, что вызвало очередную дискуссию на тему «Кто виноват?»

Попытки взять НЭП под контроль вызывали многочисленные дискуссии о формах и силе государственного вмешательства. Зачастую позиции сторон определялись их ведомственной принадлежностью, из-за чего трудно разделить, в каких случаях на первом месте были идейные установки, а в каких – банальная ведомственная борьба. Основные противоречия возникали:

• между ВСНХ и ВСС – по вопросу, кто руководит трестами;

• между ВСС и Наркомфином – по вопросу о размерах налогообложения;

• между ВСНХ и Наркомфином – по вопросу о приоритете прямого (директивного) либо косвенного (денежно-кредитного) регулирования экономики, а также по вопросу о допустимости расширения эмиссии и кредитования для ускоренного развития промышленности.

Наркомфин во главе с Г. Сокольниковым ратовал за то, что раз государство не умеет аккуратно регулировать цены, надо отдать это право синдикатам, то есть, по сути, рынку, пусть и в таком специфическом виде. ВСНХ, напротив, стал разрабатывать более детальные планы снабжения и распределения товаров и активнее привлекать ОГПУ к борьбе со спекуляцией, а также создавать резервные товарные фонды.

Первые попытки регулирования рынка относятся к середине 1922 года, когда была создана Комиссия по внутренней торговле (Комвнуторг), начавшая выдавать патенты на право занятия торговлей, стараясь создать преимущества государственным и кооперативным торговым организациям по сравнению с частными. По новому декрету о трестах от 10 апреля 1923 года ВСНХ получал право управлять их капиталами, назначать руководителей, осуществлять контроль над их деятельностью. В том же 1924 году начинается активное вытеснение частного торговца и замена частных магазинов кооперативными. Если в 1922/23 хозяйственном году доля кооперативной торговли составляла всего 10,3 %, то в 1923/24 году – уже 26,6 %, а в 1924/25 году – 42,2 % [46, C. 101]. Считалось, что капиталы, которые зарабатывает кооперативная торговля, политически менее опасны, чем капиталы частных торговцев.

В том же 1924 году трестам для ограничения влияния частной торговли запретили выбирать себе контрагентов по своему усмотрению, заставляя ограничиваться системами плановых завозов и генеральных договоров с кооперацией [56, C. 123].

Всем было ясно, что для борьбы с дефицитами надо в первую очередь расширять производство, и в первые годы НЭПа это можно было делать, просто вновь запуская остановленные из-за нехватки сырья и топлива заводы. Благодаря наличию свободных производственных мощностей и несмотря на все дисбалансы, крупная (цензовая) промышленность быстро восстанавливала объемы производства. В текстильной, хлопчатобумажной, резиновой, кожевенной, спичечной отраслях промышленность вышла на максимальную нагрузку оборудования (исправной его части) уже по итогам 1923 года [56, C. 118]. Чем дальше, тем острее вставал вопрос: где взять инвестиции для строительства новых заводов?

Дзержинскому на адрес ВСНХ сами работники заводов присылали проекты акционирования государственных предприятий. Предлагалось закрепить приоритетное право приобретения акций предприятия за его рабочими, превратив заводы из государственных в «народные». Глава ВСНХ отметил, что идея эта «типично буржуазная», но проект в политбюро все же переслал [56, C. 122].

Кредитование промышленности за счет бюджетных средств означало бы расширение эмиссии и удар по только что введенной новой твердой валюте. Вновь создаваемая практически с нуля банковская система также не могла предоставить нужные суммы – не хватало вкладчиков. Иностранцы после аннулирования Советской Россией царских долгов также кредит предоставлять не желали. Кроме того, широкое использование кредитов грозило опять нарушить с таким трудом достигнутое относительное равновесие на рынках: продукцию новые предприятия начали бы давать только через несколько лет, а деньги их строители и поставщики материалов и оборудования получали уже сейчас. Рост количества денег, не обеспеченных товарами, означал инфляцию. Любой рецепт, таким образом, имел побочные эффекты.

Драйвером индустриализации оставалась внешняя торговля. В 1924–25 годах прошел «парад признаний» Советской России за рубежом, как называли этот процесс в советских учебниках. Кредитовать СССР иностранцы были не готовы, а торговать с ним – вполне.

В основе НЭПа лежали договорные отношения. Замена разверстки налогом, потянувшая за собой весь комплекс мероприятий по восстановлению инфраструктуры рыночной экономики, означала, что для получения нужных продуктов государство не пользуется принуждением, а старается предложить крестьянину выгодный обмен. Однако оказалось, что попытки резко поменять любой элемент такой сбалансированной системы наталкиваются на сопротивление всех остальных ее элементов. Развитие производства возможно только в той мере, в какой оно обеспечено капиталами, топливом, сырьем и спросом на продукцию. Если любого элемента не хватает, дальнейшее расширение выпуска оказывается невозможным. В западном мире эти ограничения частично обходят путем кредита, но внебюджетное кредитование для советской промышленности было малодоступно и политически неприемлемо, а бюджетное вело бы к инфляции и дестабилизации червонца. Кроме того, для модернизации промышленности и перевода ее с пара на электричество в соответствии с планом ГОЭЛРО требовались зарубежные технологии, а получить их можно было только за российские товары. Так и выяснилось, что темп реконструкции хозяйства зависит от возможностей нарастить экспорт. Партия пришла к необходимости сворачивания НЭПа после того, как два экспортных кризиса зримо продемонстрировали ограниченность такой политики [63].

Кризис НЭПа 1925 года

Программа развития промышленности, составленная Госпланом на 1925–26 годы, значительно превышала реальные возможности госбюджета, поэтому предполагалась эмиссия, против которой выступали Наркомфин и ВСНХ. Однако за неимением лучших идей был утвержден госплановский вариант.

К началу 1925 хозяйственного года (напомню, хозяйственный год был привязан к урожаю и начинался 1 октября) сворачивать НЭП никто не собирался. Наоборот, торговля мыслилась основным инструментом обеспечения индустриализации. Крестьянам были сделаны послабления и в политической, и в экономической области. Председатель ВЦИК, то есть официальный руководитель государства, М. Калинин, сам выходец из тверских крестьян (город Тверь в советское время назывался Калинин), провел через ВЦИК установку, согласно которой зажиточный крестьянин-труженик не должен считаться кулаком и подвергаться дискриминации. В статье в «Известиях» 22 марта 1925 года «всесоюзный староста» Калинин писал: «Насильственная борьба с расслоением, поскольку она будет тормозить увеличение производительности, экономически вредна и политически бесцельна» [63, C. 8].

III Всесоюзный съезд советов (май 1925 года) одобрил снижение сельхозналога, «предоставление дополнительных государственных сельскохозяйственных кредитов, облегчение найма рабочей силы, расширение права сдачи земли в аренду, снижение цен на сельскохозяйственные машины, предоставление всем крестьянам права участия в кооперации» [63, C. 7].

Подъем сельского хозяйства планировалось использовать с целью получения ресурсов для индустриализации. Планы капитального строительства были сверстаны в расчете на возможность получить определенные объемы иностранного оборудования. С учетом цен на него было подсчитано, сколько сельскохозяйственных продуктов надо продать по мировым ценам, чтобы купить все необходимое. Это, в свою очередь, сформировало требования к объемам хлеба, которые надо было купить у крестьян, чтобы выполнить план по импорту. Экспортно-импортный план на 1925/26 хозяйственный год был принят в июле 1925 года. Выпуск промышленной продукции должен был вырасти за год в полтора раза. Для этого промышленности требовалось в 2,5 раза больше капитальных вложений. А чтобы их получить, надо было увеличить объем внешней торговли в два раза по сравнению с предыдущим годом [63, C. 13], продав за границу 350 млн пудов хлеба. Всего объем государственных хлебозаготовок должен был составить 780 млн пудов [63, C. 18].

Чтобы крестьяне соглашались продавать хлеб, в планы было заложено развитие кустарной промышленности, которая производила бы нужные им товары. Таким образом, вся хозяйственная политика была подчинена цели получения нового иностранного оборудования. На бумаге все выглядело сбалансированно.

Осенью, когда поспевал урожай, хлеб был дешев, а к весне дорожал, так как запасы заканчивались. Основные объемы экспорта было решено сдвинуть на осень и зиму 1925 года, чтобы покупать хлеб нового урожая по низким внутренним ценам, а в Европе продавать задорого, пока там не появился хлеб из Канады и Аргентины. При этом договоренности о поставках хлеба за рубеж уже были заключены, и их надо было выполнять.

На практике предложение хлеба оказалось недостаточным для выполнения обязательств перед заграницей. За первый квартал заготовительной кампании удалось заготовить 160 млн пудов вместо 169 по плану, за второй – 176 млн пудов вместо 376 по плану [63, C. 16, 18]. За год удалось собрать 517 млн пудов против 780 млн по плану [63, C. 33].

Государству пришлось повысить закупочные цены, чтобы купить нужные для обмена на зарубежное оборудование объемы. Это привело к появлению у крестьян излишков денег, которые те тут же потратили на покупку промтоваров, вызвав их дефицит. Государство попыталось ввести административное регулирование цен, что немедленно привело к возрождению спекуляции. В ответ со стороны органов правопорядка было усилено давление на частных скупщиков хлеба, которые подрывали возможности экспорта, но при этом помогали снабжать хлебом города (это заложило предпосылки следующего кризиса).

В итоге экспортный план провалился: за первый квартал 1925/26 хозгода (то есть за октябрь-декабрь 1925 года) его удалось выполнить только на 1/7 часть. Промышленность не получила уже внесенные в план зарубежные машины и оборудование, оказались сорванными планы капитального строительства.

Внешнеторговыми проблемами дело не ограничивалось. Стройки, как выяснилось, не были обеспечены сырьем, топливом, стройматериалами. Промышленности были выданы кредиты на строительство, но в отсутствие необходимого количества стройматериалов это лишь привело к росту цен. Повышенный спрос на стройматериалы предъявили и крестьяне благодаря вырученным за хлеб «лишним» деньгам. Предложить вместо них крестьянам больше товаров ширпотреба промышленность не могла: выданные на строительство кредиты превратились в зарплату горожан, отчего городской спрос на товары также превысил прогноз. В конце 1925 – начале 1926 года правительство впервые остро почувствовало проблему временного лага: дополнительный спрос появляется сразу после начала строительства, а дополнительные товары – только после достройки заводов.

1926 год прошел под знаком «урегулирования». Планы развития промышленности были сокращены, чтобы государственная потребность в заготовках хлеба для экспортной продажи была поменьше. Рост промышленности за год должен был составить 15,8 % (а не 50 %, как спланировали годом ранее). Одновременно было сокращено кредитование капитальных вложений, чтобы сократить денежную массу в обращении и снизить спрос на дефицитные товары. С другой стороны, замедление развития промышленности означало сохраняющийся товарный голод, а он, в свою очередь, означал спекуляцию. Поскольку у государства не было возможности быстро нарастить производство, для борьбы со спекулянтами опять применялись административные и уголовные меры.

При этом сокращение импорта и кредитования означало, что основным источником развития промышленности остается бюджет. В 1926/27 годах произошло перераспределение бюджетных средств в пользу промышленности за счет сельского хозяйства. Одновременно зажиточным крестьянам повысили налоги и снизили закупочные цены на технические культуры, чтобы повысить доходы бюджета и рентабельность экспорта. Кроме того, сокращались кредиты селу на закупку техники, в частности импортных тракторов. Отчасти эта политика была обусловлена идеологически: трактора покупали в первую очередь кулаки, у других просто не было для этого денег. Но в то же время эти меры замедляли рост производительности в сельском хозяйстве. У государства попросту не было средств, чтобы развивать все отрасли экономики одновременно.

Поскольку на резкий рост урожайности в таких условиях рассчитывать не приходилось, правительство приняло меры против частных хлебозаготовителей, чтобы как можно больше хлеба все-таки досталось государству: мельницы изымались из частной аренды, межрайонные хлебные перевозки были максимально затруднены, чтобы частники не могли вывезти хлеб из хлебопроизводящих отраслей, даже если они его там закупят.

Кризис НЭПа 1927 года

Кризис 1927 года был «такой же, но другой». Стремясь не допустить повторения прошлых ошибок, государственные заготовители не повышали цены, на что крестьяне реагировали снижением продаж хлеба. Хуже того, в ответ на низкие цены крестьяне весной 1927 года не стали расширять запашку. Валовый сбор зерна в 1927 году оказался на 300 млн пудов ниже, чем в 1926‑м, но выяснилось это только постфактум.

Одновременно после «осторожного» 1926 года снова расширилось кредитование промышленности. Капвложения в промышленность были приняты на 1926/27 хозгод в размере 900 млн рублей, но затем увеличены до 990 млн рублей. Фактически же они оказались еще на 100 млн больше плана [63, C. 65]. При этом более 71 % капвложений было направлено на развитие тяжелой промышленности, то есть на инвестиции, в краткосрочной перспективе не приводившие к насыщению товарного голода.

Для их финансирования во втором квартале 1927 года Госбанк предоставил кредиты на 310,7 млн рублей против 30,1 млн рублей во втором квартале 1926 года [63, C. 60]. Также опять использовалась эмиссия, причем сверх плана. Стерилизовать эту денежную массу попытались более чем двукратным (по плану) увеличением реализации госзаймов населению [64, C. 7]. Меньший рост госзаймов означал бы разгон инфляции. Если в 1925 году благодаря росту цен на сельхозпродукцию лишние деньги появились у крестьян, то в 1927 году благодаря новому расширению кредитования капитальных вложений они были у горожан (рабочих и строителей). Это привело к вымыванию товаров уже из городской торговли. Частичные дефициты наложились на слухи о войне («военная тревога» 1927 года – обострение отношений с Великобританией). Как результат, началась потребительская паника, население запасалось впрок всем чем можно, что окончательно опустошило городской рынок и привело к росту недовольства властью в городах из-за пустых прилавков. По расчетам ЦСУ и Наркомторга, во втором квартале 1927 года население закупило впрок около 25 млн пудов хлеба [63, C. 63]. В Москве и Ленинграде появилась продажа товаров по книжкам члена кооператива, то есть фактически по карточкам.

Стремясь не допустить еще большего раздувания спроса, правительство приняло решение снижать и так невысокие заготовительные цены. В октябре-декабре 1927 года индекс заготовительных цен снизился на 6 % по сравнению с предыдущим кварталом. Правительство надеялось, что крестьяне будут продавать хлеб и по сниженным ценам ввиду его крупных запасов. Расчет не оправдался, тем более что товаров в сельских лавках, а значит, и стимула для крестьян менять хлеб на деньги, не появилось.

Во второй половине 1927 года крестьяне, отвечая на все эти обстоятельства, сократили продажу хлеба государству. В октябре 1927 года объем государственных заготовок зерновых хлебов уменьшился по сравнению с сентябрем на 22,3 %, а в ноябре по сравнению с октябрем – на 35,3 % [63, C. 69].

Осенью 1927 года обсуждалось несколько способов преодоления кризиса:

1. Оппозиция предложила изъять у 10 % крестьянских хозяйств 150–200 млн пудов хлеба, на них за границей купить сырье и оборудование для промышленности, произвести больше товаров для деревни. Эти предложения были отвергнуты XV съездом партии как явное нарушение «смычки» и возврат к «военному коммунизму».

2. Ряд беспартийных специалистов и «умеренных» партийцев, в частности начальник валютного управления Наркомфина Л. Юровский, предлагали снизить планы развития промышленности и тем самым сократить инфляцию, то есть повторить рецепт 1925 года. Фактически это означало невозможность ускоренного развития, что тоже было отвергнуто XV съездом партии.

3. Путь повышения закупочных цен на хлеб также не получил поддержки, так как означал бы еще большее обострение дефицита. Кроме того, ЦК во главе со Сталиным считал, что бедняки уже продали хлеб по невысоким закупочным ценам, а на повышении цен наживутся кулаки.

4. Четвертым выходом была закупка зерна за границей. Она означала бы сокращение импорта необходимого для индустриализации оборудования.

Два кризиса инвестиционных планов за три года сделали очевидным для всех большевистских политиков, что форсированная индустриализация при сохранении рыночного равновесия невозможна. Без внешних источников накопления капитала (займы, иностранные инвестиции) попытки расширения объемов капиталовложений наталкиваются на ограниченное предложение товаров, так как расходы на новые заводы уже есть, а продукцию они еще не выпускают. Это приводит к дефицитам, инфляции, недовольству, снижает стимулы к труду. Та же самая нехватка товаров ограничивает объемы хлеба, которые можно купить у крестьян и продать за рубеж, чтобы купить иностранное оборудование. Можно только идти путем органического роста – шаг за шагом понемногу наращивать инвестиции, выпускать чуть больше промышленных товаров, чтобы на следующем витке еще чуть-чуть нарастить инвестиции.

В современной экономической литературе эта проблема носит название ловушки бедности и характерна для большинства развивающихся стран: когда вам не хватает материальных ресурсов, вы не можете достаточно инвестировать, а раз вы инвестируете недостаточно, то остаетесь в бедности и у вас нет ресурсов. Большевикам надо было или смириться с тем, что Россия еще много лет будет оставаться слаборазвитой аграрной страной, или каким-то образом разорвать обозначенный порочный круг.

Мрачное очарование Сталина, благодаря которому его деятельность и поныне положительно оценивается большинством россиян[7], во многом обусловлено тем, что он принял этот исторический вызов и смог решить задачу в духе максимы «цель оправдывает средства».

«Левые» и «правые» оппозиции

Но прежде, чем мы познакомимся с «правильным» ответом Сталина, надо сказать несколько слов о «неправильных». Каждый из кризисов НЭПа становился поводом для ожесточенной партийной дискуссии о том, что делать и кто виноват. При больном, а тем паче почившем Ленине любое предложение по исправлению ситуации было заявкой на политическое лидерство, так как молчаливо предполагалось, что раз марксизм есть научное мировоззрение, то руководить страной должен главный теоретик, чьи рецепты решения проблем оказываются самыми верными. В 1920‑е годы политика была прямо связана с публичными экономическими дебатами. Конечно, это не значит, что в итоге победил самый сильный теоретик. Но победа была «равнодействующей двух сил»: экономических предложений политика (тут же получающих проверку практикой) и его личной харизмы.

Сделанная в начале 1925 года ставка на «крепкого» крестьянина, способного произвести побольше хлеба и тем самым помочь индустриализации, вызвала появление левой «новой оппозиции», которой эта ставка на дружбу с кулаком представлялась угрожающей целям революции. Ее программный документ «Платформа четырех» подписали Г. Зиновьев, Л. Каменев, Г. Сокольников и Н. Крупская – соответственно, руководители ленинградской и московской партийных организаций, нарком финансов и вдова Ленина. В 1926 году к ним присоединился Троцкий со сторонниками, что вызвало появление «объединенной оппозиции». Партийная дискуссия велась по широкому спектру вопросов – в частности, в экономической сфере оппозиция критиковала попытки вести индустриализацию с опорой на «крепкого» крестьянина, ставя в вину большинству в ЦК кризис НЭПа 1925 года.

После второго кризиса НЭПа в 1927 году большинство партийцев стало склоняться к принудительным методам решения описанной выше проблемы хлебозаготовок, но вместо того, чтобы признать правоту левой оппозиции, большинство перехватило ее предложения. В декабре 1927 года XV съезд партии осудил идею оппозиции изъять у 10 % крестьянских хозяйств 150–200 млн пудов хлеба, но уже в январе-феврале 1928 года вышли директивы ЦК о принудительном изъятии хлеба, только в несколько иной форме. Директива от 13 февраля требовала применять к не желавшим сдавать хлеб по установленной цене крестьянам статью 107 УК РСФСР («злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок»), то есть приравнивала их к спекулянтам. К проведению хлебозаготовок были привлечены органы ОГПУ и милиция, выбивать хлеб на село отправилось несколько тысяч ответственных работников. В первом квартале 1928 года было заготовлено зерна на 75,6 % больше, чем в предыдущем квартале. Крестьяне весной 1928 года ответили на это сокращением посевных площадей.

Летом 1928 года состоялся очередной пленум ЦК ВКП(б), на котором 10 июля была принята резолюция об отмене чрезвычайных мер. Пленум особо отметил недопустимость «раскулачивания». Эта резолюция знаменовала рождение в партии теперь уже «правой» оппозиции, которая выступала против чрезвычайных мер в отношении крестьянства. В конце сентября лидер «правой» оппозиции Н. Бухарин опубликовал в «Правде» статью «Заметки экономиста», основной смысл которой сводился к предостережению против чрезмерных темпов индустриализации в разрабатываемом пятилетнем плане. Начиная с 1925 года проблема сокращения темпов роста ради сохранения рыночного равновесия возникала каждый год, и Бухарин только подтвердил, что она никуда не делась.

К тому времени эта «экономическая предопределенность», когда надо было выбирать между умеренным темпом индустриализации и угрозой голода в городах и восстаний в деревне, партийцам совершенно осточертела. На мой взгляд, Сталин победил своих противников не только на поле аппаратных интриг, но и благодаря тому, что предложил эффективное, хотя и бесчеловечное решение задачи повышения темпов развития и смог организовать партию для его выполнения.

Политэкономическое резюме

НЭП должен был решать ряд тактических и стратегических задач. В основе НЭПа было признание хозяйственной самостоятельности производителей и восстановление эквивалентного обмена между ними. Частичное восстановление рыночных механизмов и хозяйственной самостоятельности, восстановление у трестов (бывших главков) мотивации работать с прибылью должно было снять с государства бремя сметного финансирования большинства предприятий, снизить уровень бюрократизма в управлении ими. Вместе с тем НЭП должен был научить руководителей советских хозяйственных ведомств культурно торговать и вообще культурно вести дела, а крестьян объединить в кооперативную сеть производителей, поднять уровень реального обобществления их деятельности. И развитие кооперации, и развитие промышленности должны были подготовить советское общество к социализму.

На практике, однако, самым острым вопросом НЭПа стал вопрос об источниках инвестиций для индустриализации. Кризисы 1923, 1925 и 1927 годов показали, что поддержание рыночного равновесия и эквивалентности обмена означает весьма умеренный темп накопления капитала. При этом темпы роста экономики приобретали политическую важность как в силу весьма скромного уровня жизни большинства советских граждан, так и ввиду веры руководства партии в неизбежность новой большой войны. Индустриализация могла производиться только путем импорта передовых технологий (по крайней мере до тех пор, пока не разовьется должным образом собственное машиностроение), а поскольку ни кредитов, ни иностранных инвестиций на приемлемых условиях привлечь не удалось, партия волей-неволей пришла к необходимости изымать у производителей (в первую очередь у крестьян) больше экспортных товаров, чем те готовы были производить и обменивать добровольно.

Глава 6

Развитие планирования. «Нулевые» пятилетки

Первые опыты планирования. «Контрольные цифры»

В предыдущей главе почти не упоминался Госплан. Это неудивительно. Несмотря на то что он был создан еще в 1921 году, реальной политической силой он становился постепенно.

В начале НЭПа экономическую политику продолжали определять ВСНХ и Наркомфин, они же составляли планы развития. Наркоматы составляли сначала квартальные, потом годовые планы развития подведомственных предприятий. Разумеется, это вызывало трения и споры о роли Госплана и разграничении полномочий. К примеру, замнаркома земледелия Н. Осинский старался ограничить функции Госплана «общим согласованием планов, вносимых ведомствами» [65, C. 435].

В первом Положении о Госплане на него возлагались задачи составления единого общегосударственного хозяйственного плана и согласования с ним планов и производственных программ всех ведомств. Задача эта растянулась на несколько лет. За два дня до принятия постановления об образовании Госплана Ленин писал Кржижановскому: «Целый, цельный, настоящий план для нас теперь = “бюрократическая утопия”. Не гоняйтесь за ней» [66, C. 76].

В апреле 1922 года было утверждено новое положение о Госплане. По сравнению с предыдущим в новом положении была значительно расширены возможности вмешательства Госплана в текущую хозяйственную жизнь. Проекты всех важнейших декретов по экономическим вопросам, вносимые ведомствами в СНК и СТО, должны были сопровождаться заключением Госплана. Он получал право давать руководящие указания для составления планов ведомственным плановым комиссиям, наблюдать за ходом их работ, следить за исполнением планов. В соответствии с этим постановлением были организованы четыре плановые комиссии при ВСНХ – промышленная (промплан), государственного строительства, электрификации и по топливу.

8 июня 1922 года ВЦИК и СНК приняли декрет о создании плановых комиссий при областных ЭКОСО (экономических совещаниях, состоявших из уполномоченных наркоматов на местах и бывших своего рода местным аналогом Совета труда и обороны). Таким образом, стала формироваться сеть отраслевых и территориальных плановых органов с Госпланом во главе. С образованием СССР в конце 1922 года к ней прибавились госпланы союзных республик.

В 1922 году Госплан разработал планы по производству и распределению металла, резины, сахара и план восстановления сельского хозяйства пострадавших от голода районов, но все это были по-прежнему частные годовые планы.

Первый план на несколько лет вперед был подготовлен в 1923 году. Это был Перспективный план металлургической промышленности на 1923/24–1927/28 годы, составленный Главным управлением металлопромышленности (ГУМП) ВСНХ (план Хренникова – Гартвана)[8] и в несколько улучшенном варианте одобренный Промсекцией Госплана (утвержден президиумом Госплана СССР 7 августа 1923 года). Выпуск чугуна за пять лет должен был вырасти в 3 раза, стали – в 2,3 раза (с 30 до 70 млн пудов), но с оговоркой, что если удастся снизить себестоимость против плановой, то производственную программу нужно будет увеличить, чтобы потратить все отпущенные средства, и при этом произвести больше металла [67, C. 87–88]. Позднее такой подход станет основным, хоть будет постоянно критиковаться «снизу», ведь получалось, что кто снижает себестоимость, тому приходится работать больше. Для исправления несправедливости позднее введут повышенные отчисления со сверхплановой прибыли в премиальные фонды предприятий.

В конце 1923 года Промсекция рассмотрела «пятилетку Калинникова» по развитию промышленности в 1923/24–1927/28 годах. Она охватывала уже 32 отрасли промышленности. В том же 1923 году Наркомфин впервые составил и опубликовал контрольные цифры – лимиты бюджетных расходов для каждого из ведомств, которые Наркомфин заранее сообщал исходя из задачи сбалансировать доходы и расходы бюджета. В условиях НЭПа финансовые ограничения были главными.

Эта идея была подхвачена Госпланом, и в 1925 году в нем были разработаны первые контрольные цифры на 1925/26 хозгод. Это была первая попытка разработать годовой план по народному хозяйству в целом. По существу, это были лимиты ресурсов, общей целью которых было сбалансировать развитие различных отраслей хозяйства, в первую очередь промышленности и земледелия. Плановики не пытались сразу составить исчерпывающий план. Контрольные цифры были именно лимитами, основными ограничениями, позволявшими обеспечить общую пропорциональность развития отраслей. Они вовсе не предписывали, сколько гаек или болтов надо произвести каждому конкретному заводу.

В основе контрольных цифр лежала экстраполяция тенденций прошлых лет (метод динамических коэффициентов). Полученные экстраполяцией значения подвергались экспертной оценке на предмет того, насколько они обеспечивают рост загрузки оборудования (поскольку рост был восстановительным, основной задачей было запустить уже построенные, но остановленные в гражданскую войну заводы). Для надежности получаемые соотношения между разными отраслями народного хозяйства сравнивались с довоенными. Позднее именно использование экстраполяции и довоенных соотношений стали основой политических обвинений, которым подвергся руководитель работ над первыми контрольными цифрами В. Громан.

Как уже было сказано, в 1925 году собрать планируемое количество хлеба не удалось, невыполнение экспортных планов разбалансировало всю экономическую систему НЭПа, из-за чего 1926 год пришлось потратить на «упорядочивание», поэтому первые контрольные цифры остались на бумаге.

Развитие балансового метода. Леонтьев и будущая Нобелевка

Проблемой контрольных цифр были не только излишне оптимистичные оценки хлебозаготовок, но и общее печальное состояние статистики. В первых контрольных цифрах на 1925/26 год отсутствовали общие балансовые итоги развития всего народного хозяйства. Поэтому еще в середине 1924 года СТО поручил ЦСУ создать отчетный баланс народного хозяйства за 1923/24 годы.

Новаторская задача создания баланса народного хозяйства в целом привела к разработке новой методологии – шахматной таблицы производства и потребления продукции по отраслям. Руководил работами по балансу управляющий ЦСУ Павел Попов. Баланс содержал характеристики производства, распределения и потребления общественного продукта, представленные в виде системы взаимоувязанных таблиц.

В то время в Берлинском университете учился в аспирантуре выпускник Ленинградского университета экономист Василий Леонтьев. Он подготовил для журнала «Плановое хозяйство» обзор предварительных итогов работы ЦСУ над балансом народного хозяйства, а в дальнейшем развил заложенные в нем идеи, создав методологию межотраслевого баланса. Через несколько десятилетий эмигрировавшему в США Леонтьеву присудят за это Нобелевскую премию по экономике.

Главным дополнением Леонтьева к построениям ЦСУ была идея технологических коэффициентов. Он показал, что коэффициенты, выражающие связи между отраслями экономики, достаточно стабильны, так как отражают сложившийся уровень технологий. По их динамике можно судить о направлении технического прогресса, но главное – с их помощью можно, задавая желаемую структуру конечного выпуска (то есть сколько каких потребительских товаров должно быть произведено), рассчитать производственные задания для каждой отрасли с учетом промежуточных поставок между предприятиями разных отраслей так, чтобы «баланс сошелся» и не было ни излишков, ни дефицитов.

К сожалению, несмотря на научный прорыв, для практической работы созданный под руководством Попова баланс народного хозяйства за 1923/24 годы оказался непригоден. Во-первых, целиком он был опубликован только в 1926 году. Во-вторых, тогдашнее состояние статистики не выдерживало никакой критики. По своему замыслу баланс был гениален, но состоял он из крайне приблизительных цифр.

В декабре 1929 года на конференции аграрников-марксистов Сталин заявил: «То, что опубликовало ЦСУ в 1926 году в виде баланса народного хозяйства, есть не баланс, а игра в цифири». Эту цитату часто преподносят в том ключе, что Сталин вообще игнорировал статистику, но это едва ли справедливо. Критикуя первый опыт балансовых работ, Сталин в том же абзаце призвал разработать вопрос о схеме построения баланса народного хозяйства. Сталинская критика вовсе не привела к сворачиванию работ над балансами. Наоборот, балансовый метод стал одним из основных инструментов составления планов пятилеток. Наличие ресурсов увязывалось с потребностями в них по целому ряду видов сырья и материалов. Методология межотраслевых балансов вернулась в СССР в 1950‑е годы после того, как Леонтьев развил ее на Западе. С начала 1960‑х межотраслевые балансы, наряду с «обычными» балансами сырья и оборудования, стали неотъемлемой частью работы Госплана.

Пятилетка ОСВОК

От пятилетних планов развития отдельных отраслей советские хозяйственники неуклонно двигались к пятилетним планам, охватывающим всю экономику. На начальном этапе этой работы тон в ней задавал ВСНХ, которому волей-неволей надо было планировать развитие подведомственных отраслей. Первые годы НЭПа рост производства шел с минимальными инвестициями: надо было просто вновь запустить остановленные в гражданскую войну заводы. Когда в 1925 году промышленность подошла к довоенному уровню выпуска, в ВСНХ было созвано Особое совещание по восстановлению основного капитала (ОСВОК) под руководством Георгия Пятакова, видного участника левой оппозиции.

ОСВОК организовал работу 30 комиссий, поручив им выработку пятилетних гипотез по отдельным отраслям промышленности. Затем эти прогнозы-гипотезы были увязаны и представлены как перспектива развития 47 отраслей. Сводка осуществлялась под руководством Абрама Гинзбурга, напечатавшего специальный доклад в журнале «Социалистическое хозяйство». Но гипотеза развития 47 отраслей еще не была собственно планом. Предполагалось, что она станет основой (сводкой) для составления контрольных цифр, а последние, в свою очередь, будут основанием самого плана. Она была опубликована в ноябре 1925 года, став первой «нулевой пятилеткой».

Позднее план ОСВОК критиковался за так называемую теорию затухающей кривой: авторы предполагали, что, когда восстановительный рост завершится, дальнейшее развитие пойдет медленнее, так как надо будет не просто запускать старые заводы, но строить новые, а это сложнее и требует бо́льших вложений.

Проектировки ОСВОК выявили на перспективу крупный дефицит металла, который надо было чем-то восполнить. В рыночной экономике производство развивается настолько, насколько позволяет платежеспособный спрос. В советских же реалиях получился парадокс: будущие производства потребуют много металла, но сейчас этих производств нет и металл они купить не могут. Как следствие, у производителей металла нет стимулов расширять производство: «утром деньги – вечером стулья».

Важнейшее преимущество плановой экономики

Плановая экономика позволяет разрешить этот парадокс. Важнейшим ее преимуществом является возможность развивать производства, продукция которых в данный момент не имеет спроса, так как покупателей тоже еще нет. Можно одновременно строить заводы-производители и заводы-потребители, параллельно «выращивать» покупателя и продавца и таким образом перевести всю экономическую систему разом на более высокий уровень выпуска. Чисто теоретически такое возможно и при капитализме, если какой-то очень крупный инвестор строит одновременно заводы всей производственной цепочки. Другое дело, что в таком случае он уже работает как советский Госплан.

Экономисты нередко используют понятие path dependence, или «эффект колеи», когда какие-то особенности экономического развития в прошлом определяют направление экономического развития в будущем. Плановая экономика позволяет вырваться из этой предопределенности, создать «на ровном месте» целые новые отрасли промышленности, для появления которых не было никаких экономических предпосылок.

Пятилетка ОСВОК показала руководству страны, что для ускоренной индустриализации надо отказаться не только от рыночного равновесия во взаимоотношениях с сельским хозяйством, но и от рыночных взаимоотношений между государственными предприятиями, которые в 1925 году, в разгар НЭПа, господствовали.

В риторике тех лет методическая установка на сохранение рыночного равновесия так и называлась: «буржуазная теория равновесия». С ней, как и с генетическим подходом в планировании, развернулась борьба, о чем речь впереди.

Официально пятилетка ОСВОК в Госплан не вносилась и не утверждалась, но она оказала значительное влияние на разработку Госплановской пятилетки [68, C. 102].

Госплановские «нулевые пятилетки»

Одновременно с разработкой контрольных цифр (годовой план) в Госплане в 1925 году началась разработка плана развития народного хозяйства страны на пять лет вперед. Контрольные цифры составлялись под руководством В. Громана, пятилетка – под руководством С. Струмилина. Позднее выбор именно пятилетнего промежутка объясняли тем, что, во-первых, за пять лет можно успеть закончить цикл проектирования и строительства новых производств, а во-вторых, тем, что планы на год-два могут быть нарушены очень хорошим или очень плохим урожаем, а на горизонте пяти лет урожайные и неурожайные годы взаимно «гасят» друг друга, давая некую среднюю урожайность, которую и можно заложить в план.

Работа над пятилетним планом была завершена к марту 1926 года: к первому съезду президиумов госпланов[9] была подготовлена Перспективная ориентировка на 1925/26–1929/30 годы – первый вариант пятилетки Госплана. Это был первый действительно единый перспективный план для всего народного хозяйства.

Первый вариант был составлен секциями Госплана на основе приблизительной экспертной оценки состояния оборудования и возможности развертывания каждой отрасли. Критики отмечали, что эксперты занимались главным образом поисками узких мест, причем не для их преодоления, а для подкрепления минимализма проектов. Затем отраслевые планы были сведены воедино без балансовой увязки, промышленность в целом подразделена на три группы (отрасли, производящие «основной капитал», «оборотный капитал» и предметы потребления). Далее составители «исходили из темпа промышленности на пять лет и выясняли, какие задания вытекают для сельского хозяйства, для транспорта, какова будет при этом их потребность в ресурсах, какие они дадут накопления; путем построения последующих балансов и резервов проверялась правильность (реальность) проектируемого плана». В области сельского хозяйства первый вариант пятилетки в отношении технических культур запроектировал конкретный объем и темп развития в связи с потребностями в сырье для промышленности, а в области зернового хозяйства, слабо охваченного сельскохозяйственной кооперацией и контрактацией, составители ограничивались экстраполяцией прошлой динамики [69, C. 118]. Как и первые контрольные цифры, первый вариант предполагал, что в стране еще долго будет существовать единоличное крестьянское хозяйство, развитие которого можно только прогнозировать, но не планировать, так как у государства почти нет рычагов влияния на него: планировать вы можете то, чем управляете, а вещи, неподвластные вам, вы можете только прогнозировать.

В 1926/27 году Госпланом были подготовлены еще одни контрольные цифры, а в 1927 году – очередные, уже третьи по счету, и целых два новых варианта пятилетнего плана (мартовский и октябрьский). Второй вариант госплановской пятилетки («Перспективы развертывания народного хозяйства СССР на 1926/27–1930/31 годы») был подготовлен ко второму съезду президиумов госпланов, открывшемуся 25 марта 1927 года. С учетом требований партии повысить закладываемые в пятилетку темпы роста съезд предложил доделать план к 1 июня.

Пятилетка отталкивалась от задач повышения благосостояния населения. На основе демографического прогноза оценивался будущий спрос на продукцию легкой промышленности, он в свою очередь формировал задания для тяжелой промышленности по оснащению новым оборудованием фабрик, производящих ширпотреб, и план закупок сельскохозяйственного сырья. Весенний вариант плана не предполагал никакой ускоренной коллективизации. Частный капитал должен был продолжать существовать, его даже предполагалось привлечь к развитию промышленности. Оборот частной торговли также должен был увеличиваться, то есть ни о каком сворачивании НЭПа речи не шло. Но второй кризис НЭПа запустил пересмотр всей хозяйственной политики партии. Собственно, он и похоронил весенний вариант пятилетки Госплана, из-за чего пришлось разрабатывать осенний.

Каждый следующий вариант был более подробным, к тому же расширялось число участников: к работе привлекались республиканские госпланы и плановые органы наркоматов. Одновременно каждый следующий вариант плана был более амбициозным. Бодрый темп восстановления промышленности привел к ситуации, когда реальность в 1925–27 годах регулярно обгоняла плановые наметки. Это укрепляло в партии подозрения, что в Госплане и ВСНХ засели вредители, которые специально планируют более медленный темп развития, чем реально позволяет хозяйственная обстановка.

В 1927 году произошло сразу два события, важных для развития планирования. Во-первых, в июне 1927 года Совнарком СССР принял постановление «О результатах обследования работы Государственной плановой комиссии Союза ССР». В нем было указано, что для плановых органов ведомств Союза ССР являются обязательными директивы Госплана СССР в области методологии, программы работ по планам и срокам их выполнения. Совнарком признал необходимым подчинить госпланы союзных республик руководству Госплана СССР на директивных началах [70, C. 44]. Это постановление имело решающее значение в битве за влияние между Госпланом и другими ведомствами. Как уже указывалось, в начале НЭПа Госплан не играл особой роли в хозяйственной жизни страны, но теперь его решения были обязательными для всех.

Во-вторых, в июле-августе 1927 года состоялся объединенный пленум ЦК партии и центральной контрольной комиссии (ЦКК) ВКП(б), который впервые принял партийные директивы по контрольным цифрам. Теперь партия указывала Госплану, чего нужно достичь, а Госплан должен был придумать, как это обеспечить. Таким образом, в 1927 году оформилась властная иерархия в планировании: директивы партии были обязательны для Госплана, а разработанные на их основе планы были обязательны для всех ведомств СССР.

16 октября 1927 года С. Струмилин представил президиуму Госплана третий вариант пятилетнего плана – Перспективную ориентировку на 1927/28–1931/32 годы, результат переработки весеннего варианта пятилетки. Эта версия была разработана в двух вариантах: отправном (базовом) и оптимальном. Таким способом Госплан надеялся преодолеть минимализм предыдущих версий: отправной вариант разрабатывался в расчете на неблагоприятные условия (неурожаи, обострение международной напряженности и тому подобное), а оптимальный – на благоприятные. Разрыв между ними составлял 6–14 процентных пунктов в зависимости от конкретных отраслей.

Весной 1927 года помимо второго варианта пятилетки Госплана был разработан второй вариант пятилетки ВСНХ (пятилетка Гинзбурга), который признали слишком скромным и отдали на переделку Ларину и не отстававшему от него по радикализму экономисту и теоретику градостроительства Леониду Сабсовичу. Они возглавили группу по экономическим вопросам Комиссии по составлению контрольных цифр пятилетнего плана ВСНХ [71, C. 284]. Результат их работы («Контрольные цифры развития промышленности СССР на 1927/28–1931/32 годы») ВСНХ подготовил к XV съезду партии (декабрь 1927 года), то есть опять оказалось, что новый вариант от Госплана и новый вариант от ВСНХ появились почти одновременно. Вариант ВСНХ был значительно амбициознее: например, рост промышленности по варианту Госплана должен был составить 151,6 %, а по варианту ВСНХ – 208 % [69, C. 114]. Курс на коллективизацию сельского хозяйства в пятилетке просматривался, но весьма умеренный: в валовой продукции сельского хозяйства доля колхозов и совхозов должна была увеличиться за пять лет с 2,5 до 6,1 % [69, C. 118].

Однако уже 21–23 октября состоялся очередной объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б), который дал директивы по составлению пятилетнего плана (не запутайтесь: предыдущий пленум в августе дал директивы для годового плана). Пятилетку опять надо было переделывать.

Октябрьские директивы пленума ВКП(б) по пятилетнему плану почти без изменений были приняты состоявшимся в декабре 1927 года XV съездом партии. В числе изменений следует отметить добавившийся к декабрю абзац о снабжении деревни тракторами ради усиления коллективизации сельского хозяйства и абзац о необходимости подготовки квалифицированных специалистов.

Директивы требовали в первую очередь развивать оборонные отрасли промышленности, а также обеспечить: рост благосостояния рабочих и крестьян; расширенное воспроизводство (накопление) в государственной индустрии; более быстрый, чем в капиталистических странах, темп развития; повышение удельного веса социалистического хозяйственного сектора.

В отношении темпов роста партия требовала найти такое соотношение потребления и накопления, которое дало бы максимальные темпы в длительной перспективе, то есть предлагалось отвлекать на накопление (инвестиции) сумму, максимально допустимую, чтобы при этом не подорвать внутренний рынок и сельскохозяйственную базу промышленности. При этом утверждалось, что «наиболее быстрый темп развития должен быть придан тем отраслям тяжелой индустрии, которые подымают в кратчайший срок экономическую мощь и обороноспособность СССР, служат гарантией возможности развития в случае экономической блокады, ослабляют зависимость от капиталистического мира и содействуют преобразованию сельского хозяйства на базе более высокой техники и коллективизации хозяйства» [72, C. 221].

«Нулевые пятилетки» позволили накопить в Госплане и важные материалы о состоянии различных отраслей народного хозяйства, и бесценный опыт. К началу работ над планом, позднее утвержденным как план первой пятилетки, Госплан уже имел приблизительный подсчет ресурсов, которыми располагала страна, анализ возможных темпов роста объемов выпуска и производительности труда (при разных предпосылках); были намечены источники накопления, выявлены главные трудности и узкие места. Когда в декабре 1927 года XV съезд ВКП(б) утвердил директивы по составлению плана первой пятилетки (теперь мы знаем, что это был уже четвертый по счету план первой пятилетки в Госплане), в целом уже были ясны и схема работы над планом, и характер взаимодействия Госплана с другими политическими игроками.

Генетики против телеологов

В мае 1921 года Ленин направил в президиум Госплана письмо Кржижановскому, в котором задал формат работы ведомства: рассчитать доступное количество продовольствия и топлива, а на его основе с учетом вычетов на армию и на создание резервов и максимальной экономии – возможный при таких запасах сырья и топлива объем выпуска промышленной продукции по отраслям [73, C. 260].

Через несколько лет такая методология планирования стала называться генетической. Первым делом определяются наличные возможности, исходя из которых строится производственная программа. Генетическому подходу противостоял телеологический (целевой), при котором первым делом ставится цель плана, а затем определяется, как ее достичь. Спор «генетиков» и «телеологов» о методологии планирования был основной экономической дискуссией конца 1920‑х годов, закончившейся административным разгромом «генетиков» и уголовными наказаниями для многих из них. Из этого, казалось бы, философского вопроса, что первично, цель или ограничения, в условиях конца 1920‑х годов следовали совершенно разные тактики, которые уже не могли ужиться вместе.

В 1924 году, за год до составления первых контрольных цифр, силами сотрудников земплана Наркомзема РСФСР Н. Кондратьева и Н. Огановского были подготовлены и утверждены президиумом Госплана Перспективы развития сельского хозяйства СССР, получившие неофициальное название «пятилетка Кондратьева». В ней ставилась задача создания двухсекторного народного хозяйства индустриально-аграрного типа. Эта задача должна была достигаться путем правовых гарантий со стороны государства и стимулирования кооперативного крестьянского движения. В конце 1924 – начале 1925 года эти идеи получили определенную поддержку, но кризис НЭПа 1925 года вызвал изменение отношения к идее развития с опорой на «крепких крестьян». Дискуссия в президиуме Госплана СССР в июле-августе 1925 года впервые вышла за рамки научного обсуждения и перешла на уровень политических обвинений [74].

Постоянное недовольство партии проектами пятилеток Госплана и вызов, который бросала им значительно более амбициозная программа, разработанная в конце 1927 года в ВСНХ, обострила в Госплане дискуссию о методологии планирования и пределах возможного.

«Генетики» указывали, что разумный план должен считаться с наличными ресурсами, иначе он просто останется на бумаге. «Телеологи» возражали, что если для достижения цели не хватает ресурсов, значит, надо запроектировать развитие добывающей промышленности в таком объеме, чтобы ресурсов хватило. Важным козырем «генетиков» оставалось единоличное крестьянское сельское хозяйство, управлять которым у правительства все никак не получалось: «Господин урожай, товарищ урожай, гражданин урожай, это – хозяин страны. Ясно, что от него зависит и темп развития индустрии, и темп транспорта, внешней торговли, – что хотите. Так есть и так должно быть в нашей аграрно-индустриальной стране» (Цит. по: [69, C. 120])[10].

Но к началу 1928 года и дни единоличников, и дни «генетиков» уже были сочтены: усиливается административный нажим на крестьян для получения требуемых объемов хлеба и другой сельхозпродукции, а параллельно усиливается нажим на представителей «генетического» направления в планировании, лидерами которого были В. Громан и В. Базаров. Борьба с «генетиками» в Госплане шла на фоне борьбы с «правыми» (лидерами которых были Рыков и Бухарин) в партии. Если «правые» утверждали, что нажим на кулака приведет к сокращению объемов сельского хозяйства, подрывающему основу индустриализации, и к крестьянским восстаниям, то «генетики» указывали, что план, для выполнения которого на настоящее время нет предпосылок, только дезорганизует хозяйство и все равно останется невыполненным.

Помимо возражений, что нехватка ресурсов – это не данность, не проблема, а задача, которую надо решать так же, как другие, начались все более резкие обвинения «генетиков» в том, что, держась за наличную структуру отраслей хозяйства и широко используя экстраполяцию, они фактически эту структуру замораживают, консервируют отставание России в передовых направлениях промышленности. Доставалось и «теории равновесия». Из нее следовало, что за хлеб надо давать справедливую цену, потому что иначе крестьянство его не продает, нарушаются планы развития промышленности и равновесие между отраслями хозяйства. Что, в общем, верно. Но одновременно, как показали кризисы НЭПа, из этой теории следовало, что темп такого «согласованного» развития не может быть выше определенной величины, и партию это категорически не устраивало.

Ставя вопрос о том, что важнее, устойчивый рост производства или рост социалистических элементов, телеологи прямо говорили, что коллективизация и ликвидация кулачества приведут к временному снижению объемов производства сельхозпродукции, но на эти мероприятия придется пойти. «Генетики», наоборот, считали, что мер, которые приведут к спаду производства, пусть даже краткосрочному, специально предпринимать не следует. Когда в 1928 году начались принудительные хлебозаготовки, Громан активно против них возражал.

Постепенно под воздействием нарастающего недовольства со стороны Политбюро характер дискуссий становился все более резким, из заседаний президиума Госплана они вышли в публичное поле, сперва в виде открытых диспутов в Коммунистической академии, затем в виде «перестрелки» в газетах и журналах, пока, наконец, в 1929–1930 годах большинство «генетиков» не были сняты со своих постов либо вовсе арестованы.

Громан был арестован в 1930 году и обвинен во вредительстве, но из протоколов допросов следует, что его «вредительская деятельность» заключалась в критических оценках советской хозяйственной политики, даваемых в частных беседах с единомышленниками. «Подготовку восстания против советской власти» я оставляю на совести следователя, так как в деле Громана нет никаких разъяснений, в чем конкретно она выражалась [75]. Несогласие с политическими установками не просто становилось препятствием для карьеры, но несло угрозу личной свободе.

Крупнейший советский экономист и статистик Станислав Струмилин во время этой дискуссии находился в особенно щекотливом положении. Под его руководством осуществлялся свод первых вариантов пятилетки, которые постфактум были признаны «минималистскими и составленными под влиянием вредителей». Кроме того, Струмилин одно время был меньшевиком. Он решительно включается в полемику на стороне «телеологов», активно выступая против Кондратьева, Базарова, Громана и других крупных специалистов, которые вскоре окажутся на скамье подсудимых. Обосновывая возможность планов, которые выглядят не обеспеченными ресурсами, он писал: «Мы никогда не откажемся от своих целей только потому, что они не обеспечены стопроцентной вероятностью их осуществления, ибо воля пролетариата и наши планы, концентрирующие эту волю для борьбы за поставленные им перед собой задачи, сами могут и должны стать тем решающим шансом, какого недоставало для их успешного разрешения» [68, C. 208].

Воля пролетариата становится самостоятельным фактором, который нельзя точно учесть, но с опорой на который можно ставить крайне амбициозные задачи. Невыполнение плана означает, что в процессе реализации не удалось достаточно напрячь волю. Отсюда следует, что плановик должен быть не только экспертом, но организатором борьбы за план.

В 1933 году, когда дискуссия осталась далеко позади, а «генетики» были изгнаны из Госплана, один из видных «телеологов» Николай Ковалевский так объяснял слушателям Всесоюзной плановой академии имени Молотова основной методический принцип этого направления: «Верховным методологическим принципом в работе над планом должно быть осуществление в этом плане постоянной повседневной борьбы со всевозможными правооппортунистическими и левацкими уклонами, повседневной борьбы за осуществление генеральной линии партии в основных установках плана» [76, C. 17].

На бумаге свести план было довольно легко, манипулируя коэффициентами выработки, производительности, нормами затрат. Если партия требует (условно) 200 заводов, а кирпича по расчетам хватает только на 100, значит, надо просто установить в плане требование сократить расход кирпича при строительстве вдвое. Конечно, это не означает, что плановики вообще должны были забыть слово «нет». Но прежде чем заявлять, что поставленные партией задания нереальны, они были обязаны показать, что в настоящее время нигде в мире не существует технологии, которая позволила бы, например, сократить расход кирпича вдвое, и одновременно показать, почему нельзя увеличить выпуск кирпича так, чтобы все-таки покрыть потребность. Если же такой способ все же имеется, надо было обосновать, почему его не удастся внедрить в СССР в ближайшие пять лет. При этом плановикам приходилось помнить, что возражения могли быть расценены как вредительство и стремление сорвать индустриализацию. С. Струмилину упорно приписывают крылатую фразу, как нельзя точнее характеризующую такой подход: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие». Правда, достоверный источник цитаты найти не удается[11].

В таком подходе было свое рациональное зерно. В конце 1920‑х полностью и скрупулезно учесть производительные силы СССР и перспективы их развития было весьма затруднительно. Множество неясностей и неполнота информации не оставляли ничего другого, как попытаться сделать план не точным «балансом», а заданием исполнителям, которые сами, на местах, сообразуясь с местными условиями, должны были изыскивать способы его достижения.

Столкнувшись с невозможностью математически точно просчитать строительство целых новых промышленных центров, партия решила поставить максимально амбициозные цели и организовать кампанию по их достижению. Расчет, очевидно, был на то, что установить цель в (условно) 100 единиц и произвести по факту 70 единиц лучше, чем установить цель в 70 единиц и произвести по факту 65. Лучше всех этот подход выразил сам Сталин: «Никакой пятилетний план не может учесть всех тех возможностей, которые таятся в недрах нашего строя и которые открываются лишь в ходе работы, в ходе осуществления плана на фабрике, на заводе, в колхозе, в совхозе, в районе и так далее. Только бюрократы могут думать, что плановая работа заканчивается составлением плана. Составление плана есть лишь начало планирования» [77]. Работа плановика, таким образом, становилась схожей с работой агитатора и пропагандиста. Задача плановиков заключалась в том, чтобы найти свою локальную цель для каждого уровня, каждого участка планирования и «вбросить» ее в массы, указав пути реализации и мобилизовав их на ее достижение [78].

Политэкономическое резюме

К концу 1920‑х годов экономические вопросы оказались в центре политической жизни. Конкуренция между Госпланом и ВСНХ и конкуренция в партии придавали развитию методологии планирования динамизм и остроту. С появлением партийных директив, на которые должны были опираться плановые органы, партия окончательно взяла на себя роль модернизационного агента, который задает всему обществу вектор развития.

В дискуссиях «генетиков» и «телеологов» вызрел способ преодоления ограничений для темпов экономического роста, проистекающих из принципа рыночного равновесия. Если какое-то производство не может возникнуть «естественным путем», так как не обеспечено платежеспособным спросом со стороны потребителей, надо создавать одновременно и производителей, и потребителей, то есть новую производственную цепочку целиком. При таком подходе нехватка чего-либо для выполнения плана не служит основанием для отказа от плана, а наоборот, означает, что производство недостающего продукта надо тоже включить в план. Для предупреждения нехваток развивался балансовый метод, балансы отдельных видов продукции стали основой плановой работы.

При том состоянии статистики зачастую было невозможно заранее определить, чего именно не хватает. Это обуславливало превращение планов в инструмент мобилизации масс: исполнители, сталкиваясь с проблемами при реализации планов, должны были самостоятельно и инициативно предпринимать все возможное, чтобы преодолеть возникшие трудности. Плановые задания при таком подходе становились не столько результатом трезвого расчета, сколько способом «увлечь массу рабочих и сознательных крестьян великой программой на 10–20 лет», «ясной и яркой перспективой»[12]. Общегосударственные планы конкретизировались постепенно, но никогда не доходили до плана, спускаемого каждому работнику. Многое, таким образом, зависело от низовых работников. Это делало идеологическую накачку необходимым элементом экономической политики: исполняемость планов прямо зависела от того, насколько инициативными будут исполнители.

Идеологическая накачка была необходима еще потому, что основное вознаграждение за индустриальный рывок можно было получить только через несколько лет, после пуска новых заводов. Надо было придумать, как сделать, чтобы люди с энтузиазмом выполняли план «сейчас», хотя рост благосостояния наступит только «потом».

Глава 7

Как пробежать 50 лет за 10 лет и чего это стоит

«Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Эта знаменитая фраза И.В. Сталина была произнесена в феврале 1931 года, но она отражает хозяйственную логику всех первых пятилеток. Индустриализация в конце 1920‑х становилась не просто вопросом повышения благосостояния – это был и залог политического выживания большевиков, и залог выживания СССР как независимого государства.

После уравнительного перераспределения первых постреволюционных лет крестьянство «осереднячилось», что серьезно снизило товарность сельского хозяйства. Займы иностранцы предоставлять не желали, концессионная политика фактически провалилась (Ленин и задумывал ее больше с целями копирования деловой и организационной культуры, нежели как средство хозяйственного подъема). «Свободный товарообмен» с деревней приводил к восстановлению в ней имущественного расслоения и не мог обеспечить желаемых темпов развития промышленности, а без принципиально более высоких темпов развития становилось непонятным, зачем вообще нужна была революция.

Первым приоритетом хозяйственного развития было объявлено укрепление обороноспособности страны, так как все остальное можно доделать только в том случае, если страна продолжит существовать.

Для подготовки к войне (или к резкому ухудшению условий торговли с иностранцами) требовалось в первую очередь развить: энергетическое машиностроение и на его основе топливно-энергетический комплекс, машиностроение для сельского хозяйства и производство удобрений и на их основе – продуктивность сельского хозяйства. Указывалось, что обеспеченность едой и энергией позволит так или иначе доразвить все остальное и при ухудшении внешней обстановки [79].

Однако кризисы НЭПа показали, что в хозяйстве существует ряд противоречащих друг другу требований, которые не позволяли повышать темпы индустриализации сверх определенного предела. Для преодоления этих ограничений нужно было решить, казалось бы, нерешаемую задачу – одновременно обеспечить:

• Рост экспорта пользующихся спросом на мировом рынке товаров, чтобы получить валюту для закупки прогрессивных технологий.

• Рост инвестиций в новое строительство (главным образом в тяжелую промышленность), которое в краткосрочной перспективе не ведет к увеличению предложения товаров ширпотреба.

• Готовность крестьян продавать нужные для экспорта объемы сельхозпродукции по установленным ценам, не имея возможности потратить вырученные средства.

• Готовность рабочих работать на стройках, которые пока не дают увеличения товаров, – работать, тоже не имея возможности полностью потратить заработанное, так как новые предприятия не будут давать продукции, пока их не достроят.

В решении этой задачи партия и правительство использовали целый ряд мер, представляющих собой смесь агитации, поощрения и принуждения. Сейчас сложилась традиция оценивать их преимущественно с морально-этических позиций, но в то время, видимо, господствовал более прагматичный подход: все, что работало на результат, считалось приемлемым.

Ниже перечислены основные инструменты, которые позволили успешно справиться с указанным комплексом задач. Разберем сначала их, а потом обратимся к фактографии первых пятилеток.

Сворачивание НЭПа

Нет какой-то одной официальной даты, дня, когда отменили НЭП. Вместе с тем можно выделить ряд этапных моментов, которые демонтировали основы этой экономической модели. Важнейшим из них стало нарушение добровольности при государственных закупках сельскохозяйственной продукции у крестьян, но можно отметить и ряд других.

Золотой червонец сохранял свою конвертируемость всего два года. До 1926 года червонцы свободно вывозились за границу и даже котировались на ряде бирж крупнейших западноевропейских городов. Нехватка экспортных товаров вынуждала правительство продавать за рубеж золото для финансирования импорта и поддержания конвертации червонца на мировых биржах. Чтобы воспрепятствовать валютной спекуляции и бесконтрольному отливу золота за границу, в 1926 году был запрещен вывоз советской валюты за пределы СССР, а в 1928‑м – и ввоз червонцев из-за границы [62, C. 83].

Параллельно шло наступление на частного торговца. В одном только 1929 году закрылось свыше 100 тысяч частных торговых единиц. Оборот частной торговли, составлявший в 1928 году 3,4 млрд рублей, в 1930 году упал до 1 млрд рублей, что равнялось 5,6 % всего розничного торгового оборота. В то же время стремительно росли обороты розничной госторговли и кооперации. В 1928 году их обороты вместе составляли 11,7 млрд рублей, в 1932 году – 35,5 млрд рублей. Рост оборотов государственно-кооперативной розничной торговли происходил на основе сокращения частной торговой сети, то есть частные лавки национализировались [46, C. 161]. Наконец, 11 октября 1931 года вышло постановление СНК «Об организации и составе Комитета цен при Совете труда и обороны», предусматривавшее также «ликвидацию остатков спекуляции со стороны частных торговцев».

В совокупности эти решения позволили изъять капиталы из сферы обращения, но одновременно заложили основы «ненавязчивого советского сервиса», который в последующие десятилетия был постоянным объектом едких шуток.

Постановление от 5 декабря 1929 года «О реорганизации управления промышленностью» вновь признало хозрасчет основным методом управления предприятиями и требовало перевести все предприятия на хозрасчет в кратчайшие сроки (напоминаю, что в этот период предприятия не имели экономической самостоятельности). Но изменилось само понимание хозрасчета. В период НЭПа хозрасчет практически сливался с коммерческим расчетом, тресты (основные хозрасчетные единицы того времени) должны были самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Хозрасчет и появился в свое время от бедности и невозможности дальше содержать большинство предприятий на бюджетном финансировании. Теперь же хозрасчет должен был осуществляться, «чтобы предоставить предприятию право самостоятельно наилучшим образом определять пути и методы выполнения плана, снижения себестоимости, увеличения накопления, мобилизации внутренних ресурсов» [80, C. 377].

В постановлении от 5 декабря было прямо указано, что «при строжайшем соблюдении производственно-финансовой плановой дисциплины в рамках заданных лимитов предприятие должно быть самостоятельным». Это означало, что ни Госплан, ни Наркомат не указывают предприятию, как ему выполнять план. При этом разница между плановой и фактической себестоимостью при соблюдении требований по качеству «является основным показателем успешности работы предприятия». Другими словами, предприятие должно: 1) выполнять план; 2) делать это как можно экономичнее. Часть экономии на себестоимости оставлялась в распоряжении самого предприятия в качестве поощрения.

Таким образом, с конца 1929 года коллектив предприятия был заинтересован не в увеличении прибыли от продажи товаров на рынке (вопрос сбыта готовой продукции вообще выводился из обязанностей предприятия), а в снижении себестоимости производства.

В развитие этого принципа вышло постановление президиума ВСНХ от 12 ноября 1931 года о переходе на цеховой хозрасчет. К 1 января 1932 года все цеха всей промышленности должны были быть переведены на хозрасчет. При старом понимании хозрасчета это бы означало, что цеха завода должны начать торговать друг с другом. При новом это значило всего лишь то, что каждый цех должен знать затраты труда, сырья и материалов на своем участке работы и иметь задания по их снижению.

Сворачивать концессии стали одновременно с изменением отношения к НЭПу и идеям «рыночного равновесия». Иностранные концессии никогда не играли заметной роли в экономике СССР, их наличие было скорее констатацией намерений большевиков пускать в страну капиталистов «для пользы дела» и учиться у них организации хозяйства. К концу 1920‑х годов в СССР оставались только 59 концессий, 6 акционерных обществ и 27 «разрешений на деятельность». Конец иностранным концессиям положило постановление СНК СССР от 27 декабря 1930 года «Об организации концессионного дела», согласно которому все прежние договоры о концессиях были аннулированы (за некоторыми исключениями), а Главконцеском был низведен до уровня совещательного органа. Несколько концессий продолжали существовать и позже, последние были ликвидированы только к 1958 году [81], но изменение отношения к иностранным предприятиям было очевидным.

Постановление от 5 декабря 1929 года содержало требование упростить систему налогообложения промышленности по принципу единого отчисления от прибылей. Уже 16 декабря вышло постановление о перестройке налоговой системы, 2 сентября 1930 года – еще одно.

Первым из этих двух постановлений ряд налоговых отчислений консолидировался в налоге на прибыль (20 % с суммы чистого дохода) и менялся порядок приоритетов в использовании прибыли после налогообложения: раньше из нее формировались разнообразные фонды предприятий (резервный, промышленный, улучшения быта рабочих и тому подобное), а остаток (если он был) перечислялся в бюджет, а теперь было установлено, что 47,5 % чистой прибыли сразу перечисляется в бюджет, а уже из остального формируются фонды.

Однако что старые, что новые предприятия на этапе реконструкции и нового строительства прибыли практически не имели, расходы росли опережающими темпами, а отдача от нового строительства должна была наступить только во второй пятилетке. Это делало всю бюджетную систему, основанную на отчислениях от прибыли, крайне непрочной. Фонды предприятий были отменены (позднее, когда производственный процесс наконец будет налажен, вместо них введут фонд директора), но требовалось более радикальное решение.

Второе постановление (от 2 сентября 1930 года) решало проблему тем, что вводило налог с оборота, который практически вплоть до косыгинской реформы был основным способом перераспределения прибавочного продукта.

В налоге с оборота были объединены акцизы, промысловый налог, гербовый сбор, местные налоги и сборы, доходы от леса и недр, арендная плата за пользование землей – всего 53 вида существовавших ранее платежей. Налог с оборота взимался с конечной продукции, реализуемой населению, и представлял собой разницу цен (оптовой цены промышленности и розничной в магазине), или твердую сумму с единицы производимой продукции, или долю от ее цены. В современной российской налоговой системе аналогичным образом работают акцизы и налог на добавленную стоимость (НДС).

Теперь с любой продукции, покупаемой населением, определенный процент в виде налога с оборота шел в бюджет и направлялся на капитальное строительство. Отчисления от налога на прибыль исчезали при отсутствии прибыли, а налог с оборота исчез бы только в случае, если бы население вообще перестало что-либо покупать. Таким образом, покупая товары, граждане одновременно финансировали развитие тяжелой промышленности. В 1927/28 году, то есть накануне пятилетки, платежи, позднее объединенные в налог с оборота, обеспечивали 33,9 % доходов бюджета СССР. Уже в год введения налог с оборота обеспечил 40,7 % доходов бюджета, а к 1932 году доля налога с оборота в доходах бюджета выросла до 51,5 %.

Одновременно были отменены промысловый и подоходный налоги, но процент отчисления в бюджет от чистой прибыли государственных предприятий повысили с 47,5 % до 81 %. Смысл этих изменений был в том, чтобы у предприятия, с одной стороны, все-таки была прибыль (как маркер, что предприятие работает над сокращением издержек; хозрасчет тут служил средством контроля), но при этом остатка прибыли, который после всех выплат оказывается в распоряжении самого предприятия, хватало бы максимум на выплату премий особо отличившимся рабочим, организацию производственной учебы, некоторое улучшение быта рабочих, но явно не на строительство новых цехов или модернизацию производственных линий. Средства на капитальные вложения централизовались в государственном бюджете и оттуда же распределялись, позволяя в широких масштабах финансировать одни предприятия за счет других, концентрировать средства на относительно небольшом количестве крупнейших «строек социализма». Этой же цели служила и кредитная реформа.

Еще в 1928 году был создан Банк долгосрочного кредитования промышленности. Через этот банк предусмотренные планом бюджетные средства поступали на крупные и средние стройки, что создавало неопределенность: является ли такое «банково-бюджетное» финансирование возвратным? В августе 1928 года всю накопившуюся задолженность разделили на возвратную и безвозвратную. Возвратными признали только 8,9 % кредитов [3, C. 242]. 23 мая 1930 года вышло постановление о том, что бюджетные ассигнования на финансирование промышленности являются безвозвратными. Предприятия не должны были возвращать полученные средства, и чтобы не допустить их разбазаривания, очень важно было наладить контроль за их рациональным и целевым использованием.

По постановлению ЦИК и СНК СССР от 30 января 1930 года «О кредитной реформе» государственным организациям воспрещалось отпускать товары и оказывать друг другу услуги в кредит. Коммерческий кредит давал возможность предприятиям кредитовать друг друга напрямую, минуя госбанк: за продукцию платили не деньгами, а векселем (обязательством заплатить позже). Такая практика была удобна предприятиям, но означала определенную самостоятельность в финансировании. Теперь Госбанк становился единственным расчетным центром. Для каждого предприятия устанавливался определенный лимит, в пределах которого ему на заранее известные цели отпускались денежные средства. После отмены коммерческого кредита выдача кредитов зависела от выполнения предприятием производственного плана, то есть были созданы условия для банковского «контроля рублем» [82, C. 29].

Тем же постановлением были образованы новые банки долгосрочного кредитования капитального строительства (Промбанк, Сельхозбанк, Торгбанк и Коммунальный банк). Госбанк занимался краткосрочным кредитованием.

Кредитная реформа изменила функции государственного банка. В капиталистической экономике банки не вмешиваются в работу предприятий, но оценивают их кредитоспособность, когда дают в долг средства. Рискованная идея или просто идея с длительным сроком окупаемости просто не получит финансирования. В СССР с 1930 года банк превращался в контрольно-расчетный центр, который своей деятельностью способствует выполнению предприятием плана выпуска. Вопросы доходности и возврата кредитов теперь отходят на задний план.

Кредитная реформа 1930 года потребовала корректировок в 1931 году, так как первое время Госбанк проводил платежи «автоматически», не заботясь, соответствует ли план реальности. После исправления этого недостатка в результате налоговой и кредитной реформ сложился мощный механизм перераспределения финансовых ресурсов, который обеспечивал их концентрацию на главных стройках пятилетки.

В советской экономике наличие денег было необходимым, но отнюдь не достаточным условием, они еще должны были быть обеспечены материальными ценностями (какой смысл иметь средства на покупку кирпича, если кирпичей нет ни в одном магазине?), но финансово рывок индустриализации был подготовлен, а система взаимоотношений между экономическими агентами, характерная для НЭПа, окончательно ушла в прошлое.

Внимательный читатель мог заметить, что описанные новации в управлении финансами и промышленностью относятся к концу 1920‑х годов, то есть стали реализовываться через год-полтора после официального начала пятилетки. Ход ее исполнения сам подсказывал, какие изменения необходимы. С одной стороны, в те годы правительство часто действовало без должной предварительной проработки мероприятий, с другой – оперативно реагировало на выявлявшиеся в процессе проблемы.

«Морально-политическое единство советского народа»

На первое место в числе факторов, сделавших реализацию пятилетки возможной, я бы поставил консолидацию общественного мнения и мобилизацию активной части населения на выполнение директив партии и правительства, то есть то, что в те годы в газетах называлось «морально-политическим единством советских граждан». В 1920‑е годы в СССР публичная политика не просто существовала, но была важнейшей чертой общественной жизни. Чуть не каждый год возникавшие «оппозиции» и «уклоны» вовлекали миллионы рядовых партийцев, комсомольцев, читателей советских газет в политические дебаты. Разумеется, борьба велась не совсем честно, центральный комитет вовсю пользовался административным ресурсом, чтобы мешать оппозиционерам распространять свою точку зрения, но поскольку стороны неизменно обращались к массам, тем так или иначе надо было делать выбор.

Я был знаком с крупным советским и российским ученым 1931 года рождения, биофизиком Р.Г. Хлебопросом. Он рассказывал, что его отец был коммунистом, коммунаром, слушателем коммунистической академии имени Свердлова, и в рассказах о 1920‑х годах неизменно подчеркивал: «Мы выбрали Сталина», подразумевая под «мы» себя и других таких же молодых партийцев. Победа над всеми оппозициями как раз и означала, что вокруг Сталина консолидировались не только Молотов с Кагановичем, но и множество неизвестных истории исполнителей на местах, которые принимали его риторику и были готовы проводить на местах политику партии.

В современной историографии много внимания уделяется сталинским жертвам, репрессированным и несогласным, и практически неисследованной остается мотивация тысяч и тысяч сталинцев, которые сделали построение фундамента социализма возможным. Определенный перелом в пренебрежении этой темой наступил с появлением работ Йохена Хеллбека [83] и Игала Халфина [84], но полноценное исследование того, как рядовые партийцы «выбрали Сталина» и сплотились вокруг него, еще ждет своего автора.

Коллективизация и раскулачивание

Г.М. Кржижановский в конце 1929 года подчеркивал, что особо трудным вопросом первой пятилетки была коллективизация крестьян. Рост социалистического сельского хозяйства должен был устранить «самое опасное, самое узкое место: все то, что мешает новым прочным формам производственной и социалистической смычки города и деревни» [85, C. 13].

Годы НЭПа показали, что реализация планов не может быть гарантирована, пока сельское хозяйство не охвачено плановым регулированием. Нужно было во что бы то ни стало создать рычаги для реализации планов не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве, подчинить сельское хозяйство государственному планированию. Коллективизация была способом решения этой задачи.

Крестьян агитировали переходить от единоличного к коллективному ведению хозяйства начиная с самой Октябрьской революции, но вплоть до 1927 года процент коллективизированных хозяйств был крайне мал – порядка 1 %. Помимо того, что коллективное ведение хозяйства должно было воспитывать людей для коммунистического будущего, прививать навыки объединенного труда, колхоз теоретически позволял проще внедрять прогрессивные методы ведения сельского хозяйства: пахать землю тракторами, убирать урожай комбайнами, использовать достижения агрономической науки для правильного севооборота и применения химических удобрений. Теоретически – потому что ни тракторов, ни удобрений в нужных объемах советская промышленность произвести не могла по причине все того же порочного круга: «нет роста урожайности – нет роста экспорта – нет импорта технологий – нет роста индустрии – нет роста урожайности».

Помимо повышения производительности сельскохозяйственного труда, колхозы имели еще одно преимущество, которое афишировалось не так широко: хлебозаготовки с колхозами вести было гораздо проще, чем с единоличными крестьянами. Проще не только потому, что число контрагентов, с которыми приходилось иметь дело государственным заготовительным организациям, сокращалось, но и потому, что на колхозников было проще оказывать давление. Процесс этот начался сразу после утвердившего директивы первой пятилетки XV съезда партии – с января 1928 года.

К проведению хлебозаготовок были привлечены органы ОГПУ и милиции. На село было командировано огромное число партийных и советских работников из городов. Так, за январь-март 1928 года было мобилизовано 3580 ответственных работников губернского и окружного масштаба и 26 тысяч уездных, районных и волостных работников [63, C. 82]. Важно отметить, что никакие хозяйственные мероприятия не были бы возможны без партийного актива и хозяйственного аппарата, тысяч людей, готовых лично проводить политику партии. У коммунистов на местах было распространено мнение, что до сих пор большевики в деревне осуществляли эсеровскую программу и только чрезвычайные меры означают переход к настоящей большевистской политике [86, C. 15]. Кроме того, в 1928–1929 годах широко проводились конференции бедноты, создавались группы бедноты при сельских советах. Бедняки, как в 1918 году, становились помощниками коммунистов при изъятии хлеба у зажиточных крестьян. Как при комбедах, их услуги вознаграждались тем, что они получали четверть от найденных с их помощью запасов хлеба.

Нажим выражался в обходах дворов, незаконных обысках и арестах, разверстке обязательств по сдаче «излишков», закрытии базаров и тому подобном. Хлебозаготовки возросли, в первом квартале 1928 года было заготовлено на 75,6 % больше, чем в предыдущем квартале.

Но крестьяне весной 1928 года ответили на это сокращением запашки. Возникала опасность рецидива ситуации времен военного коммунизма, когда крестьяне старались не сеять больше необходимого для пропитания, зная, что излишки отберут. Для борьбы с этим с начала 1928 года стала расширяться практика контрактации, то есть договоров с крестьянами о продаже государству еще не выращенного урожая. Договор контрактации заключался заранее, весной, авансом. Предполагалось, что государство по нему тоже несет обязательства: может потребовать определенных способов производства (как сеять, количество семян, удобрение почвы и прочее), но обязано содействовать их реализации [41, C. 788]. Контрактация была «мягким» способом распространить плановое начало на крестьян-единоличников. Постановлением Политбюро «О хлебозаготовках» от 15 августа 1929 года для колхозов были введены принудительные сельскохозяйственные поставки по твердым заданиям. С 1928 года на крестьян стал оказываться все больший административный нажим, от них требовали заключать договора контрактации на определенных государством условиях, пока зимой 1932–33 годов контрактация не была заменена обязательными поставками (для колхозов): колхоз был обязан сдавать государству определенное количество продукции по определенным ценам, называемым заготовительными. У совхозов же вся продукция шла государству по определению. Введение обязательных поставок стало возможным благодаря ускоренной коллективизации сельского хозяйства, в основном завершенной.

Нажим на крестьян привел к появлению в партии летом 1928 года правой оппозиции. Ее лидеры – Рыков, Бухарин, Томский – требовали сократить нажим на крестьян, опасаясь, что он приведет к разрушению «смычки» и новой череде крестьянских восстаний. К сожалению, внятной альтернативы, которая бы позволила в сжатые сроки провести индустриализацию, они предложить не смогли, что, на мой взгляд, и предопределило их поражение.

На пленуме ЦК ВКП(б) 11 июля 1928 года Сталин открыто сказал, что крестьянство платит дань, добавочный налог из-за «ножниц цен», так как переплачивает за промтовары и недополучает за сельскохозяйственные продукты, и дань эта будет сохраняться не год и не два, а пока мы не разовьем промышленность и не сможем на этой основе удешевить промтовары [87, C. 645].

На словах июльский пленум отменил чрезвычайные меры в отношении крестьянства, но уже в ноябре 1928 года к ним вернулись вновь: отмена чрезвычайных мер тут же привела к перебоям с продовольствием в городах, с конца года местные власти стали стихийно вводить в городах союза карточную систему снабжения.

Пока что, однако, речь шла о нажиме на единоличников. На 1 октября 1928 года в стране было всего 37 тыс. колхозов [88, C. 507]. Для сравнения, индивидуальных крестьянских хозяйств было 25,6 млн. Тракторов в сельском хозяйстве было 26,7 тыс., то есть менее чем по одному трактору на колхоз [89, C. 530]. Материальной базы для резкого роста числа колхозов еще не было. А политическая необходимость увеличить хлебозаготовки – была. Подготовительные мероприятия к коллективизации разрабатывались в течение 1928–29 годов и сочетали «кнут и пряник».

«Пряником» был доступ к новой технике. Еще в 1926–27 годах началось сооружение тракторного завода имени Ф.Э. Дзержинского и Ростовского завода сельскохозяйственных машин (Ростсельмаша), но в строй они вошли только в 1930 и 1931 годах. За 1928/29 хозяйственный год в сельское хозяйство поступило 9,5 тыс. тракторов, из них отечественных только 2,8 тыс. На 1 октября 1929 года во всем СССР было 34,9 тыс. тракторов [90, C. 248]. Идея сдавать дефицитную технику в прокат лежала на поверхности.

Совхозы первоначально задумывались как «маяки социализма», выполняющие скорее агитационную и культурно-просветительскую, нежели хозяйственную функцию. Они должны были показывать крестьянам преимущества современной техники и коллективного труда. На 1928 год в стране было всего 1407 совхозов. Осенью 1927 года в одном из них, совхозе имени Шевченко Березовского района Одесского округа, была сформирована первая в стране тракторная колонна, которая разъезжала по деревням, демонстрируя преимущества трактора перед традиционными способами вспашки и уборки урожая. В 1928 году тракторные колонны были организованы уже при 73 совхозах, которые выделили в общей сложности 700 тракторов для обслуживания крестьянских хозяйств [91, C. 46].

Низовой опыт был замечен в центре, и в ноябре 1928 года первая тракторная колонна совхоза имени Шевченко была преобразована в первую Машинно-тракторную станцию (МТС). МТС оказывали услуги, как сейчас сказали бы, горячего лизинга, то есть сдачи в аренду тракторов вместе с трактористами. Это позволяло решить не только проблему нехватки средств у крестьян-единоличников и колхозов на покупку сельхозтехники, но и (частично) проблему нехватки самой сельхозтехники. За услуги МТС надо было платить, и довольно много. Постановлением ЦК партии от 5 января 1930 года колхозам было дано право выкупа техники у МТС, но уже 29 декабря 1930 года это право было отменено [92, C. 11]. Еще раньше, 15 июня 1928 года, Совет труда и обороны принял постановление, обязывающее снабженческие органы направлять все тракторы в совхозы, колхозы и прокатные пункты, то есть продажа тракторов крестьянам-единоличникам была запрещена [93, C. 80]. Единственным способом доступа к новой сельхозтехнике становилось вступление в колхоз.

МТС стали не только проводниками технической революции в деревне, но и инструментом контроля государства за колхозами и одним из способов получать от них требуемые количества сельскохозяйственной продукции. Для централизованного руководства всеми МТС 8 мая 1929 года был образован Трактороцентр, а 5 июня 1929 года появилось постановление СТО «Об организации машинно-тракторных станций», по которому МТС должны были создаваться в плановом порядке и становиться основным способом снабжения колхозов сельхозтехникой.

Для обеспечения материальной базы коллективизации уже в июле 1929 года начался пересмотр заданий только что принятой первой пятилетки. Утвержденным в мае вариантом пятилетки предполагалось за пять лет произвести сельскохозяйственных машин на 288,3 млн рублей, а новые задания были в четыре раза выше: 1148,4 млн рублей. Это означало, что продукция сельскохозяйственного машиностроения по уточненному плану должна была вырасти за пятилетку более чем в семь раз [93, C. 82]. Вопрос, что будет с новыми колхозами, если намеченных темпов достичь не удастся, оставался открытым.

Параллельно готовился другой рычаг коллективизации – финансовый «кнут». В стране с 1923 года существовал сельхозналог, который платился с дохода от личного хозяйства крестьян по прогрессивным ставкам. На 1928/29 хозяйственный год были приняты повышенные ставки сельхозналога. Для Иваново-Вознесенской губернии, к примеру, они выросли в среднем с 24 % до 43,7 % [82, C. 41].

Колхозам, наоборот, с 1927 года стали предоставляться налоговые льготы. До 1927 года колхозы платили сельскохозяйственный налог по повышенной ставке, превышавшей ставку налогового обложения единоличных середняцких хозяйств. С 1927 года колхозы с доходом на одного едока до 30 рублей полностью освобождались от налога; с доходом, не превышавшим среднего дохода единоличных хозяйств по волости или району, получали скидку: сельскохозяйственные артели до 40 %, коммуны до 60 %, а с доходом выше среднего – артели до 25 %, коммуны до 30 % [93, C. 78].

Но и это было не все. В те годы существовала практика индивидуального налогообложения. По постановлению СНК для 2 % крестьянских хозяйств надо было установить индивидуальные ставки налоговых отчислений со всех заработков (а не только с доходов от подсобного хозяйства) (!) [82, C. 42]. Если на один крестьянский двор, облагаемый в обычном порядке, в 1928/29 годах в Сибирском крае в среднем приходилось 27 рублей сельхозналога, то на облагаемый индивидуально – 287 рублей. Это в три раза превышало сумму, взысканную с этих же хозяйств в предыдущем году [94, C. 15]. В то же время повышался необлагаемый минимум, то есть с нажимом на кулацкую верхушку деревни устанавливались льготы бедноте, которая привлекалась к выявлению тех односельчан, на которых можно было навесить индивидуальный налог. За недоимки по сельхозналогу власти имели право описать имущество.

В июне 1929 года Центральная комиссия по чистке советского аппарата приступила к проверке сотрудников Народных комиссариатов финансов, труда, юстиции и земледелия. Спущенная на места инструкция разъясняла, что аппарат надо очистить от элементов «…срастившихся с нэпманом и кулаком, мешающих бороться с волокитой…» [82, C. 19]. Народный комиссариат финансов в годы НЭПа заслужил славу консервативного ведомства, заботящегося об устойчивости рубля и в штыки воспринимающего любые попытки резко нарастить бюджетное финансирование промышленности. Он даже претендовал на статус главного планового органа, считая, что косвенными финансовыми мерами можно управлять развитием промышленности лучше, чем прямым администрированием. Чистка готовила Наркомфин к его новой роли: не следить за устойчивостью денежного обращения, а помогать собирать налоги в бюджет.

За 1928–29 годы в целом по СССР объем платежей по налогу у 12,4 % кулацких дворов увеличился почти вдвое, а у 52,6 % середняцких – на 15 % [94, C. 16]. Налог взимался в деньгах; чтобы его заплатить, крестьяне должны были продавать свою продукцию. Так налоговыми средствами была искусственно повышена товарность сельского хозяйства, кулаки разорялись, крестьяне склонялись к вступлению в колхозы.

Параллельно продолжалось формирование на местах политического актива из числа бедняков и батраков. К 1 января 1930 года по 14 областям и краям РСФСР насчитывалось 24 098 групп бедноты, которые объединяли 284 564 человека [93, C. 87].

7 ноября 1929 года в «Правде» была опубликована статья И.В. Сталина «Год великого перелома», которая стала сигналом к началу массовой коллективизации. Под ее влиянием ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) 1929 года принял резолюцию об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства, где потребовал от местных советов, партячеек, комсомола и профсоюзов всемерного усиления внимания к делу коллективизации.

На село было решено направить 25 тысяч наиболее сознательных рабочих (вошли в историю как «двадцатипятитысячники»), чтобы усилить работы по коллективизации и контрактации. В реальности это означало, что именно им надо будет возглавить колхозы, чтобы проводить в них правильную партийную линию. На сознательность председателей колхозов, выбранных из самих крестьян, власти не очень-то надеялись. В резолюции было записано, что уже в следующую посевную кампанию (то есть весной 1930 года) партия «сплотит решающие массы крестьянства на осуществлении задач хозяйственного подъема и перехода к коллективным формам земледелия» [88, C. 625].

На местах партийные и государственные работники с энтузиазмом взялись за выполнение партийных директив. Уже в декабре Наркомфин РСФСР спустил на места совершенно секретный циркуляр, которым очищенному от сочувствующих кулакам элементов местному финансовому аппарату предписывалось провести мероприятия по решительной ликвидации недоимочности в частном секторе. На практике они вылились в полноценные облавы на кулаков, когда в секретности составлялись бригады из партийцев-финработников, командного состава милиции и ГПУ, а также рабочих, которые устраивали обыски у недоимщиков налогов с конфискацией найденного ценного имущества в счет уплаты налога [82, C. 23].

Выступая на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 года, Сталин озвучил лозунг ликвидации кулачества как класса. Уже 30 января 1930 года Политбюро утвердило спешно подготовленное постановление «О мерах по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». ОГПУ предлагалось «направить в концлагеря 60 000 и подвергнуть выселению в отдаленные районы 150 000 кулаков».

Многочисленные свидетельства показывают, что на местах только ждали разрешения, чтобы начать раскулачивание. Вот один из документов, адресованных Сталину: «Работа по конфискации у кулаков развернулась и идет на всех парах. Сейчас мы ее развернули так, что аж душа радуется: мы с кулаком расправляемся по всем правилам современной политики, забираем у кулаков не только скот, мясо, инвентарь, но и семена, продовольствие и остальное имущество. Оставляем их в чем мать родила» [95, C. 287]. Имущество раскулаченных поступало в колхозы, укрепляя их материальную базу. Всего за 1930–31 годы было раскулачено и выслано 356,5 тыс. семей, или 1,68 млн человек [92, C. 46].

Почти одновременно с постановлением о раскулачивании, 5 января 1930 года, вышло постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», которым устанавливалось, что к концу пятилетки вместо коллективизации 20 % крестьянских хозяйств (по посевной площади), как было предусмотрено пятилетним планом, коллективизация должна охватить все 100 % [88, C. 662].

Коллективизация и раскулачивание были двумя частями единой кампании: нажим на крестьян для вступления в колхозы без достаточных материальных выгод (трактора и удобрения будут позже) неизбежно рождал недовольство, которое могло бы вылиться в организованный протест против советской власти (чего опасались «правые» в партии). Превентивный удар по кулачеству должен был лишить протест руководителей и запугать остальных. Цель была достигнута: в записках с мест отмечалось, что в районах раскулачивания резко активизировалось вступление крестьян в колхозы [82, C. 52]. К концу февраля 1930 года в целом по СССР было коллективизировано уже 56 % хозяйств [96, C. 27]. Нажим коллективизации привел к всплеску антиправительственных выступлений, которые заставили на время снизить ее темпы, но не были достаточно массовыми, чтобы стать реальной угрозой режиму. Если за весь 1929 год было зарегистрировано 1300 мятежей, то за январь 1930‑го – 346 массовых выступлений (125 тысяч крестьян), за февраль уже 736 выступлений (220 тысяч участников), за первые две недели марта 595 выступлений (230 тысяч человек) [97].

2 марта вышла известная статья И.В. Сталина «Головокружение от успехов», в которой он обвинил низовые партийные организации в искривлении партийных указаний о том, что вступление в колхозы должно быть добровольным. 15 марта ЦК партии принял постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении». Как результат, к лету процент коллективизации упал до 21,4 %.

Однако перерыв был недолог: уже в сентябре 1930 года работа по коллективизации крестьянства развернулась с новой силой, в январе 1931 ЦИК утвердил контрольные цифры по коллективизации на 1931 год: не менее половины, а по главным зерновым районам – не менее 80 % крестьянских хозяйств [92, C. 10]. Поскольку к тому времени кулаки в общепринятом понимании этой категории уже были раскулачены, в законе о едином сельхозналоге на 1931 год указывалось, что признаки кулацких хозяйств устанавливаются местными властями применительно к местным условиям [92, C. 28]. Это давало возможность продолжать использовать индивидуальное налогообложение и прямую угрозу выселения к любым несогласным.

Коллективизация не только обеспечила возможность одномоментно нарастить хлебозаготовки в два раза (еще до увеличения урожайности!): как результат, крестьяне всеми правдами и неправдами бежали из колхозов в города. Таким своеобразным способом удалось обеспечить и зерновой экспорт для закупок оборудования, и минимально необходимое снабжение продовольствием городов, и снабжение строек социализма дешевой (правда, малоквалифицированной) рабочей силой.

Энтузиазм и соревнование

1 мая 1929 года на Красной площади прошел традиционный парад. Неделей ранее XVI партконференция утвердила «оптимальный» вариант первой пятилетки, двумя неделями позднее план первой пятилетки будет утвержден V Всесоюзным съездом советов, что придаст ему силу закона. Наркомвоенмор Климент Ворошилов на параде по этому случаю заверял демонстрантов, что задания пятилетки реальны, «но для этого необходимо, чтобы все трудящиеся горели единым желанием, единым стремлением, единой волей к строительству нового, социалистического общества…» [98, C. 85].

Развитие промышленности сталкивалось с целым рядом объективных и субъективных сложностей. Многие из них сводились к тому, что принято называть «человеческим фактором»: неумение или нежелание работать как непосредственно на производстве, так и в администрации. Кадровых рабочих после многих лет войн и революций осталось совсем мало, им на смену приходила зеленая молодежь, большей частью деревенская и часто неграмотная. Кроме того, материальных стимулов явно не хватало, изобилие товаров еще только предстояло создать.

Первые полгода пятилетки давали основания для беспокойства: себестоимость продукции росла опережающими темпами, как и зарплата, а рост производства, наоборот, отставал [98, C. 98]. В этих условиях в конце января 1929 года в «Правде» была впервые опубликована написанная еще в 1918 году статья В.И. Ленина «Как организовать соревнование?», которая немедленно стала основанием для бурной деятельности всего партийного и комсомольского актива.

Ключевое отличие социалистического соревнования от капиталистической конкуренции, как не уставали разъяснять учебники политграмоты, состоит в том, что целью соревнования является не просто выявление лучших, но распространение их опыта, чтобы все могли подтянуться до их уровня, работать продуктивнее и на этой основе в конечном счете обеспечить выигрыш всего общества.

Соревнование было не просто способом интенсифицировать труд, оно прививало новое, социалистическое отношение к труду, способствовало преодолению товарности, то есть экономической обособленности отдельных производств, так как взаимные обязательства и проверки частично стирали границу между «моим» предприятием, успехи которого меня живо интересуют, и остальными предприятиями, работа которых меня как бы и не касается.

В ноябре 1931 года на приеме иностранных делегаций в Госплане член президиума Г.Б. Лауэр приводил пример, когда над станком вешали плакат «На этом станке исполняется заказ Магнитогорского завода», и пояснял: «Это делается для того, чтобы рабочий помнил, что он работает не для того, чтобы получать заработную плату, а для того, чтобы произвести такую-то часть машины для Магнитогорского завода»[13].

Такое отношение ко всей стране как к «моей» собственности, о которой надо заботиться, разумеется, поддерживалось властями, рождая непривычные для нас формы советского демократизма: делегации лучших работников, приглашаемые в Москву на парады, ходили по наркоматам и требовали отчета у наркомов о проделанной работе, устранения недостатков, которые мешают работать исполнителям на местах. С шахтерами Донбасса встречались Ворошилов, Куйбышев и даже Сталин, они инспектировали завод «Динамо» и Народный комиссариат иностранных дел… [98, C. 77, 78, 92, 95, 100]. Вряд ли, конечно, шахтеры могли подсказать дипломатам что-то по существу, но сам принцип не может не вызывать симпатии.

Обмен опытом и элементы соревновательности использовались организаторами советской промышленности и раньше: в ходу были разнообразные смотры и переклички цехов, но в первой половине 1929 года организация соревнования приняла совершенно иной размах. Заводы, цеха и отдельных работников – от шахтеров до астрономов – поощряли подписывать договоры на социалистическое соревнование, в которых закреплялись повышенные обязательства друг перед другом. И люди подписывали эти договоры, выходили работать в выходные, сами требовали друг от друга отчета о ходе реализации обязательств, одобряли передовиков и высмеивали отстающих! Центральные власти, разумеется, стимулировали это движение, но без тысяч и тысяч юных комсомольцев – газетчиков, «оргов», самих рабочих, которые как умели пропагандировали соревнование, инспектировали цеха, бичевали в местных «правдах» бюрократов и бракоделов, – ничего бы не получилось.

Соревнование, по всей видимости, оказалось гораздо более успешным, чем просто попытки агитировать рабочих составлять встречные планы. Мотивацией составлять встречные планы была «голая» коммунистическая сознательность, которой явно не хватало, а когда те же повышенные обязательства оформлялись как соревнование с соседним заводом, в дело вступали еще и честолюбие, и материальные стимулы.

В первую пятилетку поражающие воображение плановые задания соединились с почти религиозным чувством «последнего решительного боя», который должен бросить всю страну в светлое будущее. Порыв этот умело поддерживался общественными организациями, в первую очередь местными отделениями партии и комсомола.

Партия сказала: «Надо!» – комсомол ответил: «Есть!»

Комсомол в этот период стал одним из основных поставщиков рабочей силы на «стройки пятилетки». Комсомольские организации были практически альтернативной системой, контролировавшей реализацию планов и способствовавшей их исполнению. Основная помощь комсомола строительству, конечно, шла по части улучшения организации труда и его дисциплины. Комсомольцы должны были подавать пример ревностного отношения к работе, а на упорствующих воздействовали «силой общественного мнения».

Конечно, обеспечить изобилие продуктов в магазине или материалов на стройке комсомол не мог, но комсомольцы по своим каналам могли контролировать четкое и своевременное производство сырья и материалов для «своих» строек и их первоочередную отправку. Ячейки ВЛКСМ, как и ячейки партии, были на любом предприятии, пронизывая весь советский организм, словно нервная система, и помогая бороться с ведомственной обособленностью. Через полвека ту же роль в советской системе будут исполнять «толкачи», только централизованной структуры у них не будет.

Некоторые примеры «самоснабжения» комсомольцев удивительны: один из строителей Комсомольска-на-Амуре был отправлен в Хабаровск и встречался лично с маршалом Блюхером, чтобы раздобыть… портянки (онучи). Строителям прислали целую баржу лаптей, а про портянки, без которых лапти не наденешь, забыли. После беседы с маршалом в Хабаровске был объявлен аврал по розыску портянок: комсомольцы города прочесали все порты, магазины и склады, и город Комсомольск был снабжен портянками [98, C. 330]. С одной стороны, эта история показывает степень головотяпства снабженцев. С другой – маршал согласился принять комсомольца и заниматься поиском портянок, а проблему быстро решили.

В этот период, то есть еще до «больших чисток», стала складываться система, которую позже, во время холодной войны, противники СССР назовут тоталитаризмом: человеку было некуда деться от внимания, которое проявляли к его жизни всевозможные общественные организации. Комитет комсомола на крупной стройке одновременно занимался борьбой с прогульщиками и хулиганами, организовывал политучебу, кружки самодеятельности и пионерские отряды для детей семейных рабочих, устраивал спортивные состязания, боролся с грязью и беспорядком в общежитиях (то есть стыдил и высмеивал самые грязные комнаты и призывал «в поход за чистоту») и, конечно, устраивал штурмы и почины на производстве [98, C. 243]. Газеты в полной мере участвовали в этом процессе: они агитировали, мобилизовывали, знакомили с достижениями товарищей и оппонентов по соцсоревнованию, задавали формат поведения. Выездная редакция «Комсомольской правды» в Комсомольске-на-Амуре, к примеру, обучала петь хором и даже лично драила чужие бараки, чтобы своим примером пристыдить неряшливых комсомольцев [98, C. 225].

Советские общественные организации были инструментом формирования у советских граждан модели поведения, которая помогала выполнить пятилетку. Это было воспитание той самой воли к труду, которая, по мысли плановиков-телеологов, являлась самостоятельным фактором планирования. Хорошим выражением этой модели служит слоган с одного из плакатов той поры кисти художника А. Дейнеки:

Работать, строить и не ныть – нам к новой жизни путь

указан:

Спортсменом можешь ты не быть, но физкультурни

ком – обязан!

Любой энтузиазм имеет свою цену, и речь идет не только о потерянном здоровье, но и буквально о рублях, которые удалось сэкономить. Первые годы это объяснялось исключительными обстоятельствами, которые заставляют строить сразу множество промышленных объектов ограниченными силами, но, к сожалению, сам подход закрепился на десятилетия. Пример Комсомольска-на-Амуре, строителей которого привезли на пустое место, чтобы они одновременно строили город и сами себе обеспечивали быт, был далеко не единичным. В 1955 году, уже после войны, в, казалось бы, более спокойных условиях, началось строительство Красноярской ГЭС. Последние семьи, жившие в палатках, были переселены в дома только в октябре 1958 года [99, C. 52].

Постоянное использование энтузиастов для «затыкания дыр» приводило к тому, что энтузиазм постепенно угасал. В начале 1960‑х годов в советской печати даже прошла волна рефлексии о том, что героизм в принципе не нужен там, где нормально организована работа, что потребность в героях означает проблемы в отрасли [98, C. 209].

ГУЛАГ

Все более и более циничное отношение ко всяческим «призывам» и «штурмам» было одним из отложенных побочных эффектов того сильнодействующего допинга, благодаря которому страна все-таки вынесла гонку первых пятилеток. Были и другие средства, которые давали хороший результат в краткосрочной перспективе и разрушительные последствия в отдаленной. Одним из таких средств был ГУЛАГ, точнее – превращение системы исполнения наказаний в ведомство с хозяйственными задачами. Главное управление лагерей НКВД, сокращенно ГУЛАГ, в перестроечные годы стало практически синонимом сталинской экономической системы. Некоторые даже объясняют всю советскую историю тем, что до смерти Сталина все держалось на страхе, а как только репрессии стали слабее и страх исчез, система стала работать все хуже и хуже.

Предыдущие разделы, надеюсь, убеждают читателя, что страх был не главным и далеко не единственным стимулом, но на особо сложные участки, куда было нелегко завербовать вольных работников, направлялись заключенные. Сам термин «зэк», по одной из версий, происходит от бюрократической аббревиатуры «З/К» – «заключенный каналоармеец» – и возник во время строительства Беломорканала (1931–1933 годы).

Рубежом в применении труда заключенных стал 1929 год. 13 мая 1929 года вышло секретное постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об использовании труда уголовных арестантов», которое предписывало: «Перейти на систему массового использования за плату труда уголовных арестантов, имеющих приговор не менее трех лет, в районе Ухты, И́ндиго и так далее» [100, C. 162]. Оно положило начало становлению ГУЛАГа как системы хозяйственной деятельности. Труд заключенных не был бесплатным, но их можно было направить туда, куда вольные работники не были готовы ехать ни за какие деньги.

Решение о хозяйственном использовании заключенных «удачно» дополняло решение о раскулачивании: из 1,68 млн высланных кулаков и членов их семей 1,16 млн были отправлены в лагеря [92, C. 46], которые начинали действовать как агентства по аутсорсу рабочей силы: ведомства направляли им заявки, а лагеря по договору предоставляли заключенных для работы. Из 1,68 млн членов семей бывших кулаков использовалось в народном хозяйстве 1,49 млн человек (остальные, видимо, были маленькими детьми и немощными стариками), 578 тысяч работало на лесозаготовках [92, C. 47]. Вывоз леса стал, наряду с вывозом зерна, важным источником средств для индустриализации.

Тогда же, в 1929 году, в связи с «делом Промпартии» появились первые «шарашки»: арестованных инженеров и ученых заставляли работать по своей специальности в заключении, обещая освобождение при успешном создании новой техники. Те демонстрировали чудеса производительности: группа арестованных по делу Промпартии авиаконструкторов разработала и построила истребитель И-15 всего за несколько месяцев.

«Знатные люди» и формирование квазисословного общества

Очевидно, что между бескорыстным энтузиазмом во имя идеи коммунизма и грубым принуждением подневольного труда должны были существовать всевозможные промежуточные варианты трудовой мотивации. В первые пятилетки активно использовались разные формы сдельной, сдельно-прогрессивной оплаты труда, всевозможные премиальные схемы.

В 1929 году началась, а в 1932 году официально завершилась отмена партмаксимума. Партмаксимум был введен сразу после революции, 18 ноября (1 декабря) 1917 года, и ограничивал зарплату высших служащих уровнем зарплаты квалифицированного рабочего [42, C. 108]. С 8 февраля 1932 года это ограничение снималось[14], коммунисты теперь тоже могли становиться зажиточными.

Денежные и натуральные стимулы подстегивали трудовой энтузиазм, но странным было бы не поставить на службу индустриализации еще и людское тщеславие. Ударники недолго оставались безымянными. Их портреты печатали в газетах, вешали на досках почета. Они ездили в Москву встречаться со Сталиным, а художники рисовали их портреты. Вокруг каждого из них формировался небольшой культ, молодежь поощряли равняться на них и стремиться повторить, а лучше – превзойти их достижения. По фамилии лучшего ударника Донбасса Никиты Изотова шахтеры-передовики стали зваться изотовцами, на железнодорожном транспорте возникло кривоносовское движение (по фамилии П.Ф. Кривоноса, который придумал способ повышения технической скорости паровоза вдвое), в ткацкой промышленности равнялись на Дусю Виноградову, которая научилась работать одновременно на 16, затем на 26, а в конце концов и вовсе на 50 автоматических ткацких станках[15]. Я сознательно употребляю эти имена до фамилии Стаханова, так как стахановское движение, в которое влились изотовцы, кривоносовцы, виноградовцы и другие «-цы», пополнялось опытом, трудом, энтузиазмом и смекалкой многих и многих работников.

Развертывание и популяризация стахановского движения в 1935 году означали не только переключение внимания с безымянных энтузиастов на конкретных людей с именами и биографиями, но и смещение акцентов с дисциплины на рационализацию. В первые годы повышения производительности можно было добиваться простым освоением культуры труда (что для вчерашних крестьян, пришедших на заводы, конечно, было вовсе не просто). После того как этот этап был пройден, дальнейший рост выработки оказался сопряжен с улучшением технологии, рационализацией, новаторством. Эта установка стала одним из столпов сталинской экономической системы, о чем еще будет речь. Пока же отметим, что желающим прославиться был указан конкретный путь: надо работать лучше других, и твое фото тоже появится в газетах.

Дальнейшее развитие тенденций к материальному и моральному поощрению передовиков привело к тому, что в СССР стала складываться обособленная инфраструктура, обслуживающая крупных руководителей и «знатных людей». Ее символом служат «сталинки» – роскошные, богато декорированные дома, пришедшие на смену лаконичным авангардистским кварталам. С середины 1930‑х они начинают строиться в центрах всех советских городов. Дорогие и помпезные, они, конечно, не могли разрешить жилищную проблему. Но они служили символами лучшей жизни, пропуском в которую являлся ударный труд.

В результате советское общество становилось, конечно, не классовым, но высоко стратифицированным, квазисословным: прикрепленный к закрытому распределителю и имеющий право на личный автомобиль с водителем житель «сталинки» разительно отличался от обитателя простого барака или тех комсомольцев, которых партия отправила на берега Амура. И если первое советское поколение зарабатывало свои привилегии самоотверженным трудом, то уже их дети получали значительно более высокие стартовые позиции и уровень жизни по наследству. Уже в 1949 году советская художница Р.Д. Зенькова едко изобразила таких потомков в картине «Трутни», на которой молодые девицы, утопая в мехах, бездельничают в рабочий день под портретом заслуженного папы-военного. Такая метаморфоза, с одной стороны, размывала идеалы революционного равенства, но с другой – формировала для миллионов советских граждан привлекательную, понятную, а главное – достижимую (хотя бы теоретически) жизненную траекторию, социальный лифт, который мог превратить гадкого утенка в белого лебедя, если утенок перевыполняет план.

Культурная революция

Развитие образования и науки входило в программу большевиков изначально как составная часть той мечты о равенстве, которая вдохновляла социалистов еще с XIX века. Один из плакатов 1920‑х годов гласил: «Книга поможет тебе устранить самое проклятое неравенство – неравенство в умственном отношении», другой был еще лаконичнее: «Знание разорвет цепи рабства». А с началом эры пятилеток потребность в грамотных специалистах возросла многократно. Повсюду открывались школы ликбеза (ликвидации безграмотности), рабфаки (рабочие факультеты – подготовительные вечерние курсы для подготовки к вузовским вступительным экзаменам), институты. В вузы, как правило, направляли по путевке от комсомола или партии.

Типичный путь молодого человека тех лет – прийти из деревни на заводскую стройку разнорабочим, вступить в комсомол, окончить рабфак, поступить в институт на техническую специальность и, выпустившись из вуза, вернуться на тот же завод уже инженером или мастером. За 1926–1939 годы количество слесарей увеличилось в 3,7 раза, токарей в 6,8 раза, фрезеровщиков в 13 раз, инженеров в 7,7 раза [89, C. 564].

В 1930 году все вузы были переданы в ведение профильных наркоматов, чтобы готовить именно те кадры, которые нужны промышленности. Одновременно с расширением сети учебных заведений возрастала оплата представителей умственного труда. Согласно расчетам Д.В. Диденко, «премии работникам интеллектуального труда относительно рабочих в промышленности выросли с 74 % в 1929 году до 105 % в 1933 году, а заработная плата работающих в сфере образования, науки и культуры (просвещения) – с 99 до 113 % к средней зарплате в государственном (преимущественно городском) секторе экономики» [102, C. 106].

Система просвещения преследовала не только узкофункциональные цели. По всей стране открывались клубы и дома культуры. С поправкой на всеобщую бедность и скудное финансирование власть старалась создать условия для формирования, как тогда говорили, «всесторонне развитой личности».

Глава 8

Экономика довоенных пятилеток

Первой пятилетке в этом разделе будет уделено гораздо больше внимания, так как требуется описать контуры новой экономической системы. Во вторую и третью пятилетку новаций было меньше, поэтому и соответствующие разделы меньше.

Пережить первую пятилетку (1928–1932 годы)

После утверждения XV съездом партии директив к пятилетнему плану в декабре 1927 года началась очередная переделка проекта пятилетки.

В марте 1928 года собрался третий съезд президиумов госпланов, который рассмотрел тезисы нового плана и плановую ориентировку (два варианта) и принял план работ. Параллельно свой вариант пятилетки переделывал ВСНХ, представивший окончательный вариант директив по промышленности в Госплан в августе.

Официально первая пятилетка началась 1 октября 1928 года, но при этом контрольные цифры на 1928/29 год (то есть план первого года пятилетки) обсуждались только в октябре 1928 года на IV съезде президиумов госпланов, а президиум Госплана СССР дал Центральной комиссии по пятилетнему плану (ЦКПП) указание сверстать отправной вариант плана только 3 ноября.

С декабря 1928‑го по март 1929‑го было проведено 16 производственных отраслевых конференций по вопросу реконструкции промышленности. Они помогли уточнить план строительства новых заводов.

Наконец, 7 марта 1929 года открылся V съезд президиумов Госпланов, который 23 марта утвердил пятилетний план.

Нужно отметить, что представленный в марте 1929 года вариант пятилетнего плана совсем не предполагал поголовной коллективизации: доля индивидуальных крестьянских хозяйств в производстве товарной продукции должна была за пятилетие сократиться с 95,6 % до 77,1 %. Расхождение по столь важному вопросу, как темпы коллективизации, приведшее к необходимости срочно править пятилетку «по живому», говорит о том, что, несмотря на бурные дискуссии о методологии планирования, приобретавшие все более отчетливый политико-обвинительный оттенок, партии так и не удалось «продавить» плановиков. Последствия не заставили себя долго ждать: уже в 1930 году Госплан был разгромлен, Г.М. Кржижановского, С.Г. Струмилина и ряд других сотрудников вынудили перейти в Академию наук, «буржуазных специалистов» арестовали, а новым руководителем Госплана стал В. Куйбышев, который ранее на посту председателя ВСНХ защищал сверхвысокие темпы развития.

Цель укрепления обороноспособности и независимости СССР обусловила основную задачу первой пятилетки: превратить Советский Союз из страны, ввозящей машины и оборудование, в страну, производящую их самостоятельно. Для этого основной упор был сделан на развитие тяжелой промышленности и особенно на развитие машиностроения. Нужны были станки, которые делают станки.

Под потребности машиностроения планировалось развитие металлургии и топливно-энергетического комплекса. Потребности в импорте для ключевых отраслей и потребности в прокорме ожидаемого количества рабочих формировали задания для сельского хозяйства, нефтяной промышленности и лесозаготовок, потому что нефть, лес и сельхозтовары были основными статьями экспорта. На основе проектировок по промышленности и сельскому хозяйству формировались остальные разделы плана. План был сверстан в двух вариантах – отправном (реалистичном) и оптимальном (оптимистичном). Наличие двух вариантов отражало неизжитые разногласия между Госпланом и ВСНХ касательно темпов развития. После плановых органов пятилетка была утверждена XVI партийной конференцией ВКП(б) (23–29 апреля) в оптимальном, то есть более амбициозном варианте.

Наконец, пятилетний план был утвержден и V всесоюзным съездом советов 20 мая 1929 года, что придавало ему силу закона, однако уже в июле 1929 года пленум ЦК ВКП(б) повысил планы развития промышленности по итогам выполнения 1928/29 хозяйственного года, а также чтобы учесть в пятилетке новый курс на ускоренную коллективизацию, для обеспечения которой требовалось резко нарастить выпуск тракторов и сельхозтехники, а для этого в свою очередь – повысить задания по производству металла и тому подобному. Задания по сельскохозяйственному машиностроению были увеличены более чем в два раза. Результатом стал так называемый «уточненный» ноябрьский (1929) вариант пятилетки, в котором требовалось, например, довести добычу нефти до 41,4 млн т (против 21,7 млн т по оптимальному варианту), добычу каменного угля до 120 млн т (вместо 75 млн т), выплавить 16 млн т чугуна (против 10 млн т) и тому подобное. Это была уже в явном виде реализация принципа «план как ориентир для политической мобилизации масс, а не как результат научного расчета».

Постоянная переделка пятилетки приводила к тому, что на местах не знали, на какие цифры опираться при составлении производственной программы. Контрольные цифры на 1929/30 год оказались более «плавающими», чем когда-либо. Завод «Красный путиловец», к примеру, сначала получил задание на 5 тысяч тракторов, а чуть позднее – на 10. Разработанный заводом промфинплан пришлось полностью переделывать[16]. По сути, место плана заняла директива «сделать как можно больше».

В январе 1930 года в Госплане СССР прошли дебаты о сроках составления контрольных цифр на 1930/31 хозяйственный год, которые отразили продолжающееся сопротивление Госплана натиску «волевого» подхода к планированию. Председатель Госплана РСФСР Р.Я. Левин предлагал составлять контрольные цифры на следующий год после получения результатов первого полугодия 1929/30 хозяйственного года, то есть не раньше мая, а Куйбышев доказывал, что для составления контрольных цифр результаты полугодия знать не обязательно, так как правительственные директивы уже известны[17]. Куйбышева в ноябре 1930 года назначили председателем союзного Госплана вместо Кржижановского, а Левина в 1937 году расстреляли.

В итоге плановые задания на 1931 год увеличились еще больше. Из-за такой практики на встрече с иностранцами в мае 1931 года член президиума Госплана СССР Г.Б. Лауэр объявил о, казалось бы, невозможной вещи: план третьего года пятилетки по углю провален – при том, что план всей пятилетки по углю перевыполнен на 20 %[18]. План на 1931 год предусматривал рост по валовой продукции ВСНХ на 42 % вместо 22 % по оптимальному варианту пятилетки на этот год. По сельскому хозяйству рост валовой продукции был намечен в 24,7 % вместо 10,4 % [103, C. 160].

Тезис о пятилетке как сумме годовых планов был утвержден только в 1979 году, ранее сумма годовых планов превышала пятилетний. Подобная практика выглядит странной, если представлять план чем-то вроде расписания, а не политического лозунга, но в первую пятилетку это был скорее именно лозунг, своего рода «разведка боем» реальных возможностей новой экономической системы. Провал плана 1931 года как раз показал границы этих возможностей, что в дальнейшем учитывалось плановиками.

Надо указать еще одну причину такого «подстегивания»: в 1929 году на Западе разразилась Великая депрессия, и темпы роста приобрели политическое звучание в международном масштабе. На той же встрече с иностранцами в Госплане в 1931 году Куйбышев старался убедить их, что только революция и установление диктатуры пролетариата помогут восстановить экономический рост в европейских странах. Высокие темпы под таким углом зрения не просто означали усиление экономической мощи СССР, но как бы подтверждали выбор, сделанный в октябре 1917 года.

Если бы сочетание Великой депрессии на Западе и бурного развития СССР действительно привело бы к революциям в европейских странах, подстегивание темпов 1930–1931 годов со всей его штурмовщиной и несбалансированностью окупилось бы сполна.

Хлебозаготовки и импорт прогрессивных технологий

Когда в 1960‑е годы в СССР стали выходить первые исторические работы об индустриализации, их авторы не скрывали, что первая пятилетка сопровождалась падением личного потребления, но указывали, что сознательные рабочие добровольно шли на этот шаг ради будущего:

«В советской индустриализации тяготы и лишения, связанные с трудностями создания собственными силами крупной машинной индустрии, сознательно нес весь советский народ – рабочие и крестьяне, интеллигенция, ответственные работники и рядовые труженики» [104, C. 148].

В действительности, конечно, рабочих и крестьян прямо никто об этом не спрашивал. Готовность затянуть пояса ради индустриализации была определена «явочным порядком»: советская власть устояла, крестьянские выступления и рабочие забастовки были относительно малочисленными (счет шел на десятки тысяч человек в многомиллионной стране) и не превратились в новую гражданскую войну, как того опасались «правые». Сталинский ЦК партии не побоялся надавить на крестьянство и в конечном счете выиграл, разрубив гордиев узел проблем, известных по кризисам НЭПа.

К концу первой пятилетки 61,5 % крестьянских хозяйств были объединены в колхозы. Около 15 млн крестьянских дворов объединились в 211 тыс. коллективных хозяйств, охватывающих 75,7 % всех крестьянских посевных площадей [46, C. 152].

Благодаря этому удалось резко нарастить хлебозаготовки. В 1928 году государственные заготовки зерновых составили 10,8 млн тонн, а в 1931 году – уже 22,8 млн тонн [105, C. 215]. В 1927/28 году колхозы и совхозы дали только 10 % товарного хлеба, сданного государству, в 1932 году – 84,2 % всей товарной заготовки зерна [46, C. 158]. Прирост хлебозаготовок позволил и кормить резко увеличившееся городское население (за первую пятилетку около 6 млн человек переселились в города), и наращивать экспорт.

Число тракторов в МТС росло чрезвычайно быстро, но все-таки отставало от темпов коллективизации. В 1929 году в МТС было 2,4 тыс., в 1930‑м – 31,1 тыс., в 1931‑м – 63,3 тыс., в 1932‑м – 74,8 тыс. тракторов, то есть к концу пятилетки все еще приходился один трактор на три колхоза. Еще 40 тыс. тракторов было в совхозах. За годы первой пятилетки (с 1927/28 по 1932) в сельское хозяйство поступило 153,9 тыс. тракторов [46, C. 160]. Если обе цифры верны (поступило 153,9 тыс. тракторов, а на конец пятилетки числилось 104,8 тыс.), значит, треть тракторов уже успела сломаться. Ситуация усугублялась тем, что распространенной формой пассивного сопротивления крестьян коллективизации был массовый забой скота, в том числе коров и лошадей, на которых раньше пахали землю. Забой шел не только из идеологических, но и из прагматических соображений: после выполнения плана хлебозаготовок зерна на прокорм скотины часто не оставалось.

Еще часть скота погибла уже в колхозах, где было невозможно быстро создать нормальные условия для содержания и прокорма обобществленного стада. Наиболее вопиющей убыль скота была в Казахстане, где на кампанию коллективизации наложилась кампания по переводу казахов на оседлость: по данным крайкома партии, за первую пятилетку поголовье всех видов скота в Казахстане уменьшилось с 36–40 млн голов до 4 млн голов, то есть почти на 90 % [92, C. 107].

Без достаточного количества тракторов и с уменьшившимся количеством скота крестьянам приходилось интенсивнее использовать оставшихся в живых лошадей: в Заволжье в 1932 году на тягловую единицу приходилось 10,4 га пашни, в то время как в 1928 году – только 6,3 га [92, C. 80].

В итоге в первую пятилетку достаточных технических предпосылок для роста урожайности создано не было (над увеличением выпуска сельхозтехники упорно работали, но проблема временного лага исчезнуть не могла: сначала надо было увеличить хлебозаготовки, чтобы на этой основе построить тракторные заводы, а уже потом продукция этих заводов могла бы помочь селу).

Нехватка техники и тяглового скота вкупе с организационной неустроенностью недавно созданных колхозов и неблагоприятными погодными условиями привели к падению урожайности и валового сбора зерновых в 1931–1933 годах по сравнению с предшествующим периодом. Планы хлебозаготовок при этом снижать до последнего никто не собирался, что привело в 1932–1933 годах к массовому голоду, унесшему несколько миллионов жизней и ставшему самым тяжелым последствием выбранного курса.

При этом при личном участии Сталина был сначала издан закон (постановление) ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», по которому за хищение с колхозных полей предусматривалось наказание не менее 10 лет тюрьмы, а когда крестьяне побежали от голода в города, где снабжение было лучше, появилось постановление ЦИК и СНК СССР от 27 декабря 1932 года о введении в СССР паспортной системы и прописки «для разгрузки городов от лишних элементов». Секретарь ЦИК А.С. Енукидзе прямо указывал, что назначение паспортной системы – «предотвратить неконтролируемое перемещение по стране огромных масс сельского населения» [92, C. 110]. Крестьяне должны были жить в колхозах и умирать от голода там же.

Но результат был достигнут: в 1929 году из страны вывезли 0,26 млн тонн зерновых, в 1930‑м – уже 4,85 млн тонн, а в 1931‑м, несмотря на недород, – 5,18 млн тонн [106, C. 9]. Это значит, что за один 1930 год удалось нарастить экспорт зерновых в натуре в невероятные 17,5 раз (!). В деньгах рост был вдвое скромнее, так как первая пятилетка пришлась на Великую депрессию на Западе и цены на зерно упали. С одной стороны, это делало экспорт менее выгодным, но с другой – из-за Депрессии иностранцы стали более сговорчивыми и продавали в СССР такие технологии, которые в обычных условиях, возможно, вообще бы не стали продавать.

Даже резко возросший, экспорт не достигал объемов 1913 года, то есть рост экспорта не был основной причиной голода, а скорее внес свою лепту наряду с необходимостью кормить миллионы новых строителей и рабочих и неналаженностью колхозной системы. По данным Д.Д. Мишустина, на пике экспорта (в 1931 году) СССР вывез 5 % своей ржи, 12,2 % пшеницы, 18,6 % ячменя, 37,7 % животного масла [107, C. 101].

Всего экспорт продовольствия в 1931 году составил 37,2 % советского экспорта, главной статьей оставался вывоз промышленных товаров (43,3 %), преимущественно сырья и полуфабрикатов. Основными статьями промышленного экспорта были: пиломатериалы, нефтепродукты и пушнина. Для наращивания вывоза построили нефтепроводы «Баку – Батуми» и «Грозный – Туапсе» и ряд лесопильных и фанерных заводов вблизи портов Северо-Запада. Однако если сравнивать не группы товаров, а конкретные продукты, то главным экспортным товаром в 1930–1931 годах был хлеб [107, C. 109].

В современной публицистике встречаются странные заявления о том, что советская индустриализация была проплачена иностранцами, сделана на зарубежные кредиты. Западные державы наотрез отказывались кредитовать страну победившего пролетариата, которая объявила дефолт по царским займам. О невозможности получения сколько-нибудь крупного кредита писали и председатель Госплана Г. Кржижановский, и А. Микоян, и авторы «Энциклопедии советского экспорта» 1928 года. Последние указывали, что рынок капиталов для СССР закрыт, а краткосрочные кредиты и государственные гарантии служат облегчению внешней торговли (покрывают кассовые разрывы и успокаивают иностранных поставщиков), но фундаментально проблемы не решают [108, C. 115]. Проще говоря, иностранцы давали кредиты только на заготовку и вывоз из СССР сырья, но никак не на строительство гигантов индустрии.

Сводные данные по внешней торговле СССР выглядят следующим образом (Таблица 2):

Таблица 2. Внешняя торговля СССР за 1925–1937 годы (млн рублей по курсу рубля, установленному в апреле 1936 года)

Из таблицы видно, что три года первой пятилетки сальдо внешней торговли было пассивным (то есть мы завозили товаров больше, чем вывозили), но уже во второй пятилетке знак поменялся, и к концу 1935 года дисбаланс, набранный в первую пятилетку, был погашен. Общая сумма пассивного сальдо за три года составила 1950,3 млн рублей[19]. Поскольку краткосрочные кредиты все время предоставлялись и погашались, сумма задолженности была меньше накопленного сальдо. На 1 января 1933 года она составила 1003,2 млн рублей[20], причем по большей части кредитами на срок не больше двух лет. При этом за первую пятилетку в народное хозяйство СССР было вложено 52,5 млрд рублей, из них 24,8 млрд – в промышленность. Таким образом, иностранцы прокредитовали, и то косвенно, всего 1,9 % совокупного объема капитальных вложений.

Также из таблицы видно, что обороты внешней торговли динамично росли, достигнув пика в 1930 году, но после того, как основные технологии были закуплены, а в СССР начали входить в строй собственные новые заводы, внешняя торговля стала сжиматься, и в 1935 году оборот был вдвое меньше, чем десятилетием раньше. СССР закупил все самое необходимое и в дальнейшем сосредоточился на самообеспечении.

Этот маневр важно отметить, так как он среди прочего показывает, что руководство СССР не рассматривало внешнюю торговлю как средство обогащения или экспансии, то есть не руководствовалось обычной «капиталистической» логикой. СССР увеличивал объемы торговли не когда это было «выгодно» в соответствии с конъюнктурой мировых цен, а когда ему самому для развития требовались иностранные товары, которые надо было покупать за валюту. Такой подход в целом сохранялся и в послевоенные годы, даже на фоне роста мировых цен на нефть.

Резкий спад в 1932–1933 годах показывает также, что руководство в целом реагировало на разразившийся голод, пойдя в конечном итоге на сокращение экспортных планов. Удельный вес экспорта продуктов питания во всем экспорте СССР подскочил с 24,4 % в 1929 году до 37,2 % в 1931‑м, но уже в 1932‑м сократился до 25,1 %. Экспорт зерновых в 1932 году сократили в три раза по сравнению с 1931‑м. К сожалению, решения эти были приняты с запозданием.

Что же закупалось на валюту, полученную от с таким трудом форсированного экспорта? Основной статьей ввоза были, конечно, машины и оборудование. Удельный вес машин и оборудования в импорте подскочил за годы первой пятилетки в два раза: с 30,3 % в 1927/28 году до 60,1 % в 1931‑м [107, C. 29]. Если прибавить к машинам импорт металлов и другого сырья для промышленности, то удельный вес этой категории составит уже 74,9 % в 1931 году.

Помимо закупок оборудования, расширялась практика заключения договоров технической помощи с западными фирмами: они должны были подготовить строительный или технологический проект с полным его описанием и спецификациями оборудования, станков и механизмов; передать заказчику технологические секреты, патенты и другое; прислать своих представителей для наблюдения за строительством и пуском объекта; разрешить определенному количеству советских инженеров и рабочих осваивать производственные методы компании на ее предприятиях [109].

В октябре 1930 года в социалистическом строительстве принимали участие 4,5 тыс. иностранных квалифицированных рабочих и специалистов. На 4 сентября 1932 года по данным Наркомата рабоче-крестьянской инспекции в СССР насчитывалось 9190 иностранных специалистов, 10 655 иностранных рабочих, 17 655 членов их семей. При Центральном совете профессиональных союзов (ЦСПС) было создано Иностранное бюро, которое координировало и направляло работу общественных организаций с иностранными рабочими и специалистами. При областных и краевых профсоюзах крупнейших центров действовали их отделения. Они внесли весомый вклад в советскую пятилетку [93, C. 78].

Б.М. Шпотов указывает, что по отечественным данным в тяжелой промышленности за 1923–1933 годы было заключено 170 договоров технической помощи. Американский исследователь Э. Саттон насчитал 118 договоров о технической помощи, заключенных в 1920–1930 годах, и 218 договоров, заключенных в 1929–1945 годах [109]. Каждый такой договор предполагал крупный промышленный объект, построенный по зарубежным чертежам и технологиям. В чертежи советскими исполнителями вносились правки, некоторые договоры расторгались, но в целом участие иностранных консультантов позволило строить сразу по передовым на тот момент технологиям. Крупнейшие в Европе Сталинградский, Харьковский и Челябинский тракторные заводы, Магнитогорский металлургический комбинат, Нижегородский (Горьковский) автозавод были «американского типа и американского происхождения» [109]. Одновременно это стало хорошей школой для отечественных инженеров и рабочих. Например, пока строился Днепрогэс, турбины для которого заказывались за рубежом, советские специалисты по первым полученным образцам научились делать такие же, и последняя турбина, изготовленная для станции, была уже отечественной.

Также резко увеличился импорт изделий для сельского хозяйства: СССР стремился как можно скорее обеспечить деревню тракторами, чтобы подвести под коллективизацию техническую базу. В 1929 году импорт тракторов по сравнению с предыдущим годом увеличивается больше чем в три раза, в 1930‑м – по сравнению с тем же 1928‑м – в семь, а в 1931‑м – почти в восемь раз [107, C. 42]. В 1931 году импорт тракторов и сельхозмашин составлял 12 % всего импорта. Еще 6,3 % составляли материалы и изделия для развития транспорта. В целом импорт для индустриализации и коллективизации составлял 93 % всего импорта 1931 года [106, C. 6] (я беру этот год как пиковый). На все остальные категории, включая еду и предметы ширпотреба, приходилось всего 7 % импорта. Проще говоря, на время первой пятилетки СССР решил отказаться от ввоза почти всего, что не способствовало решению главной задачи – индустриализации страны.

При этом в абсолютных размерах импорт СССР оставался ниже импорта 1913 года, а вот машин и оборудования Советский Союз в первую пятилетку ввозил больше всех в мире [107, C. 55]. В период первой пятилетки свыше 50 % мирового экспорта станков пошло в СССР [107, C. 64].

Строительство и капитальные вложения

Для создания новых заводов требуются оборудование и строительные работы. Оборудование, которое планировалось произвести внутри страны, а также строительные работы включались в «рублевый» план капвложений (для иностранного был отдельный валютный), который был основной частью финансового плана. Финансовый план представлял собой разрешение наркомату потратить определенную сумму на капвложения.

Сами средства на строительство выделялись наркомату из бюджета либо как кредит от одного из государственных банков. Лимиты, установленные в финансовом плане, должны были обеспечивать общую пропорциональность, а банки должны были следить за целевым и эффективным расходованием средств.

1 июня 1928 года вышло постановление СНК СССР «О мерах к упорядочению капитального строительства промышленности и электростроительства». Им вводились титульные списки (поименное перечисление) самых важных строек, устанавливался порядок приоритетов в направлениях строительства. На каждый год утверждался предварительный план капитального строительства (заранее) и окончательный план, который состоял из предварительного плюс дополнительные объекты. Другими словами, план нельзя было уменьшать, можно было только увеличивать по мере аккумулирования дополнительных ресурсов. Постановление показывает, что скачок объемов промышленного строительства стал готовиться почти за год до утверждения плана первой пятилетки.

В том же 1928 году Промбанк и Электробанк были объединены в единый Банк долгосрочного кредитования промышленности (БДК). В отличие от привычных нам коммерческих банков, БДК получал средства для операций не в виде вкладов жителей и не от Центробанка (которого в СССР вообще не было), а напрямую из правительства в виде специальных государственных ассигнований. Будучи распорядителем бюджетных средств и выдавая их в виде кредитов промышленности, БДК фактически представлял собой не банк, а скорее контрольно-надзорный орган Наркомфина.

На практике в первую пятилетку преобладало бюджетное финансирование капитальных вложений. 1 октября 1929 года крупная сумма задолженности промышленности перед БДК была списана в порядке переквалификации банковской задолженности в безвозвратные бюджетные ассигнования [110, C. 402]. Банк теперь просто получал из бюджета средства и раздавал их предприятиям в соответствии с государственным планом капитальных вложений. Расходы бюджета могли превышать доходы на величину эмиссии. Эмиссия и кредиты насыщали экономику деньгами, необеспеченными материальными ценностями, что вело к инфляции.

Благодаря налоговой реформе (обложению покупок населения налогом с оборота и изъятию 81 % прибыли предприятий в бюджет) достигалась высочайшая концентрация финансовых средств, крупные объемы которых можно было направлять на главные стройки пятилетки. Дополнительным инструментом была ценовая политика: тарифы на транспорт были заморожены, чтобы снизить расходы тяжелой промышленности, чьи грузы составляли основную часть грузоперевозок. Фактически транспорт заставили «поделиться» частью прибыли с тяжелой промышленностью.

Поскольку равнение на «узкие места» было осуждено, выявление «узких мест» (нехватки чего-либо) служило аргументом не сокращать планы выпуска, а проектировать дополнительные предприятия по производству недостающих продуктов. Для этих предприятий, в свою очередь, требовались сырье и материалы, что вызывало новый цикл заявок на дополнительные капитальные вложения. В пределе такой подход привел бы к бесконечно большому выпуску продукции, требовавшему бесконечно больших инвестиций.

В капитальное строительство промышленности по пятилетнему плану намечалось вложить 16,4 млрд рублей, а вместе с вложениями в электрификацию – 19,4 млрд рублей. Фактически за четыре с четвертью года – с октября 1928‑го по 1932-й – в промышленность и электрификацию было вложено 24,8 млрд рублей, в том числе 21,3 млрд (86 % всех вложений) в строительство тяжелой индустрии.

Перерасход капитальных вложений, с одной стороны, показывал широкие возможности новой экономической системы по мобилизации ресурсов, но с другой – означал, что эффективность их использования оказалась ниже плановой.

Для повышения контроля за расходованием бюджетных средств, выделяемых на капитальные вложения, в последний год пятилетки (1932) были созданы специальные банки долгосрочных вложений: банк финансирования капитального строительства промышленности и электрохозяйства (Промбанк, преобразованный из Банка долгосрочного кредитования промышленности и электрохозяйства), банк финансирования социалистического земледелия (Сельхозбанк), банк финансирования капитального строительства кооперации (Всекобанк, преобразованный из Всероссийского кооперативного банка) и банк финансирования коммунального и жилищного строительства (Цекомбанк). Эти банки финансировали соответствующие отрасли хозяйства безвозвратно, то есть не выдавали кредиты, а просто переводили деньги на счета предприятий, для чего им перечислялись из бюджета предназначенные на инвестиции бюджетные средства. Смысл появления этих банков состоял в том, что они должны были проверять ход строительных работ и целевое расходование средств.

Способы выполнения пятилетки

Общие предпосылки, которые сделали пятилетку возможной, были описаны в предыдущей главе. Здесь хотелось бы остановиться на более конкретных способах ее реализации.

«Шесть условий победы»

В 2013 году вышла ставшая очень влиятельной статья группы экономистов под интригующим названием «Was Stalin Necessary for Russia’s Economic Development?»[21]. Сжатый пересказ основных ее тезисов был опубликован несколькими популярными изданиями[22].

В статье с применением эконометрических методов было показано, что в первые пятилетки эффективность использования основных факторов производства (труда и капитала) понизилась по сравнению с временами НЭПа, из чего делался вывод, что при сохранении НЭПа развивать страну можно было бы более эффективно. Косвенно на это указывали и официальные итоги первой пятилетки. В них отмечалось, что пятилетку удалось выполнить (и то не по всем показателям) с перерасходом капитальных вложений в промышленность на 29,8 % по сравнению с планом, а также с перерасходом труда (то есть с привлечением дополнительной рабочей силы) на 45,5 % к плану [111, C. 36].

Я готов не глядя согласиться с расчетами авторов. Действительно, если вы берете миллионы крестьян, которые только-только научились читать, и ставите их к новейшим зарубежным станкам, то первое время крестьяне будут ломать станки и калечиться сами. С чем я не готов согласиться, так это с политическим выводом, что ускоренная индустриализация была вовсе не нужна. Если бы не угроза войны и не политическая неприемлемость развития с опорой на кулака, то действительно можно было бы развиваться медленнее, успевая нормально готовить кадры, лучше увязывать планы, менее активно использовать репрессивный аппарат и так далее. Неслучайно, по ряду свидетельств, сам Сталин после войны советовал лидерам новых социалистических стран не увлекаться советскими методами ускоренного развития. Но руководство СССР посчитало, что в тех внешнеполитических условиях стране необходимо выйти на новый уровень индустриальной мощи как можно быстрее и практически любой ценой.

Вместе с тем руководство понимало, что рост себестоимости, снижение производительности труда и перерасход всех ресурсов – это ненормально. С начала 1931 года предпринимаются все более настойчивые попытки повысить эффективность работы. Лозунг овладения техникой был выдвинут еще в 1928 году, после «шахтинского дела», когда группа, как тогда говорили, «буржуазных специалистов», то есть беспартийных представителей дореволюционной технической интеллигенции, была обвинена во вредительстве, которого партийные кадры не замечали в силу технической неграмотности. Однако в первые годы пятилетки было не до того, поэтому второй раз Сталин повторил лозунг об овладении большевиками техникой в речи 4 февраля 1931 года «О задачах хозяйственников», после чего приоритеты стали смещаться в сторону роста эффективности.

На совещании хозяйственников 23 июля 1931 года Сталин развил свою мысль, выдвинув так называемые «шесть условий победы», то есть повышения эффективности работы:

1. Оргнабор рабсилы по договорам хозяйственных организаций с колхозами и колхозниками и механизация труда.

План 1931 года включал в себя разработку комплекса технических и организационных мероприятий по каждой отрасли промышленности, увеличение числа качественных показателей. План по труду впервые предусматривал проведение организованного набора, подготовки и распределения рабочей силы. Впервые была дана разверстка всего государственного плана по республикам, краям и областям. Это должно было упорядочить многомиллионные миграции сельских жителей, которые в поисках лучшей доли бежали из деревни и кочевали со стройки на стройку.

2. Ликвидация текучки, уравниловки, улучшение бытовых условий.

В 1931 году в приоритетных отраслях (металлургия, энергетика, железные дороги) была ликвидирована уравнительная система оплаты труда, максимально внедрена система прямой и прогрессивной сдельщины. В черной металлургии вводилась тарифная сетка с соотношением между первым и последним разрядами, равным 1:3,7 вместо 1:2,8. Это усиливало материальные стимулы к повышению квалификации. Общий размер фонда оплаты труда (ФОТ) для ведомств, отраслей и предприятий должен был планироваться и утверждаться ежегодно. Это позволяло соотносить платежеспособный спрос с планируемым количеством товаров народного потребления, чтобы (в идеале) не допускать дефицитов.

Еще летом 1930 года на XVI съезде ВКП(б) Сталин идейно «реабилитирует» торговлю как способ удовлетворения потребностей трудящихся при социализме, а в мае 1931‑го выходит обращение ЦК, Совнаркома и Центросоюза с призывом развертывать кооперативную торговлю, чтобы трудящиеся могли тратить честно заработанные деньги.

3. Ликвидация обезлички, улучшение организации труда, правильная расстановка сил на предприятии.

Бригады часто подводили смежников, так как думали только о своей выработке (и выручке), а не о работе всего цеха. К примеру, бригада не готовила рабочее место к приходу следующей смены. Теперь вводился «четырехбригадный» график – закрепление рабочего места за четырьмя рабочими (или бригадами). В печати развернулась борьба против «общего» руководства, издания общих директив, расплывчатых приказов. Межведомственные комиссии клеймились как порочный аппарат взаимной перестраховки работников, поощряющий их безответственность. Широкую активность развернул ЦИТ – Центральный институт труда во главе с А.К. Гастевым. ЦИТ обучал рабочих трудиться наиболее рационально, не делать лишних движений, экономить время и так далее.

Наркомат труда был объединен с ВЦСПС, и профсоюзам было дано право издания (с утверждением СНК) инструкций по труду, то есть от роли защитников рабочих от дирекции, которую они играли при НЭПе, профсоюзы возвращались к роли участников управления промышленностью, какую они выполняли в период военного коммунизма.

5 августа 1931 года вышло постановление ЦК ВКП(б) о развертывании производственно-технической пропаганды, которое должно было повысить технический уровень работников.

4. Создание красной интеллигенции, выдвиженцы.

В 1930 году состоялась передача всех вузов в ведение профильных наркоматов. Тесное сочетание учебной работы преподавателей с научно-исследовательской деятельностью должно было способствовать укреплению материальной основы учебных заведений (лабораторий, научных кабинетов и так далее) и гораздо лучшему учету запросов производства к будущим специалистам в системе высшего образования.

5. Изменение отношения к инженерно-техническим силам старой интеллигенции.

Одновременно с усилиями по обучению рабочих и расширению сети вузов началась очередная кампания, призывающая доверять «старым» техническим специалистам. Власти стремились минимизировать чрезмерные последствия «шахтинского дела» и процесса Промпартии.

6. Укрепление хозрасчета в промышленности.

Пока шла достройка и пусконаладочные работы, выпуск промышленной продукции на новых заводах был крайне незначительным при громадных капитальных и текущих затратах. Если бы они включались в цену, продукция тяжелой промышленности стала бы непомерно дорогой, раскручивая спираль инфляции во всей экономике. Поскольку цены были заморожены, тяжелая промышленность стала убыточной, убытки покрывались из бюджета.

20 марта 1931 года вышло постановление СНК об изменении системы кредитования и укреплении хозрасчета. Это постановление осуждало автоматический порядок кредитования, непродуманно введенный в ходе первого этапа кредитной реформы годом ранее (см. главу 7), и призывало к усилению хозрасчета. Указывалось, что «Государственные, хозяйственные и кооперативные органы и предприятия в пределах плановых заданий устанавливают свои взаимоотношения по поставкам товаров, производству работ и оказанию услуг путем заключения договоров и дачи заказов и несут за их выполнение законом установленную ответственность» [112, C. 268]. Имущественные споры должны были решаться в порядке государственного арбитража.

В постановлении особо отмечалось, что убытки организаций ни в коем случае не могут покрываться за счет кредитов госбанка. Если предприятие не возвращало кредит, банк имел право прекратить кредитование и в возмещение кредита в принудительном порядке продавать товары и материальные ценности должника.

Еще через год, в июле 1932 года, вышло постановление о банкротстве госпредприятий, которое, однако, как отмечает Пол Грегори, фактически не применялось [12, C. 285]. В тех условиях закрытие выпускающего продукцию предприятия, пусть и убыточного, было неприемлемо, из-за чего ввести жесткий контроль рублем не получилось. Однако в целом предприятия, оставаясь в рамках (не слишком детальных) плановых директив, должны были вести себя как рыночные экономические агенты: работать и зарабатывать. В последующие десятилетия и экономисты, и власти неоднократно демонстрировали приверженность формуле «экономическая самостоятельность в рамках плановых заданий», но работала она с переменным успехом. Рост самостоятельности обыкновенно приводил к оппортунистическому поведению, а оно служило основанием для усиления контроля и сокращения самостоятельности.

Мне представляется, что в сталинский период эта дилемма в целом решалась более эффективно за счет идеологического воспитания и более жесткого (хоть и не более детального) контроля, которые делали предприятия менее толерантными к антиобщественным способам выполнения плана.

Уже 3 мая 1931 года в развитие постановления об укреплении хозрасчета были утверждены новые ставки отчислений от прибыли. Годом ранее во время налоговой реформы, когда множество отчислений было заменено налогом с оборота и налогом на прибыль, ставки налога на прибыль были установлены на уровне 81 %, то есть почти вся прибыль изымалась в бюджет для максимальной централизации финансовых ресурсов. Теперь для промышленных, сельскохозяйственных, транспортных и коммунальных предприятий, финансировавшихся из госбюджета, ставка составляла всего 10 %; для Госбанка и других банков – 50 %; для торговых предприятий – 85 %. Повышенные ставки сохранялись для предприятий, не финансировавшихся из госбюджета.

Постановлением СНК от 2 декабря 1931 года всем объединениям и трестам вменялось в обязанность часть намеченных по плану прибылей оставлять в распоряжении заводов и предприятий, непосредственно создающих эти прибыли, причем все сверхпланово накопленные предприятием прибыли остаются в его полном распоряжении.

Майское постановление запретило изымать излишки прибыли в бюджет, а декабрьское – в объединения и тресты, чтобы у предприятий был стимул работать с прибылью.

То, что ставка налога в 81 % действовала менее года, может, на мой взгляд, считаться признанием неспособности распределять капвложения «чистым администрированием».

23 июля 1931 года вышло постановление СТО «Об оборотных средствах государственных объединений, трестов и других хозяйственных организаций», которым четко разделялись собственные и заемные средства предприятий. Теперь собственные оборотные средства предприятий нельзя было у них отбирать, а заемные следовало возвращать банку.

В 1932 году были повышены отпускные цены на уголь, лес, стройматериалы и некоторые другие изделия, чтобы сократить убыточность соответствующих отраслей, так как при убытках хозрасчет не имел смысла.

Хозрасчетные принципы быстро были расширены до уровня отдельных цехов: постановлением президиума ВСНХ от 12 ноября 1931 года был введен цеховой хозрасчет. К 1 января 1932 года все промышленные цеха перешли на хозрасчет. Разумеется, это не означало, что цеха предприятий должны были продавать друг другу полуфабрикаты. Однако от предприятий требовалось знать затраты на продукцию по каждому цеху и устанавливать систему вознаграждений исходя из роста эффективности работы конкретного цеха, а не предприятия «в целом», чтобы избежать обезлички.

Дальнейшим развитием хозрасчета «вниз» стало появление хозрасчетных бригад. Оно, однако, натолкнулось на то, что выработка цеха и особенно бригады лишь частично зависит от ее собственных усилий. Для защиты от подводящих смежников стали создаваться «сквозные ударные бригады», ставившие перед собой задачу охватить данное производство от начального до конечного этапа. По той же логике (для защиты от недобросовестных контрагентов) предприятия старались «отращивать» себе все необходимые вспомогательные производства, что мешало специализации и кооперированию. Более правильным способом решения этой проблемы представляется развитие системы штрафов за несвоевременные или некачественные поставки, но в тот период (да и позднее) для ее введения не хватило организованности и политической воли.

Изъятие излишков денежных средств

Никакое принуждение и никакая агитация не могли заставить рабочих и колхозников работать вообще без вознаграждения, однако зарплату строителям надо было платить уже сейчас, а дополнительные товары в магазинах, чтобы ее потратить, появятся не раньше, чем заводы будут достроены. С крестьянами ситуация была аналогичной: расширение хлебозаготовок без адекватного расширения выпуска товаров ширпотреба вело к накоплению у них наличных денег. Это было чревато спекуляцией и ростом цен. Деньги у населения надо было изъять или заморозить.

Этой задаче служили государственные облигационные займы – официально добровольные, а на практике добровольно-принудительные. После состоявшегося в 1930 году XVI съезда партии в официальных документах стал появляться термин «мобилизация платежей», а Наркомфин начал спускать на места контрольные цифры, сколько денег надо было собрать у населения путем продажи ему «добровольных займов» [82, C. 31]. В первую пятилетку государственные займы обеспечивали порядка 10 % доходов государственного бюджета СССР.

Общий итог такой политики в деревне был подведен в секретном докладе Наркомфина «Денежные доходы, расходы и платежи деревни в 1930/31 г.»: по итогам 1931 года оказалось, что колхозники платят в бюджет больше единоличников. Например, платежи единоличников-середняков в среднем составили 172 р. 20 коп., а платежи колхозников – бывших середняков – 195 р. 40 коп. [113, C. 12]. Налогов колхозники платили меньше, но зато в виде подписки на «добровольные» займы с них собирали больше.

У колхозников получения от колхозов составляли не более 21 % дохода, доходы от плановой реализации сельхозпродукции – не более 36 % (а по Московской области всего 10 %). Основные доходы и единоличники, и колхозники получали от продажи продукции на рынке (55 %) и от неземледельческих заработков. Главным образом это была работа на многочисленных стройках, а также всевозможные промыслы. Проще говоря, спустя два года после начала массовой коллективизации колхозник зарабатывал где угодно, только не в колхозе.

Карточная система

Помимо добровольно-принудительных займов, которыми из оборота изымались «лишние» средства населения, для снижения негативных последствий курса на преимущественное развитие тяжелой промышленности и ускоренной коллективизации в городах по всему Союзу с конца 1928 года действовали продуктовые карточки.

Расширение фронта капитальных работ приводило ко все более и более явной инфляции, от которой они частично спасали. Из-за инфляции номинальная зарплата рабочих росла, а реальная – падала. По расчетам Л.И. Бородкина, падение реальной зарплаты рабочих с осени 1927 года до конца 1930‑го составило по разным отраслям текстильной промышленности 24,2 %, 21,6 % и 24,5 % [114, C. 391]. Проще говоря, за три года благосостояние рабочих ухудшилось на четверть. Вокруг предприятий стали появляться «свои» совхозы для снабжения работников продовольствием.

14 февраля 1929 года карточная система стала всесоюзной. Наибольшая норма была установлена для интеллигенции (профессора и доценты, старшие научные сотрудники, директора музеев и библиотек). Затем – рабочие (две группы), затем служащие, пенсионеры, инвалиды.

Но если в гражданскую войну нормы выдачи по карточкам были классовыми (рабочий/служащий/иждивенец и так далее), то теперь в дополнение к этой «основной» градации стала возникать целая сеть закрытых распределителей. В соответствии с неофициальной «табелью о рангах» разные ведомства получали разное снабжение для своих ответственных работников. Ударник мог рассчитывать на значительно более богатый стол, чем обычный рабочий, а ударник на оборонном заводе – на более богатый, чем ударник на ткацкой фабрике.

Одновременно с распространением карточной системы появилась сеть коммерческих государственных магазинов, цены в которых были гораздо выше карточных (например, на хлеб в Москве и Ленинграде в 1933 году – в 20 раз). Сочетание карточной системы и коммерческих магазинов позволяло одновременно не допустить голода в городах и сохранить материальные стимулы к труду.

Встречные планы

Первая пятилетка, даже при том, что она была разработана с четвертого раза (см. главу про «нулевые» пятилетки), все равно охватывала детальной проработкой только около 50 промышленных отраслей. Натуральные показатели были указаны только по пяти отраслям машиностроения, пищевая промышленность была представлена только шестью отраслями, по сельскому хозяйству план был дан по зерновым культурам в целом и так далее. Довольно схематично были намечены план капитальных вложений и планирование развития техники [111, C. 46].

Другими словами, ни о каком «плане до гайки» говорить не приходилось. В этих условиях большую роль играли встречные планы и особенно начавшие разрабатываться с 1932 года техпромфинпланы (встречные планы с разделом по совершенствованию техники и по финансовым показателям). Встречные планы вместе с децентрализацией оперативного управления промышленностью (о чем пойдет речь ниже) должны были «обеспечить активное участие рабочих в разрешении всех важнейших вопросов руководства предприятием и соответствующими отраслями промышленности, в составлении и проработке производственных планов и заданий, а также в контроле за их выполнением» [112, C. 133].

Рабочие на местах уточняли и конкретизировали плановые задания, частично доделывая за плановиков их работу, принимали обязательства произвести больше и лучше, чем было намечено в проекте плана, спущенном сверху. Советские авторы писали, что таким образом план-проект проходил своеобразную экспертизу у рабочих, умалчивая, однако, что рабочие могли только повысить или оставить прежним, но не понизить или видоизменить плановое задание. Происходила определенная подмена идеи участия трудящихся в управлении: трудящиеся должны были участвовать не в выработке целей развития (эта функция все больше становилась прерогативой ЦК партии), а в выработке способов достижения спущенных сверху целей.

Одним из первых с почином составлять техпромфинпланы выступил ленинградский завод «Светлана». В результате экономия рабочей силы против плана-проекта составила 1141 человека, производительность труда поднялась на 30 % сверх заданий по плану-проекту. Оказалось возможным также запланировать дополнительное снижение себестоимости почти на 10 % и сократить импортную заявку с 1260 тыс. рублей до 63 тыс. [111, C. 94]. Это показывает, что работники завода – молодцы, но одновременно свидетельствует о том, насколько отвратительно был составлен изначальный план-проект.

Децентрализация оперативного управления промышленностью

Общий подход к планированию пятилетки, когда центр ставит задачи, а на местах придумывают, как их выполнить, не мог не отразиться и на управлении промышленностью: XVI партийная конференция, одобрившая первую пятилетку (апрель 1929 года), постановила, что в основе руководства промышленностью и другими отраслями народного хозяйства должен лежать принцип децентрализации оперативных функций при одновременной централизации планирования и руководства в основных вопросах.

5 декабря 1929 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О реорганизации управления промышленностью»: предприятие (а не трест, как было до этого) стало основным хозяйственным звеном. Главки ВСНХ ликвидировались, а синдикаты, которые к тому времени фактически дублировали работу главков, преобразовывались в хозрасчетные объединения, ведающие полным кругом вопросов планирования производства, его технического уровня, сбыта продукции, капитальными вложениями и так далее. Но главным для объединений теперь был вопрос внедрения прогрессивных технологий на подведомственных предприятиях (а не сбыта готовой продукции, как было у синдикатов ранее). Объединения осуществляли прием заказов и распределяли эти заказы по предприятиям, устанавливали ассортимент продукции, порядок поступления и условия выдачи товаров, осуществляли контроль за качеством продукции и тому подобное. В этих условиях предприятия и тресты получали возможность сконцентрировать свое внимание на вопросах управления производством.

ВСНХ, лишенный главков и прав оперативного вмешательства в работу предприятий, должен был сосредоточиться на «выработке основных директив по составлению планов реконструкции данной отрасли промышленности, утверждении контрольных цифр и планов капитальных работ, назначении и увольнении правления объединения, утверждении балансов и отчетов, распределении прибылей и убытков, разрешении расходования специальных капиталов, ревизии и обследовании деятельности объединения, утверждении уставов и уставных капиталов, установлении отпускных цен» [112, C. 132].

По мере дальнейшего развития промышленности и все большего увеличения числа предприятий отраслевые объединения начали разукрупнять. Например, в тяжелой промышленности 32 объединения к осени 1932 года разделились на 78 объединений [115, C. 116].

Логичным продолжением этого процесса стало разделение самого ВСНХ. 5 января 1932 года из него выделили легкую, лесную и деревообделочную промышленность, создав для них отдельные комиссариаты, а ВСНХ переименовав в Народный комиссариат тяжелой промышленности (НКТП). В числе прочего это позволило устранить дублирование полномочий с Госпланом, так как исчез альтернативный центр планирования промышленности как целого. Пол Грегори также отмечает и политическую причину этого: стремление снизить влияние главы ВСНХ Орджоникидзе, сократив сферу его деятельности. Революционная мечта о едином свободном от ведомственности органе управления хозяйством плохо сочеталась с реальностью. Местные совнархозы были преобразованы в республиканские наркоматы легкой промышленности и в областные (краевые) управления, система управления из территориально-отраслевой стала чисто отраслевой. Снизилось значение местных советов, которым стало нечем управлять.

Увеличение числа наркоматов приводило к тому, что новые наркоматы стали дублировать функции отраслевых объединений. Как результат, СНК СССР принял постановление от 8 октября 1932 года, в котором было решено ликвидировать, за исключением лишь некоторых, объединения в промышленности и сельском хозяйстве [115, C. 118]. Вместо них вновь восстанавливались главки в наркоматах, то есть система управления опять становилась более вертикально интегрированной. Если постановление от 5 декабря 1929 года модифицировало синдикаты, то постановление от 8 октября 1932 года окончательно отправило их в прошлое. Забегая вперед, скажу, что новый виток создания производственных объединений случился уже в 1970‑е годы.

Процессы специализации и разукрупнения наркоматов и главков продолжились и в последующие пятилетки. Для примера, на 1932 год НКТП имел 13 главков, в 1937 году – уже 37. В 1933 году главкам НКТП было непосредственно подчинено 150 заводов и комбинатов. Некоторые крупные заводы (Краматорский, Ижорский и Уральский машиностроительные заводы и другие) были подчинены непосредственно наркому.

Результаты и крупнейшие проекты первой пятилетки

Решить задачу индустриализации за одно пятилетие было невозможно, поэтому две первых пятилетки условно представляют собой два этапа создания новой промышленной базы: «пятилетка котлованов» и «пятилетка пуска». В первую пятилетку надо было построить сотни новых предприятий, а во вторую – наладить их работу.

Поскольку модернизация была догоняющей, импорт и основное внимание сосредотачивались на ограниченном числе крупнейших объектов машиностроения, которые меняли весь экономический ландшафт страны. Переоснащенные заводы позднее могли бы «подтянуть» до своего уровня прочие производства.

Поскольку без коллективизации пятилетки бы не получилось, второй важнейшей задачей было сельскохозяйственное машиностроение. Хоть власти и выжимали из деревни максимум возможного, все понимали, что долго такое состояние продолжаться не может. Крупнейшими тракторными заводами первой пятилетки стали Ростсельмаш и Сталинградский тракторный, чуть позднее вступил в строй Харьковский тракторный завод.

Машиностроение, в свою очередь, требовало металла. На XVI съезде ВКП(б) (июнь-июль 1930 года) Сталин призвал создать на востоке страны вторую угольно-металлургическую базу, чтобы ресурсно обеспечить развитие тяжелой промышленности. Магнитогорск и Новокузнецк были важнейшими объектами пятилетки, в чистом поле должны были вырасти города вокруг огромных заводов, дающих стране металл. Из-за отставания роста выпуска металла от темпов развития машиностроения разницу приходилось покрывать импортным прокатом. Если машиностроение за пятилетку выросло в 4,6 раза, то черная металлургия – только в 1,8 раза (упомянутые комбинаты достроили уже во второй пятилетке). На начало второй пятилетки четверть потребности в металле покрывалась за счет импорта [116, C. 25].

Новокузнецк был частью Урало-Кузнецкого комбината: с Урала в Кузбасс везли руду, в обратном направлении уголь, синхронно снабжая недостающим на месте сырьем два огромных металлургических завода. Комбинирование, то есть соединение в одном предприятии разных отраслей промышленности, играющих вспомогательную роль одна по отношению к другой, было широко распространенным способом создания целых промышленных районов и комплексного использования местных ресурсов. В период 1930–1934 годов в стране были созданы крупнейшие в мире промышленные комбинаты – Магнитогорский, Кузнецкий, Сталиногорский, Березниковский, Днепровский и другие.

Знаковым объектом был Днепрогэс, который должен был обеспечить электроэнергией бурно развивающуюся украинскую промышленность. Вокруг него возник Днепровский промышленный комбинат: металлургический и алюминиевый заводы, завод ферросплавов, комплекс химических производств и система орошения для земледелия[23]. Помимо тракторов и орошения, земледелие требовало удобрений. Были созданы производства фосфатов, освоена добыча калийных солей.

Чтобы сосредоточиться на импорте станков, надо было иметь возможность сократить импорт всего остального, например сырья для легкой промышленности. Для того чтобы советская Средняя Азия могла сосредоточиться на выращивании хлопка, был построен Турксиб – железная дорога из Туркестана (так тогда назывался весь среднеазиатский регион) в Сибирь. Из Сибири везли зерно, а из Узбекистана вывозили хлопок. Еще одной новой магистралью стал Беломоро-Балтийский канал, который обеспечил возможность переброски флота между Балтийским и Белым морем без необходимости идти вокруг северной Европы. Канал строился заключенными в соответствии с господствовавшей тогда концепцией «перевоспитания трудом». Нельзя не отметить также ГАЗ – автозавод в Нижнем Новгороде (Горьком) и Московский автозавод (будущий ЗИЛ). Кроме того, именно в первую пятилетку были заложены крупнейшие уральские заводы, во многом обеспечившие перевес в производстве вооружений в Великой Отечественной войне: Уралмаш в Екатеринбурге и Челябинский тракторный завод, на базе которого в войну возник знаменитый «Танкоград».

Вокруг конкретных темпов роста все годы велись споры. По официальным данным, валовая продукция промышленности увеличилась за пятилетку на 218,5 %, или в 2,2 раза по сравнению с 1928 годом. Производство средств производства увеличилось на 257,1 %, производство средств потребления – на 187,3 %. Рост производства требовал рабочих: доля городского населения выросла с 17,9 % до 23,3 %, доля пролетариата – с 19,9 % до 31,1 % [117, C. 14–15]. Важнейшим социальным итогом этого роста стала ликвидация в 1930 году безработицы, другим социальным итогом – обострение жилищной проблемы: новых горожан, пришедших из села работать на фабриках, расселяли в бараках и коммуналках, так как жилищное строительство не поспевало за столь бурной урбанизацией.

Еще одним ключевым итогом пятилетки стала коллективизация сельского хозяйства. Доля колхозов в сельском хозяйстве (по площади посева) выросла с 1,2 % в 1928 году до 75,6 % в 1932‑м (весной 1929 года цель была всего 10,3 %). Правда, коллективизация сопровождалась массовым забоем скота и падением урожайности, так что в официальных итогах первой пятилетки составители решили ограничиться цифрами поступления в сельское хозяйство тракторов и другой техники и данными о росте площади пашни, вообще не указывая, сколько же удалось произвести сельхозпродукции.

Тогда считалось, что коллективизация не только гарантированно обеспечит города провизией и создаст условия для перевода сельского хозяйства на индустриальную базу (благодаря чему уже во второй пятилетке урожайность стала расти), но и ликвидирует возможность восстановления капитализма, так как в стране не останется обособленных товаропроизводителей, а государственный план будет охватывать все отрасли экономики. К сожалению, как показали дальнейшие события, «обобществление на деле» – более трудный и длительный процесс. Тем не менее ликвидация безработицы и массовая коллективизация позволили начать разрабатывать новые разделы плана: план обеспечения народного хозяйства специалистами и государственный посевной план (впервые разработаны в 1930 году). В 1931 году впервые разрабатывается единый финансовый план, объединяющий все мероприятия в области финансов и кредита (а не только бюджет, как было ранее). Экономическая система приобретает цельность и законченность: планированием теперь охвачены все аспекты хозяйственной жизни.

Ужесточение политического режима и сворачивание экономических дискуссий

Еще одним результатом пятилетки стало ужесточение политического режима. Рывок требовал неимоверного напряжения сил, ради которого партия становилась все менее терпимой к сомневающимся. «Правые» оказались правы насчет негативных последствий ускоренной коллективизации для крестьянства и уровня жизни в целом (по крайней мере в краткосрочной перспективе), что делало публичное признание ошибок политически неприемлемым для сталинского большинства в ЦК. Можно (и даже нужно) было критиковать отдельные недостатки в организации работ на конкретных предприятиях, но не курс экономической политики в целом.

Это, а также политические обвинения и посадки экономистов – «генетиков», привело к практически полному сворачиванию экономических дискуссий по конкретным экономическим проблемам. Если в 1920‑е в журнале «Плановое хозяйство» обсуждались разные варианты методологии планирования, то в 1930‑е – разные технологии добычи угля. Многие экономисты, которые в 1920‑е годы писали о хозяйственном строительстве в СССР, мигрировали в экономическую историю, другие переключились на политэкономию, пересказывая на разные лады Карла Маркса. Нет собственных мыслей – нет поводов для обвинения.

Как это работало, можно проследить на примере супружеской четы Л.А. Леонтьева (не путать с эмигрировавшим Василием Леонтьевым!) и Е.Л. Хмельницкой. Осенью 1921 года Леонтьев, которому тогда было 20 лет, ушел с комсомольской работы для получения высшего образования. С октября 1922 по октябрь 1926 года он был слушателем Института красной профессуры (ИКП) по специальности «экономика». В студенческие годы Леонтьев женится на Хмельницкой, которая, видимо, училась там же. Еще не закончив институт, он начинает публиковаться по вопросам политэкономии («Начатки политической экономии», «Проблемы марксовой теории капитализма») и по текущим экономическим вопросам («От падающих денег к твердым»). «Начатки политической экономии» – это учебник. Студенты пишут учебник для собственной дисциплины!

В 1926 году семейная пара только что выпустившихся экономистов (Леонтьеву 25 лет, Хмельницкой 24 года) выпускает первую совместную работу: книгу «Советская экономика», через год – «Очерки переходной экономики». В последнем тексте авторы обильно цитируют Преображенского, Бухарина и даже – о ужас – Троцкого! Причем не ругательски, а с одобрением, иллюстрируя или подтверждая какие-то свои выводы.

Уже через два года выясняется, что это было ошибкой. В 1928 году Леонтьев включается в полемику о теоретической основе планирования брошюрой «Социалистическое строительство и его критики» и в следующие три года выпускает целую «батарею» текстов в борьбе с бухаринцами. Причем чем дальше, тем меньше в них анализа и больше ругани. В статьях почти нет эмпирики, они построены на жонглировании цитатами.

Кульминация достигается в 1931 году, после чего наш герой, кажется, начинает подозревать, что пребывание на переднем крае борьбы с неправильными экономистами совершенно не гарантирует ему безопасности. В безопасности не тот, кто критикует, а тот, кто вообще не высказывается по насущным экономическим вопросам. С 1932 года Леонтьев начинает писать исключительно про вопросы политэкономии у Карла Маркса или про загнивающий капитализм, переиздавать свой курс политической экономии, но совершенно отходит от вопросов, связанных с развитием советской экономики. Исключения делаются только для одобрения уже принятых решений, например, сталинской конституции или плана преобразования природы. Экономические книги конца 1930‑х – 1940‑х годов состоят практически исключительно из пересказа принятых решений и потому почти лишены ценности. Единственной отдушиной, где можно было работать с конкретикой, оставался западный мир. Капитализм дозволялось критиковать не «в общем», а с примерами. Хмельницкая сбежала не в комментирование классиков, а в анализ западной экономики, работала в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), много писала про развитие монополистического капитализма.

Потом товарищ Сталин умер, прошло еще 10 лет, и молодые экономисты обнаружили, что старшее поколение о новых вопросах хозяйственного строительства ничего вразумительного сказать не может, так как умеет только цитировать Сталина, а это больше не поощряется.

Поэтому звездами у нового поколения становятся выпущенные из лагерей Вайнштейн или Минц, а также статистик Немчинов, математик Канторович, но никак не политэкономы. Запрет на критику внес свой вклад в мобилизацию общества для выполнения задач первой пятилетки, но в долгосрочной перспективе привел к серьезному отставанию экономической теории социализма, сталкивавшейся с новыми вызовами.

Вторая пятилетка. Урегулирование (1933–1937 годы)

Первая пятилетка задумывалась как своего рода «заем» у народа, который партия поднимала на рывок ради лучшей жизни. Теперь надо было возвращать долги, тем более что в 1932 году к голоду в деревне прибавились волнения и массовые выступления рабочих в Ивановской Промышленной области, грозившие перекинуться на другие регионы. Поэтому уже во второй пятилетке основным приоритетом должен был стать рост уровня жизни населения, а основным инструментом достижения этого – налаживание работы сотен новых заводов. В феврале 1932 года XVII партконференция поставила задачу утроить душевое потребление к концу второй пятилетки. Второй задачей было урегулирование основных перекосов, вызванных бурным и часто несогласованным ростом в первую пятилетку.

«НеоНЭП»

Первые меры по улучшению уровня жизни были приняты уже в 1932 году. 6 и 20 мая 1932 года СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановления об уменьшении государственных планов хлебозаготовок и скотозаготовок на 1932 год и предоставлении права колхозам и колхозникам (а по второму постановлению – и единоличникам) после выполнения государственных поставок и образования семенных фондов беспрепятственно продавать излишки продукции на базарах, рынках и в колхозных лавках. 20 мая вышло постановление о правилах торговли и об уменьшении налога на торговлю сельхозпродуктами. Правда, в декабре 1932 года появилось уточнение, согласно которому торговля будет разрешена с 15 января и только после выполнения плана хлебозаготовок.

В октябре и декабре 1932 года выходит еще несколько партийных резолюций о развертывании торговли, на основе которых с 1933 года Наркомснаб организует сеть государственных коммерческих магазинов и начинает сокращать долю продукции, распределяемую через закрытые распределители, в пользу рыночных фондов, поступающих в магазины для свободной продажи. На октябрьском пленуме 1932 года ЦК ставит задачу восстановить с 1 января 1933 года практику 1927/28 годов, когда торгующие организации могли самостоятельно отбирать ходовые, по их мнению, товары на оптовых базах и давать предварительные заказы промышленности, то есть начинается восстановление обратной связи от рынка (предпочтений покупателей) к промышленности. Благодаря этому в 1933 году в легкой промышленности существенно обновляется ассортимент. Решениями ЦИК и СНК от 8 декабря 1933 года вводится уголовная ответственность за выпуск недоброкачественной продукции.

Одновременно в планы второй пятилетки закладывался опережающий рост производства товаров ширпотреба. При росте национального дохода за пятилетие в 2,2 раза фонд потребления намечалось увеличить в 2,4 раза. Материальной основой этого должно было стать увеличение продукции группы «Б» в 2,3 раза, сельского хозяйства – в 2 раза, розничного товарооборота – в 2,5 раза, а также значительное развитие социально-культурных отраслей. Были запроектированы среднегодовой прирост производства предметов потребления в промышленности на 18,5 % против 17 %, фактически достигнутых в первой пятилетке, и среднегодовой прирост средств производства на 14,5 % [103, C. 232].

Планы по опережающему росту производства товаров для населения во второй пятилетке нужно отметить не только как свидетельство «добрых намерений» большевиков, но и потому, что позднее в советской политэкономии утвердился так называемый «закон опережающего роста производства средств производства», который служил теоретическим обоснованием хронической нехватки товаров ширпотреба.

Верно, что для наращивания производства конечной продукции необходимо нарастить выпуск станков и оборудования, но в советских условиях получалось, что выпуск станков служит еще большему выпуску станков, которые нужны для еще большего количества станков, которые все никак не конвертируются в скачок уровня жизни населения. Каждый раз верх брали те или иные «стратегические соображения», исходя из которых рост выпуска товаров для населения тормозили ради дополнительного развития тяжелой и оборонной промышленности. Это дало повод В. Панюшкину назвать свою книгу о распаде СССР «Восстание потребителей» и трактовать переход к капитализму именно в категориях «потребители устали терпеть дефицит».

Вот и во вторую пятилетку опережающих темпов роста производства потребительских товаров добиться не удалось. С одной стороны, заводы требовали достройки и завершения технической реконструкции, создавая высокий спрос на оборудование, который надо было удовлетворять. С другой – сельское хозяйство никак не могло оправиться от удара, нанесенного коллективизацией и голодом, из-за чего легкая и пищевая промышленность испытывали нехватку сырья. Однако производство ширпотреба все-таки выросло за пятилетку в два раза, что наряду с укреплением колхозной системы позволило с 1 января 1935 года отменить карточки на хлеб, а с 1 октября 1935 года – и на остальные ранее распределявшиеся по карточкам товары.

Во время действия карточной системы один и тот же товар продавался по низкой цене по карточкам (карточка давала право купить фиксированный объем товара; допустим, не больше одной буханки хлеба в день) и по высокой – в государственных коммерческих магазинах и на рынках. Это порождало спекуляцию и снижало материальное стимулирование труда. С отменой карточной системы в государственной торговле были установлены новые единые цены – выше карточных, но ниже коммерческих. Чтобы компенсировать повышение новых единых цен по сравнению с карточными, вводилась десятипроцентная хлебная надбавка к заработной плате. В 1936 году коммерческие магазины были ликвидированы.

Вместе с отменой карточек было отменено так называемое «отоваривание», когда за сдачу крестьянами технических культур они получали хлеб. Теперь вознаграждение за дополнительные объемы сданных технических культур становилось чисто денежным.

Отмена карточек стала поводом для Сталина выступить в ноябре 1935 года на совещании стахановцев с крылатой фразой «Жить стало лучше, жить стало веселее!» Развитие промышленности позволило начать постепенное снижение цен, за 1935–1937 годы цены на промтовары были снижены на 5–16 % [89, C. 557].

В целом за пятилетку объем товарооборота вырос в полтора раза, выпуск потребительских товаров – в два раза, фонд заработной платы – в 2,5 раза. Реальная (с поправкой на изменение цен) зарплата рабочих и служащих выросла более чем в два раза. Уже из этих соотношений видно, что даже такой бурный рост производства потребительских товаров не поспевал за расширением платежеспособного спроса. Чтобы помочь государственной торговле, 29 сентября 1935 года было принято решение ЦК ВКП(б) и СНК СССР о передаче ей городской сети потребительской кооперации, но сама по себе передача магазинов из одних рук в другие, конечно, увеличить доступность товаров не могла.

Развитие планирования

В 1935 году вышло постановление, требующее сосредоточить всю работу по составлению планов в одном органе. Председатель Госплана был наделен правом решающего голоса в правительстве. Одновременно президиум Госплана был заменен плановой комиссией при председателе, то есть выросла степень единоначалия.

Усиление роли Госплана и политического веса его председателя было необходимо, чтобы противостоять лоббистскому давлению наркоматов. Те предоставляли проекты планов «своих» отраслей, которые Госплан должен был оценивать и сводить воедино, что, разумеется, рождало регулярные споры. Наркоматы стремились запрашивать побольше ресурсов, которые Госплан должен был экономить. Госплану требовалось достаточное количество полномочий, чтобы контролировать достоверность данных и проверять выполнение планов. С 1935 года проверка выполнения заданий начинает занимать все более значительное место в работе плановиков.

Если для первой пятилетки просто не было образцов, то при составлении плана второй пятилетки плановики старались учесть допущенные ошибки и обеспечить бо́льшую сбалансированность экономики.

В 1932 году при разработке плана второй пятилетки был подготовлен отчетный баланс народного хозяйства за 1928–1930 годы – второй баланс после самой первой попытки, предпринятой группой тогдашнего руководителя ЦСУ Попова в 1925–1926 годах. Тот первый баланс был объявлен в 1929 году Сталиным «игрой в цифири» за ряд проблем с исходными данными, но тогда же Сталин призвал экономистов не отказываться от балансового метода, а развивать его.

В структуре Госплана был создан отдел материальных балансов и фондов. Построение балансов отдельных продуктов (которые сопоставляли наличие продукта и потребность в нем, тем самым показывая, какие дополнительные заводы надо строить) стало основным инструментом планирования.

Появилась категория фондированных материалов и оборудования, то есть материалов, которые отпускались по плану распределения из специальных фондов.

В планировании капитальных вложений была установлена лимитность строек по объему капиталовложений: строительство свыше одного миллиона рублей можно было осуществлять только по утвержденным правительством титульным спискам. Титульные списки с объемом капитальных работ ниже одного миллиона рублей (так называемое нижелимитное строительство) утверждали наркоматы и центральные ведомства.

3 сентября 1934 года вышло постановление СНК СССР о прекращении беспроектного и бессметного строительства, которое широко практиковалось в первую пятилетку.

Эти меры должны были сократить перерасход ресурсов, ярко проявившийся в первую пятилетку. Той же цели служило развитие системы технико-экономических нормативов использования сырья, материалов, энергии, машин и оборудования. Каждая технология характеризовалась определенным расходом ресурсов на единицу выпуска готовой продукции. Зная их, можно было отпускать предприятиям сырье по этим нормативам, обоснованно требуя соблюдения технологии и недопущения перерасхода. В балансы закладывались не фактические, а прогрессивные нормы расхода материалов, а в планы – соответствующие технические мероприятия по переводу промышленности на эти прогрессивные нормы, то есть началось централизованное планирование технического прогресса [103, C. 175].

Административная перестройка

Во второй пятилетке продолжалось деление и ветвление хозяйственных органов. Чем более развитой и сложной становилась структура экономики, тем больше их появлялось. Одновременно часть полномочий передавалась на уровень главков, из-за чего у них появились функции, напоминающие функции трестов и синдикатов периода НЭПа.

В 1933 году вышло очередное постановление СНК о специализации и разукрупнении главков, в 1936‑м (15 июля) – еще одно постановление «О хозрасчетных правах главков», по которому у них снова появлялись сбытовые функции и возможность перераспределять прибыль между «своими» предприятиями. Теперь главки могли заключать прямые договоры по сбыту и снабжению, иметь собственные оборотные средства и самостоятельный баланс, пользоваться кредитом. Главки руководили предприятиями либо напрямую, либо через тресты. Напомню, при НЭПе тресты управляли предприятиями, а синдикаты организовывали сбыт продукции. Таким образом, во второй пятилетке главки наркоматов получили определенную хозяйственную самостоятельность.

В 1934 году Наркомат снабжения был разделен на Наркомат торговли и наркомат пищевой промышленности. В конце 1936 года из НКТП был выделен Наркомат оборонной промышленности. Но несмотря на постоянное дробление, на 1938 год в составе НКТП было 34 главка и 24 отдела, а подведомственные НКТП предприятия давали больше половины всей промышленной продукции СССР.

Дробление наркоматов повышало риск дезинтеграции хозяйственной системы, требовалось налаживать взаимодействие между ними, чтобы разные отрасли работали согласованно. В 1937 году Совет труда и обороны был преобразован в Экономическое совещание (ЭКОСО) при Совнаркоме. ЭКОСО делилось на тематические хозяйственные советы, куда входили наркомы соответствующих отраслей. На 1940 год советов было шесть. СНК и Госплан благодаря появлению ЭКОСО могли сосредоточиться на стратегии, в то время как ЭКОСО отвечало за выработку тактики и слаженную работу отраслей. Таким образом, сохранялась общая схема эволюции госорганов, когда, с одной стороны, наркоматы дробились все больше и больше для более конкретного руководства отраслями, а с другой – над ними надстраивались межведомственные «мостики» для сохранения единства экономической политики.

Организационные мероприятия

Дальнейшее развитие получили такие принципы повышения производительности, как специализация и комбинирование производства.

Машиностроение комбинировалось с металлургией (Нижнетагильский и Новокраматорский комбинаты), с транспортным машиностроением (Сталинский в Западной Сибири). Каждое предприятие специализировалось на производстве небольшого числа сортов ткани, номеров пряжи, профилей металла и тому подобного. Для наращивания объемов было решено производить во второй пятилетке только пять основных типов грузовых и легковых автомобилей и четыре типа тракторов [46, C. 178]. Вместе с предприятиями специализировались и экономические районы. Если в Сибири создавалась новая топливно-металлургическая база, то районы центральной России специализировались на сложном машиностроении, электротехнике, химии.

Электрификация, механизация, специализация труда позволили в 1933 году завершить переход на семичасовой рабочий день при шестидневной рабочей неделе. Семичасовой рабочий день в промышленности сохранялся до 1940 года.

Остаток прибыли, оказавшийся в распоряжении предприятия после осуществления платежей в бюджет (чистая прибыль), направлялся в фонд улучшения быта рабочих и служащих (сначала 11,25 % (с декабря 1929 по октябрь 1930 года), потом 9 % (с октября 1930 года)). В 1936 году фонд улучшения быта был заменен на фонд директора, который образовывался как 4 % плановой и 50 % сверхплановой прибыли. Из этого фонда 50 % должно было направляться на жилищное строительство, а остальное – по усмотрению предприятия.

При твердых ценах основным каналом получения сверхплановой прибыли и, соответственно, увеличения фондов поощрения становилось снижение себестоимости. Начиная с 1934 года себестоимость в тяжелом машиностроении стала снижаться. В 1935 году развернулось движение за отказ от государственной дотации металлургическим заводам, то есть за то, чтобы металлургия тоже снизила издержки до уровня плановой себестоимости.

В то же время, поскольку хозрасчет в «сталинском» варианте не был прямо связан с объемами реализации продукции, если по каким-то причинам себестоимость производства определенных видов продукции росла, предприятия стремились сокращать ее выпуск, даже если продукция пользовалась спросом, – чтобы не снижались фонды поощрения.

1 апреля 1936 года был произведен пересмотр оптовых цен в промышленности, цены были повышены так, чтобы промышленности больше не требовались дотации. Прибыль устанавливалась в размере 3–5 % к себестоимости. Налог с оборота на средства производства был сведен до минимума – 0,5–1 %. Благодаря повышенным ценам все отрасли промышленности стали работать с небольшой прибылью, что сделало возможным использование экономических стимулов (через хозрасчет и фонды поощрения) для снижения издержек производства.

В 1935 году происходит перезапуск движения ударников под названием стахановского движения. Основным отличием становится больший упор именно на техническую рационализацию. Если ударниками становились люди, работавшие более интенсивно или просто быстрее других осваивавшие новую иностранную технику, применявшие приемы рационализации труда, то стахановцы, как правило, добивались высоких результатов и перевыполнения норм за счет рационализации техпроцесса.

Сам А.Г. Стаханов установил свой рекорд не потому, что особо упорно долбил уголь молотком (за счет перенапряжения сил можно перевыполнить норму в полтора-два, но никак не в 14,5 раза, а Стаханов отличился именно этим, добыв за смену 102 тонны угля при норме 7 тонн). Рост производительности был достигнут за счет грамотного разделения труда в бригаде Стаханова: он, не отвлекаясь, откалывал уголь, в то время как напарники крепили потолок шахты и отвозили отбитый уголь на поверхность.

Стахановец, то есть передовой культурный рабочий, овладевший техникой и неустанно повышающий свою квалификацию, позиционировался властями как прообраз работника коммунистического общества. При этом оплата его труда соответствовала выработке: если стахановец перевыполнял нормы в 4–5 раз, он зарабатывал в 4–5 раз больше обычного рабочего. Динамика зарплат четко отражала приоритеты выправления «узких мест»: к концу пятилетки больше всех зарабатывали угольщики, на втором месте были металлурги, на третьем – нефтяники. Самыми малооплачиваемыми из промышленных рабочих были работники пищевой промышленности [3, C. 134].

Техническая учеба оказалась «освящена» новым лозунгом: на выпуске академиков Красной армии 4 мая 1935 года Сталин заявил, что теперь, когда новая техника в Союзе уже есть, главным становится лозунг «Кадры решают всё». И потребовал «выжать из техники максимум того, что можно из нее выжать».

В ноябре 1935 года состоялось первое совещание стахановцев, на основе которого в декабре пленум ЦК ВКП(б) принял резолюцию «Вопросы промышленности и транспорта в связи со стахановским движением», институционализировав его. Резолюция пленума требовала повысить в промышленности нормы выработки исходя из достижений стахановцев и расширить техническую учебу рабочих.

Новые способы и приемы работы, открытые стахановцами, широко освещались в печати, после чего следовал пересмотр норм в сторону ужесточения: нормы, которые вчера выдавали стахановцы, теперь должны были отрабатывать все рабочие – овладев стахановскими методами. Понятное нежелание переучиваться могло приводить к негативному отношению к стахановцам со стороны «обычных» рабочих. Материальные и моральные стимулы были необходимы, чтобы соблазн стать «стахановцем» был выше, чем нежелание портить отношения с менее инициативными коллегами.

Благодаря этим мероприятиям удалось серьезно сэкономить на капитальных вложениях. К примеру, по первоначальному проекту на Магнитогорском металлургическом заводе предполагалось построить 8 доменных печей и 34 мартена, чтобы получить 2800 тыс. т чугуна и 3050 тыс. т стали. Техническая рационализация позволила получить ту же продукцию с 6 доменных печей и 23 мартенов [46, C. 223].

Благодаря стахановскому движению и механизации добыча угля на одного рабочего в среднем по наркомату угольной промышленности выросла за пятилетку с 16,2 до 26,9 т за смену. Причем 83 % расширения добычи угля было получено за счет роста производительности труда [3, C. 126]. План по углю все равно оказался невыполненным (84 %), но острота топливного голода в металлургической промышленности снизилась. Вкупе с повышением эффективности работы домен и мартенов это позволило выполнить план по чугуну на 91 % и по стали на 104 %.

В целом в 1935 году производство промышленной продукции выросло по официальным данным на 22,6 %, а в 1936 году на волне стахановского движения и благодаря расшивке «узких мест» – на целых 28,7 % к прошлому году (абсолютный рекорд за все довоенные пятилетки).

Правда, уже в следующем, 1937 году этот тренд был нарушен волной чисток и репрессий, захлестнувших хозяйственные органы. В Госплане были расстреляны председатель Госплана В.И. Межлаук и его преемник Г.И. Смирнов, аресту подверглись многие наркомы, директора заводов, специалисты. Г.И. Ханин считает, что в среднесрочной перспективе чистки улучшили кадровый состав управленцев, на место «старых большевиков», часто не имевших профильного образования, пришли молодые профессионалы, подготовленные в предшествующее десятилетие [6, C. 13]. Но в краткосрочном периоде они дезорганизовали аппарат, рост промышленности в 1937 году составил всего 11 %, то есть темп роста упал по сравнению с 1936 годом в 2,5 раза.

Нужно отметить, что если раскулачивание и насильственная коллективизация 1929–1930 годов были неотъемлемой частью механизма «рывка» первой пятилетки, то объяснить экономическую основу террора 1937 года я не могу.

Структурные сдвиги

В промышленности основной задачей второй пятилетки было завершение технической реконструкции. За первую пятилетку удалось обновить примерно 2/3 основных фондов промышленности, но в легкой промышленности новое оборудование составляло только 1/3. Однако теперь обновленная тяжелая промышленность уже могла самостоятельно производить основное оборудование для легкой.

За вторую пятилетку была осуществлена реконструкция легкой и пищевой промышленности. С применением передовых на то время технологий была преобразована швейная, обувная, мясоперерабатывающая, консервная, рыбная, кондитерская промышленность. За пятилетку машиностроение освоило свыше 600 типов оборудования для пищевой промышленности.

Важным фактором роста производительности должна была стать дальнейшая механизация (лесозаготовки, строительство, каменноугольная, торфяная промышленность, черная металлургия, лов рыбы), а также автоматизация передовых отраслей (машиностроение, черная металлургия). Для этого опережающими темпами развивались станкостроение, химическое машиностроение и другие высокотехнологичные отрасли.

Для продолжения технической реконструкции в первую очередь требовалось преодолеть отрыв машиностроения от металлургии. В первую пятилетку машиностроение перевыполнило план на 64,8 %, а металлургия, наоборот, недовыполнила на 35,7 %, что привело к тяжелому металлическому голоду, металл для машиностроительных заводов пришлось закупать за рубежом [46, C. 204]. Во второй пятилетке удалось достроить и запустить ряд металлургических комбинатов и отказаться от импорта металла. Выплавка чугуна выросла с 6,2 до 14,5 млн т, стали – с 5,9 до 17,7 млн т. Почти половину металла давали предприятия, построенные или реконструированные в течение пятилетки [89, C. 547]. Опережающими темпами росла выплавка стали, особенно – электростали и качественного проката, то есть повышался технический уровень производства. Развивалась добыча и выплавка цветных металлов: меди, алюминия, была начата промышленная добыча олова и никеля. В свою очередь это означало повышенный спрос на уголь. «Узкие места» как бы передавались по цепочке смежных отраслей.

Также планировалось ускоренное развитие химической промышленности (в первую очередь удобрений и материалов на замену сельскохозяйственного сырья: синтетических волокон, масел и тому подобного), химическая промышленность за пятилетку выросла в три раза.

Продолжалась электрификация народного хозяйства. В 1932 году вместо генерального плана развития, который начали разрабатывать вместе с первой пятилеткой, но так и не смогли завершить, был принят второй план электрификации (план Ломова), идейно продолжавший ГОЭЛРО. Энерговооруженность труда в промышленности за пятилетку должна была возрасти на 75 % [46, C. 175], а по факту выросла даже на 88 % (с 3020 до 5700 квт*ч) [89, C. 546]. Установленная мощность электростанций за пятилетку выросла с 4,6 до 8,1 млн квт. Росла и мощность отдельных электроагрегатов: турбин, котлов, трансформаторов и тому подобного.

Для развития электроэнергетики и промышленности был запроектирован соответствующий рост угле- и нефтедобычи. В этих отраслях резко вырос уровень механизации добычи.

Важным направлением работ во второй пятилетке стало выправление отставания транспорта, который по итогам первой пятилетки оказался еще одним «узким местом». Введение на железнодорожном транспорте автосцепки, автоблокировки, автоматического торможения, мощных локомотивов и вместительных товарных вагонов позволило повысить среднесуточный пробег товарного локомотива за пятилетку с 146,1 до 227,2 км, а грузооборот железнодорожного транспорта в 2,1 раза [89, C. 556]. Были построены Беломоро-Балтийский канал (227 км) и канал имени Москвы (128 км). Оба канала строились заключенными, причем подчеркивалось, что это способ «перековки», исправления преступников трудом.

Техническая реконструкция затронула и строительство. Здесь начинается применение железобетона и крупноблочного строительства для ускорения и удешевления работ.

В то же время с конца пятилетки начинают приобретать все больший вес мобилизационные мероприятия. В 1936 году принимается трехлетняя программа строительства оборонных заводов. Поскольку ее выполнение шло с отставанием, для ускорения строительства военных заводов в 1939 году был создан специализированный Наркомат по строительству, работавший на подряде, то есть экономически заинтересованный в росте объемов выполненных работ.

Сельское хозяйство

К концу пятилетки на селе практически завершилась коллективизация, в 1937 году в колхозы входило 93 % крестьянских дворов. Окончательно оформилась экономическая модель колхоза (сельскохозяйственной артели). В нем не было зарплат, каждый колхозник получал в конце года долю урожая, соответствующую его трудовому вкладу. Трудовой вклад измерялся в трудоднях. В 1933 году все виды работ в колхозах были разбиты по оценке их в трудоднях на семь групп (постановление Наркомзема СССР от 28 февраля 1933 года). В зависимости от сложности и тяжести каждой работы была установлена оценка от 0,5 до 2 трудодней за дневную норму выработки, то есть за один день можно было заработать несколько трудодней. Расчетная формула была следующей: производимая продукция минус обязательные поставки государству минус натуральная оплата услуг МТС минус семенной, страховой и фуражный фонды минус фонды помощи инвалидам, старикам, нуждающимся, содержание яслей и тому подобное минус часть для продажи государству и кооперации равно распределяемый по трудодням остаток. Чтобы колхозник мог дожить до следующего урожая, с 1932 года началась выдача зерновых, а с 1933 года – выдача денежных авансов на трудодни.

В 1932 году колхозникам было разрешено торговать продукцией, оставшейся после обязательных поставок государству (поставки тоже оплачивались, но по ценам значительно ниже цен колхозного рынка). Однако в то же время в августе 1932 года на фоне разразившегося голода вышло постановление ЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Хотя формально урожай был собственностью колхоза и его охрана должна была быть внутренним делом колхозников, государство теперь карало за его «нецелевое использование».

В 1933 году были введены твердые нормы сдачи зерна с гектара, а не с валового сбора, чтобы стимулировать колхозников лучше заботиться об урожае: теперь, если урожай был мал, нормы поставок не снижались, а если велик – не увеличивались, все произведенное сверх норматива оставалось колхозникам, либо для свободной продажи, либо для личного использования. Тогда же, осенью, бескоровным колхозникам для личного использования на льготных условиях был выделен один миллион телок [3, C. 265]. Символическим моментом завершения перехода сельского хозяйства на «колхозную» модель можно считать февраль 1935 года, когда был принят «Примерный устав сельскохозяйственной артели».

Естественным дополнением к карточной системе в городах служила так называемая система «отоваривания» в деревне, проводившаяся как в области снабжения хлебом районов производства технического сырья, так и в области снабжения районов заготовок хлеба промтоварами. Суть системы отоваривания заключалась в том, что снабжение хлебных районов дефицитными промтоварами ставилось в связь с ходом в них хлебозаготовок. Вместе с курсом на восстановление свободной торговли стала сокращаться и система «отоваривания»: за сдачу сельхозпродукции сверх норм колхозников все больше вознаграждали деньгами, а не натурой. Одновременно в том же 1935 году заготовительные цены были повышены на 10 %, а закупочные – на 20 % (напомню, по заготовительным ценам государство покупало зерно и другие сельскохозяйственные культуры в пределах установленного для колхозов обязательного объема поставок государству, а по более высоким закупочным – сверх него). Все это привело к росту денежных доходов колхозников за вторую пятилетку в среднем на один колхозный двор (семью) с 2132 до 5843 рублей [89, C. 555].

Во вторую пятилетку на село наконец стали поступать в достаточном количестве тракторы и прочая техника, ради рационального использования которой «официально» создавались колхозы. Если в 1932 году на селе было 148,5 тыс. тракторов (на 211,1 тыс. колхозов и 4,3 тыс. совхозов), то к концу 1937 года – уже 456,2 тыс. тракторов (на 243,7 тыс. колхозов и 3,9 тыс. совхозов) [118, C. 113, 117, 122]. Совхозы снабжались техникой гораздо лучше, на 1938 год на один совхоз приходилось 387 л. с. мощности тракторов, а на один колхоз – всего 30,8 л. с. (то есть 1–2 трактора) [89, C. 553]. Предназначенная для колхозов техника поступала в МТС для ее более интенсивного использования (сдачи в аренду колхозам по очереди). При этом стахановское движение пришло и на село, передовики-комбайнеры убирали по 700 и более га на комбайн, перевыполняя установленную норму в 160 га в 3–4 раза, то есть росло не только количество техники, но и интенсивность ее использования. В результате в основных зерновых районах [европейского] Юго-Востока (Северный Кавказ и нижнее Поволжье), Дона, Кубани механизацию уборки удалось довести до 81–86 % [89, C. 554]. Улучшилось и снабжение села химическими удобрениями. Выпуск суперфосфата за пятилетку более чем удвоился. Поступление минеральных удобрений в сельское хозяйство увеличилось с 922,8 тыс. т в 1932 году до 3216,3 тыс. т в 1938‑м [80, C. 514]. Апатиты (фосфаты) даже начали экспортировать в другие страны.

Помимо крестьян, выращиванием продовольствия занимались коммерческие магазины (до отмены карточек) и отделы рабочего снабжения (ОРСы) предприятий. В 1933 году хозяйства государственных торговых организаций, кооперация и ОРСы промышленных предприятий собрали на своих полях 2,5 млн тонн овощей и картофеля. От таких хозяйств было получено более 2 млн пудов товарного мяса и свыше 176 млн тонн молока [3, C. 266].

Благодаря всем этим мероприятиям валовый сбор хлопка за пятилетку вырос в два раза, сахарной свеклы – в 2,5 раза. С урожайностью зерновых ситуация неоднозначная: в книгах тех времен писали, что она выросла с 7,5 ц с гектара в первую пятилетку до 11,5 ц с гектара в 1937 году. Однако в послевоенные годы данные по урожайности были задним числом снижены на 20–35 %. Официально это объяснялось тем, что с 1933 года в СССР учитывался урожай на корню, а правильнее учитывать амбарный урожай. Эти 20–35 % разницы, таким образом, по смыслу являлись потерями при уборке. Я не знаю, насколько точно через двадцать лет после сбора урожая можно доучесть потери, но для государственной статистики были важны не столько все колхозные урожаи, сколько объем государственных заготовок, а он за вторую пятилетку вырос с 188,4 до 318,5 млн центнеров [80, C. 515], то есть на 69 %. Нормы сдачи зерна государству устанавливались в расчете на гектар пашни, то есть от урожайности не зависели, поэтому манипулировать этим показателем особого смысла не было.

Хуже обстояло дело с производством мяса. Массовый забой скота, который устроили крестьяне в ответ на принудительную коллективизацию, неготовность колхозных ферм и дозабой в голод 1932–1933 годов привели к сокращению производства мяса с 4,2 млн тонн в 1928 году до 2,3 млн тонн в 1932 году. За вторую пятилетку производство мяса увеличилось до 2,5 млн тонн в 1937 году, то есть далеко еще не достигло уровня «до коллективизации» [118, C. 112].

Общие итоги второй пятилетки

В экономике основным результатом второй пятилетки стали определенное урегулирование, снижение остроты дисбалансов в развитии отраслей, подтягивание ТЭК и металлургии к уровню машиностроения, подтягивание транспорта к уровню развития промышленности, наладка работы новых заводов, создание собственного конструкторского и технологического задела для дальнейшей модернизации.

Вторая пятилетка завершала начатый в первой пятилетке процесс технического перевооружения. Если в первую пятилетку удалось с иностранной помощью создать собственное современное машиностроение, то во вторую на этой основе удалось обновить оборудование всех отраслей. Свыше половины действовавших в промышленности в 1937 году станков было произведено во второй пятилетке [89, C. 545]. В первую пятилетку вступило в строй около 1500, а во вторую – около 4500 новых предприятий. В 1937 году предприятия, построенные или целиком реконструированные за годы двух пятилеток, дали более 80 % всей промышленной продукции [80, C. 462].

В социальной сфере произошли реабилитация торговли и отмена карточек, рост производства продуктов и промышленных потребительских товаров, снижение цен на них. Потребление рабочими и служащими хлеба за пятилетку выросло в 1,77 раза, сливочного масла – в 2,2 раза, яиц – в 2 раза [89, C. 558].

При этом из-за милитаризации экономики намеченные планы по опережающему росту производства товаров ширпотреба выполнить не удалось. Вся промышленность за пятилетку выросла на 120 %, а оборонная – на 286 % [119, C. 9].

В 1934 году на XVII съезде партии Сталин, отмечая успехи коллективизации, сделал вывод, что в стране построен фундамент социализма. Через год на VII съезде советов Молотов объявил, что «Россия нэповская стала Россией социалистической», и предложил на этом основании изменить конституцию.

Принятие в 1936 году новой, сталинской конституции СССР – по ряду параметров самой демократической в мире на тот момент – стало важным символическим актом, знаменовавшим успех индустриализации.

Правда, Сталин, выступая с докладом о новой конституции, оценил успехи чуть скромнее Молотова, заявив, что социализм пока построен только «в основном». Эта формула держалась до 1959 года, когда XXI съезд с подачи Хрущева закрепил утверждение, что социализм победил «полностью и окончательно».

Тезис о победе социализма означал, что в стране больше нет «своей» экономической основы для реставрации капитализма, а следовательно, все обвиняемые в этом автоматически обвинялись и в работе на иностранные капиталистические государства, то есть в измене родине. Политически успехи пятилеток означали укрепление власти Сталина и его группы, что позволило ему ликвидировать в конце второй пятилетки значительную часть «старых большевиков», что было немыслимо еще в 1929 году, когда Троцкого всего лишь выслали за границу.

Одновременно «чистки» способствовали ускорению социальных лифтов. В СССР складывается «большой стиль» в искусстве и архитектуре и устанавливается высокостратифицированное общество с принципиально разными уровнями потребления – своего рода советский вариант «американской мечты», в котором каждый рабочий мог стать ударником, рационализатором, академиком, получая и уважение товарищей, и квартиру в «сталинке».

Третья пятилетка. Подготовка к войне (1938–1940 годы)

За время второй пятилетки в Германии к власти пришли национал-социалисты, а в Испании республиканцы проиграли гражданскую войну фашистам Франко.

Новая пятилетка, начавшаяся в 1938 году, официально ставила задачу догнать и перегнать развитые страны по производству продукции на душу населения – так ее сформулировали Сталин и Молотов на XVIII съезде партии весной 1939 года. За третью пятилетку производство ширпотреба должно было вырасти на 72 %, потребление трудящихся – в 1,5 раза. Чтобы достигнуть уровня экономического развития передовых стран, СССР должен был увеличить производство в три, четыре и большее количество раз. Поскольку в течение каждой из двух прошедших пятилеток объем промышленного производства удваивался, Молотов считал, что для решения этой задачи потребуется 10–15 лет. На том же съезде новый председатель Госплана Н.А. Вознесенский поднял вопрос о необходимости составления генерального плана развития народного хозяйства СССР на 15 лет вперед, то есть как раз на срок решения этой задачи. В начале 1941 года даже начались работы над этим генеральным планом.

Однако в 1938 году случились аншлюс Австрии и отторжение Судетской области от Чехословакии («Мюнхенский сговор»), летом начались пограничные бои СССР с Японией в районе озера Хасан, а еще через год – Вторая мировая война в Европе. Цель «догнать и перегнать» передовые страны пришлось отложить до середины 1950‑х годов, когда уже Хрущев вновь призвал соревноваться с Америкой по объемам производства потребительских товаров.

Реально основными целями трех с половиной мирных лет третьей пятилетки стали наращивание стратегических резервов, что подразумевало создание избыточных мощностей по производству топлива, металла, электроэнергии, причем опережающими темпами в восточных (Урал, Сибирь) районах страны, и модернизация военной техники.

Структурные сдвиги

Все большее внимание к военной промышленности, пожалуй, лучше всего демонстрирует доля расходов на Наркомат обороны: 21,3 % всех расходов бюджета в 1938 году, 26,3 % в 1939‑м и 32,2 % в 1940‑м [3, C. 254]. К ним надо прибавить затраты на инфраструктуру оборонной промышленности и на содержание самой армии. Полагаю, если учитывать их, расходы на подготовку к войне в эти годы превысят 40 % всех расходов государства.

Основным источником финансирования, как и раньше, оставался налог с оборота, объемы поступлений которого за три года третьей пятилетки выросли на 40 %.

Для нужд обороны требовалось приоритетное развитие машиностроения, металлургии (ферросплавы, броневые стали и тому подобное) и химической промышленности (горючее, взрывчатые вещества и тому подобное).

Топливно-энергетическая база развивалась преимущественно за счет новых районов добычи во внутренних областях страны: нефть в Татарской АССР и Башкирии (так называемое «второе Баку»), уголь в Кузбассе и в Караганде; были разведаны запасы угля в Тунгусском, Ленском и Печорском бассейнах. Для добычи угля из Печорского бассейна активно строится город Воркута. Также расширялась добыча бурых углей, в том числе в Подмосковье: менее качественный уголь в непосредственной близости от крупных промышленных центров был весьма нелишним. Одновременно с закладкой новых шахт повышался процент механизации добычи. В 1938 году впервые в мире была применена подземная газификация угля.

Начались работы по строительству Куйбышевского гидроузла, строились ГЭС на Иртыше, Оке, Каме, Волге… Кроме того, была запущена программа массового строительства небольших сельских электростанций. К началу войны их было порядка 12 тысяч. Станции объединялись в районные и межрайонные энергетические системы. В совокупности эти меры создали резерв мощности в 10–15 % [89, C. 565].

В металлургии после ряда специальных мероприятий партии и правительства увеличилась добыча в Кривом Роге, были наконец достроены Магнитогорский металлургический комбинат, Нижнетагильский завод, «Амурсталь», «Запорожсталь», «Азовсталь» и другие заводы. На действующих производствах шла непрерывная модернизация, устанавливались автоматика, агломерационные ленты и другое современное оборудование. Основной упор был сделан на расширение производства легированных сталей, особо твердых, антикоррозийных, жароустойчивых сплавов. По плану пятилетки производство ферросплавов должно было утроиться. Развитие тормозилось проблемами с наращиванием добычи цветных металлов, необходимых как добавки. За границей втайне закупались запасы стратегического сырья и материалов: цветных металлов, каучука, алмазов, различных сплавов и тому подобного.

Все эти мощности должны были обеспечивать новый подъем машиностроения (главным образом сосредоточенного на производстве вооружений). По плану в 1942 году предусматривалось выпускать 800 типоразмеров станков против 270 в конце второй пятилетки [89, C. 562]. Поволжское, уральское, сибирское и дальневосточное машиностроение должны были развиваться опережающими темпами.

По плану производство средств производства должно было расти темпом 15,7 % в год, производство предметов потребления – 11,5 % в год, то есть в планы опять закладывалось отставание производства ширпотреба. Из-за перевода части производств на военные нужды сокращался выпуск тракторов, швейных машинок, электрических бытовых приборов и ряда других товаров [89, C. 577]. Пищевая промышленность также нацеливалась на нужны будущей войны: осваивалось производство пищевых концентратов, витаминов, маргарина и других заменителей.

Розничный товарооборот по первоначальным планам должен был вырасти в 1,5–2 раза. В действительности централизованные рыночные фонды основных продовольственных товаров выросли за три года всего на 2,5 %. Сдвиги в структуре потребления были неблагоприятными: фонды мяса и мясопродуктов не изменились, выросли рыночные фонды молока и молочных продуктов, снизились ресурсы рыбы и сахара. В расчете на душу населения рыночные фонды основных продуктов снизились на 12 % [3, C. 271]. При этом на десятки процентов росли запасы муки и масла – страна готовилась воевать. С 1 декабря 1939 года правительство запретило продажу муки, а затем и печеного хлеба в сельских местностях и было вынуждено начать восстанавливать систему закрытых распределителей для командного состава Красной армии и работников приоритетных отраслей промышленности. В распределителе торговля велась свободно, но попасть туда можно было, только имея заборную книжку (пропуск). Во исполнение постановления о закрытой торговле Наркомторг организовал 1800 магазинов и 850 столовых, прикрепив к ним 1,3 млн человек [120, C. 72].

Центральные власти требовали от местных органов и промкооперации «изыскивать резервы», то есть придумывать, как увеличить товарные фонды за счет местных ресурсов, подсобных хозяйств, переработки отходов крупной промышленности и тому подобного. Идеалом властям виделся «экономический район», который по максимуму снабжает сам себя всеми бытовыми товарами и продовольствием да вдобавок специализируется на каком-нибудь виде продукции для страны в целом.

Развитие планирования

В третьей пятилетке продолжалось расширение планирования «вширь» и «вглубь». Важнейшими направлениями были: усиление контрольных функций Госплана СССР, все большая детализация системы балансов, остававшейся основным инструментом составления планов, и детализация районного (регионального) разреза в общегосударственном плане.

Новый председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский ранее работал контролером в наркомате рабоче-крестьянской инспекции и перенес контрольные практики на новое место работы. В 1938 году в Госплане создается институт уполномоченных, которые работали по всей стране и имели широкие возможности по проверке выполнения планов, отчитываясь только Вознесенскому лично. Вскоре они становятся не только контролерами, но и организаторами производства, помогая преодолевать ведомственную разобщенность расположенных на одной территории предприятий различных наркоматов. Вознесенский одновременно с должностью председателя Госплана занимал пост зампреда СНК (то есть вице-премьера советского правительства) и активно пользовался этим, чтобы наркоматы не могли чинить его уполномоченным препятствий. Одновременно в Госплане были созданы территориальные отделы, которые были обязаны отрабатывать получаемые от уполномоченных материалы. Эти меры частично позволили преодолеть отраслевые барьеры и наладить на местах кооперацию предприятий разных ведомств и в целом повысили качество составления и реализации планов. Вознесенский регулярно проводил совещания уполномоченных и неизменно вел на них борьбу с «сигнализаторством», требуя не сообщать о провалах постфактум, а самим на месте деятельно включаться в преодоление кризисных ситуаций.

Еще одной если не качественной, то уж точно количественной новацией Вознесенского стало гораздо более пристальное внимание к материальным балансам. Хотя Сталин в 1929 году заклеймил первый сводный баланс, составленный под руководством П.И. Попова, «игрой в цифири», он тогда же призвал продолжить работы в этом направлении.

В те годы балансы, по сути, были основой плановой методологии. В период первых пятилеток число ежегодно составляемых балансов превысило 300, и в том числе 40–50 стоимостных балансов [121, C. 12]. Новацией, привнесенной Вознесенским, стало объединение разнообразных балансов в систему, переход с 1939 года к разработке баланса народного хозяйства в целом. Баланс народного хозяйства включал разделы: производства, потребления и накопления общественного продукта (сводный материальный баланс); производства, распределения, перераспределения общественного продукта и национального дохода; основных фондов; трудовых ресурсов [103, C. 232]. В 1939 году был составлен отчетный баланс народного хозяйства, а в 1940 году – плановые балансы народного хозяйства на 1941, 1942 и 1943–1957 годы. Последний как раз был основой для генерального плана, работа над которым началась тогда же.

Сочетание двух новаций в работе Госплана, баланса народного хозяйства и баланса территориальных отделов, привело к любопытному гибриду: с 1939 года начинается составление «шахматки реализации» для более адресного распределения товаров по территориям и отраслям промышленности. Территории без промышленности снабжались по остаточному принципу.

Впрочем, детализация планирования все еще оставляла большой простор для местной инициативы: в 1940 году централизованно составлялись планы только по 59 товарам народного потребления и 19 видам продуктов питания [122, C. 7]. В остальном до республик доводился план товарооборота (в деньгах), который они должны были самостоятельно наполнить какими-то товарами с учетом местных условий.

Территориальный раздел появился и в едином государственном бюджете: в 1938–1940 годах в него стали включать расходы бюджетов автономных республик и местных советов.

Еще одним направлением плановых работ, получившим развитие с приходом Вознесенского, стало повышение внимания к достижениям науки и техники. Планы составлялись «напряженные», то есть сознательно немного несбалансированные, чтобы мотивировать исполнителей искать способы снижения издержек и повышения производительности. Степень напряженности планов определялась исходя из реально имевшихся достижений науки и техники, чтобы указывать исполнителям, какие новые технологии надо внедрить, чтобы выполнить план. Требования по развитию технологий впервые были включены в план второй пятилетки, а в период третьей пятилетки в Госплане появляются специальные органы, обеспечивающие поддержку планирования технической политики: в 1939 году в структуре Госплана СССР создается Институт технико-экономической информации, выпускающий журнал «Новости техники», а также Совет научно-технической экспертизы [123, C. 604].

Наконец, нужно отметить попытку разработки генерального плана развития народного хозяйства СССР, о которой уже шла речь выше. Работы были начаты весной 1941 года и свернуты с началом войны.

Административная перестройка

Третья пятилетка продолжила тенденции предыдущих лет: деление наркоматов со все большей их специализацией. В начале 1939 года НКТП (тяжелой промышленности) был разделен на шесть наркоматов: черной металлургии, цветной металлургии, химической промышленности, электростанций, топливной промышленности, промышленности стройматериалов. Наркомат машиностроения был разделен на три наркомата (тяжелого, среднего и общего машиностроения). Наркомлегпром – на два. Наркомпищепром – на три. Были созданы наркоматы автомобильного транспорта и строительства.

Аналогичный процесс шел в ГУЛАГе: из него выделились Главгидрострой, Главное управление лагерей железнодорожного строительства, Главное управление строительства шоссейных дорог [97]. Гулаговский трест «Дальстрой» был обособлен еще с начала тридцатых и отвечал за комплексное развитие добывающей промышленности на Дальнем Востоке, являясь практически «государством в государстве». Непосредственно перед войной в системе ГУЛАГа обособились Главное управление аэродромного строительства и Главное управление по специальному строительству для нефтяной промышленности [97]. В 1940 году 13 % всех капитальных работ и 12 % лесозаготовок (по стоимости) было произведено силами НКВД [97].

Рост числа наркоматов объективно усложнял задачи координации их деятельности и руководства экономикой как единым целым. 18 апреля 1940 года вышло постановление СНК о перестройке работы Экономсовета при Совнаркоме (создан в 1937 году из Совета труда и обороны). В нем признавалось, что «при существующем положении… Совнарком и Экономсовет не в состоянии конкретно знать действительное положение в хозяйственных наркоматах» [124]. Для более конкретного руководства родственными группами отраслей при Совнаркоме образовывались специализированные хозяйственные советы по металлургии и химии, машиностроению, оборонной промышленности, топливу и электрохозяйству, товарам широкого потребления, сельскому хозяйству и заготовкам. Каждый совет должен был руководить работой 3–5 наркоматов, а Экономсовет – осуществлять увязку между отраслями.

Из важного признания, содержавшегося в постановлении («не в состоянии конкретно знать действительное положение в хозяйственных наркоматах»), и других подобных признаний позднее сформировался советский вариант «калькуляционного аргумента». Академик В. Глушков, который популяризировал его в 1970‑е годы под названием «второго информационного барьера», писал, что в 1930‑е годы хозяйство СССР стало настолько сложным, что его модель перестала умещаться в коллективном сознании всех управленцев. Он видел выход в широком использовании ЭВМ в помощь бюрократам и писал, что без компьютеров качество управленческих решений неминуемо будет падать, так как несмотря на все усилия руководство не сможет конкретно знать действительное положение дел [125, C. 14].

Это схожие, но все же разные «калькуляционные аргументы»: Мизес и Хайек писали, что без цен, свободно складывающихся на рынке под воздействием свободных выборов независимых экономических агентов, будет невозможно принимать обоснованные экономические решения, а Глушков писал, что их нельзя будет принимать просто из-за чрезмерной сложности экономики, превосходящей возможности человеческого мозга.

21 марта 1941 года Экономический совет был ликвидирован, его полномочия переходили Госплану СССР. Этим решением продолжилось усиление административного веса Госплана СССР, начатое с приходом Н.А. Вознесенского. Одновременно увеличивалось число заместителей председателя Совнаркома – руководителей специализированных хозяйственных советов, каждый заместитель курировал два-три наркомата. Таким образом, единство экономической политики обеспечивалось на уровне заседаний Совнаркома. Этот подход в общих чертах сохраняется до наших дней, когда у каждого из вице-премьеров российского правительства есть несколько курируемых отраслей, за которые он отвечает.

В марте 1939 года на XVIII съезде ВКП(б) был принят новый устав партии, которым партийцам вменялось в обязанность контролировать работу администрации предприятий. Перед войной на предприятиях было больше тысячи парторгов, не считая проверяющих от обкомов, райкомов и горкомов партии [97].

26 мая 1940 года на базе комиссий советского и военного контроля был создан союзно-республиканский наркомат государственного контроля. Постоянные контролеры назначались на все крупные предприятия и в наркоматы. Они наделялись правом отстранять от работы руководителей, накладывать штрафы, привлекать к суду [97]. Таким образом, предприятия проверялись уполномоченными соответствующего наркомата, представителями партийных организаций, уполномоченными Госплана СССР и сотрудниками наркомата государственного контроля, то есть было создано несколько дублирующих друг друга систем контроля (что возвращает нас к полемике с Мизесом и его аргументом, что социализм является системой без обратной связи).

В совокупности эти меры должны были создать во всей экономике почти военную дисциплину труда.

Организационные мероприятия

Предвоенные годы ознаменовались бурным развитием боевой техники, в особенности в сферах самолето- и танкостроения. Машины, еще несколько лет назад вызывавшие законную гордость, быстро морально устаревали. Армия требовала постоянного перевооружения, а значит, постоянного вложения сил и средств в военную промышленность.

Для того чтобы успеть получше подготовиться к войне, пришлось не только пойти на заключение договора о ненападении с гитлеровской Германией (что позволило выиграть два года), но и существенно ужесточить трудовое законодательство, отказавшись от части послеоктябрьских социальных завоеваний: 26 июля 1940 года был принят указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю (с одним выходным) и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Самовольный уход с предприятия карался тюремным заключением на срок от двух до четырех месяцев. Труд из права, каким он был записан в сталинской конституции, превратился в обязанность. По мнению Р. Дэвиса и О. Хлевнюка, эта мера себя не оправдала, так как исчезла необходимость улучшать организацию и условия труда: теперь руководители предприятий знали, что рабочая сила все равно никуда не денется, и злоупотребляли авралами вместо налаживания нормальной работы [97].

С середины 1939 года появились новые формы стахановских движений: многостаночное обслуживание и совмещение профессий. Но если в основе «традиционного» стахановского движения были рационализаторство и новаторство, то в новых формах упор делался на повышение интенсивности труда. Наряду с ростом интенсивности труда продолжались мероприятия по специализации и рационализации. В итоге всех этих усилий за три года пятилетки производительность труда в промышленности выросла на треть.

Ширилось применение в промышленности женского труда, в том числе в случае традиционно «мужских» профессий типа шахтеров (в 1939 году в угольной промышленности женщины составляли 24,5 % от общего числа рабочих) или токарей (31,1 % от общего числа рабочих металлообрабатывающей промышленности) [89, C. 573].

Расширялось и применение труда заключенных. На 1 января 1941 года количество заключенных в лагерях и колониях почти достигло двух миллионов человек, число трудпоселенцев достигло 930 тысяч человек. 8 января 1939 года Политбюро упорядочило систему «шарашек», утвердив проект положения об Особом техническом бюро при наркоме внутренних дел. Бюро должно было использовать заключенных, имеющих специальные знания и опыт для конструирования и внедрения в производство новых средств вооружения.

Помимо дальнейшего роста промышленности, важной причиной обострившегося кадрового голода были «чистки» 1937–1938 годов, во время которых многие квалифицированные специалисты были физически уничтожены. Система высшего и среднего специального образования не успевала готовить кадры для промышленности, что привело к созданию в 1940 году системы государственных трудовых резервов. Создавались двухгодичные ремесленные училища и полугодичные школы фабрично-заводского обучения, которые комплектовались за счет ежегодного призыва городскими советами и колхозами от 800 тысяч до 1 миллиона человек молодежи. Выпускники этой системы централизованно распределялись по предприятиям, то есть не могли сами выбирать место работы. Созданием этой системы государство готовилось восполнять неизбежную с началом войны убыль рабочих. В один день с созданием системы трудовых резервов, 2 октября 1940 года, правительство пошло на введение платы за обучение в старших классах школ и в вузах – тем самым и закрывая дыру в бюджете, и, что важнее, экономически стимулируя учеников после средней школы идти в ПТУ и ФЗУ.

В 1940 году был достигнут пик жесткости хозяйственной системы в мирное время. Разветвленный аппарат контроля и репрессивная трудовая дисциплина не заменяли той системы материального и морального поощрения, которая действовала на пике стахановского движения, рекорд темпов роста 1936 года так и остался непревзойденным. Уже осенью 1940 года в «Правде» разворачивается дискуссия о единоначалии и правах директоров [126–128], а зимой 1941 года вопрос о премировании хозяйственных руководителей вносится в повестку пленума ЦК партии. Выступая на этом пленуме 21 февраля, Молотов осудил отношение к материальному стимулированию как к «некоммунистическому делу» [97], но до начала войны никаких принципиальных подвижек от «кнута» к «прянику» не произошло.

Сельское хозяйство

Сельское хозяйство, как и промышленность, также намечалось сдвинуть на восток. 20 апреля 1940 года была принята программа подъема зернового хозяйства в колхозах восточных районов, туда направлялись специалисты и техника.

Как и в промышленности, для подготовки кадров применялись ускоренные курсы подготовки трактористов и особенно трактористок: вовлечение женщин в народное хозяйство набирало обороты, эпоха отметилась почином (инициативой) Паши (Прасковьи) Анге́линой подготовить 100 тысяч трактористок.

В сельском хозяйстве также прошло определенное ужесточение условий работы: постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 27 мая 1939 года осудило искажения устава сельхозартели и потребовало бороться с чрезмерным развитием личных приусадебных участков колхозников, которое идет в ущерб их работе в колхозе. Устанавливался обязательный минимум трудодней (от 60 до 100), который каждый колхозник был обязан отработать в течение года.

Для выправления дел с животноводством СНК СССР и ЦК ВКП(б) издали 8 июля 1939 года постановление «О мероприятиях по развитию общественного животноводства в колхозах», которым обязали каждый колхоз иметь не менее двух животноводческих ферм: одной – крупного рогатого скота, другой – овцеводческой или свиноводческой. Если до постановления нормы сдачи мяса были привязаны к поголовью скота (то есть чем больше стадо, тем больше обязательные поставки), то теперь – к площади земли, закрепленной за колхозом. Похожая ситуация была с зерновыми: обязательства зависели от посевной площади, что стимулировало сеять поменьше. Постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 7 апреля 1940 года обязательства по сдаче зерновых стали привязывать не к площади пашни, а к общей площади земли во владении колхоза. Теперь и по мясу, и по зерну обязательства колхоза были привязаны к количеству гектаров, сокращение стада или сокращение запашки не уменьшало их.

Меры были не только репрессивными: колхозам предоставили право самостоятельно распределять план сева зерновых по культурам, что позволяло лучше учитывать местные условия; пропагандировался передовой опыт повышения урожайности, символом чего стала открывшаяся в 1939 году Всесоюзная сельскохозяйственная выставка в Москве (ныне ВДНХ). Выставка служила таким же способом распространения прогрессивных технологий в сельском хозяйстве, как совещания стахановцев в промышленности. Как и стахановцев, колхозников премировали за перевыполнение норм: постановлением от 31 декабря 1940 года была введена дополнительная оплата труда колхозников за повышение урожайности растениеводства и продуктивности животноводства [89, C. 576].

Реформа ценообразования

Плановая экономика позволяла в широких пределах манипулировать ценами, например дотировать выпуск детских книг или, наоборот, завышать цены на предметы роскоши. Цены на полезные новинки зачастую директивно снижались, чтобы стимулировать их распространение. Кроме того, производство в определенных пределах могло игнорировать рыночные сигналы. Дефицит определенного товара не означал автоматически, что его начнут производить больше. Однако эта свобода маневра имела оборотную сторону: цены, основанные на издержках производства, и цены, базирующиеся на рыночном спросе, могли довольно сильно отличаться друг от друга. Предприятие могло увеличивать прибыль либо снижая себестоимость, либо «продавливая» выгодные для себя цены и увеличивая производство «выгодных» товаров. Второй путь был проще, но вел к нарастанию дисбалансов между спросом и предложением.

Эта проблема была решена в 1939 году введением «системы двух прейскурантов» на товары народного потребления. Первый из них – прейскурант оптовых цен без налога с оборота – отражал главным образом условия производства той или иной продукции и обеспечивал предприятию необходимую рентабельность. С его помощью укреплялся хозяйственный расчет в легкой промышленности, стимулировались рост производительности труда и освоение новых видов товаров массового потребления. Прейскурант розничных цен в большей степени ориентировался на условия реализации товаров, учитывал спрос и предложение, соотношение цен на взаимозаменяемые и однородные изделия. Разница в ценах второго и первого прейскуранта (за вычетом торговой скидки) составляла налог с оборота [129, C. 11].

Это означало, что у налога с оборота фактически нет фиксированных ставок. Он работал «демпфером», гася колебания рыночной конъюнктуры. Розничные цены могли «плавать», отражая колебания спроса и не допуская дефицитов и затоваривания, но это никак не влияло на «выгодность» или «невыгодность» производства определенных товаров для производителя: она зависела только от способности производителя снижать издержки. По сути, предприятия переставали соревноваться друг с другом и начинали соревноваться «сами с собой»: каждое должно было понижать издержки, если хотело повысить размер прибыли и фонда директора, формировавшегося из нее.

Эта новация резко повышала требования к планированию производства ширпотреба, так как теперь рыночные сигналы напрямую до производителей не доходили. С другой стороны, она же предостерегала последних от соблазна искажать номенклатуру выпускаемой продукции в сторону «выгодных» товаров, то есть защищала экономическую систему от искажающего воздействия цен, не основанных на рыночном равновесии.

Эта же система двух прейскурантов была внедрена в добывающих отраслях как способ изъятия ренты. Оптовые цены предприятий отражали их индивидуальные затраты, зависящие от условий добычи ископаемых, а оптовые цены промышленности – усредненные затраты, по которым сырье поступало на переработку в смежные отрасли. Фактически это означало перекрестное субсидирование более богатыми месторождениями менее выгодных, чтобы везде было рентабельно добывать ископаемые.

В 1937–1938 годах все розничные цены были разбиты на три группы: единые общесоюзные, поясные цены (в которых учитывались неодинаковые транспортные расходы) и цены на товары республиканской и местной промышленности, учитывающие местные особенности.

Итоги третьей пятилетки и общие итоги довоенных пятилеток

Беспрецедентный рывок, на который переборовшая все оппозиции большевистская партия подняла страну, дал свои плоды: по официальным данным, годовой объем валовой продукции промышленности с 1928 по 1940 год вырос в 6,5 раза, а производство средств производства – вообще в 10 раз. Национальный доход вырос более чем в пять раз [130, C. 12]. На Урале и в Сибири были созданы новые промышленные центры, сыгравшие решающую роль в обеспечении фронта.

В сельском хозяйстве завершилась коллективизация, в стране работало порядка 4 тыс. совхозов и 235 тыс. колхозов, которые обслуживало свыше 7 тыс. МТС. Общий парк тракторов насчитывал более 435 тысяч, то есть количество тракторов более чем в четыре раза превысило то, которое Ленин считал достаточным, чтобы симпатии крестьянства склонились к коммунизму[24]. Животноводство от последствий коллективизации к началу войны еще не оправилось, но и площади посева, и урожайность, и товарность в растениеводстве существенно выросли, что создало устойчивую базу для снабжения продовольствием городов и армии.

В новом понимании социализма нашлось место для «советской торговли»: прямой продуктообмен продолжал оставаться не самой насущной задачей не самого близкого будущего. Однако «идеологически признанная» торговля продолжала работать с перебоями, после относительно благополучных 1935–1937 годов опять пришлось вводить разного рода ограничения на свободную продажу.

Проведенная в третьей пятилетке реформа ценообразования создавала условия для более правильной работы хозрасчета, но не могла изменить последствий преимущественного роста тяжелой промышленности в течение всех довоенных пятилеток: рост тяжелой промышленности означал рост зарплат, которые было нечем отоваривать, так как развитие легкой и пищевой промышленности шло меньшими темпами. Это несоответствие порождало инфляцию. В 1928–1940 годах среднегодовой темп прироста цен группы А составил 2,5 %, цен группы Б – 6,3 %, закупочных цен – 9,6 %, рыночных цен – 15,3 %. В 1940 году индекс розничных цен в государственной и кооперативной торговле, по оценке советского экономиста А. Малафеева, повысился по сравнению с 1928 годом в 6,37 раза, а индекс средней заработной платы рабочих и служащих – в 6,41 раза, то есть увеличение реальной зарплаты составило меньше одного процента [132, C. 49]. По оценкам другого советского экономиста Р. Белоусова, рост цен за этот период и вовсе обогнал рост зарплат [129, C. 9]. Поэтому рост жизненного уровня трудящихся за эти годы происходил лишь за счет ликвидации безработицы и расширения общественных фондов потребления.

Нельзя умалять благ, принесенных культурной революцией, развитием здравоохранения и социального обеспечения, но в узко материальном смысле довоенные пятилетки не повысили жизненный уровень трудящихся, однако подготовили страну к войне и заложили основу для послевоенного роста благосостояния.

В среднесрочной перспективе укрепление культа личности Сталина и сворачивание экономических дискуссий позволило консолидировать общественное мнение и обеспечить то самое морально-политическое единство советского народа, которое позже называли одним из факторов победы в войне. Историк О. Хлевнюк связывает причины большого террора с поражением в Испании, где республиканцы из-за наличия в их рядах приверженцев разных левых течений воевали менее согласованно, чем франкисты. Гипотеза заключается в том, что Сталин из испанского опыта сделал вывод: для победы в будущей войне надо уничтожить саму возможность оппозиций и альтернативных мнений [133]. Этот выбор сыграет серьезную негативную роль позднее, в 1950‑е годы, когда окажется, что ни экономисты, ни политические преемники вождя не готовы серьезно теоретически разрабатывать вопросы дальнейшего развития социализма и советской экономики. Практический опыт довоенных пятилеток был многократно прославлен, но не был должным образом обобщен и отрефлексирован – по крайней мере на уровне научных публикаций того времени. Несмотря на обилие учебников тех лет, я даже не могу указать книгу, в которой содержалось бы сжатое описание сталинской экономической модели наподобие того, что я попробовал дать в следующем разделе.

Основные черты сталинской экономической модели

В 1936 году, выступая с докладом о проекте новой советской конституции на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде советов, Сталин заявил, что социализм в СССР уже «в основном» построен. На XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году В. Молотов повторил этот тезис, чуть сместив акценты в сторону того, что социализм построен «только в основном», надо еще достраивать.

Лидеры партии определяли социализм главным образом через огосударствление средств производства и постановку всех аспектов экономической деятельности под контроль централизованного планирования. Вместо сети производственно-потребительских коммун, о которой грезил Ленин, возникла система, где государство было практически единственным работодателем, а негосударственные сектора экономики (производственные и сельскохозяйственные кооперативы) работали по его заказам и во многом под его контролем. В третьей пятилетке этот контроль распространился и на движение рабочей силы: молодых людей организованно набирали на курсы трудовых резервов, после которых они распределялись на производство и, как и все население, начиная с середины 1940 года больше не могли самовольно уходить с работы, обязанные трудиться там, где скажут.

В первую пятилетку в общих чертах сложилась модель управления экономикой, существовавшая вплоть до середины 1950‑х годов. Конечно, в нее вносились уточнения, но общие принципы оставались неизменными.

Научность советского планирования в довоенные годы заключалась не в том, чтобы дать согласованную систему таблиц (к этому тоже стремились, но сама по себе бумажная «согласованность» мало что решала), а в том, чтобы конкретизировать партийные директивы, определив, какие из поставленных задач возможно осуществить в ближайшем пятилетии (с учетом достижений современной техники и объективных ограничений), указать, что конкретно надо делать и как именно надо это делать, мобилизовать трудящихся, доведя до каждого «его задачу» и обеспечив тем самым единство воли трудового актива.

Госплан Союза не мог, да и не стремился формировать «план до гайки». Вместо этого он старался поддерживать общую пропорциональность, следя за распределением нескольких десятков (позднее – сотен) основных видов продукции (преимущественно сырья и оборудования) по отраслям экономики. Логика заключалась в том, что каждому наркомату доводились определенные лимиты (предельные объемы) ресурсов, а дальше уже сам наркомат должен был распределить их по своим предприятиям. То есть планирование было построено по иерархическому принципу, план конкретизировался по мере того, как он «спускался» исполнителям.

План для всей страны разрабатывался в Госплане СССР. План работы конкретного завода разрабатывался в наркомате. План работы конкретного цеха разрабатывался уже на заводе с участием специалистов этого цеха.

«Мы хотим установить такую систему разделения труда, при которой Госплан Союза в своих контрольных цифрах концентрирует свое внимание на анализе задач плана в целом, на взаимной увязке отраслевых планов и в общих чертах дает географическое распределение того народнохозяйственного плана, который мы ставим на 1930/31 год. Госпланы республик, не повторяя, а ссылаясь в части общего анализа плана на контрольные цифры союзного Госплана, продолжают эти контрольные цифры более углубленным анализом планов работы отдельных областей данной республики и отдельных округов. Областные контрольные цифры [разрабатываемые местными плановыми органами. – А.С.], ссылаясь в части общего анализа планов данной республики на контрольные цифры госплана республики, сосредоточивают свое внимание на тщательном анализе планов отдельных округов. При таких условиях мы получим единую систему планирования, которая друг друга будет дополнять, друг друга будет корреспондировать, которая будет пронизана едиными установками, едиными, по возможности, цифрами и единым пониманием задач, которые стоят в пределах каждой отдельной части страны и отрасли народного хозяйства» [134, C. 49].

С 1927 года, когда появились партийные директивы на очередной год и на пятилетие, сформировалась схема организации плановой работы, которая с небольшими изменениями существовала вплоть до распада СССР:

1. Наркоматы по итогам первого полугодия отчетного периода направляли в Госплан свои проектировки на следующий год.

2. Госплан анализировал, сводил и балансировал эти материалы, формируя на их основе проект постановления СТО и/или СНК (правительства) об основных параметрах будущего плана и проект партийных директив о нем. Политбюро могло вносить в него поправки исходя из своего представления о необходимых хозяйственных задачах.

3. Эти общие директивные указания, своего рода контур плана, служили основой, на которой наркоматы разрабатывали отраслевые и районные планы так, чтобы не выйти за границы отпущенных им лимитов.

4. Когда были готовы отраслевые и районные планы, Госплан производил их сведение и балансирование. Этот шаг мог включать в себя неоднократные обсуждения с наркоматами, которые, как правило, возражали против предлагаемых Госпланом корректировок. Важнейшей задачей плановиков было отделять обоснованные возражения от необоснованных. После двух-трех итераций составлялся окончательный вариант плана, утверждаемый президиумом Госплана, СТО и Съездом советов (позднее – Совнаркомом (Советом министров) и Верховным советом СССР). Планы первых пятилеток публиковались отдельными книгами, но позднее публиковать развернутый план перестали (так как с каждой пятилеткой детализация возрастала и план превращался в многотомник с таблицами свыше метра высотой). В тексте закона указывались только самые основные ориентиры, что давало возможность в ходе исполнения немного корректировать план без изменения закона, обеспечивая определенную гибкость способов реализации установленных заданий.

Промышленному наркомату в 1930‑е годы спускались следующие плановые показатели:

• валовая продукция в ценах 1926/27 года;

• товарная продукция в отпускных ценах;

• выпуск важнейших видов продукции в натуре;

• капитальный ремонт, расширение и новое строительство предприятий;

• численность рабочих и производительность труда;

• фонд заработной платы;

• обеспечение предприятий сырьем, топливом и полуфабрикатами;

• смета расходов и доходов, себестоимость продукции, расчет прибыли [111, C. 66].

Таким образом, план проходил как бы два круга согласований: предложения хозяйственных органов корректировались Госпланом и возвращались обратно уже как указание, на основе которого хозяйственные органы разрабатывали свои планы, которые еще раз корректировались и сводились Госпланом в единый план.

В конце 1960‑х годов впервые встала задача алгоритмизировать процесс планирования, чтобы написать плановые программы для ЭВМ (тогда Госплан СССР приступил к разработке Автоматизированной системы плановых расчетов (АСПР), о чем будет речь в соответствующей главе). Были составлены сетевые графики подготовки всех элементов плана, которые показали, что главным элементом является план промышленного производства в натуре. На основании данных этого раздела уже рассчитывались значения показателей плана капитальных вложений, затем плана по труду и кадрам, издержкам производства и обращения[25], то есть план промышленного производства был тем самым «ведущим звеном», которое определяло остальные разделы народнохозяйственного плана в целом. Внутри него, в свою очередь, выделялось ядро отраслей, развитие которых партия объявляла приоритетом на следующую пятилетку. Так реализовывался «принцип ведущего звена».

Наркоматы, СНК союзных республик и другие организации-потребители представляли Госплану СССР сведения о ресурсах, выпуске продукции, технических характеристиках подведомственных производств и одновременно свои заявки на необходимые им топливо, материалы и оборудование по перечню фондируемой продукции. Фондируемая – значит централизованно распределяемая из государственных фондов. Обычную продукцию предприятия могли продавать друг другу напрямую, фондируемую можно было получить, только имея разрешение. Помимо фондируемой, существовала продукция, распределение которой осуществлялось не на уровне Госплана, а на уровне наркоматов, точнее, их специальных хозрасчетных главков – Главснабов. Такая продукция называлась планируемой.

Наркоматы распределяли выделенные им фонды по подведомственным предприятиям. Получив информацию о выделенных им лимитах фондируемой и планируемой продукции, предприятия соответствующим образом корректировали свою производственную программу и начинали специфицирование фондов. Фонды доводились до предприятий по укрупненной (балансовой) номенклатуре, например как «мелкосортный прокат». Специфицированием назывался процесс конкретизации, когда в рамках выделенных фондов предприятия определяли, что им нужен, к примеру, круглый прокат ст. 5 диаметром 12 мм, длиной 1,5 м.

Материально-техническое снабжение осуществлялось через главснабы наркоматов. Предприятия подавали в отделы снабжения (снабы) своих главков сведения о своих потребностях (в рамках выделенных фондов). Снабы слали эту информацию в главснаб своего наркомата. А главснабы искали друг у друга, кто бы мог такие виды продукции поставить. Как правило, снабжение объединялось со сбытом в единые главки-снабсбыты, потому что надо было не только снабдить предприятия материалами и оборудованием, но и помочь им сбывать их собственную продукцию.

Система эта уже к 1940 году была весьма громоздкой: только по 26 союзным наркоматам к началу 1940 года имелось 3550 снабженческих организаций, подчиненных главснабам, а наряду с этим отраслевые главки этих же наркоматов имели 1370 своих снабженческих организаций [116, C. 57]. Периодически выходили постановления правительства о сокращении числа снабженческих организаций, но они ветвились так же, как наркоматы.

Предприятие, имевшее фонд, должно было через систему снабов найти поставщика. Предприятие-поставщик, в свою очередь, получало от своего снабсбыта наряд, то есть обязанность отгрузить предприятию-потребителю определенный объем фондируемой продукции. Наряды конкретизировали производственную программу так же, как специфицированные фонды конкретизировали лимиты фондируемой продукции.

Предприятия-поставщики должны были отчитываться Госплану СССР об отгрузке фондируемой продукции. Наряды и фонды были основой системы централизованного материально-технического снабжения. Отгрузка продукции между предприятиями оформлялась договорами и шла за деньги, то есть формально это все еще была торговля, но торговля по разрешениям и без права свободного выбора поставщиков и потребителей. Так гарантировалось, что самые важные потребители точно будут обеспечены дефицитной продукцией.

Не фондируемая (менее дефицитная) продукция непосредственно не планировалась. На уровне Госплана СССР балансы составлялись по достаточно укрупненной номенклатуре, например в плане на 1936 год стальной прокат планировался в разрезе 12 сортов проката, шерстяные ткани – в разрезе трех видов тканей, нижнее белье – в разрезе четырех видов (женское, мужское, детское и спортивное) и так далее. Конкретизация шла уже на уровне наркомата либо союзной республики и ниже.

Примерно представляя себе уровень технологии, плановики могли определить, сколько продукции получится при вложении определенного количества ресурсов. Поэтому основой планирования были десятки натуральных и стоимостных балансов важнейших видов продукции. С одной стороны, учитывался общий выпуск, с другой – общая потребность. Балансы базировались на разветвленной и все более уточняющейся системе нормативов, например по нормативу на пальто шло 2,6 метра шерстяной ткани, на обивку кресел автомобиля ЗИС было положено 18,5 м сукна и так далее [116, C. 47].

Карл Маркс начал свой анализ капиталистического производства с анализа категории «товар», постепенно переходя от него к рассмотрению всех остальных категорий. На мой взгляд, не будет большим преувеличением сказать, что в анализе социалистического хозяйства надо отталкиваться от норматива. Именно всевозможные нормативы были основой планирования, можно даже сказать, что планирование было научным в той мере, в которой были обоснованы техническим прогрессом используемые нормативы. Для перехода на более жесткие нормативы специально планировалась система организационно-технических мероприятий.

«Телеологический» подход к балансам выражался в том, что, если ресурсы не сходились с потребностью (что случалось постоянно), плановики старались заставить выпускающие дефицит предприятия работать более интенсивно, чтобы нарастить выпуск. Обобщая эту практику, Крицман в 1926 году даже писал, что «ударность» является социалистическим аналогом роста цен: при капитализме дефицит продукции приводит к росту цен и росту прибыли производителей, заставляя их увеличивать выпуск, а при социализме дефицит приводит к объявлению данного производства «ударным» [47, C. 125].

Плановики сознательно включали в планы небольшую несбалансированность, справиться с которой предприятиям надо было за счет повышения производительности труда, экономии, внедрения прогрессивной технологии:

«Социалистическое государство при утверждении ежегодных народнохозяйственных планов устанавливает среднепрогрессивные нормы использования производственных мощностей важнейших отраслей промышленности (металлургия, нефть, уголь, текстиль). Установление обязательных прогрессивных норм способствует неуклонному улучшению использования производственных мощностей. Миллионы трудящихся соревнуются за наиболее полное использование оборудования, выявляют в соответствии с особенностями технологического процесса того или иного производства конкретные пути, передовые методы выполнения и перевыполнения среднепрогрессивных норм, вскрывают все новые и новые резервы производства» [135, C. 20].

Проще говоря, от предприятий требовали произвести (условно) 100 единиц продукции, а ресурсов отпускали только на 95 единиц. Понятно: чтобы такими методами подстегнуть инженерную мысль, а не загубить производственный процесс, требования по экономии и росту производительности должны быть хоть и «напряженными», но все-таки реалистичными. Обеспечить 5 % экономии сырья можно, хотя и непросто. Обеспечить 50 % экономии нереально. Таким образом, советское планирование в очень большой степени полагалось на изучение пределов технически возможного и в своей основе было не столько экономическим, сколько инженерным.

Плановики, закладывая повышенные требования к предприятиям, как правило, все-таки могли указать, за счет чего эти требования можно выполнить. Если Сталин (в некоторых книгах пишут «коллективный Сталин», подразумевая под этим узкий круг его соратников, в котором принимались основные решения) и ставил цели исходя из своего личного понимания необходимого, то Госплан все-таки просчитывал возможные пути их достижения. Чтобы слишком жесткими требованиями не навредить производственному процессу, плановики должны были четко представлять «пределы возможного», что достигалось за счет постоянного контакта с предприятиями. Уполномоченные Госплана были его «глазами и ушами» на местах, а Вознесенский требовал от всех сотрудников чаще ездить на заводы. Конечно, одно дело знать, как нужно работать, и совсем другое – суметь действительно перейти на новую организацию труда и технологию производства. Но тут уже в дело вступала сталинская максима, согласно которой настоящее плановое руководство развертывается лишь в ходе осуществления.

Из описанного выше уже должен быть виден конфликт между плановиками и исполнителями: плановики ставили исполнителям амбициозные цели, выделяя для их достижения ограниченные ресурсы. Исполнители, очевидно, должны были стремиться получить план поменьше, а ресурсов побольше, объясняя, что в силу объективных обстоятельств они не могут в реальности достичь тех нормативов производительности и бережливости, которые использовались при составлении планов. Классики марксизма, насколько я могу судить, считали, что раз в социалистическом обществе не будет классов и классовых противоречий, то почва для подобных конфликтов исчезнет. Ленин объяснял эгоистичное поведение хозяйственных руководителей недостаточной сознательностью и культурностью, неспособностью подчинить интерес защиты «своего» ведомства общему делу. Этот конфликт дает некоторым исследователям право называть советскую экономику экономикой торга или экономикой согласований[26].

Подытожим.

Партия на очередном съезде принимала директивы к пятилетнему плану, где указывала главные задачи социально-экономического развития на среднесрочную перспективу. И Куйбышев, и Вознесенский (председатели Госплана в период второй и третьей пятилеток) отмечали, что ключевые направления и второй, и третьей пятилетки были намечены Сталиным лично. Далее исходя из партийных директив определялось ведущее звено плана – отрасль или группа отраслей, от развития которых зависит успешное выполнение поставленных задач. Третий шаг: зная задания для ведущего звена и технологии производства, можно было рассчитать, сколько сырья, материалов, топлива и энергии потребуется, чтобы обеспечить выполнение этих заданий. Балансы были основным инструментом планирования. Технологии не воспринимались как данность, но тоже планировались. Помимо заданий в плане содержались также организационно-технические мероприятия, которые обеспечат их выполнение. После выявления по системе балансов, какие виды продукции оказываются в дефиците, шел поиск наиболее прогрессивных технологий (у нас и за рубежом), затем определялось, что необходимо, чтобы внедрить их везде, соответствующие мероприятия также вносились в планы, как и мероприятия по подготовке (обучению) рабочей силы, улучшению организации труда и так далее. Это приводило к определенной технификации планирования, которое начинало восприниматься скорее как инженерная, чем как экономическая задача.

План начинал составляться одновременно в Госплане СССР, госпланах республик, плановых комиссиях наркоматов и плановых управлениях заводов, то есть на местах надо было начинать составлять план еще до получения вводных «сверху». В начале планового цикла Госплан спускал на места директивы, аналогичные получаемым от Политбюро, только конкретизированные по отраслям и областям. Они содержали основные цели для данного участка работы на планируемый период. Местные плановые органы руководствовались директивами, но построенные на основании них планы потом все равно надо было согласовывать. Поэтому планирование было итеративным, планы несколько раз взаимно сверялись, уточнялись и конкретизировались.

План составлялся в нескольких разрезах, как бы под разными углами: отраслевой разрез позволял оценивать общий объем выпуска продукции конкретной отрасли; он дополнялся ведомственным, где этот общий объем делился по наркоматам. В функциональном разрезе плана группировались однотипные мероприятия разных отраслей (план по кадрам, план по снижению себестоимости, план по капитальным вложениям и тому подобное). В районном разрезе задания группировались по территориальному признаку. Кроме того, в районном разрезе плана предусматривались специальные мероприятия по изживанию отсталости отдельных республик и местностей. Далее плановые задания необходимо было конкретизировать по заводам, что происходило уже в наркоматах.

Проверка исполнения была составной частью плановой работы, для этого плановые органы наделялись контрольными функциями. Плановики лично отвечали не только за составление планов, но и за их выполнение (не вместо, а вместе с конкретными исполнителями). Контроль обеспечивался наличием нескольких перекрестных административных иерархий: отраслевой (по линии профильного наркомата), территориальной (по линии местных советских органов), партийной (которая во многом дублировала первые две), да к тому же с 1938 года Госплан заполучил собственных контролеров – уполномоченных Госплана СССР.

Прямой административный контроль выполнения сочетался с «контролем рублем». Из прибыли формировались фонды поощрения (главный – фонд директора), а из него уже финансировались культурно-бытовое строительство и премии. С ликвидацией синдикатов и особенно с введением системы двух прейскурантов даже у тех предприятий, которые вырабатывали товары ширпотреба, непосредственная связь с рынком оборвалась. Выполнение заданий по прибыли (накоплениям) означало, что предприятие хорошо выполняет план. Что производить – решалось на уровне наркоматов с учетом заявок наркомата торговли. Чтобы заставить предприятия внедрять прогрессивные технологии (и обоснованно требовать более высоких объемов выпуска), использовался «ценовой пресс»: отпускные цены на продукцию централизованным образом снижались, и предприятию, чтобы оставаться прибыльным и иметь фонды поощрения, приходилось снижать себестоимость.

Как составление плана еще не означало, что он будет исполнен, так и финансовый раздел плана еще не означал, что предприятие получит деньги. Государственные банки были еще одними контролерами – финансовыми; они проводили платежи и выдавали кредиты, только удостоверившись в выполнении предприятием установленных требований (хотя, конечно, из этого правила были исключения). Нецелевое использование средств пресекалось; кредит, выданный на инвестиции, нельзя было потратить на зарплату. Каждый процент выполнения плана был разрешением перевести на счета предприятия определенную долю фонда оплаты труда.

В соответствии с планами снабжения предприятия-потребители заключали договоры со сбытовыми органами наркоматов-поставщиков или непосредственно с предприятиями-поставщиками на поставку сырья, топлива, материалов и оборудования. В договорах предусматривались объем поставки, сроки, комплектность, цена, форма расчета, пени и неустойки на случай невыполнения условий договоров.

В системе была обратная связь: сигналы от торговой сети о востребованности определенных видов товаров, сигналы о срыве поставок (нарушении договорных обязательств), сигналы от банка о финансовых проблемах и прямые докладные записки многочисленных контролеров. В то же время сигнал воздействовал на производство не автоматически, а только если принимался во внимание ответственными лицами.

Частый аргумент о «ненаучности» советского планирования – недовыполнение некоторых показателей пятилеток. Действительно, при сотнях показателей какой-нибудь точно не будет достигнут. Но одна тройка в аттестате не означает, что человек 11 лет ходил в школу зря.

На мой взгляд, более осмысленный критерий – способность ставить цели каждого пятилетнего плана и добиваться их достижения. Тонны стали и вагоны угля были нужны не сами по себе. Еще в декабре 1927 года XV съезд ВКП(б) записал в директивах к составлению плана: «уделить максимальное внимание быстрейшему развитию тех отраслей народного хозяйства вообще и промышленности в частности, на которые выпадает главная роль в деле обеспечения обороны и хозяйственной устойчивости страны в военное время» [41, C. 764]. Основные задачи довоенных пятилеток – ускоренная индустриализация, коллективизация, создание новой промышленной базы на востоке страны – преследовали главную цель: подготовить страну к большой войне. И цель всех довоенных пятилеток была достигнута.

Глава 9

Военная экономика

Войну ждали, к войне готовились. Советская экономика к середине 1941 года уже во многом была милитаризована. Нужды обороны не позволили обеспечить запланированный опережающий рост производства бытовых товаров во второй пятилетке и оказали определяющее влияние на план третьей пятилетки. За вторую пятилетку оборонная промышленность выросла на 286 %, за годы третьей пятилетки росла в среднем на 39 % в год (вся промышленность – только на 13 % в год) [119, C. 9]. Вся ускоренная индустриализация была продиктована ожиданием скорого нападения. Тем не менее в военном отношении страна оказалась плохо готова ко вторжению гитлеровцев, враг дошел почти до Москвы, к ноябрю 1941 года были потеряны местности, на территории которых производилось от трети до двух третей промышленной продукции разных видов[27] и почти половина продукции сельского хозяйства.

Из-за территориальных потерь валовая продукция промышленности с июля по ноябрь сократилась в 2,1 раза, выпуск проката черных металлов сократился в 3,1 раза, производство проката цветных металлов – в 430 раз, численность занятых в народном хозяйстве сократилась на 13 млн человек. Из строя выбыло 303 военных предприятия, которые производили в месяц 8,4 млн корпусов снарядов, 2,7 млн корпусов мин, 2 млн корпусов авиабомб, 7,9 млн взрывателей, 2,5 млн ручных гранат, 7800 т. пороха, 3000 т. тротила и ряд других компонентов [119, C. 15].

Однако ничего подобного ситуации времен гражданской, когда войну выиграли во многом на старых запасах, обеспечив их максимально экономное и целевое использование, не произошло. Советская экономика за один год оправилась от поражений начального периода войны, перестроилась на выпуск военной продукции, «переехала» на тысячи километров на восток и к концу 1942 года оказалась в состоянии производить больше вооружения всех видов, чем могла выдавать экономика гитлеровской Германии и ее сателлитов. За 1942 год выпуск промышленной продукции вырос в 1,5 раза, за 1943-й – еще на 17 % [119, C. 32].

Как это обычно бывает с советской историей, мы хорошо знаем факты, но до сих пор плохо представляем себе механизмы и движущие силы, обеспечившие такой результат. В десятках публикаций на разные лады повторяется, что за несколько месяцев 1941 года под бомбежками и артобстрелами удалось разобрать, погрузить и вывезти в восточные районы страны две с половиной тысячи предприятий, из которых почти полторы тысячи крупных, но сам этот факт ни на йоту не приближает нас к пониманию того, как это удалось сделать.

Я сам, к сожалению, тоже могу назвать лишь отдельные факторы, обеспечившие успех. Как и в предыдущей главе, сначала мы разберем общие черты советской военной экономики, а уже затем отметим мероприятия, специфические для каждого периода войны.

Главные особенности

Единство цели

В советское время экономическую победу над Германией неизменно объясняли преимуществами плановой экономики и морально-политическим единством советского народа. У некоторых пропагандистов это доходило до автоматизма: мол, страна с таким строем просто не могла не победить.

На мой взгляд, несмотря на шершавый язык, две ключевые причины победы в этих штампах отражены верно. Сложившаяся к войне экономическая система обеспечивала как теоретическую, так и практическую[28] возможность широкой маневренности ресурсов и их высочайшей концентрации на критических направлениях. Платой за резкие структурные сдвиги были дисбалансы и в отдельных случаях перерасход ресурсов, но скорость получения результата в тех условиях была важнее издержек.

Любые иерархические управленческие структуры, будь то советская экономика или крупная корпорация, страдают от проблемы принципала – агента, сводящейся к тому, что цели исполнителей могут не совпадать с целями руководства. Руководителю нужно, чтобы исполнитель трудился с полной отдачей и думал только о благе компании, а исполнитель зачастую стремится обогатиться сам или просто работать поменьше. Проблема возникает из-за того, что каждого исполнителя руководство проконтролировать не в состоянии. Близко к этой проблеме примыкает и «проблема безбилетника»: есть множество ситуаций, когда можно получить вознаграждение (проехать в транспорте) без адекватного собственного трудового вклада (без оплаты проезда). Обе эти проблемы были сущим наказанием советской экономики, особенно в период застоя, когда вера в коммунизм порядком померкла. Какой бы ни была система контроля, в силу ее размеров отдельные звенья всегда имели определенную возможность вести собственную политику.

Война во многом снизила остроту этих проблем, дав всему советскому народу понятную главную цель: победить врага. Во время войны произошла еще большая, чем ранее, централизация принятия ключевых решений при одновременной децентрализации их выполнения. В хаосе эвакуации и перестройки на военный лад уследить из Москвы за каждым заводом было невозможно. Это полувынужденное раскрепощение низовой инициативы не привело к сколько-нибудь серьезным злоупотреблениям, так как большинству хозяйственников на местах было совершенно ясно, почему они должны прилагать максимум усилий для достижения спускаемых им показателей.

В результате в ключевых оборонных отраслях наблюдались рост эффективности, ускорение выпуска и удешевление продукции. За военные годы технический уровень промышленности повысился. Если советскую экономику мирного времени часто ругают за отторжение технического прогресса (для предприятия выгоды от освоения новой технологии зачастую были меньше, чем головная боль из-за ее освоения), то в военный период новации вводились за считанные недели.

Возможность маневрирования ресурсами

«Общественная собственность на средства производства» применительно к военному периоду означала отсутствие юридических и финансовых преград для перетока ресурсов из одной отрасли в другую и с предприятия на предприятие.

Проблемы с географической переброской предприятий были проблемами транспорта и поиска подходящих площадок в восточных районах страны, но не проблемами собственности.

Гражданские предприятия массово переводились на выпуск военной продукции. Опять-таки возникавшие при этом проблемы были технологическими и ресурсными: надо было осваивать непривычную продукцию, но советское правительство имело возможность просто приказать любому заводу изменить номенклатуру выпуска.

Еще до войны была создана система трудовых резервов (ремесленные училища и школы фабрично-заводского обучения), выпускники которой были обязаны работать по распределению. За годы войны они подготовили 2,47 млн квалифицированных рабочих [89, C. 602]. Кроме того, подготовка рабочих была развернута прямо на производстве в порядке индивидуального ученичества. Квалифицированные рабочие должны были сами обучать прикрепленных к ним учеников. За годы войны таким путем без отрыва от производства повысили свою квалификацию 12 млн человек. Жесткая трудовая дисциплина была введена во всех отраслях народного хозяйства: промышленности, транспорте, сельском хозяйстве. В сельском хозяйстве был установлен обязательный минимум трудодней, который с началом войны был повышен. У государства появились рычаги для того, чтобы в нужный момент резко поднять интенсивность труда.

26 декабря 1941 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», согласно которому работники военных заводов считались мобилизованными и закрепленными на тех предприятиях, где работали.

13 февраля 1942 года другим указом Президиума ВС СССР была объявлена мобилизация неработающего трудоспособного населения. Для ее проведения при СНК был создан Комитет по учету и распределению рабочей силы. Он имел право направлять мобилизованных неработающих граждан на работу, перераспределять рабочую силу между любыми отраслями хозяйства, привлекать на производство работников из села. В первую очередь мобилизация коснулась женщин и подростков, которые должны были заменить уходящих на фронт мужчин. За один 1943 год трудовая мобилизация увеличила численность занятых в народном хозяйстве на 7,6 млн человек [89, C. 599]. 712 тыс. подростков были заняты на промышленном производстве, 5 млн детей в 1941–44 годах отработали 760 млн трудодней в колхозах [138].

При этом, несмотря на мобилизацию, правительство увеличило количество стипендий в вузах и освободило значительную часть студентов от призыва на военную службу. Если за три года третьей пятилетки выпуск из вузов составил 328 тыс. человек, то за годы войны высшее образование получили 302 тыс. человек, что позволило сохранить кадровый потенциал [89, C. 603]. Выпускники, само собой, тоже были обязаны работать по распределению.

Также еще до войны сформировалась система переброски оборудования с завода на завод. Во второй половине 1939 года подчиненное Госплану СССР ЦУНХУ (Центральное управление народнохозяйственного учета) провело учет металлорежущего оборудования по 18 промышленным наркоматам. В конце 1940 года эта проверка повторилась. По итогам проверок Госплан готовил предложения, кому передать выявленное на заводах неиспользуемое оборудование, чтобы весь наличный фонд использовался наиболее эффективно. 21 марта 1941 года было утверждено новое положение о Госплане СССР, в его структуре появились новые отделы: Управление учета и распределения материалов и Управление учета и распределения оборудования. Теперь перераспределительная функция Госплана была закреплена в его структуре.

Переписи оборудования проводились во многом силами уполномоченных Госплана, которые таким образом получили необходимый практический опыт.

С началом войны были значительно расширены права наркомов: решением СНК от 1 июля 1941 года наркоматам было предоставлено право распределять и перераспределять ресурсы между своими предприятиями и стройками самостоятельно [139, C. 315]. Благодаря широким возможностям для структурного маневра доля продукции, используемой на военные нужды, выросла в промышленности с 26 % в 1940 году до 68 % в 1942‑м, в сельском хозяйстве – соответственно с 9 до 24 % [140, C. 80]. В 1940 году доля национального дохода, тратящегося на военные нужды, составляла 7 %, а в 1942 году – уже 29 % [130, C. 65]. В государственном бюджете доля военных расходов с 32,6 % в 1940 году выросла до 59,5 % в 1943‑м. Лозунг «Всё для фронта, всё для победы» получил конкретное экономическое выражение.

Административная перестройка

В наиболее общем виде особенность военной системы управления можно выразить формулой: высочайшая централизация принятия ключевых решений при широкой самостоятельности в путях их осуществления.

На второй день войны была создана Ставка главного командования во главе с Тимошенко, но уже 10 июля ее переименовали в Ставку верховного командования под руководством Сталина. При нем был создан институт постоянных советников по общим и хозяйственным вопросам. В него вошли: Вознесенский, Жданов, Микоян, Мехлис, Ватутин, Воронов, Жигарев, Шапошников [4, C. 44].

23 июня была образована Комиссия Бюро СНК по текущим делам. Ее председателем стал Н. Вознесенский. Комиссия «должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел, что было вызвано военной обстановкой» [141].

24 июня был создан Совет по эвакуации под руководством Шверника. В совет входил М. Сабуров, который в тот момент времени формально руководил Госпланом СССР (Вознесенского 10 марта 1941 года назначили первым заместителем председателя Совнаркома СССР, то есть из вице-премьера сделали первым вице-премьером, с освобождением от должности председателя Госплана). Формально – потому что Сабуров стал заместителем Вознесенского по линии Государственного комитета обороны (ГКО).

ГКО был создан 30 июня 1941 года как чрезвычайный орган высшей власти в стране. Первоначально в его состав вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Маленков и Берия, а с начала 1942 года также Вознесенский, Микоян и Каганович. ГКО просуществовал до 4 сентября 1945 года и был упразднен сразу после капитуляции Японии и окончания Второй мировой войны. ГКО не имел отдельного аппарата и действовал через партийные и государственные органы, контролируя и направляя их работу [4, C. 47]. Решения ГКО в зависимости от тематики «оформлялись в виде либо постановления ГКО, либо постановления СНК или ЦК ВКП(б), а то и совместного постановления СНК и ЦК ВКП(б)» [141, C. 464]. В случае необходимости при ГКО создавались комиссии. Заседания не протоколировались, процедуры согласования были максимально упрощены. ГКО был площадкой для оперативной межведомственной координации и немедленного решения любых вопросов обороны, какие бы отрасли они ни затрагивали.

Важным отличием ГКО от существовавшего в Гражданскую войну Совета обороны (позднее – Совета труда и обороны) было то, что Совет обороны координировал деятельность «обычных» партийных и советских органов, а ГКО подменял их собой. Во время войны не проводилось съездов и пленумов партии, а деятельность СНК была подчинена исполнению решений ГКО. ГКО был единственным в своем роде органом, принимавшим решения и по военным, и по гражданским вопросам, ведавшим и ведением боевых действий, и восстановлением хозяйства.

Более чем в 60 крупнейших городах были образованы местные комитеты обороны; председателем, как правило, был секретарь обкома (райкома) партии, а его замом – председатель обл(гор)совета. Местные КО по аналогии с ГКО руководили действиями всех прочих властей на своей территории.

Наконец, был организован штат уполномоченных ГКО, которые выездными проверками контролировали выполнение основных решений ГКО. В экономической области уполномоченные ГКО тесно сотрудничали с уполномоченными Госплана. Как позднее вспоминал уполномоченный ГКО В. Емельянов, на директора завода возлагалась обязанность выполнить план, а на уполномоченного ГКО – обязанность сделать так, чтобы завод план перевыполнил [142, C. 9].

Для решения специализированных задач ГКО создавал разнообразные «частные» комитеты.

Так, постановлением ГКО СССР № 1066сс от 25.12.1941 был создан Комитет по разгрузке железных дорог от застрявших грузов, который по постановлению ГКО СССР № 1279 от 14.02.1942 был преобразован в Транспортный комитет ГКО. Председателем комитета был А.И. Микоян, также в него входили А.Н. Косыгин (заместитель), Н.А. Вознесенский, А.В. Хрулев и Л.М. Каганович [143].

13 февраля 1942 года с началом мобилизации неработающего городского населения был создан Комитет по учету и распределению рабочей силы при СНК СССР. Комитет имел право перераспределять рабочую силу между любыми отраслями народного хозяйства.

Осенью 1941 года для скорейшего роста выпуска боевой техники было создано два новых наркомата: танковой промышленности и минометных вооружений (последний – на базе существовавшего Наркомата общего машиностроения).

В конце 1942 года в рамках общей стабилизации ситуации после поражений первого этапа войны был создан новый рабочий орган ГКО: Оперативное бюро. Произошло размежевание полномочий между ним и Бюро СНК СССР. В ведение Оперативного бюро ГКО была отнесена деятельность военных и наиболее важных для военной промышленности хозяйственных наркоматов, а в ведение Бюро СНК переданы остальные хозяйственные вопросы [144, C. 19]. Основной задачей этой реорганизации была более полная увязка работы военной промышленности с обеспечивающими ее деятельность отраслями.

В апреле 1943 года для борьбы со шпионами и диверсантами был создан Наркомат государственной безопасности.

Совместным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1943 года при СНК СССР был образован Комитет по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации, а постановлением СНК СССР в том же году – Комитет по делам архитектуры с задачей повышения качества архитектурных и планировочных работ. С расширением восстановительных работ с осени 1943 года в пострадавших от оккупации республиках (УССР, БССР, РСФСР, Молдавской ССР) стали создаваться республиканские наркоматы жилищно-гражданского строительства [139, C. 316].

В январе-феврале 1944 года на 10-й сессии Верховного Совета наркоматы обороны и иностранных дел были преобразованы из союзных в союзно-республиканские, а республики получили право иметь свои вооруженные силы и непосредственно вступать во внешние сношения с другими государствами. То и другое отвечало политическим задачам момента: подготовке открытия «второго фронта» и определения позиций СССР в будущей ООН.

Таким образом, в период войны под каждую острую «частную» задачу создавался свой специализированный орган государственной власти. Согласованность их действий обеспечивалась подчиненностью Государственному комитету обороны, который имел право принимать обязательные для всех решения по любым вопросам.

Структурная перестройка

1941 год. Эвакуация и использование резервов

Задачей начального периода войны стало максимально возможное смягчение удара по экономике: эвакуация и разного рода меры, позволяющие быстро заменить потерянные производственные мощности. При этом самый новый на момент начала войны план эвакуации датировался 1937 годом и успел существенно устареть [145].

Статус первого зампреда Совнаркома позволил Н.А. Вознесенскому в день начала Великой Отечественной войны к девяти утра собрать в Госплане всех наркомов и предложить им в течение суток на базе имевшихся мобпланов разработать план увеличения производства вооружения [146, C. 109]. Мобилизационный народнохозяйственный план на третий квартал был разработан за неделю и утвержден уже 30 июня (правда, и устарел он из-за продвижения неприятеля уже через несколько дней). Но уже 4 июля 1941 года ГКО создал комиссию во главе с Вознесенским для выработки военно-хозяйственного плана обеспечения обороны страны с опорой на восточные районы (плана эвакуации). Всю тяжелую индустрию было решено переключить на обеспечение военной промышленности. Решение о разработке нового военно-хозяйственного плана было принято всего через четыре дня после утверждения мобилизационного плана на третий квартал. Новый план должен был опираться только на производственные мощности в центральных и восточных районах страны, то есть за эти дни уже был осознан масштаб потерь территории и производственных мощностей, нанесенных первым ударом врага. Военно-хозяйственный план на четвертый квартал 1941 года был принят 16 августа.

Он уже четко ориентировался на перемещение промышленности в восточные районы страны и организацию там новых центров производства вооружений. Чтобы обеспечить перевозки, были предусмотрены срочные мероприятия по расширению пропускной способности основных железнодорожных узлов.

Совет по эвакуации был создан 24 июня, через два дня после начала войны. 7 августа вышло постановление ГКО «О порядке размещения эвакуируемых предприятий». Наркомам предписывалось согласовывать с Госпланом и Советом по эвакуации конечные пункты для вывозимых в тыл предприятий, а местным органам – принять все меры к скорейшему развертыванию прибывающих заводов [142, C. 69]. В Госплане СССР для этой работы была создана группа по размещению эвакуированных предприятий. План эвакуации, таким образом, составлялся одновременно с эвакуацией и носил ориентировочный характер. Основным принципом было создание, а где возможно – объединение в кластеры родственных предприятий. Наиболее яркий пример – челябинский «танкоград», образованный путем усиления Челябинского тракторного завода эвакуированными ленинградским Кировским и Харьковским дизель-моторным заводами.

Основной упор в работе Госплана и других органов управления экономикой во втором полугодии 1941 года был сделан на то, чтобы обеспечить эвакуацию и максимально задействовать все имеющиеся резервы для резкого увеличения выпуска военной продукции. Нужно было грамотно распорядиться имеющимися запасами. Как следствие, резко возросла централизация. Госплан максимально сконцентрировал в своих руках планирование производства и распределения продукции, трудовых и финансовых ресурсов, строительства, транспорта, в результате чего количество продуктов, распределяемых из единого центра, с наступлением войны увеличилось более чем в два раза [147, C. 54].

Характерной чертой планирования в годы войны стало изменение адресности планов. До войны Госплан планировал производство продукции по наркоматам, ведомствам и союзным республикам. В годы войны плановые задания были адресованы непосредственно предприятиям. По важнейшим видам военной продукции задания предприятиям устанавливал ГКО [70, C. 202].

Централизация распределения ключевых ресурсов и принятия ключевых решений сочеталась с ростом самостоятельности наркоматов и крупных предприятий. Про новые права наркомов в маневрировании ресурсами уже было сказано выше, но оперативная самостоятельность была предоставлена и республикам, и предприятиям. Предприятия при безоговорочном выполнении плановых заданий могли по своему усмотрению создавать новые цеха и службы, менять техпроцесс, выплачивать премии и тому подобное.

Поскольку грузы на восток часто отправлялись в спешке, уже под бомбежками, на железных дорогах стали образовываться так называемые бездокументные грузы, не имеющие адресата. Их складировали на созданных летом 1941 года эвакобазах. Первоначально грузы с эвакобаз пытались распределять централизованно через Совнарком и Госплан, но быстро поняли, что это невозможно, предоставив местным властям право отбора необходимого.

Уполномоченные Госплана, наркоматов и ГКО вместе с облисполкомами советов и обкомами партии лихорадочно разыскивали на местах подходящие площадки для приема эвакуируемых заводов, находили новые кооперационные связи, разыскивали на эвакобазах и складах недостающее оборудование, решали другие регулярно возникавшие проблемы. Эта широкая низовая деятельность позволила быстро собрать новую рабочую конфигурацию производства из того, что удалось вывезти при отступлении.

Как уже отмечалось, в предвоенные годы Госплан практиковал переписи оборудования, которые неизменно выявляли, что значительная его доля заводами не используется. Проверка 1939 года выявила, что 6,5 % металлорежущего оборудования на предприятиях 18 промышленных наркоматов не использовалось [116, C. 36]. Проверка 1940 года выявила, что на 1 декабря 1940 года стоимость запасов товарно-материальных ценностей 12 промышленных наркоматов превышала установленные нормы на 2,6 млрд рублей. В целом на предприятиях было выявлено 116 316 неустановленных и неработающих металлорежущих станков, что более чем в два раза превышало годовой выпуск продукции станкостроительной промышленности СССР [97]. В «обычных» условиях неустановленное оборудование – зло, свидетельствующее о том, что плановики все-таки не всегда могли правильно определить обоснованность заявок наркоматов на оборудование. Но в начальный период войны, когда пришлось срочно развертывать производство военной продукции на гражданских заводах (а так или иначе на войну работало почти каждое предприятие), эти запасы оказались как нельзя кстати. И, что немаловажно, весь аппарат уже имел опыт их поиска и перераспределения.

В сентябре 1941 года председатель Госплана М.З. Сабуров поручает уполномоченным провести проверку ремонтных мастерских, машиностроительных заводов и других подобных предприятий на предмет наличия недоиспользуемых токарных станков, которые можно было бы изъять по мобилизации на нужды обороны. Как показали результаты проверки, почти на каждом заводе находилось по несколько токарных, сверлильных, поперечно-строгальных и других станков, а также прессов различных моделей, которые можно было изъять. Чтобы развеять сомнения, не принесут ли такие изъятия ущерба производственной программе, некоторые уполномоченные в телеграммах оставляли характерные пояснения: «Бездействуют как излишне засланные. Перечисленные станки можно изъять без ущерба производства»[29].

Всего уполномоченные за пару недель нашли 254 (230 после перепроверки) металлорежущих станка и 51 пресс, которые можно было без ущерба для производственной программы предприятий передать для военных нужд[30]. В Москве аналогичную ревизию излишнего оборудования проводили уполномоченные СНК.

Помимо запасов, накопленных предприятиями, разумеется, свою роль сыграли и централизованные государственные запасы (в том числе тот самый резерв СНК).

Рост мобзапасов по результатам выборочного обследования 45 предприятий Наркомата тяжелого машиностроения в денежном выражении возрос с 69 млн рублей в 1939 году до 116 млн рублей в 1940 году. Государственные резервы зерна к началу войны превысили 6 млн тонн [148, C. 50]. Все это позволило смягчить удар по экономике в первый, самый тяжелый период войны.

Еще одной особенностью советской экономики, которая в обычных условиях считается скорее проблемой, а в военных очень помогла эвакуации, была тенденция к расширению фронта строительных работ. Проще говоря, по всей стране одновременно закладывались сотни новых строек, которые потом медленно и печально достраивались, так как стройматериалы и строители «размывались» по ним. К началу войны в восточных районах были сотни строящихся заводов на разных этапах строительства – от котлована до уже готовых корпусов. Эти недострои стали площадками для приема эвакуируемых с запада предприятий.

Госплановская группа по размещению эвакуируемых предприятий вела картотеки, в которых были указаны свободные площади действующих и строящихся заводов. На основании этих сведений эвакуируемые предприятия направлялись на более-менее подготовленные к их приему площадки. Когда площадки стали заканчиваться, под прием оборудования стали передавать любые каменные складские помещения, расположенные вдоль железных дорог или автомобильных шоссе. Их срочной переписью занимались работники Госплана и ЦСУ [142, C. 106].

В декабре 1941 года производство боеприпасов и вооружений составляло уже больше половины валовой продукции промышленности [142, C. 12], падение производства военной техники прекратилось, с января 1942 года начался рост выпуска.

1942 год. Сырьевая база и восточные районы

Изыскание резервов было очень полезным на начальном этапе войны, но для полноценной работы военной экономики этого было недостаточно. Боевая техника требует много, много металла, и требовалось срочно нарастить его выпуск.

По постановлению ГКО № 1241с от 04.02.1942 «О распределении обязанностей между членами ГКО» Вознесенский становился членом ГКО и отвечал за выполнение решений ГКО по производству боеприпасов и по черной металлургии.

План мероприятий по ускоренному наращиванию производственных мощностей черной металлургии был разработан под руководством Вознесенского и Тевосяна и утвержден 13 апреля 1942 года. Планом предусматривался ввод в действие 23 доменных и свыше 60 мартеновских печей; 22 электропечей и 7 бессемеровских конверторов; 25 прокатных станов и ряда трубопрокатных; коксовых печей и сопутствующих производств [149, C. 15]. Был запроектирован ввод мощностей, превышающий почти в три раза объемы ввода за три с половиной предвоенных года третьей пятилетки.

Несмотря на все усилия, в 1942 году добыча железной руды составила всего 39,4 % от уровня 1941 года, выплавка чугуна – 34,1 %, стали – 44,7 %, проката – 42,8 % [89, C. 584].

В ноябре 1942 года пришлось разрабатывать аналогичные меры по углю [146, C. 137]. Уголь был необходим как для выплавки стали, так и для работы промышленности и транспорта в целом. Еще годом ранее, в конце 1941 года, была достроена железная дорога до Воркуты, что позволило частично смягчить угольный голод за счет угля Печорского бассейна, но требовались дальнейшие меры. 17 ноября 1942 года путем выделения Углесбыта из ведения Наркомата угольной промышленности было организовано Главное управление по снабжению каменноугольным топливом при СНК СССР [139, C. 318]. По итогам 1942 года добыча угля составила 49,8 % от уровня 1941 года, а кокса – 37,7 % [89, C. 584], однако принятые меры обеспечили начиная с 1943 года быстрый рост производства.

По мере того, как рос выпуск металла, необходимо было расширять следующее «узкое место»: выпуск металлорежущих станков. По свидетельству Колотова, секретаря Вознесенского: «По указанию ГКО Вознесенский отдал распоряжение соответствующим подразделениям Госплана и специалистам военной группы исследовать производственные процессы станкостроения, устранить слабые звенья, изыскать возможности к тому, чтобы немедленно обеспечить промышленные предприятия станками требуемых типов и в нужном количестве» [149, C. 21].

В восточных районах требовалось обеспечить крупное промышленное строительство. За 1942–1944 годы там было построено 2250 крупных промышленных предприятий. Достигалось это за счет почти полного прекращения капвложений в гражданское производство и заморозки гражданских строек. Производство промышленной продукции в районах Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана и Средней Азии в 1943 году выросло по сравнению с 1940 годом в 2,9 раза [119, C. 33]. Только один Урал давал до 40 % всей продукции военной промышленности.

Также на востоке расширялись и посевные площади сельского хозяйства (под овощи и картофель – на 37 % в 1942 году к уровню 1940 года). В довоенные пятилетки растениеводство Средней Азии было специализировано на хлопководстве, а хлеб туда завозился из Сибири по Турксибу. В войну там вновь стали в крупных масштабах сеять хлеб – разумеется, ценой сокращения посевов хлопка и других технических культур. Из хлебонедостаточного региона Средняя Азия стала хлебоизбыточным и могла сдавать его государству [119, C. 33].

В результате всех проведенных мероприятий 1943–1945 годов среднегодовое производство танков и самолетов в СССР было в два раза больше, чем в Германии, орудий – в четыре раза больше, минометов – в шесть раз больше [119, C. 42]. Эти поставки обеспечили перелом в ходе боевых действий.

19 ноября 1942 года началось наступление советских войск под Сталинградом, с которого принято отсчитывать начало коренного перелома в войне. Протоколом заседания Политбюро от 8 декабря 1942 создавались Оперативные бюро ГКО, из ГКО в ведение СНК передавались хозяйственные вопросы, не связанные с обороной, а Вознесенский возвращался в Госплан СССР. Градус мобилизации стал снижаться.

1943–1944. Начало масштабных восстановительных работ

Как результат успехов на фронте 23 января 1943 года вышло постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О мероприятиях по восстановлению МТС и колхозов в районах, освобождаемых от немецко-фашистских оккупантов», отделам Госплана было дано указание составить планы восстановления хозяйства [103, C. 225]. Это решение знаменовало постепенное снижение градуса мобилизации экономики.

Чтобы был понятен масштаб требуемых восстановительных работ, необходимо напомнить, что оккупанты разрушили свыше 6 млн зданий, включая тысячи школ и больниц и 31 850 промышленных предприятий, 65 тыс. км железнодорожных путей, разорили 98 тыс. колхозов [119, C. 35].

22 февраля 1943 года вышло постановление ГКО «О восстановлении угольных шахт Донбасса», а 17 марта в Госплане состоялось совещание по вопросу восстановления хозяйства юга страны [146, C. 163], было создано Управление по восстановлению хозяйства в освобожденных районах [150, C. 332]. 30 марта прошло аналогичное совещание по восстановлению промышленности Москвы, в ноябре – по восстановлению бакинской промышленности [103, C. 225].

Постановлением ЦК ВКП(б) и советского правительства от 11 августа 1943 года была определена программа неотложных мер по восстановлению хозяйства освобожденных областей РCФСР, Украинской ССР, Молдавской ССР.

Для ее реализации постановлением ЦК ВКП(б) «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации» (21 августа 1943 года) был образован Комитет при СНК СССР по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецко-фашистских оккупантов, в составе Г.М. Маленкова (председатель), А.И. Микояна, Н.А. Вознесенского, А.А. Андреева [150, C. 220]. Комитет действовал по май 1944 года. Была установлена оперативная пятидневная отчетность по восстановлению жилого фонда, уполномоченные Госплана докладывали, сколько людей проживает в землянках и сколько уже переселено в нормальное жилье.

В конце 1943 года правительство разрешило Госплану СССР иметь своих уполномоченных во всех областях, краях и республиках, и к концу 1944 года их аппараты были созданы во всех районах страны. Функции уполномоченных были расширены. Согласование проектов годовых и квартальных планов с местными органами производилось через уполномоченных Госплана. По поручениям правительства они занимались распределением электроэнергии, разработкой материальных балансов, планов кооперирования промышленности. Через уполномоченных Госплан СССР проводил работу по определению профиля хозяйства освобожденных районов, по подготовке государственных планов восстановления экономики и культуры в них. Они должны были регулярно через Госплан СССР докладывать правительству о ходе выполнения плана восстановления и развития хозяйства освобожденных районов [151, C. 64].

В 1943–1944 годах было утверждено несколько «частных» планов восстановления и развития отдельных территорий и отраслей [103, C. 225]. С 1943 года практиковалось представление Госпланом правительству ежемесячных отчетов о выполнении военно-хозяйственных планов, в которых давалась всесторонняя оценка хозяйственного положения страны.

Всего за годы войны в восстановление народного хозяйства было вложено 75 млрд рублей, что позволило восстановить основные фонды промышленности и объем промпроизводства на отвоеванных территориях примерно на 30 %.

1945. Подготовка перехода к мирной жизни

В марте 1945 года был утвержден перспективный план по восстановлению освобожденных районов: «Предполагалось, что районы, освобожденные от немецкой оккупации, восстановят в 1947 году довоенный уровень по общему объему промышленного производства на 90 %, производству электроэнергии, чугуна, стали, шерстяных тканей – на 95–96 %, по добыче угля превысят довоенные размеры на 15 %, по выпуску хлопчатобумажных тканей, обуви и сахара обеспечат 60–80 % довоенного производства, а посевные площади и поголовье крупного рогатого скота составят свыше 90 % от 1940 года» [103, C. 226].

С окончанием войны начались конверсия военной промышленности и разработка четвертой пятилетки.

Уже 14 мая, через пять дней после Победы, в Госплане рассматривался вопрос о производстве гражданской продукции на военных заводах и восстановлении производства товаров народного потребления на гражданских заводах, которые в войну были переведены на выпуск продукции для армии. Требовалось внести «мирные» поправки в военно-хозяйственный план третьего квартала и перспективный план восстановления освобожденных районов. Ставилась задача восстановить производство товаров довоенного ассортимента [103, C. 226].

4 июля 1945 года Госплан принимает проект плана восстановления и развития народного хозяйства на 1945–1947 годы, на базе которого начинается работа над четвертой пятилеткой. 13 августа 1945 года вышел подписанный Н.А. Вознесенским приказ Госплана СССР № 1366 о составлении пятилетнего плана восстановления и развития народного хозяйства. Первую версию плана надо было представить уже к 25 августа.

По свидетельству Г.М. Сорокина, пятилетка была готова уже в ноябре 1945 года – именно благодаря тому, что базировалась на подготовленных заранее «частных» планах восстановления, работа над которыми шла с 1943 года.

В начале августа американцы сбросили на Японию две атомных бомбы, после чего 20 августа 1945 года при ГКО создается Специальный комитет № 1, курировавший разработку атомного оружия. Председателем Спецкомитета стал Берия. Спецкомитет обладал чрезвычайными полномочиями по мобилизации любых ресурсов для скорейшего создания советской атомной бомбы. О том, чтобы сосредоточиться исключительно на мирных задачах, по-прежнему приходилось только мечтать.

В целом за 4,5 года войны (с 1 июля 1941 по 1 января 1946 года) капитальные вложения в промышленность составили 75,9 млрд рублей, в том числе в тяжелую – 70,8 млрд. Удельный вес военных наркоматов в капитальном строительстве повысился примерно до 50 %. За счет этих средств в восточных районах было построено и введено в строй 2250 крупных промышленных предприятий, в освобожденных районах – восстановлено порядка 6000 предприятий [89, C. 588]. Мобилизация материальных ресурсов для строительства военных предприятий должна была найти адекватное отражение в финансах как механизме их перераспределения.

Финансы

Война означала значительные дополнительные расходы бюджета при сокращении его доходов: с сокращением выпуска товаров народного потребления падали поступления налога с оборота, которым они облагались, а сокращение выпуска промышленности на период эвакуации и пуска на новых местах приводило к сокращению поступлений налога на прибыль. При этом, как и раньше, продолжали использоваться материальные стимулы, причем как в промышленности, так и в армии: были установлены ставки выплат за каждый подбитый танк, самолет и тому подобное, а также за перевыполнение плана. Следует отметить, что если удлинялся рабочий день, то зарплаты росли пропорционально. В среднем за годы войны зарплата выросла в 1,8 раза, в некоторых отраслях – в 3 раза. Доля премий в зарплате увеличилась до 10–20 % [138].

Каждый день Великой Отечественной войны стоил бюджету около 388 млн рублей [152]. Для финансирования расходов правительство было вынуждено прибегнуть к эмиссии. Денежная масса в обращении за годы войны выросла в 3,8 раза [147, C. 58]. Все это могло бы привести к дыре в бюджете, если бы не специализированные мероприятия, направленные на изъятие средств обратно в бюджет.

В июле 1941 года была введена надбавка на подоходный налог с населения, которая в январе 1942 года будет оформлена как специальный военный налог. За военные годы он принес в бюджет 72,1 млрд рублей [153, C. 439]. В ноябре 1941 года был введен налог на холостяков и бездетных граждан, который, в отличие от военного налога, будет продолжать существовать до краха СССР. За 1941–1945 годы он принес порядка 8 млрд рублей. В целом за период войны налоги, собранные с граждан, составили 133 млрд рублей, или около 12 % доходов бюджета страны [152].

Война вызвала рост цен на колхозных рынках и рост доходов колхозников, которые там торговали. В октябре 1942 года индекс цен колхозных рынков на сельскохозяйственные продукты по Союзу ССР составлял 8,86 к уровню цен 1940 года, то есть цены выросли почти в девять раз. В ответ на это с 1943 года был в четыре раза повышен сельхозналог (в среднем с 161 до 640 рублей в год с колхозного двора).

Введение новых налогов не встречало сопротивления, наоборот, начало войны отмечено добровольными перечислениями средств на оборону страны. На основе этой инициативы 29 июля 1941 года был создан фонд обороны, в который можно было перечислить средства в любой сберкассе. За годы войны в фонд обороны было сдано 17 млрд рублей наличными, 4,5 млрд облигациями госзаймов, 1,7 млрд драгоценностями, переведено 500 млн вкладов в сберкассах [138]. Для сравнения: стоимость всей артиллерии Красной армии, произведенной за годы войны, была чуть меньше, чем 17 млрд рублей.

Наиболее известной формой низовой инициативы стало приобретение гражданами боевой техники для Красной армии на свои средства. Считается, что начало движению положил крестьянин Ферапонт Головатый, который просто пришел на саратовский авиационный завод с мешком денег и спросил, где можно купить самолет [152]. Резонный вопрос: откуда у него и его последователей взялось столько денег? Ферапонт был колхозником, пасечником, а из-за падения урожаев сахарной свеклы в пять раз цена килограмма меда на колхозном рынке достигла 800 рублей, то есть месячной зарплаты квалифицированного рабочего.

В первый же день войны, 22 июня 1941 года, было принято решение об ограничении объема средств, выдаваемых гражданам со сберегательных книжек, 200 рублями (месячная зарплата рабочего в промышленности составляла 573 рубля).

Ширилась практика применения государственных военных займов. Займы выпускались каждый год и в мирное время, но с началом войны появились дополнительные серии государственных облигаций, например «государственный военный заем 1942 года». Он дал 13 млрд рублей, следующий заем 1943 года принес в бюджет 20,8 млрд, третий – 28 млрд, а последний военный заем 1945 года дал бюджету 26 млрд рублей. По условиям займа облигации были выигрышными, и в течение 20 последующих лет должно было пройти 40 розыгрышей денежных призов для их держателей. В действительности в 1957 году по инициативе Н. Хрущева государство заморозило свои выплаты по старым займам на 20 лет (а фактически навсегда), правда, одновременно прекратив выпуск новых. Сложно сказать, какая часть населения, подписываясь на военные займы, понимала, что просто дарит государству честно заработанные деньги, но механизм оказался эффективным и в целом принес в бюджет 89 млрд рублей.

Также с 1941 по 1944 год Наркомфином каждый год выпускались билеты денежно-вещевых лотерей, по которым можно было выиграть ценные призы. Лотерейных билетов было продано на 13 млрд рублей, из них 10 млрд пошло в бюджет на оборону страны.

С учетом указанного выше размера дневных расходов на ведение боевых действий за счет займов и лотерей было обеспечено финансирование ведения войны в течение 233 дней (из 1418 дней войны).

Организационные мероприятия

В декабре 1942 года на заседании ГКО было констатировано, что возможности наращивания выпуска за счет перераспределения ресурсов и рабочей силы из гражданских отраслей практически исчерпаны, дальнейший рост надо обеспечивать за счет внутренних резервов каждой отрасли.

Организационные мероприятия можно разделить на несколько групп: интенсификация труда, лучшая организация труда, снижение требований. В тех условиях произвести много дешевого, пусть даже не очень качественного вооружения было более разумной стратегией, чем делать качественно, но мало. Танки и самолеты в среднем уничтожались раньше, чем успевали сломаться.

В области интенсификации труда с началом войны были введены обязательные сверхурочные работы, отменены очередные отпуска, введен военный режим на военных предприятиях и их смежниках, а также на транспорте, в сельском хозяйстве увеличились нормы поставок и обязательный минимум трудодней. Новые формы социалистического соревнования также делали упор больше на интенсификацию труда, нежели на его рационализацию. В первые дни войны возникло движение двухсотников и трехсотников, которые выполняли две-три нормы выработки, новый размах получили совмещение профессий и движение многостаночников, развернутое еще в годы третьей пятилетки. На предприятиях создавались фронтовые и комсомольские ударные бригады. В результате число отработанных часов, приходящихся на одного рабочего в среднем за месяц, увеличилось за два года Великой Отечественной войны на 22 %, и кроме того часовая выработка рабочего за то же время выросла на 7 % [130, C. 114].

Снижение требований выразилось в упрощении норм проектирования, разрешении использовать временные конструкции и местные стройматериалы, строительстве упрощенных электростанций небольшой мощности. В сентябре 1941 года вышло постановление СНК «О строительстве промышленных предприятий в условиях военного времени», которым вводилось максимальное использование местных стройматериалов, разного рода заменителей, использование временных конструкций и тому подобное. Как в первую пятилетку, вновь стало допускаться строительство без утвержденных проектов и смет, «на глазок» – время было важнее.

Также произошло увеличение допусков, снижение требований к качеству продукции. При этом по мере освоения заводами новой для них продукции требования постепенно опять повышались.

В войну наконец-то достаточно системно заработал «ценовой пресс», который в довоенные годы применяли с переменным успехом. Производство важнейших видов боевой техники раскладывалось на отдельные операции, по которым калькулировались себестоимость и трудозатраты, чтобы выявлять конкретные резервы снижения себестоимости. В основу оптовых цен на военную продукцию закладывалась плановая себестоимость, существенно сниженная по сравнению с фактическими затратами [103, C. 249]. Периодические пересмотры оптовых цен на военную технику проводились на основе совместной работы подразделений Госплана СССР с финансовыми службами главных управлений Наркомата обороны СССР. Аналогичным образом данные о плановой трудоемкости становились основанием для снижения расценок и тем самым экономии на зарплате.

За время войны общая сумма экономии от снижения себестоимости составила более 50 млрд рублей [119, C. 28].

В области улучшения организации труда была проведена унификация конструкторской документации (создание центрального артиллерийского конструкторского бюро при Наркомате вооружений). Кроме того, практиковалось прикрепление бывших гражданских заводов к головному военному. Головной завод помогал смежникам быстрее освоить производство новой продукции. На бывших гражданских заводах производились относительно более простые узлы и элементы, на «изначально» военных – более сложные и окончательная сборка.

Во втором полугодии 1941 года Госпланом СССР были представлены в СНК СССР план мероприятий по экономии цветных металлов, предложения по снижению норм расхода топлива и электроэнергии.

В мае 1942 года развернулось всесоюзное социалистическое соревнование за улучшение помощи фронту, мобилизацию внутренних ресурсов, осуществление режима экономии, сокращение издержек и улучшение производственного процесса [89, C. 604]. Победители получали переходящие красные знамена.

Важной новацией, осуществленной прямо во время войны, стал перевод заводов на поточный метод производства. Поточное производство означало превращение всех заводских цехов в один конвейер с минимизацией затрат времени на перемещение деталей между производственными операциями. Каждая из операций технологического процесса была постоянно закреплена за определенным рабочим местом, продолжалась на каждом рабочем месте равные или кратные промежутки времени, а передача изделий с операции на операцию проходила непрерывно и без образования межоперационных заделов. Работники предприятий сами переставляли станки и реконструировали цеха, чтобы минимизировать время на перенос деталей с одного станка на другой, сократить длину производственной линии и путь, который деталь проходит по цеху.

Отличительной особенностью нового метода проектирования, получившего позднее в литературе наименование «система скоростного проектирования», была совместная работа конструкторов и технологов. Технологи еще на этапе эскизного проекта подсказывали, какие решения будут удобнее для массового выпуска, то есть новое изделие с самого начала должно было подстраиваться под технологические требования, чтобы максимально упростить производство и сборку конструктивными мерами. По этой причине метод скоростного проектирования называют также методом параллельного проектирования в противоположность последовательно-ступенчатому методу, когда конструкторы, технологи и производственники работают порознь каждый на своем этапе [154]. Опытные образцы изготавливались еще до окончания проектирования, по наброскам, а чертежи сразу же уточнялись по этим образцам, что обеспечивало значительную экономию времени.

Еще одной новацией в проектировании был переход на агрегатный метод проектирования. Каждый конструктор специализировался на определенном узле (детали) изделия и отвечал за модернизацию именно этого узла. Новая техника изначально проектировалась модульной с тем, чтобы ее можно было запускать в производство с минимальным числом новых агрегатов, а потом по мере готовности модернизировать отдельные узлы, не сокращая выпуск готовых изделий. К примеру, танк Т-70 был разработан так, чтобы поначалу собираться на шасси танка Т-60, а когда была разработана новая ходовая часть, начать выпускать модернизированные Т-70 с новым шасси удалось без сокращения объема производства. Сегодня постепенная модернизация является господствующим способом создания новых машин, но в СССР такой подход стали массово внедрять именно в годы Великой Отечественной войны.

Начиная с 1941 года Госпланом СССР ежегодно утверждались разрабатываемые Советом научно-технической экспертизы Госплана технические планы. Центральное место в техническом плане занимали предложения по внедрению новых технологических процессов и методов производства для расширения мощностей действующих предприятий, например в 1944 году широкое внедрение скоростной автоматической электросварки по методу академика Е.О. Патона. В плане решались также задачи освоения новых видов продукции для нужд фронта и тыла, содержались предложения по экономии стратегических видов сырья, топлива и дефицитных материалов. Большое внимание план уделял созданию новых конструкций машин и оборудования. В плане подробно разрабатывался вопрос о расширении поточных методов производства. Расчеты показывали, что перевод производства станков на поток позволит увеличить их выпуск в пять и более раз и уменьшить трудоемкость на 20 % [70, C. 222].

В промышленности была введена система индивидуального ученичества: квалифицированные рабочие должны были обучать прикрепленных к ним неквалифицированных. За годы войны таким путем без отрыва от производства свою квалификацию повысили 12 млн человек.

В совокупности эти мероприятия обеспечили рост производительности труда в промышленности в 1942 году на 19 %, в 1943 году еще на 7 %, в том числе в машиностроении на 33 %.

Торговля и снабжение

Как отмечалось выше, за годы войны капитальные вложения в промышленность составили 75,9 млрд рублей, в том числе в тяжелую – 70,8 млрд, а в легкую и пищевую – только 5,1 млрд [89, C. 588]. Проще говоря, предприятия, выпускающие товары для населения, почти не строились. Вдобавок множество гражданских заводов были переведены на выпуск военной продукции. В 1945 году производство продукции пищевой промышленности составляло всего 51 % от довоенного, легкой – 62 %.

Это не могло не вызвать дефицит на потребительском рынке. Товарооборот в сопоставимых ценах в 1945 году составлял всего 45 % от уровня 1940 года, а в самом тяжелом с точки зрения снабжения населения 1943 году – и вовсе 32 % [155, C. 85]. Дефицит вызвал инфляцию: на колхозном рынке цены выросли с 1940 по 1943 год на продукты растениеводства в 12,6 раза, на продукты животноводства в 13,2 раза [119, C. 29]. На черном рынке цены взлетели в десятки раз. Карточки как раз должны были хотя бы частично защитить население от этого роста цен.

С началом войны были введены карточная система и нормированное снабжение населения товарами первой необходимости, одновременно были повышены цены на табак, алкоголь и предметы роскоши. Уже первый мобплан на третий квартал 1941 года предусматривал снижение розничного товарооборота на 12 % [119, C. 13]. Рабочие в ведущих отраслях промышленности снабжались по повышенным нормам. Была расширена сеть общественного питания, новый импульс получили ОРСы предприятий, а в блокадном Ленинграде капусту и овощи для предприятий города выращивали прямо перед Исаакиевским собором и даже во внутреннем дворике Эрмитажа.

7 апреля 1942 года вышло постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о предоставлении на время войны совнаркомам союзных и автономных республик, краевым и областным исполкомам права разрешать промышленным предприятиям, учреждениям, организациям и воинским частям временно производить посевы на неиспользуемых землях колхозов с согласия последних.

Любопытно, что немцы, понимая важность нормированного снабжения, выпускали поддельные продовольственные карточки и в 1942 году распространяли их под Ленинградом, чтобы подорвать правильное снабжение города [152].

С начала 1944 года действовали государственные коммерческие магазины, в которых товары продавались по повышенным ценам. Это позволяло и материально стимулировать ударников производства, получавших повышенную зарплату, и частично изымать выплаченные средства обратно в бюджет, сокращая размер «денежного навеса», с которым придется бороться уже после войны. Тем не менее в сопоставимых ценах потребление населения в 1944 году составило лишь 57 % от довоенного [155, C. 105].

Роль союзников

Оценка военного вклада союзников в победу над Германией выходит за рамки темы, а вот о роли поставок по ленд-лизу сказать необходимо. Во-первых, надо напомнить, что ленд-лиз не был подарком. Неуничтоженную технику после войны требовалось вернуть или выкупить. Соглашение о погашении долгов СССР по ленд-лизу было подписано только в 1972 году, а уже в июле 1973 года – заморожено [156, C. 45]. Долги после распада СССР перешли к России и выплачивались до 2006 года [157].

Мнения о влиянии вклада ленд-лиза в победу различны. Председатель Госплана СССР Н. Вознесенский в своей знаменитой и сейчас основополагающей книге о военной экономике безапелляционно заявил, что поставки союзников составляли всего 4 % от объема отечественного производства [130, C. 74]. М. Харрисон в работе 1985 года, пользуясь для оценок вклада ленд-лиза балансовым методом, оценивает его в 13 % государственных расходов в 1944 году (год, когда объем ленд-лиза был наибольшим) и называет вклад ленд-лиза в снабжение советской армии оружием скудным (meagre) [158, C. 257]. В работе Б. Соколова [159] показывается критическая важность для советского фронта американских поставок авиационного бензина, автомобилей, железнодорожной техники и рельсов, взрывчатых веществ. В целом Соколов делает вывод, что, поскольку по отдельным достаточно важным позициям потребность СССР покрывалась за счет ленд-лиза более чем наполовину, в отсутствие помощи союзников войну было не выиграть. Н.В. Бутенина отмечает, что для адекватной оценки роли ленд-лиза необходимо проанализировать три показателя: «удельный вес ленд-лиза в общем объеме поставок в армию и народное хозяйство; удельный вес поставок по ленд-лизу в общем объеме промышленного производства в СССР; удельный вес ленд-лиза в замещении материальных потерь Красной армии» [160, C. 183]. При сравнении стоимости поставок по ленд-лизу (в долларах США) и объемов советского промышленного производства (в рублях) по официальному обменному курсу удельный вес ленд-лиза оказывается равным 5,73 %, но Н.В. Бутенина увеличивает его до 7 %. Она же приводит часто цитируемые количественные оценки высвобождения рабочих рук благодаря иностранным поставкам: около 600 тыс. человек [160, C. 7].

Полагаю, все упомянутые варианты аргументации можно примирить, если оценивать ленд-лиз не исходя из дихотомии «выиграли бы – не выиграли бы без союзников», а по тому, в какой мере программа решила свою собственную задачу: не допустить в СССР дефицита необходимой техники и материалов. Такой подход демонстрируется в коллективной монографии сотрудников Института экономики РАН, выпущенной к 70-летию Победы [161]. Они отмечают, что эта задача была решена.

Политэкономическое резюме

Весь период социалистического эксперимента советские управленцы пытались нащупать идеальное сочетание централизации и местной инициативы. При концентрации принятия решений на верхних уровнях управленческой пирамиды росли издержки на контроль и содержание чиновников, а сами аппаратчики оказывались хронически перегружены, что снижало качество управленческих решений. И в любом случае управлять такой огромной страной без делегирования части полномочий на места было невозможно. Однако повышение самостоятельности отдельных элементов хозяйственного механизма, неважно, отраслевых (наркоматы/министерства, их главки/тресты/синдикаты) или территориальных (республики / экономические районы), как правило, влекло за собой всплеск оппортунистического поведения. Придумать простую и работающую в автономном режиме систему поощрения, которая без прямого административного контроля вознаграждала бы исполнителей именно за тот образ действий, который был бы наилучшим с точки зрения народнохозяйственного целого (или, как писали в сталинские годы, «высшей рентабельности»), никак не получалось. Советская власть все время находилась в положении девочки из сказки «Дудочка и кувшинчик», которой для быстрого и легкого сбора ягод нужны были и дудочка, и кувшинчик, а на практике все время приходилось делать выбор в пользу чего-то одного.

На мой взгляд, во время Великой Отечественной войны экономическая система единственный раз в советской истории заполучила «и дудочку, и кувшинчик». Высочайшая централизация в принятии ключевых управленческих решений в этот период вынужденно сочеталась с широкой операционной самостоятельностью исполнителей, и исполнители по большей части не злоупотребляли этой вызванной военным хаосом свободой. И эвакуация, и многие технические новинки были гениальной импровизацией, продиктованной военной необходимостью. Победа над врагом стала той целью, которая действительно превратила страну в одну фабрику. Это не означает, конечно, что все до одного советские люди подчинили свои интересы общим нуждам. Некоторые рабочие бежали с предприятий, не выдерживая тяжелых условий, спекулянты наживались на дефицитах потребительских товаров и продовольствия, но в целом экономический механизм работал слаженно. Отчасти спонтанно сложившиеся новые комбинации предприятий в восточных районах страны быстро налаживали межотраслевую кооперацию, показывая пример сочетания отраслевого и территориального принципов управления, единая цель на время будто бы излечила многие хронические «болячки» советской экономической системы.

Удивительные успехи военной экономики дают нам материал для размышлений о том, как развивалась бы страна, если бы такую слаженность удалось сохранить в мирное время. Совершенно логично, что руководители государства пытались в первой послевоенной пятилетке сохранить многие военные принципы управления, включая централизацию управленческих решений, разветвленные и дублирующие друг друга системы контроля и преимущественно административные методы руководства. Но в мирное время этот подход быстро начал давать сбои – сначала в сельском хозяйстве, а затем и в промышленности. Проблема увязки частного и общественного интересов, или, выражаясь советским языком, «вознаграждения по труду и участия в управлении» опять выходила на первый план.

Глава 10

Слабая сверхдержава. Послевоенное восстановление 1945–1953

Победа в войне превратила СССР из государства-изгоя, каковым он в значительной мере оставался все предвоенные годы, в крупнейшую силу в мировой политике. Образ СССР как победителя фашизма и настойчивая пропаганда, согласно которой эта победа была одержана именно благодаря советской политической и экономической модели (что, на мой взгляд, чистая правда), сделали СССР привлекательным в глазах множества людей по всему миру. Советские войска стояли в Европе и в Китае. На Ялтинской и Потсдамской конференциях лидеры СССР, США и Великобритании фактически решали судьбу всего послевоенного мира.

В то же время возросший престиж СССР не мог не беспокоить вчерашних партнеров по антигитлеровской коалиции, в США лояльного Рузвельта сменил «ястреб» Трумэн, а испытания американцами ядерного оружия на мирных японских городах было недвусмысленной демонстрацией силы. Обстановка была такой, что 26 мая 1948 года Политбюро ЦК ВКП(б) поручает Госплану составление мобилизационного плана на первый год войны [162, C. 27].

Все эти условия заставляли руководство СССР в гораздо большей степени, чем раньше, учитывать при выработке экономической политики международный контекст. В отношении стран Восточной Европы можно было реализовывать две противоположные тактики: либо максимально использовать их ресурсы для скорейшего восстановления СССР, либо, наоборот, помогать им восстанавливать свое хозяйство в расчете заполучить сильных союзников [163, C. 17]. То же верно в отношении Маньчжурии: японские промышленные объекты очень пригодились бы в СССР, но они же могли помочь китайским коммунистам выиграть, наконец, шедшую несколько десятилетий гражданскую войну.

При этом если экономика США за годы войны окрепла и окончательно оправилась от последствий Великой депрессии, то вся территория от Эльбы до Волги представляла собой руины. Полные людские потери СССР, по современным оценкам, составили 26–27 млн человек (включая убийства мирных жителей и преждевременную смертность от тяжелых условий жизни) [164, C. 25]. Другими словами, СССР потерял 14 % населения, в том числе 10 % мирного населения. На оккупированных территориях было уничтожено либо вывезено две трети находившегося там до войны имущества [130, C. 162]. В деньгах прямой ущерб от разрушений оценивался в 679 млрд рублей плюс еще 1890 млрд рублей расходов на войну и потерь в доходах предприятий и населения (упущенной выгоды) [89, C. 607]. Для сравнения напомню, что за годы войны все капитальные вложения в промышленность составили 75 млрд рублей. А простые люди – победители фашизма законно ожидали, что тяготы войны окажутся в прошлом.

Первые два послевоенных года СССР надеялся, что с бывшими союзниками удастся договориться об экономическом сотрудничестве. США поставили условие, что для получения помощи СССР должен вступить в институты созданной в 1944 году Бреттон-Вудской системы, к которым относились, в частности, Международный банк реконструкции и развития (МБРР) и Международный валютный фонд (МВФ). 5 марта 1945 года вышло распоряжение СНК СССР № 3668-рс о создании комиссии СНК во главе с Н.А. Вознесенским, которая должна была разработать конкретные условия участия СССР в этих учреждениях [146, C. 179]. Но уже в начале 1946 года США довели до сведения советской стороны, что вопрос о займе будет решаться в прямой зависимости от взаимоотношений СССР со странами Восточной Европы и от готовности Советского Союза принять установленные МВФ и МБРР правила свободной торговли, что СССР счел неприемлемым [165, C. 377].

Сейчас считается общепринятым, что СССР отверг предложенный госсекретарем США Джорджем Маршаллом 5 июня 1947 года план предоставления европейским странам американских субсидий и кредитов («план Маршалла»), опасаясь попасть под политический диктат США. Но, как показал Ю. Бокарев, Советскому Союзу никто никакой помощи не предлагал. СССР первое время проявлял интерес к этой инициативе и прекратил участие в обсуждении плана, когда понял, что на экономическую поддержку рассчитывать не приходится [166]. Такой же точки зрения придерживается О. Санчес-Сибони: послевоенная экономическая изоляция СССР была навязана ему бывшими союзниками [38, C. 102].

Это «международное» вступление к первой послевоенной главе необходимо, чтобы напомнить читателю, что и после победы советское правительство по-прежнему было вынуждено действовать в условиях, сильно ограничивавших «свободу маневра», и ресурсы, которые в той ситуации СССР мог направить на увеличение благосостояния своих граждан, по-прежнему были весьма скромными.

Четвертая пятилетка (1946–1950)

Благодаря тому, что по мере отвоевывания территорий Госплан сразу приступал к составлению «частных» планов восстановления отдельных отраслей хозяйства, четвертую пятилетку с использованием этих заделов удалось разработать достаточно быстро.

Пятилетний план был представлен Вознесенским на первой сессии Верховного Совета СССР второго созыва 15–18 марта 1946 года и утвержден Верховным Советом 18 марта 1946 года. Это выгодно отличало его от многих других планов, которые зачастую утверждались только к концу первого года пятилетки (или, как будет с пятой пятилеткой, и вовсе к концу второго года).

Структурные сдвиги

В наиболее общем виде направление развития советской промышленности оставалось неизменным: курс на преимущественное развитие тяжелой промышленности, в особенности топливной, энергетической, металлургии и машиностроения. Ориентиры задал лично Сталин, потребовав 9 февраля 1946 года, чтобы промышленность могла производить ежегодно до 50 млн тонн чугуна, до 60 млн тонн стали, до 500 млн тонн угля, до 60 млн тонн нефти.

Разумеется, требовалось развить строительную индустрию, на которую ложилась задача восстановления разрушенных городов и промышленных объектов. Стройкомплекс по плану должен был обеспечивать ежегодный рост капитальных работ на 12 % [155, C. 103]. За пять лет планировалось восстановить, построить и ввести в действие около 5900 предприятий. Планом предусматривалось израсходовать 250 млрд централизованных капвложений, из них только на восстановительные работы 115 млрд рублей.

Фактически объем капитальных работ рос еще быстрее. Например, в 1946 году он вырос на 17 %, в 1948 году – на целых 23 %. Вместо 5900 ввели в работу 6200 крупных предприятий. Промышленность строительных материалов стала рекордсменом пятилетки: объемы их производства выросли почти в 4,5 раза.

В капитальных работах росла доля жилищного строительства: с 10 % в 1946 году до 18 % в 1947‑м. В четвертой пятилетке были заложены основы индустриального домостроения, которые ярко проявились позднее, в хрущевскую эпоху. Одновременно был наведен порядок в строительстве: с 1 апреля 1947 года прекращалось финансирование строек, не имевших утвержденных в установленном порядке проектов и смет.

Основным сдвигом в структуре промышленного производства, конечно, была конверсия. Несмотря на начавшийся в 1943 году восстановительный процесс, к концу войны производство товаров народного потребления составляло всего 41 % от довоенного уровня. Если в начале войны гражданские мощности переводились на выпуск военной продукции, теперь предстояло провести обратную перестройку. Перестройка эта сопровождалась неизбежным временным падением объемов производства: если в 1945 году объем валовой продукции промышленности составлял 92 % от довоенного уровня, то в 1946 году он снизился до 77 % от довоенного уровня [89, C. 610]. При этом гражданское производство за 1946 год выросло на 20 %, но этот рост не мог компенсировать общего трансформационного спада [155, C. 107]. К концу 1946 года конверсия военных предприятий в основном была завершена, и с 1947 года начался бурный рост промышленного производства: на 22 % – в 1947 году, на 26 % – в 1948‑м, на 20 % – в 1949‑м и на 23 % – в 1950‑м.

Многие военные наработки помогали развивать гражданские отрасли. Так, Уралмашзавод освоил производство буровых станков для нефтяников. В качестве силовой установки в них использовался двигатель от танка Т-34 [4, C. 337]. Благодаря конверсии четвертая пятилетка оказалась единственной за всю советскую историю, в которой производство товаров народного потребления росло более быстрыми темпами, чем тяжелая промышленность. Среднегодовой темп прироста производства группы «А» (средства производства и вооружение) составил за пятилетку 12,8 %, группы «Б» (легкая и пищевая промышленность) – 15,7 % [118, C. 49]. После завершения конверсии тяжелая промышленность опять стала расти более быстрыми темпами, чем легкая и пищевая. Если рассматривать только период 1947–1950 годов, то группа «А» росла темпом 25,6 % в год, а группа «Б» – только 16,3 % [118, C. 49].

Процесс конверсии наглядно отразился в расходах на оборону в государственном бюджете СССР. Если в 1943 году они составляли 59,5 %, а в 1945 году – 42,9 %, то в бюджете на 1947 год расходы на оборону официально составляли только 18 % бюджета [139, C. 341]. При анализе этих цифр, конечно, надо помнить, что, к примеру, расходы на атомный проект не считались оборонными, хотя оборонное назначение в исследованиях по атомной энергии было основным.

Восстановление сопровождалось переходом на новую техническую базу. Восстанавливаемые домны снабжались автоматизированным управлением, в шахтах стали использоваться новые высокопроизводительные врубовые машины и угольные комбайны, на восстанавливаемых электростанциях устанавливались более мощные турбины и паровые котлы более высокого давления. В 1951 году в Ульяновске заработал первый в мире полностью автоматизированный завод по производству автомобильных поршней. Весь завод обслуживали всего девять рабочих. Расширялось применение автоматической сварки, скоростного резания металлов и других прогрессивных технологических приемов. Всего по плану пятилетки производство приборов для автоматизации должно было вырасти в семь раз по сравнению с 1940 годом [167, C. 35].

В декабре 1946 года вышло постановление Совмина СССР о подъеме легкой промышленности, которым требовалось внести изменения в пятилетний план, увеличив капитальные вложения в текстильную и легкую промышленность и полностью обеспечить их топливом, сырьем и энергией. Выпуск тканей за оставшиеся четыре года пятилетки должен был вырасти в два раза, обуви – в 2,5 раза. Не забыли и промысловую кооперацию, ей постановлением от 9 ноября 1946 года также вменялось в обязанность активнее развивать производство ширпотреба. Для развития кооперации было создано Главное управление по делам промысловой и потребительской кооперации (ноябрь 1946 года).

Некоторые акценты пятилетки следовали довоенным трендам. Так, продолжался рост энерговооруженности как основа роста производительности труда. Для этого строились новые и новые электростанции, началось освоение угольных бассейнов в Казахстане (Экибастуз), Киргизии, Башкирии, расширялась добыча в Подмосковном и Печорском угольных бассейнах. Энерговооруженность труда в 1953 году втрое превысила довоенный уровень [89, C. 614]. Производительность труда за пятилетку выросла на 37 %, а энерговооруженность – на 33 %, то есть производительность труда росла почти пропорционально росту его энерговооруженности.

В размещении промышленности также продолжился довоенный тренд: движение на восток. Восточные районы страны получили множество эвакуированных предприятий, и только часть из них после войны перебазировали обратно. К 1953 году промышленное производство Урала превышало довоенный уровень более чем в четыре раза, Западной Сибири – почти в 4,5 раза, Восточной Сибири, Казахстана и Средней Азии – почти в 2,8 раза. Для сравнения: по СССР в целом объем промышленного производства в 1953 году превышал уровень 1940 года в 2,5 раза. На Урале завершилось строительство Челябинского металлургического завода, крупный металлургический завод был заложен в Караганде, развивалась добыча цветных металлов в Казахстане и Средней Азии и так далее.

Наметки генерального плана предполагали расширение топливно-энергетической базы, в том числе гидроузлы на Волге и Ангаре, достройку БАМа.

В 1947 году в Иркутске состоялась конференция на тему экономического развития Сибири. Предполагалось, что в Ангаро-Енисейском регионе будет создан не менее масштабный, чем Урало-Кузнецкий индустриальный комплекс, Восточно-Сибирский комбинат с крупными энергетическими резервами для дальнейшего развития всего СССР [168, C. 708]. В 1948 году аналогичная конференция прошла в Кузбассе. Началась ускоренная индустриализация Прибалтики и Молдавии, которую не успели провести до войны. В Эстонии, например, объем промышленной продукции в 1953 году превысил довоенный уровень в 5,3 раза.

С другой стороны, в четвертую пятилетку появились новые направления структурных сдвигов, которые будут усиливаться в течение последующих десятилетий: газификация и химизация. Природному газу будет суждено вытеснить уголь и торф с большинства тепловых электростанций, а развитие химии и нефтехимии позволит заменить множество натуральных материалов синтезированными. Знаковым событием тут стал ввод в действие первого в СССР и второго в мире магистрального газопровода «Саратов – Москва» в 1946 году. Правда, вывести его на проектную мощность удалось только через год – мешали отсутствие опыта и ряд нерешенных на тот момент технологических трудностей.

В четвертую пятилетку были заложены основы нескольких новых отраслей промышленности: атомной, ракетной и радиолокационной. Все они срочно понадобились для того, чтобы обезопасить СССР от ядерного удара. Для тех же целей шло спешное развитие реактивной авиации. Летом 1946 года правительство утвердило трехлетний план развития радиолокационной техники. Начальником головного НИИ по радиолокации был назначен академик А. Берг, который стал одним из пионеров кибернетики [4, C. 319]. Советские компьютеры выросли из оборонных задач четвертой пятилетки.

Благодаря напряженному труду ученых и инженеров и работе разведки СССР уже в 1949 году сумел создать собственную атомную бомбу. Для того чтобы защитить Москву от вражеских атомных бомбардировщиков, в том же 1949 году начались работы над системой противовоздушной обороны, которая должна была обладать возможностью отражения массированного налета авиации противника с участием до 1200 самолетов. Известные всем автомобилистам «бетонки» в Московской области были построены в 1950‑е годы для обслуживания 56 зенитно-ракетных комплексов, расположенных вокруг столицы двумя кольцами. В итоге, как мы знаем, ядерной войны не случилось, но холодная война стала противостоянием на экономическое истощение, ракеты и средства обороны приходилось постоянно модернизировать, а военно-промышленный комплекс в конечном счете превратился в «государство в государстве», о чем еще пойдет речь в следующих главах.

В плане четвертой пятилетки ставилась задача увеличения производства товаров ширпотреба для проведения намеченной денежной реформы, развертывания торговли. По плану товарооборот должен был увеличиться на 28 %, а потребление населения – на 35–36 % в сравнении с 1940 годом и почти в 2,5 раза – в сравнении с 1945‑м. Сверх этого в декабре 1946 года вышло постановление о дополнительном увеличении вложений в легкую промышленность по сравнению с пятилетним планом [70, C. 246].

В действительности по итогам пятилетки объем выпуска гражданской продукции превысил уровень 1940 года на 23 %, объем товарооборота – на 10 % [169, C. 74]. Производство средств производства при этом составило 205 % к уровню 1940 года, то есть, несмотря на конверсию, общим направлением экономической политики продолжало оставаться наращивание экономического потенциала в ущерб росту потребления.

В целом по промышленности довоенный объем производства был достигнут уже в 1948 году, то есть промышленность восстанавливалась как минимум вдвое быстрее, чем после Гражданской войны. По темпам сталинская экономическая система определенно превосходила нэповскую.

Сельское хозяйство

Сельское хозяйство за годы войны понесло тяжелые потери, связанные как непосредственно с действиями врага, так и с тем, что оно, как и в предвоенные годы, служило ресурсом для других отраслей. Ускоренная коллективизация и последовавший за ней голод сопровождались массовым забоем скота, в том числе тяглового. Поголовье скота к 1941 году так и не восстановилось до прежнего уровня, но за годы второй и третьей пятилеток нехватку живой тягловой силы частично удалось заменить массированными поставками на село тракторов и грузовиков. С началом войны техника из МТС мобилизовалась на нужды армии, трактора теперь таскали противотанковые пушки. Одновременно тракторные заводы перешли на выпуск танков, поставки новой техники на село резко сократились. В результате за годы войны число тракторов на селе снизилось на 30 %.

Фашисты разорили и разграбили 98 тыс. колхозов, 1876 совхозов и 2890 МТС, зарезали или угнали миллионы голов лошадей и скота, а из-за призыва в армию и мобилизации на заводы количество трудоспособных в колхозах на 1946 год было на 29 % меньше довоенного [89, C. 618]. Село испытывало острую нехватку и в технике, и в людях.

Советскому Союзу повезло, что за военный период не было явно неурожайных лет, но везение когда-нибудь заканчивается. 1946 год по погодным условиям был крайне неблагоприятным, и село встретило его разоренным. Компенсировать засуху агротехникой не было никакой возможности, что привело к последнему в новейшей отечественной истории голоду.

Первой реакцией властей на неурожай были новые административные меры. 27 июля 1946 года вышло постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о мерах по обеспечении сохранности хлеба, требовавшее от прокуратуры строже наказывать за хищения хлеба, а от Министерства заготовок – подготовить ссыпные пункты и сушилки, чтобы минимизировать потери хлеба от порчи. А 19 сентября 1946 года вышло постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о мерах по ликвидации нарушений Устава сельскохозяйственной артели, направленное против перевода колхозной собственности в личную собственность колхозников и против прирезок к приусадебным участкам за счет колхозных полей. Точно такое же постановление выходило в 1939 году. Пока что правительство считало, что репрессивные и контрольные меры достаточно эффективны.

Засуха и голод заставили отложить на год запланированную отмену карточек – в стране просто не было достаточного количества продовольствия для свободной продажи. В феврале 1947 года на пленуме ЦК ВКП(б) состоялся разбор причин неурожая, по итогам которого были определены несколько направлений подъема сельского хозяйства.

Разумеется, упор был сделан на восстановление технической базы сельского хозяйства, в четвертую пятилетку было начато производство более 150 типов новых сельхозмашин, быстро восстанавливался тракторный парк, выпуск сельхозмашин каждый год почти удваивался. Если в 1945 году было произведено 7,7 тыс. тракторов, то в 1950‑м – уже 109,9 тыс. [4, C. 352]. Выпуск удобрений за пятилетку вырос в пять раз и в 1,7 раза превысил уровень 1940 года. Капвложения в сельское хозяйство в 1950 году в 1,9 раза превышали уровень 1940 года.

Главным итогом пленума стали решения о развитии орошения и мелиорации, заложившие основы «сталинского плана преобразования природы». Начало его реализации было положено постановлениями правительства от 29 мая 1948 года «О плане развития сельской электрификации на 1948–1950 гг.» и от 20 октября 1948 года «О плане полезащитных лесонасаждений». План предполагал высаживание 5320 километров (117,9 тыс. га) крупных (шириной до 100 метров) защитных лесополос по берегам рек и еще 5709 тыс. га лесополос в колхозах, которые бы задерживали снег на полях и препятствовали суховеям из Средней Азии, а также широкое строительство малых ГЭС в сельской местности. ГЭС должны были питать водяные насосы и снабжать близлежащие колхозы электричеством, повышая производительность труда в них, а их плотины – создавать резервуары воды для полива полей. Всего должно было возникнуть 44 тыс. малых водоемов.

К сожалению, с реализацией плана возникли проблемы, хотя размах лесопосадок поражал. За 1948–1953 годы было высажено больше деревьев, чем за предыдущие 250 лет. За два оставшихся года четвертой пятилетки было высажено 1,3 млн га лесозащитных полос, то есть по 650 тыс. га в год. За пятую пятилетку было высажено еще 1,7 млн га лесополос, то есть сажали уже только по 340 тыс. га в год. Снижение интенсивности этой работы было связано в том числе с низкой отдачей: в те годы в биологии авторитетом считался академик Т. Лысенко, который отрицал внутривидовую конкуренцию и рекомендовал сажать деревья так называемым «квадратно-гнездовым способом», который позже вошел в советский фольклор. Из-за этих рекомендаций бо́льшая часть саженцев не выжила.

С малыми ГЭС и мелиорацией тоже не задалось. Грандиозная программа не была обеспечена ни кадрами, ни ресурсами. В стране просто неоткуда было взять столько гидростроителей и мелиораторов. Строительство ГЭС без должной подготовки приводило к заболачиванию лугов, засолению почв, а их плотины зачастую были не в состоянии выдержать паводка [170]. Вдобавок к разовым затратам на колхозы легли крупные дополнительные операционные затраты по поддержанию этих гидросистем в рабочем состоянии – при сомнительной эффективности для урожаев.

В феврале 1949 года Совмин СССР принял постановление о коллективном и индивидуальном огородничестве. Правительство обязало местные органы власти до 1 апреля 1949 года выделить под огороды рабочих и служащих свободные земли городов, поселков, госземфонда, а также свободные земли предприятий, учреждений и организаций. Но при этом доходы рабочих и служащих, полученные на таких участках, облагались сельскохозяйственным и подоходным налогами.

18 апреля 1949 года был принят трехлетний план развития животноводства. В 1928 году, накануне массовой коллективизации, в стране было произведено 4900 млн тонн мяса в убойном весе при численности населения 150 млн человек, то есть на человека приходилось 32,6 кг мяса в год. После коллективизации и последовавшего за ней голода 1932–1933 годов производство мяса на душу населения сократилось в 2,5 раза, достигнув минимума в 1934 году: 12,8 кг на человека в год[31]. C 1934 года начался неустойчивый рост производства мяса, который в 1940 году сменился новым падением. Накануне принятия трехлетнего плана развития животноводства, в 1948 году, производство мяса в убойном весе составило 3060 млн тонн, или 17,5 кг на человека, то есть в среднем советский гражданин – победитель фашизма ел почти в два раза меньше мяса, чем за 20 лет до этого.

Планом предусматривалось за три года увеличить производство мяса, сала, молока, масла, яиц не менее чем в полтора раза (!). Трехлетний план предусматривал расширение кормовой базы животноводства, в частности развитие травосеяния, а также ускоренную механизацию отрасли, строительство коровников. Тут надо отметить, что и знаменитая хрущевская кукуруза, и зерно, закупленное за рубежом (не менее известный факт) в основном предназначались на корм скоту. В период четвертой пятилетки проблему пытались решить за счет развития посевов сочных кормов, то есть разного рода трав.

В плане достигли своего пика тенденции в планировании сельского хозяйства, отмеченные выше применительно к ежегодным госплановским сельскохозяйственным планам: число животноводческих ферм, численность скота на них, их оснащенность оборудованием и кормами предписывалось увеличить безо всякого разбора, почему, собственно, колхозники до сих пор этого не сделали. Если в 1939 году колхозы обязали иметь по две животноводческие фермы, то теперь – по четыре, а также увеличить минимально допустимое количество поголовья скота на них. Мотивировать исполнителей собирались очень просто: с колхозов, у которых не будет по четыре фермы, предписывалось собирать мяса по обязательным поставкам на 10 % больше. В 1950 и 1951 годах нормы сдачи мяса, молока, шерсти и яиц были повышены. Министерство сельского хозяйства СССР, Министерство совхозов СССР, местные партийные и советские органы, которые были основными исполнителями плана согласно постановлению, должны были делать это просто в порядке административной дисциплины. Колхозам рекомендовалось устанавливать сдельную оплату труда в животноводстве, не затрагивая вопроса, насколько животноводство как отрасль в целом было прибыльно для колхозов и насколько общественное хозяйство было прибыльно для колхозников, особенно в сравнении с личным приусадебным.

Между тем по итогам 1950 года колхозники тратили на общественные работы 73 % рабочего времени и имели с этих работ 19,5 % денежных доходов. На работу в государственных и кооперативных организациях, то есть на своего рода «отходничество», уходило 10 % времени и приходилось 19,4 % доходов. Личные подсобные хозяйства отнимали 17 % времени, но давали 46,1 % всех доходов колхозников [171, C. 298]. То есть личное приусадебное хозяйство для колхозника было более чем в 10 раз выгоднее общественного.

При этом повышать закупочные цены государство не спешило. В начале 1950‑х годов пшеницу закупали у колхозов по одной копейке за 1 кг при розничной цене за муку в 31 копейку. Говядину брали за 23 копеек, а продавали в городах по 1,5 рубля [172]. В Белоруссии, к примеру, в 1950 году закупочные цены на молоко возмещали колхозам 25 % его себестоимости, свинины – 5 % [173].

Самое удивительное – то, что для выполнения государственных заданий колхозы регулярно покупали у колхозников выращенный в личных хозяйствах скот. Колхозник мог вырастить корову или свинью в общественном хозяйстве и сдать ее задешево или же вырастить ее у себя и продать колхозу по рыночной цене, после чего она уже сдавалась государству задешево. Разница становилась одновременно дополнительным заработком для колхозника и убытком для колхоза.

Таким образом, если для рабочих рациональным поведением было снижать себестоимость, чтобы получать сверхприбыль и дополнительные отчисления в фонд директора, то для колхозников рациональным поведением было увиливать от работы в колхозе, стараясь расширять свое приусадебное хозяйство. Стоит ли удивляться, что на долю подсобных хозяйств в 1950 году приходилось 67 % всего производства мяса, 75 % молока, 22 % шерсти и 89 % производства яиц [4, C. 359].

Вместо того чтобы повышать привлекательность общественного хозяйства, правительство решило бороться с личным. В 1948 году по указанию Сталина сельхозналог, которым облагались доходы от приусадебного хозяйства, был повышен сразу на 30 % с одновременной отменой льгот. Одновременно стали жестче преследовать неплательщиков. За один год поступления по этому налогу в казну возросли в 1,5 раза. В последующие годы тяжесть обложения еще усилилась. Средний размер налога на колхозный двор вырос с 356 рублей в 1947 году до 528 рублей в 1952‑м. Чтобы не платить налог, колхозники стали вырубать на своих участках фруктовые деревья и виноградники. Рекордсменом стала Ростовская область, где налог достиг 624 рублей на колхозный двор: там за два года вырубили 26 % садов в личном владении.

Полное отсутствие заинтересованности объясняет, как при достаточно бодрых формальных показателях выполнения плана развития животноводства (объемы строительства коровников, расширения посевов трав и тому подобное) только в 1951 году колхозы потеряли от падежа 1,8 млн голов крупного рогатого скота всех возрастов, кроме приплода, и 1,1 млн голов телят; 8,6 млн голов овец и коз всех возрастов, кроме приплода, и 3,6 млн голов ягнят и козлят; 1,2 млн голов свиней всех возрастов, кроме приплода, и 3,5 млн голов поросят. В 1952 году потери скота от падежа в колхозах против предыдущего года не уменьшились, а по поголовью свиней, телятам и ягнятам – даже увеличились [174, C. 410]. Несмотря на то что всевозможные партийные и советские органы должны были следить за выполнением плана, уследить за каждым колхозником было невозможно.

В 1950 году было начато укрупнение колхозов. Считалось, что маленьким колхозам затруднительно внедрять передовую технику, но, вероятно, также подразумевалось, что меньшее число колхозов легче контролировать. Существовавшие в стране 250 тыс. старых колхозов (в среднем 113 человек на колхоз) были объединены в 91 тыс. более крупных новых со средней численностью уже свыше 300 человек на колхоз. Это решение сейчас оценивается неоднозначно, так как крупными колхозами было сложнее управлять, снизился контроль за работой отдельных колхозников, а передовые коллективы часто принудительно объединялись с отстающими [175, C. 43]. 2 апреля 1951 года вышло закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов», которым, как когда-то статьей «Головокружение от успехов», осуждалась чрезмерная ретивость местных работников по укрупнению колхозов. В письме разъяснялось, что укрупнение проводится ради роста урожайности, а не ради самого укрупнения.

Как общий итог всех вышеописанных проблем, сельское хозяйство в 1950 году так и не вышло на уровень 1940 года, что с учетом возросшей численности населения (особенно городского) означало продолжение перебоев со снабжением.

Развитие планирования

Четвертая пятилетка продолжила тенденцию ко все большей детализации планов, известную по второй и третьей пятилеткам. В разрушенной стране не хватало всего, а значит, по логике тех лет, как можно больше видов продукции должно было нормироваться и распределяться централизованно. В плане 1947 года номенклатура промышленной продукции составляла 1637 наименований, то есть была примерно вдвое больше, чем в 1939 и 1940 годах, а на 1950 год – 3390 наименований. Например, в плане на 1947 год только по контрольно-измерительным приборам были установлены задания по 140 наименованиям. Кроме того, по всем видам топлива, электроэнергии, многим видам сырья, стройматериалов и другой продукции универсального назначения (всего около 60 видов) задания устанавливались в районном разрезе (по угольным бассейнам, территориальным объединениям нефтедобывающей промышленности, энергосистемам и так далее) [155, C. 112].

Вместе с этими цифрами я нашел в источнике (в статье Б. Брагинского в юбилейном номере «Планового хозяйства», посвященном 50-летию Госплана СССР) редкое для советских лет признание противоречия интересов плановиков и исполнителей. Брагинский, объясняя все возрастающую детализацию планов, пишет: «отделы Госплана опасались, что если не включить ту или иную позицию в народнохозяйственный план, министерства и союзные республики не включат ее и в свои планы, а то и вообще снимут с производства» [169, C. 68].

Важной частью пятилетки был технический план, который был направлен на своевременное и систематическое внедрение новой техники во все отрасли народного хозяйства. План разрабатывался по каждой отрасли. Реализация технического плана обеспечивалась применением в планах начиная с 1947 года среднепрогрессивных норм [70, C. 249]. Госплан СССР верстал планы расходов сырья и выработки исходя из имевшихся достижений технического прогресса, и министерства могли выполнить планы с отпускаемыми им объемами ресурсов, только если внедряли эти прогрессивные технологии. Сама идея восходит еще как минимум к стахановскому движению 1935 года, но теперь ее стали внедрять более последовательно. Среднепрогрессивные нормы расхода электроэнергии, топлива, металла и основных видов стройматериалов теперь утверждались на уровне правительства, что должно было ограничивать аппетиты министерств.

Фактически чем дальше, тем больше развитие экономики базировалось на способности Госплана контролировать хозяйственные министерства и заставлять их работать более напряженно. При этом Госплан пользовался методом «кнута и кнута»: если министерства перевыполняли план, это был повод установить им на следующий год повышенный план.

Прямым следствием неурожая 1946 года стало повышение централизации и детализации в планировании сельского хозяйства. Начиная с 1947 года детально планировались почти все производственные показатели (посевные площади и урожайность по культурам, поголовье скота и его продуктивность по видам и другое), тракторные и важнейшие виды сельскохозяйственных работ. С 1948 года повышалась детализация планирования товарооборота. Было восстановлено планирование покупательных фондов населения и организаций.

Как ни в одном из предыдущих годовых планов, в плане на 1948 год содержались подробные государственные задания по техническому прогрессу, и прежде всего по производству новых видов оборудования, аппаратов, приборов, новых химических материалов, внедрению новой техники и технологий [155, C. 108].

Вместе с тем в эту пятилетку начинают возникать и тенденции к большей самостоятельности министерств и республик. 29 августа 1946 года вышло постановление Совмина СССР, согласно которому с 1947 года годовые планы необходимо было предоставлять с поквартальной разбивкой, то есть отменялось утверждение правительством квартальных планов, которые в войну были основной формой планирования. Тем же постановлением предусматривалось, что Госплан СССР создает резервы в пределах 3–10 % от распределяемых фондов на покрытие возникающих дисбалансов и выносит на утверждение правительства предложения, как этих дисбалансов не допускать. Для управления резервами создавались два новых министерства: материальных и продовольственных резервов.

Квартальные задания на основе годового плана теперь снова утверждались министерствами и совминами союзных республик для подведомственных предприятий самостоятельно. Министерства сами рассматривали и утверждали штаты управленческого аппарата предприятий и строек, изменяли ставки отдельным работникам. В ведение республик из союзного подчинения были переданы предприятия, продукция которых реализовывалась в основном на местных рынках, а также взаимоотношения с кооперацией [4, C. 304].

Также начиная с 1947 года Госплан предпринимал попытки сократить число видов фондируемой продукции с тем, чтобы предприятия по возможности самостоятельно приобретали ее у производителей на основе хозяйственных договоров.

1 августа 1947 года на заседании Госплана СССР вновь был поставлен вопрос о генеральном хозяйственном плане, рассчитанном на решение задачи «перегнать главные капиталистические страны в отношении размеров промышленного производства на душу населения – и на построение в СССР коммунистического общества». Руководителем работ, как и при предыдущей попытке составления генерального плана, был назначен Г.М. Сорокин [146, C. 205]. В записке Сталину, направленной на следующий день (2 августа 1947 года), Вознесенский указывал, что «подготовка генерального хозяйственного плана СССР имеет прямое отношение к составлению новой программы ВКП(б). Генеральный хозяйственный план будет являться необходимым дополнением и конкретным планом выполнения новой программы ВКП(б)» [123, C. 450]. Вознесенский брал на себя обязательства представить проект генерального плана к 15 января 1948 года. Тезисы о генплане должны были быть готовы и вовсе к 1 октября 1947 года. Работа над генпланом была одобрена, для ее научной поддержки Госплану даже переподчинили Институт экономики.

Упоминание Вознесенским новой программы ВКП(б) неслучайно. Решение о ее разработке было принято 15 июля 1947 года, курировал работу А. Жданов [176, C. 29]. Генеральный план должен был стать экономической основой новой программы партии. Из-за смерти Жданова в 1948 году и ареста Вознесенского в начале 1949 года работы по программе и генеральному плану были прекращены.

Административная перестройка

На той же сессии Верховного Совета, на которой утвердили план четвертой пятилетки, произошло переименование наркоматов в министерства и Совета народных комиссаров в Совет министров. Внесший это предложение новый председатель Верховного Совета Н. Шверник пояснял, что «старое наименование “Народные комиссариаты” уже не выражает в достаточной степени отчетливо тот объем компетенции и ответственности, который возлагает Конституция СССР на центральные органы и на лиц, стоящих во главе отдельных отраслей государственного управления».

8 февраля 1947 года было принято постановление ЦК и Совета министров «Об организации работы Совета министров СССР», которым вводилось новое разделение полномочий между политбюро и руководящей структурой Совмина – Бюро Совета министров. Все члены политбюро, за исключением Жданова, вошли в Бюро Совмина, так что соответствующие решения Бюро Совмина не нужно было дополнительно утверждать на политбюро [177, C. 69]. При основном Бюро создавалось восемь оперативных отраслевых бюро, каждое из которых курировало несколько министерств.

Уже известный процесс дробления наркоматов продолжился: наркоматы угольной, нефтяной, рыбной промышленности разделились каждый на два (восточных и западных районов). Наркомат строительства был разделен на три наркомата, Министерство электропромышленности – на два. Процесс конверсии привел к тому, что наркомат боеприпасов был упразднен, на его основе был образован Наркомат сельскохозяйственного машиностроения. Наркомат минометного вооружения был преобразован в Наркомат машиностроения и приборостроения, Наркомат танковой промышленности – в Наркомат транспортного машиностроения. Наркоматы обороны и военно-морского флота были объединены в один Наркомат вооруженных сил [139, C. 348].

Главное управление трудовых резервов и Комитет по учету и распределению рабочей силы были в мае 1946 года преобразованы в Министерство трудовых резервов, то есть система централизованного распределения рабочей силы сохранялась.

В декабре 1947 года одним постановлением были созданы Государственный комитет по новой технике (Гостехника СССР) и Госснаб СССР, взявшие на себя часть функций Госплана СССР.

Основной задачей Гостехники было внедрение в народное хозяйство новой техники. У Гостехники было два направления работы: распространение информации о патентах и поддержка передачи военных технологий в гражданские отрасли в рамках общего процесса послевоенной конверсии. Во многом это была работа с иностранными технологиями, поступавшими в СССР по репарациям: в феврале 1949 года правительство обязало все министерства и ведомства рассмотреть с целью практического использования соответствующие разделы подготовленных Гостехникой сборников, включавших в себя 225 тысяч немецких и американских патентов, полученных в особом порядке [4, C. 302]. Вероятно, завершение освоения иностранного опыта обусловило ликвидацию Гостехники уже в 1951 году.

Госснаб взял на себя часть прежних функций Госплана СССР по материально-техническому снабжению производства. Госснаб должен был упорядочить существовавшую систему снабов, через которые предприятия отоваривали имевшиеся у них фонды, а главное – лучше следить за экономным расходованием этих фондов. Если в Госплане в 1970‑е годы велось около 1000 балансов самых важных видов продукции, то в Госснабе примерно 10 000 [178, C. 116], то есть детализация в Госснабе была в 10 раз выше. Напомню, что дефицитная промышленная продукция была фондируемой, то есть Госплан выделял каждому министерству определенный фонд продукции данного вида, министерство делило его по своим заводам, но фонд был только разрешением получить данную продукцию, и этим разрешением еще надо было уметь воспользоваться. Имеющие фонды предприятия должны были через систему специальных министерских главков – снабов и сбытов найти поставщика и заключить с ним договор на поставку. Поставщик в таком случае получал от своего Главсбыта наряд, то есть обязательство отгрузить определенный объем фондируемой продукции потребителю. Создание Госснаба означало усиление ответственности директоров за своевременное заключение и выполнение хозяйственных договоров поставок. Он же отвечал за кооперацию предприятий разных отраслей (с чем всегда были проблемы из-за ведомственных барьеров).

Министерства были обязаны к середине года подготавливать и представлять в Госплан, а с 1948 года – в Госснаб технико-экономические нормы потребления материалов, сырья, топлива и электроэнергии, а также нормы запасов в днях. В процессе подготовки годового плана нормы тщательно обсуждались, часть их пересматривалась в сторону ужесточения. Фактически это означало, что основным способом повышения эффективности был детализированный контроль.

В январе 1948 года Госснабу переподчинили снабы и сбыты хозяйственных министерств, но уже в июле сбыты вернули в министерства. Госснаб планировал снабжение, а поиск конкретных исполнителей заявок на снабжение по-прежнему выполнялся на министерском уровне. В 1951 году из Госснаба дополнительно выделили Госпродснаб. Полная централизация на то время оказалась слишком сложной задачей.

Госснаб был ликвидирован в 1953 году и восстановлен в 1965‑м, после чего существовал до распада страны.

В 1948 году из Госплана СССР было выделено Центральное статистическое управление, вновь ставшее самостоятельным ведомством. Указывалось, что в погоне за обслуживанием текущих потребностей Госплана ЦСУ уделяло недостаточно внимания выборочным обследованиям и аналитической работе. Кроме того, подразумевалось, что у правительства возникли сомнения в объективности цифр.

Таким образом, Госплан за 1948 год лишился целого ряда функций. Если официальные причины создания Гостехники, Госснаба и независимого ЦСУ известны, то неофициальной может быть стремление ограничить власть этого органа, который при Н. Вознесенском значительно усилил свои позиции в системе. Под таким углом зрения указанные реорганизации могли быть подготовкой репрессий в отношении самого Вознесенского, последовавших в 1949 году («дело Госплана»).

«Дело Госплана»

В первом квартале каждого года объем промышленного производства, как правило, уменьшается по сравнению с четвертым кварталом предыдущего: сказываются сезонность и зимние праздники. В период четвертой пятилетки, как уже отмечалось, правительство требовало неуклонно повышать объемы производства. Более быстрое выполнение планов означало не спокойную жизнь до конца отчетного периода, а получение нового, повышенного задания. Госплан СССР в конце 1948 года составил план на следующий год, в соответствии с которым объем производства в первом квартале 1949 года должен был вырасти по сравнению с ожидаемым исполнением четвертого квартала 1948 года. Но фактически выполнение плана в четвертом квартале 1948 года оказалось выше ожидаемого. Получив уточненные отчетные данные, Госплан не стал дополнительно повышать задание на первый квартал 1949 года. Это обстоятельство стало формальным основанием для снятия Н. Вознесенского с должности председателя Госплана СССР и начала проверки в организации.

В том, что это был именно предлог для расправы, меня убеждает вопиющее несоответствие «преступления» и наказания. Дело было представлено как политическое, якобы Вознесенский совместно с ленинградскими партийными руководителями таким образом проводил «вредительски-подрывную работу в партии» [179, C. 59]; даже книга Вознесенского о военной экономике, за которую он годом ранее получил Сталинскую премию, теперь была объявлена вредной и неправильной.

Для сравнения: годом ранее проверка прошла в Министерстве финансов. Были выявлены крупные нарушения при проведении денежной реформы, сборе налогов и выделении государственных дотаций промышленности, но министр финансов А. Зверев отделался лишь понижением в должности до заместителя министра и всего через 10 месяцев вернулся на прежний пост.

Фигуранты «Ленинградского дела», с которым объединили «дело Госплана», были реабилитированы одними из первых, еще в 1954 году. В протоколе Президиума ЦК КПСС № 63 от 3 мая 1954 года, специально разбиравшего это дело, прямо сказано, что дело было сфальсифицировано, факты нарушения государственной дисциплины и отдельные проступки были искусственно представлены как действия антисоветской изменнической группы[32].

Сам Госплан СССР реагировал на критику конструктивно: если какие-то решения Госплана непрозрачны для политбюро и вызывают подозрения, значит, надо сделать их прозрачными, а для этого еще больше повысить детализацию планов. В августе 1949 года у зампреда Госплана Г. Косяченко состоялось совещание с представителями министерств, посвященное как раз работе над ошибками, указанными в правительственном решении о Госплане от 5 марта. В планах определенная доля продукции не была распределена по министерствам и ведомствам, это была своего рода графа «Прочее», предназначенная в основном для мелкой подсобной промышленности. В плане на 1950 год она должна была исчезнуть, а вся продукция промышленности – распределяться по конкретным ведомствам[33]. Кроме того, в планах ранее указывался объем выпуска в деньгах и основные номенклатурные позиции в натуре (штуках, тоннах и так далее). К 1949 году натуральными показателями подтверждалось около 75 % денежного задания, а оставшиеся 25 % не имели конкретного физического наполнения, были неизвестно чем. Госплан не требовал, чтобы 100 % денежного задания имели расшифровку в натуре, но требовал по мере сил к этому стремиться, конкретно поясняя, чем планируется заполнять эти 25 %[34].

Для повышения качества планирования загрузки производственных мощностей как ответ на критику правительством Госплана в нем в 1949 году была создана специальная инспекция по выявлению возможностей лучшего использования производственных мощностей. Материалы этой инспекции использовались при подготовке правительственных решений о дополнительных заданиях. В 1950 году правительство утвердило новые формы составления годового плана, к которым впервые прилагались подробные методические указания [169, C. 68]. Трудно поверить, но первые 29 лет Госплан существовал без них, хотя, конечно, определенные пояснения к заполнению форм содержались и в «Указаниях и формах к составлению народнохозяйственного плана», ежегодно выходивших в 1930‑е годы. Новые формы с подробными указаниями как раз должны были обеспечить повышенную детализацию. В 1950–1951 годах были уточнены и почти повсеместно оценены исходя из новой методики мощности цехов и заводов, и планы производства составлялись на основании новых, как правило, более высоких оценок [155, C. 121].

Все эти меры позволяют считать четвертую пятилетку «пиком» в детализации планирования и централизации контроля.

Судя по стенограмме, в августе 1949 года Косяченко воспринимал снятие Вознесенского (который был тогда еще не арестован, а только освобожден от должности) конструктивно, как требование возможно больше увеличить детализацию планов, и на все возражения участников отвечал: «Решение правительства вам известно», то есть показывал, что спорить бессмысленно. Впереди, казалось, замаячил призрак того самого «плана до гайки», но из этого тренда резко выбивается ликвидация в 1949 году института уполномоченных Госплана СССР, который в предшествующие годы показал высокую эффективность. В советских публикациях причины этого решения либо не упоминали вовсе, либо упоминали крайне скупо, указывая, что это должно было повысить ответственность местных органов [155, C. 115]. На мой взгляд, такое объяснение не выдерживает никакой критики. Без уполномоченных на местах Госплан лишился «глаз и ушей», собственной системы обратной связи, что объективно сократило его возможности по контролю за исполнением планов.

14 ноября 1949 года Совмин принял постановление о порядке планирования темпов роста, в котором требовалось обеспечивать «систематический рост промышленного производства в целом и особенно в I квартале по сравнению с IV кварталом». В постановлении была сформулирована основная задача плана: обеспечение неуклонного роста среднесуточного производства, за исключением случаев планового ремонта и технической реконструкции [112, C. 481]. Темпы роста стали всем. В позднесоветские годы публицисты искали истоки фетишизации «вала», когда рост объемов производства стремились обеспечить любой ценой, вопреки экономической эффективности и здравому смыслу [181]. Полагаю, истоки этой болезни кроются именно здесь.

Если рассматривать «Дело Госплана» как способ повысить прозрачность планирования через повышение детализации планов, то есть так, как его воспринимал зампред Госплана СССР Косяченко, то по итогу побочные эффекты от такого «лекарства» оказались сильнее пользы. Да, Косяченко использовал правительственную критику как аргумент в спорах с министерствами, которые не желали повышать детализацию расчетов, но падение политического веса Госплана после снятия Вознесенского привело к тому, что Госплан не смог ничего противопоставить стремлению министерств к децентрализации, которое вырвалось наружу сразу после смерти Сталина.

Создание Совета экономической взаимопомощи

В январе 1949 года в Москве прошла встреча представителей восточноевропейских стран народной демократии, по итогам которой было принято решение «для осуществления более широкого экономического сотрудничества» создать Совет экономической взаимопомощи (СЭВ), в который первоначально вошли Болгария, Венгрия, Польша, Румыния, СССР и Чехословакия. Итоги встречи были оглашены 8 января 1949 года на приеме у Сталина в Кремле, поэтому большинство исследователей считают эту дату днем рождения СЭВ [162, C. 35]. Устав СЭВ появился только в 1959 году.

Предпосылкой создания СЭВ был отказ восточноевропейских стран под влиянием Москвы от американских кредитов по плану Маршалла и шире – оформление в Европе и мире в 1947–1948 годах двух противоборствующих блоков, что выражалось в обрыве традиционных хозяйственных связей между европейскими странами, которые надо было заменять чем-то новым. В Западной Европе в 1948 году была создана Организация европейского экономического сотрудничества, а в США весной 1948 года был принят «Закон об экономическом восстановлении», который стал основой для двусторонних соглашений с каждой из 16 стран – получателей американских кредитов. В эти соглашения включались требования ограничить торговлю со странами Восточной Европы [162, C. 25].

Начало процессу кооперации соцстран положили Польша и Чехословакия, которые в 1948 году заключили экономический союз. Современные исследования показывают, что тон в СЭВ задавали скорее как раз восточноевропейские страны. Господствовавшее в период холодной войны представление о том, что СЭВ – это орган экономического диктата Москвы, не подтверждается архивными документами [162, 163, 182].

Протокол учредительного совещания в качестве основных задач новой организации предлагал семь пунктов:

1. Разработка планов экономических взаимодействий между СССР и странами народной демократии, и в том числе по специализации и кооперированию производства.

2. Согласование импортно-экспортных планов (вопросов внешней торговли).

3. Разработка вопросов многостороннего клиринга и валютных курсов.

4. Наблюдение за выполнением этих планов.

5. Согласование планов развития транспорта и транспортных перевозок.

6. Помощь в стихийных бедствиях и в случае «дискриминации, применяемой капиталистическими странами в отношении стран-участников».

7. Научно-техническое сотрудничество и обмен опытом [162, C. 29, 36].

В целом на первом этапе своего существования СЭВ мыслился в большей степени как орган расширения товарооборота между соцстранами и координации торговли с капиталистическими странами (не конкурировать друг с другом на внешних рынках, сообща добиваться более выгодных условий поставок и тому подобное), а попытки превратить его в координатора экономического развития стран-членов относятся уже к 1960‑м годам.

Организационные мероприятия

Во время войны явочным порядком выросла оперативная самостоятельность руководителей предприятий, которые сами искали возможности скорейшего расширения производства и повышения его эффективности. После войны предпринимались специальные попытки сохранить организационные находки военного времени, но институционализировать их получалось не всегда. Так, достигнутую в войну скорость внедрения нововведений сохранить не удалось. Тогда феноменально быстрые сроки освоения обеспечивались трудовым героизмом, жесткой системой контроля и военной дисциплиной труда. Но когда прямая угроза вражеских захватчиков миновала, с ней ушло и то «единство воли» в труде, которое она обеспечивала.

Тем не менее в четвертую пятилетку продолжилось, хоть и чуть медленнее, внедрение таких получивших распространение в войну новаций, как поточное производство и система скоростного (параллельного) проектирования (подробнее о них шла речь в разделе «Организационные мероприятия» главы 9). Свою роль в повышении эффективности сыграли и иностранные технологии, поступавшие по репарациям. В четвертой пятилетке пропагандировались движения за внедрение скоростных методов труда, за коллективный переход к высокопроизводительному труду, за отличное качество продукции, за всемерную экономию и бережливость, за выпуск дополнительной продукции за счет сэкономленного сырья и тому подобные [89, C. 617]. В 1947 году на промышленных предприятиях была возобновлена прерванная в 1935–1936 годах практика заключения коллективных договоров между администрацией и фабрично-заводскими комитетами профсоюзов [4, C. 304].

В директивах пятилетки требовалось значительно повысить роль премий и перевести всех рабочих, труд которых поддается нормированию, на сдельную оплату труда. Были установлены «северные» надбавки, а также меры поощрения подземных рабочих, горных мастеров, инженерно-технических работников и других категорий занятых в добыче угля, нефти, руды. Зарплаты верхних и нижних 10 % трудящихся, по некоторым оценкам, различались в семь и более раз.

Материальное стимулирование сочеталось с системой мотивации, основанной на привилегиях. К примеру, Курчатов за создание атомной бомбы стал миллионером, его коллеги получили премии в десятки и сотни тысяч рублей, дома, дачи и машины [183, C. 531]. По свидетельству В. Коссова, курировавший атомный проект Л. Берия обрисовал главным исполнителям Зельдовичу, Харитону и Курчатову весьма доходчивую шкалу поощрения: «За полгода сделаешь – герой будешь, лауреат будешь, депутат будешь. За год сделаешь – герой будешь, лауреат будешь. За полтора года сделаешь – герой будешь. За два года не сделаешь – в тюрьму пойдешь» [184].

Важное значение имело восстановление с 1 июля 1946 года фонда директора промышленного предприятия, который формировался из отчислений от прибыли (4 % от плановой и 50 % от сверхплановой). Во время войны фонд директора предприятия был временно отменен в связи с необходимостью добиться максимальной концентрации средств на нужды обороны. Ранее, до войны, отчисления в директорский фонд производились в одинаковом для всех отраслей промышленности размере (определенный процент от полученной прибыли или экономии). При восстановлении фонда директора в 1946 году размеры отчислений от прибыли или экономии были дифференцированы.

При восстановлении фонда директора промышленного предприятия точно указывались основные цели, на которые могут расходоваться средства этого фонда: 50 % – на сверхплановые затраты по расширению производства и жилищного фонда предприятия, другая половина – на улучшение культурно-бытового обслуживания работников предприятия и на их премирование. В течение следующего 1947 года аналогичные фонды директора были созданы в других отраслях экономики (строительство, транспорт и тому подобное). С 1948 года в связи с ростом рентабельности предприятий размеры отчислений по всем отраслям промышленности были снижены соответственно до 5 и 45 %; 2,5 и 30 %; 1,2 и 15 %.

Максимальный размер фонда директора был определен в 5 % фонда заработной платы промышленно-производственного персонала предприятий, пересчитанного на фактический объем товарной продукции. При ограничениях на размер премиального фонда в целом по предприятию размер индивидуальных премий не ограничивался, то есть назначение фонда было не в том, чтобы повысить зарплату всем, а чтобы точечно награждать передовиков и рационализаторов.

Как и в довоенное время, источником образования фонда директора была полученная предприятием прибыль или, если планом прибыль не предусмотрена, экономия от снижения себестоимости продукции. Но до войны отчисления в директорский фонд производились независимо от выполнения плановых заданий, а требовалось лишь чтобы предприятие имело прибыль или экономию от снижения себестоимости продукции. При восстановлении фонда директора условия его образования были усовершенствованы – отчисления в фонд производились в том случае, если предприятие:

1. выполняет или перевыполняет план выпуска товарной продукции;

2. производит продукцию, ассортимент которой полностью соответствует плановому;

3. выполняет задание по снижению себестоимости продукции;

4. выполняет план прибыли от реализации продукции.

Невыполнение хотя бы одного из этих условий лишало предприятие права на образование фонда директора [185, C. 427–428].

Дополнительные ограничения были введены, чтобы стимулировать предприятия выполнять план не только по количественным, но и по качественным показателям, но они же во многом выхолащивали его стимулирующее значение. В дальнейшем этих ограничений становилось еще больше, а значит, сформировать премиальный фонд становилось все труднее. «Косыгинской» реформе 1965 года предшествовала трехлетняя экономическая дискуссия, частью которой была нашумевшая статья Е. Либермана в «Правде». В ней он предложил убрать большинство дополнительных условий для формирования премиальных фондов предприятий. Эти идеи звучали революционно, но во многом были призывом вернуться к довоенным правилам фонда директора.

«Ценовой пресс»

Важнейшей организационной задачей четвертой пятилетки было восстановление нарушенного в годы войны хозрасчета. Необходимость осваивать новую продукцию вкупе с перебоями с сырьем неизбежно влекла за собой рост издержек, целые отрасли промышленности в войну стали нерентабельными, а следовательно, контроль рублем больше не работал. Госплан подробно изучал калькуляцию себестоимости всех основных видов вооружений и вместе с предприятиями изыскивал возможности ее снижения, но за экономикой «в целом», конечно, уследить не мог. В войну с этим мирились, дотируя убыточные отрасли из бюджета, так как работающее с убытками предприятие все равно производило продукцию, а это было главным. С 1940 по 1948 год дотации в бюджете на покрытие разницы между отпускными ценами и себестоимостью увеличились с 5,1 млрд рублей до 45,2 млрд рублей, то есть примерно в девять раз [186, C. 17]. Но теперь требовалось восстановить контроль рублем.

Процедура эта проводилась в два этапа: на первом оптовые цены промышленности были повышены, чтобы промышленность снова стала рентабельной. Еще в 1946 году вышло постановление об упорядочении финансового хозяйства, которым списывалась просроченная задолженность, а госбанк вновь становился контролером за рациональным расходованием средств предприятиями. 28 июля 1948 года вышло постановление Совмина о ликвидации системы государственных дотаций и повышении оптовых цен на продукцию ряда отраслей промышленности и транспорта.

Просто повысить цены в убыточных отраслях так, чтобы предприятия стали прибыльными, было нельзя – это привело бы к росту цен во всей экономике. Конечных потребителей защищали, снижая налог с оборота, но это сокращало доход бюджета. Надо было найти оптимальную комбинацию роста цен, снижения налога и ужесточения контроля за экономией ресурсов. За период с 15 октября 1948 года по 1 февраля 1949 года было рассмотрено 389 прейскурантов, и на каждый из них было подготовлено совместное заключение Госплана СССР и Министерства финансов СССР. Оптовые цены возросли в среднем на продукцию машиностроения в 1,3 раза, электроэнергию – в 1,5 раза, цемент – в 2 раза, чугун – в 3 раза, уголь – в 3,4 раза. На большинство видов сырья и топлива налог с оборота был отменен. Новые цены вводились с 1 января 1949 года.

Второй этап реформы начался, когда предприятия, став рентабельными, снизили издержки, стараясь увеличить объем сверхплановой прибыли и, как следствие, размер фонда директора. Когда издержки снизились, оптовые цены промышленности также были снижены, чтобы прибыли предприятий не были слишком крупными. Первое снижение оптовых цен было проведено с 1 января 1950 года, то есть всего через год после ликвидации дотаций.

При подготовке этого изменения цен применялся крайне любопытный шахматный баланс изменения цен, по которому рассчитывалось, какое влияние изменение цен в одних отраслях окажет на рентабельность других отраслей [187, C. 133]. По своей идее этот шахматный баланс был прямой предтечей межотраслевого баланса, использование которого началось только десятилетием позже.

Сам механизм стимулирования снижения себестоимости через директивное снижение цен не был новшеством, расчеты по возможному снижению себестоимости под воздействием снижения оптовых цен выполнялись Госпланом СССР еще при подготовке третьей пятилетки [70, C. 184]. Но только в четвертую пятилетку удалось сделать эти снижения систематическими. Также только в четвертую пятилетку установилось правильное соотношение между ростом производительности труда и ростом заработной платы по промышленности в целом, то есть такое положение, когда рост производительности труда опережает рост заработной платы.

В 1952 году прошло новое снижение оптовых цен, они вернулись к уровню 1948 года, только предприятия теперь работали без дотаций. Всего за период 1950–1954 годов оптовые цены промышленности снижались четыре раза, в результате чего к 1955 году они были всего на 7 % выше довоенных и на 29 % ниже, чем в 1948 году [132, C. 57]. Это, в свою очередь, позволило провести знаменитые снижения розничных цен на товары народного потребления.

Денежная реформа 1947 года и снижение цен

Несмотря на все усилия по наращиванию поступлений средств в бюджет (дополнительные налоги, военные займы и тому подобное), война потребовала от правительства прибегнуть к эмиссии, то есть, в данном случае, к дополнительному выпуску в обращение денег, не обеспеченных товарами. Объем наличных денег в обращении вырос в 3,8 раза, увеличившись с 19,4 млрд рублей в 1941 году до 73,9 млрд рублей в 1946 году, что привело к серьезной инфляции, особенно на фоне сокращения производства продовольствия и товаров народного потребления. Цены на колхозном рынке, которые официально не регулировались, к концу войны были в 7,5 раза выше довоенных. Уже после войны из-за неурожая 1946 года и колхозные, и государственные цены на продукты еще увеличились. В результате цены в государственной и кооперативной торговле в 1947 году были в 3,2 раза выше уровня 1940 года и на 48 % выше уровня 1945 года [132, C. 54]. Правительство беспокоил не только излишек денег, но и то, что он концентрировался у лиц, занимавшихся спекуляцией. Карточная система не только обеспечивала необходимый минимум продовольствия, но и порождала махинации, простейшей из которых было купить товар по нормированным ценам, а перепродать по свободным.

С 1943 года в глубокой тайне начала разрабатываться конфискационная денежная реформа, которая должна была изъять у населения «лишние» деньги, причем по возможности сделать это избирательно, чтобы честные труженики не пострадали.

Постановление о реформе было опубликовано 14 декабря 1947 года. В период с 16 по 29 декабря все деньги старого образца должны были быть обменены на новые, причем курс обмена зависел от формы, в которой хранились сбережения. Вклады в сберкассах объемом до 3 тыс. рублей обменивались по курсу 1:1, то есть вкладчики ничего не теряли. В то время 3 тыс. рублей примерно соответствовали шести месячным зарплатам. Вклады размером от 3 до 10 тыс. рублей обменивались по курсу 2:3, то есть такие вкладчики теряли треть сбережений. Вклады свыше 10 тыс. рублей обменивались по курсу 1:2, то есть такие вкладчики теряли половину. Меньше всего повезло тем, кто хранил деньги дома в виде наличности. Наличные деньги обменивались по курсу 1:10, все прежние облигации и займы конвертировались по курсу 1:3. Зарплаты выплачивались в новых деньгах в прежнем размере, то есть реформа коснулась только сбережений. Одновременно с проведением денежной реформы и в связи с ней 16 декабря 1947 года были отменены карточки на продовольственные и промышленные товары, а также высокие цены коммерческой торговли, – и введены единые сниженные государственные розничные цены.

В четвертом квартале 1947 года цены по сравнению с 1940 годом были выше на 297 %, а доходы рабочих и служащих – на 110 % [188], то есть реальные доходы были в 2,7 раза меньше, чем до войны.

Новые единые цены были примерно в два раза ниже коммерческих. Совокупное удешевление товаров в государственной розничной торговле составило 57 млрд рублей (из расчета по объему продаж 1948 года) [187, C. 236]. В течение всего 1947 года государство готовило товарную массу, чтобы сразу после реформы выбросить на полки магазинов множество товаров и тем самым избежать дефицита и немедленно дать населению прочувствовать эффект от ликвидации карточек. Кроме того, была введена хлебная надбавка к зарплате, призванная компенсировать прекращение продажи хлеба по карточкам по низким пайковым ценам.

В 1949, 1950, 1951, 1952, 1953 и 1954 годах прошло еще шесть снижений розничных цен (Таблица 3).

Таблица 3. Снижение розничных цен.

Снижение цен подавалось не просто как улучшение материального положения трудящихся, но как путь к коммунизму. В тезисах к проекту новой программы ВКП(б), подготовленных в 1947 году, М.Б. Митин и П.Ф. Юдин писали: «…переход к коммунистическому распределению надо рассматривать как постепенный процесс, происходящий на основе увеличивающегося изобилия предметов потребления и политики постоянного снижения цен, проводимой советским государством, на основе неуклонного роста производительности общественного труда» [191, C. 136]. То есть предполагалось, что коммунизм наступит тогда, когда зарплаты любого человека будет хватать на все необходимое.

После последнего «сталинского» снижения цен 1 апреля 1953 года индекс государственных розничных цен составлял 133,5 % к уровню 1940 года и 45 % к уровню четвертого квартала 1947 года. Индекс доходов рабочих и служащих по итогам 1952 года составил 168 % к уровню 1940 года [188], то есть к концу сталинской эпохи реальное благосостояние рабочих и служащих выросло примерно на 26 % по сравнению с уровнем 1940 года[35]. Росли доступность и качество бесплатных услуг. Но все же с учетом того, что за годы предвоенных пятилеток реальные доходы снизились или как минимум не выросли (см. раздел «Итоги третьей пятилетки»), новым советским лидерам в наследство от уходящей эпохи доставалась задача сделать так, чтобы плоды ускоренной индустриализации стали для советских граждан более ощутимыми.

Пятая пятилетка, часть 1 (1951–1952)

Пятая пятилетка официально охватывала период с 1951 по 1955 год, но директивы по ней были приняты только в конце 1952 года на XIX съезде КПСС (на этом съезде ВКП(б) как раз была переименована в КПСС), а уже в марте 1953 года умер Сталин, и буквально на второй день после его смерти начались крупные изменения в хозяйственной политике, из-за чего вторую половину пятой пятилетки представляется правильным рассматривать в следующей главе, посвященной «великому десятилетию», как до снятия Хрущева величали период 1953–1964 годов придворные лизоблюды.

Позднее принятие директив, вероятнее всего, было связано с арестом и расстрелом Н. Вознесенского по «делу Госплана», из-за которого Госплан СССР неминуемо терял и политический вес, и в определенной степени работоспособность. Сам план пятой пятилетки официально не утверждался и даже не был целиком разработан [192, C. 69].

В принятых XIX съездом КПСС директивах по пятому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1951–1955 годы прирост валовой продукции промышленности предусматривался в размере примерно 70 %. Установка на опережающий рост производства средств производства по сравнению с предметами потребления сохранялась, но темпы роста максимально сближались (13 % и 11 % в год соответственно).

«Идеологически» пятая пятилетка продолжала четвертую. Планировалось развитие металлургии, энергетики с упором на гидроэлектростанции. Продолжился начатый ранее тренд на рост доли нефти и газа в энергобалансе и сокращение доли угля и торфа (при абсолютном росте их добычи). Важным акцентом было развитие приборостроения, в частности приборов для механизации и автоматизации (выпуск по плану должен вырасти в 2,7 раза). Благодаря этому предполагалось в основном завершить механизацию тяжелых и трудоемких работ в промышленности. Также особо высокими темпами должно было развиваться производство стройматериалов – страна далеко еще не отстроилась после войны. Упор требовалось сделать на индустриальные методы домостроения – создавалась материальная база для будущих хрущевок. При росте ассигнований на 60 % объем капитального строительства должен был вырасти на 90 %, то есть строительство должно было подешеветь в 1,5 раза. В остальном по задачам пятилетка выглядела продлением предыдущей.

Механизм реализации тоже оставался прежним: рост энерговооруженности плюс финансовое давление на предприятия, чтобы вынудить их снижать себестоимость и повышать производительность и на этой основе снижать цены.

«Гонка» предыдущей пятилетки привела к закономерному результату: так как перевыполнение планов теперь означало повышенное задание (да к тому же с требованием повышать производство от квартала к кварталу), а недовыполнение – наказание, то планы по большинству видов продукции стали выполняться в пределах 99–103 %. Министерства соглашались с теми планами, которые Госплан мог обосновать с помощью комиссии по проверке производственных возможностей. В директивах был записан среднегодовой темп прироста промышленного производства 12 %, и промышленность с 1952 года четко отрабатывала его – не меньше, но и не больше (Таблица 4):

Таблица 4. Темпы роста промышленности в пятой пятилетке (1951–1955 гг.)

Выполнение (а не перевыполнение) планов могло бы быть признаком повышения научного уровня планирования, если бы планы были чем-то вроде расписания, а не «политическим заданием пролетариату», которое должно мобилизовывать на борьбу. Наследникам Сталина надо было или восстанавливать жесткий централизованный контроль, или менять «правила игры», чтобы министерства перестали играть в прятки с Госпланом.

Политэкономическое резюме

В четвертой пятилетке была достигнута наибольшая централизация планирования и управления экономикой за весь советский период, сталинская экономическая система приобрела наиболее законченный вид, был восстановлен и отлажен экономический механизм, обуславливающий высочайшие темпы промышленного роста. Но, в полном согласии с законами диалектики, в своем наибольшем развитии этот механизм уже таил проблемы, из-за которых еще до смерти вождя его потихоньку начали разбирать.

Госплан СССР при Н. Вознесенском превратился не только в планирующий, но и в анализирующий и контролирующий центр, в аудитора и стратегического консультанта советской экономики. Штат уполномоченных Госплана СССР со своими аппаратами на местах изучал реальные возможности производства, вскрывал скрытые резервы и помогал кооперации расположенных на одной территории предприятий разных ведомств. Разветвленная система натуральных и стоимостных балансов охватывала тысячи наиболее важных видов продукции, которые отпускались предприятиям ограниченно, в пределах выделенного конкретному министерству фонда, причем фонды устанавливались по среднепрогрессивным нормам, то есть их хватало, только если предприятие внедряло сберегающие технологии и приемы организации труда. Отпускные цены регулярно административно снижались, чтобы постоянно держать предприятия в напряжении и заставлять их и дальше оптимизировать технологию. Инновации, которые рождались на местах под этим «ценовым прессом», отслеживались Гостехникой, которая информировала о них другие предприятия и одновременно Госплан, который пересматривал нормы, делая их еще более «среднепрогрессивными». На сам Госплан при этом давили правительство и политбюро. Вознесенский был снят с работы и расстрелян формально за то, что допустил снижение темпов в первом квартале 1949 года по сравнению с четвертым кварталом 1948 года. В этой системе никакой объем усилий не был «достаточным». Когда выяснилось, что промышленность перевыполнила планы 1946 и 1947 годов, это стало поводом повысить план на 1948 год. Невозможно было выполнить пятилетку в три года, а оставшиеся два жить спокойно.

Подобный подход способствовал росту дисбалансов между отраслями. Если какая-то отрасль перевыполняла план, план ей увеличивали, для чего требовалось поставить ей больше ресурсов. Эти ресурсы снимали с менее успешных отраслей, отчего их шансы догнать лидера таяли. Стоит ли говорить, что тяжелая промышленность план четвертой пятилетки перевыполнила, а легкая и пищевая – недовыполнили.

При этом из работы плановиков практически исчезала собственно экономическая компонента. Мотивация исполнителей планов обеспечивалась через хозрасчет и по административной линии, но обе этих мотивации, по существу, были отрицательными: если не будешь внедрять новации и лучше работать, останешься без премии и получишь взыскание. Принцип «никакой объем работы не достаточен» уже в начале пятой пятилетки привел к предсказуемым последствиям: удивительно точному выполнению планов. Министерства, зная, что за перевыполнение ничего хорошего их не ждет, делали ровно столько, сколько требовал Госплан, но не больше.

Вся система, по сути, держалась на способности центральных органов (Госплана и союзного правительства) правильно определять реальные возможности исполнителей и заставлять их полностью эти возможности использовать.

Это порождало напряжение не только между Госпланом и министерствами, но и внутри Госплана, которому приходилось вести тысячи балансов и иметь разветвленную сеть контролеров и статистиков, чтобы вычислять возможности исполнителей. В конце раздела о третьей пятилетке уже приводилось мнение академика Глушкова, который считал, что перед войной советский хозяйственный аппарат достиг предела информационной сложности, за которым следовало либо падение качества управленческих решений, либо широкое применение компьютеров, которые усилили бы коллективный ум хозяйственной бюрократии.

В такой системе Госплан оказывался практически «один против всех». Самым очевидным способом обеспечить себе более спокойную жизнь и лучшие условия выполнения плана было ослабить давление Госплана. По скупым фразам в журнале «Плановое хозяйство» можно понять, что уже тогда министерства стремились сделать отраслевые отделы Госплана СССР выразителями своих интересов, то есть конфликт проходил не только между Госпланом и министерствами, но и в определенной степени между отраслевыми отделами и сводным отделом Госплана. Получается, что эффективность экономики всей страны держалась на способности всего нескольких человек сводного отдела и руководства Госплана противостоять давлению всех остальных. Подробности и подоплека «дела Госплана» до сих пор не ясны, но ясно, что, когда Вознесенского сняли с должности и арестовали, ни у кого из министров не было мотивов его защищать.

Чуть позже то же самое произошло и с экономической системой в целом: будучи крайне эффективной, она парадоксальным образом не имела защитников, так как держалась на внутреннем напряжении всех сторон, которые начали коллективно разбирать ее, как только представилась такая возможность.

Глава 11

Период хрущевских реформ (1953–1964)

Реформы были не только хрущевскими, но в коллективной памяти крупные изменения во всех сферах общественной жизни, начавшиеся сразу после смерти Сталина, прочно связаны с личностью нового первого секретаря ЦК КПСС, избранного на этот пост через два дня после кончины прежнего вождя. Сталинисты, коих, как мы знаем из соцопросов, в российском обществе довольно много, укладывают эти реформы в рамку «при Сталине все работало, пришел Хрущев и все поломал». Критически настроенные к социализму граждане зачастую воспроизводят «зеркальный» нарратив: «Хрущев правильно оценил преступную сущность сталинского режима, но не довел демонтаж социализма до возвращения страны в стан рыночных демократий, пришлось заканчивать этот исторически неизбежный процесс в перестройку». Оба подхода, как нетрудно заметить, молчаливо предполагают, что у реформ не было собственной позитивной цели, они лишь демонтировали основы сталинской системы.

В предыдущей главе я постарался показать, что как минимум в экономической области дело обстояло не совсем так. Все большее число работников занималось не собственно производством, а планированием и отчетностью. Да, Ленин в свое время мечтал, что все рабочие будут участвовать в управлении, учете и контроле, но явно подразумевал, что они при этом не перестанут работать по специальности.

Возможно, с современными техническими системами контроля и передачи данных плановые органы смогли бы и дальше наращивать детализацию балансов и объемы работы контролеров без раздувания штатов, но оставался еще политический момент: подход работал, пока председатель Госплана пользовался доверием вождя, а тот был непререкаемым авторитетом. Эта система просто не могла существовать вечно. Ее могло бы сохранить только исчезновение противоречий между плановиками и хозяйственниками. А сами эти противоречия исчезли бы только в том случае, если бы хозяйственники ради скорейшего наступления коммунизма согласились бы работать как можно больше без оглядки на вознаграждение, то есть если бы у них выработалось то самое коммунистическое отношение к труду, о котором так много писали в советское время. Что-то подобное наблюдалось в довоенные пятилетки и особенно в войну, но после двадцатилетней гонки на выживание люди устали. Через много лет В. Молотов объяснял: «Все хотели передышки, чтобы напряженность как-то ушла», подчеркивая, что это настроение было характерно не для отдельных людей, а для руководящих кадров и широких масс народа [193, C. 378].

Что до Хрущева, то большинство инициатив, которыми он запомнился (десталинизация, целина, кукуруза), исходили не от него. Борьбу с культом личности начал Г. Маленков сразу после того, как стал новым главой правительства, а о кукурузе как выгодном корме для скота писал еще Х. Раковский Ленину в 1919 году. Но Хрущев с его энергией и темпераментом раз за разом перехватывал чужие идеи и нередко доводил их до крайности. Я отдаю ему должное как пусть неумелому, но честному коммунисту. На мой взгляд, он был последним советским лидером, который воспринимал построение коммунизма как задачу, которую надо решать здесь и сейчас. Что из многих попыток вышел конфуз – лишь частично его вина. Сталин, регулярно упоминая о трудовом энтузиазме советских людей, не забывал подкреплять этот энтузиазм развитой системой взаимного контроля. Хрущевское руководство начало радикальную децентрализацию управления так, будто этот контроль лишь отвлекал бескорыстных энтузиастов от созидательного труда.

Конец пятой и шестая пятилетка (1953–1958)

Структурные сдвиги

Меньше чем через год после утверждения директив пятой пятилетки глава советского правительства Г. Маленков представил новое видение будущего страны.

В своей речи на пятой сессии Верховного Совета СССР 8 августа 1953 года он указал: «За последние 28 лет производство средств производства в целом выросло в нашей стране примерно в 55 раз, производство же предметов народного потребления за этот период увеличилось лишь примерно в 12 раз» и предложил в течение двух-трех лет резко повысить обеспеченность населения продовольственными и промышленными товарами [194, C. 8]. По мнению Маленкова, бешеная гонка на выживание, которую вела советская власть с самой революции, наконец-то закончилась – он объявил о создании термоядерной бомбы, – и теперь можно наконец сделать главной задачей достижение изобилия, ради которого, собственно, все и затевалось. Для роста производства продовольствия Маленков предложил резко повысить закупочные цены, чтобы работа в колхозах наконец-то стала выгодной колхозникам. По свидетельству современника, «газету с этим докладом в деревне зачитывали до дыр, и простой бедняк-крестьянин говорил: “Вот этот за нас”» [195, п. 42].

Однако далеко не все были согласны с изменением приоритетов. Сразу после выступления Маленкова в ЦК КПСС поступило обращение семи маршалов Советского Союза, которые предложили поручить промышленности создание средств защиты страны от американских баллистических ракет с ядерным зарядом. Обращение активизировало работы по созданию системы противоракетной обороны московского региона [196, C. 115].

В декабре 1954 года в ходе процесса над фабрикантами «Ленинградского дела» Маленков был дискредитирован, а в феврале 1955 года снят с поста главы правительства. На январском (1955) пленуме ЦК КПСС Хрущев подверг критике тезис о том, что на определенном этапе социалистического строительства легкая промышленность может и должна развиваться опережающими по отношению к тяжелой индустрии темпами. Первый секретарь ЦК КПСС охарактеризовал выступление Маленкова на сессии Верховного Совета СССР в августе 1953 года как легкий путь к дешевой популярности [197, C. 139].

Тем не менее за два года, которые Маленков пробыл во власти, все-таки удалось сделать многое в изменении приоритетов. Летом 1953‑го был пересмотрен бюджет на текущий год, были сокращены расходы на оборону и силовые ведомства, уменьшены налоги с населения, приняты меры по дополнительной поставке товаров торгующим организациям, прекращен ряд строек [198]. В итоге перераспределения в группу «Б» так и не произошло, но в целом промышленность добилась крупных успехов. Знаковым событием конца пятилетки стал пуск в промышленную эксплуатацию 27 июня 1954 года первой в мире Обнинской атомной электростанции.

Еще одно событие конца пятилетки долгое время оставалось секретным, хотя имело огромные последствия. 26 мая 1954 года Сергей Павлович Королев, главный конструктор советской межконтинентальной баллистической ракеты, которая должна была донести свежеразработанную бомбу до «вероятного противника», направил в ЦК и Совмин письмо, в котором сообщал, что прогресс в разработке ракеты позволяет «говорить о возможности создания в ближайшие годы искусственного спутника Земли». Годом позже американцы объявили, что собираются в международный геофизический год (то есть 1957-й) запустить свой первый спутник, и из соображений государственного престижа письму Королева дали ход. В 1955 году вышло секретное правительственное решение о начале работ по спутникам. Королев получил добро на то, чтобы переделать свою баллистическую ракету в космическую [199, C. 43–44]. Всего через два года Советский Союз откроет космическую эру.

На транспорте основным новшеством стало начало масштабной электрификации железных дорог. К 1956 году в СССР был прекращен выпуск магистральных паровозов. В строительстве же крупнейшим структурным сдвигом был переход к строительству панельных домов по типовым проектам. 19 августа 1954 года вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР о развитии производства сборных железобетонных конструкций, 23 августа 1955 года – еще одно, и, наконец, 4 ноября 1955 года увидело свет знаменитое постановление ЦК КПСС и СМ СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», которым был положен конец сталинскому ампиру. Архитекторы должны были совершить крутой поворот и вернуться к модернистским принципам простоты, лаконичности, а главное – дешевизны, развитие которых резко прервалось в начале 1930‑х годов. Кое-где декор сбивали с уже построенных домов, хотя такие действия уже не позволяли ничего сэкономить. В народе дома, декор которых сокращался уже по ходу строительства, называли «обдирышами», а новые панельки без «излишеств», без лифта, без мусоропровода, с совмещенным санузлом – «хрущевками».

Не стоит думать, что Хрущев просто не любил декор. Жилье без излишеств было гораздо лучше, чем отсутствие жилья. В 1940 году обеспеченность жилой площадью составляла всего 5 кв. м на городского жителя. В 1957 году по проекту генерального плана, который начали готовить перед войной, она должна была возрасти до 7 кв. м, то есть крайняя скученность фактически консервировалась [70, C. 180]. После войны население и вовсе ютилось в бараках и землянках. В пятой пятилетке было построено в 1,5 раза больше квадратных метров жилья, чем в четвертой, за следующие пять лет – еще в два раза больше, а всего за 15 послевоенных лет – в 4,1 раза больше, чем за 15 довоенных. Только за 1956–1958 годы в СССР было введено в действие 174,3 млн м2 жилой площади. В одном лишь 1958 году в СССР получили жилую площадь 11,5 млн человек, в том числе в новых домах – 8,8 млн человек. ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли 31 июля 1957 года постановление «О развитии жилищного строительства в СССР», в котором была поставлена задача ликвидировать в ближайшие 10–12 лет недостаток в жилищах. Тем не менее к 1960 году средняя обеспеченность городского жителя все еще составляла всего 8,9 кв. м общей площади [200, C. 235]. Тут было не до декора.

Июльский пленум 1955 года отметил, что по общему объему промпроизводства пятая пятилетка была выполнена к 1 мая 1955 года, то есть за четыре года и четыре месяца. Уже традиционно задания по тяжелой промышленности были перевыполнены, по легкой и пищевой – недовыполнены. Отставание пищевой промышленности, как обычно, связывалось с отставанием сельского хозяйства, и именно в сельском хозяйстве происходили основные изменения, чтобы переломить ситуацию. В этой сфере Хрущев не только не прекратил, но развил курс Маленкова.

Сельское хозяйство

3 сентября 1953 года Хрущев выступил на пленуме ЦК КПСС с докладом, в котором развил идеи Маленкова об изменении сельскохозяйственной политики.

Ранее колхоз был обязан сдать государству заранее определенное количество продукции по заранее определенным ценам. Эти цены назывались заготовительными и были не только ниже рыночных цен, или, как их тогда называли, цен колхозного рынка, но и ниже себестоимости производства. Кроме того, крупные объемы продукции изымались государством как натуральная оплата услуг МТС – машинно-тракторных станций, которые сдавали колхозам в аренду тракторы и другую сельскохозяйственную технику. После того как колхоз сдавал государству продукцию по обязательным поставкам и в счет оплаты услуг МТС, оставшееся продовольствие он мог или продать государству оптом, или раздать колхозникам для продажи на рынках.

Продажа продукции государству сверх обязательных поставок шла не по заготовительным, а по более высоким закупочным ценам, которые, однако, все еще были ниже рыночных. По картофелю, овощам и основным видам мясомолочной продукции закупочные цены были выше заготовительных примерно в 9–10 раз, по зерну – в 12–15 раз, по подсолнечнику – в 14–15 раз. На 1953 год 84 % всего объема зерновых государство получало по обязательным поставкам и в счет оплаты услуг МТС, а добровольно колхозники продавали только 5 % от общего объема [201, C. 120], что неудивительно, ведь они тоже старались подзаработать.

В знаменитом оттепельном фильме «Председатель» главный герой – председатель колхоза поднимает свой колхоз благодаря тому, что отказывается от услуг МТС и убеждает колхозников убирать зерно по старинке, руками. В результате им не нужно платить за услуги машинно-тракторных станций, и колхозу остается гораздо больше продукции и для собственных нужд, и на продажу по повышенным ценам. Это, конечно, гротеск, но гротеск, отражающий, в чем реформаторы видели корень всех зол.

С животноводством ситуация была еще хуже. Убыточность производства мяса крупного рогатого скота в колхозах в 1952 году составляла не менее 95 %, свинины – 94 %, молока – 78 % [202, C. 121]. Выращивать скотину было не просто убыточно, а в 2–3 раза менее выгодно, чем зерновые, и в 3–4 раза менее выгодно, чем технические культуры.

Фактически во взаимоотношениях с сельским хозяйством был реализован лозунг налоговой службы: «Заплати налоги и спи спокойно». Кстати про налоги. Помимо обязательных поставок, существовал еще денежный сельскохозяйственный налог, который колхозники были обязаны уплачивать с личного хозяйства. Базой сельхозналога были «нормы доходности», то есть оценка государством потенциальной выручки от владения соткой земли, лошадью, коровой и тому подобным. В войну рост сельхозналога был оправдан ростом доходов крестьян от личного подсобного хозяйства: недоедающие горожане были готовы платить за еду больше. Но война закончилась, а нормы доходности после снижения в 1946 году вновь стали повышать. Колхозник, имевший в хозяйстве корову, свинью, двух овец, 0,15 га земли под картофелем и 0,05 га грядок овощей, платил в 1940 году 100 рублей сельхозналога, а в 1952 году – уже 1116 рублей [174, C. 118]. Сложилась ситуация, при которой колхозникам выгоднее было ликвидировать свое приусадебное хозяйство, чем платить налоги с тех сумм, которое оно по мнению государства должно было приносить. В июле 1953 года из Киргизии в Минфин СССР сообщали, что крестьяне, чтобы не платить налогов, за два года вырубили четверть всех своих личных садов[36].

В 1951 году зерновых в СССР в натуральном выражении было произведено на 65 % больше, чем в 1928 году. А мяса – на 5 % меньше. При этом все эти годы в СССР шла активная урбанизация, то есть все меньшее количество сельских жителей должны были кормить все большее количество горожан. В 1928 году в народном хозяйстве СССР было 11 миллионов рабочих и служащих, а в 1951 году – уже 40 миллионов.

Всю четвертую пятилетку правительство в постановлениях объясняло колхозникам, как лучше работать. К началу 1950‑х годов до руководства стало доходить, что проблема, вероятно, не в том, что колхозники не знают, как производительно вести хозяйство, а в том, что они в этом совершенно не заинтересованы.

Зимой 1952–1953 годов была создана специальная комиссия, которая в феврале 1953 года представила проект постановления «О мерах по дальнейшему развитию животноводства в колхозах и совхозах». Главным предложением было решительное повышение закупочных цен на производимую продукцию (к примеру, на говядину с 25 до 90 копеек за килограмм). Сталин посчитал предлагаемую цену чрезмерной – по его мнению, можно было обойтись и 50 копейками. Причем для компенсации денежных потерь государства от повышения закупочных цен он предложил одновременно поднять все налоги для колхозов и колхозников в три раза – до 40 млрд рублей [174, C. 427]. Но Сталин умер, а других руководителей доводы комиссии убедили.

В 1953 году заготовительные цены на скот и птицу, сдаваемые государству в порядке обязательных поставок, были повышены более чем в 5,5 раза, на молоко и мясо – в два раза, на картофель – в 2,5 раза, на овощи – на 24–40 %; в меньшей степени были повышены закупочные цены: на мясо – в среднем на 30 % и в 1,5 раза на молоко. Одновременно были резко снижены ставки сельхозналога. Доходы колхозов и колхозников в 1953 году увеличились больше чем на 13 миллиардов рублей.

Но возникла новая проблема: если вы производите хлеб и начинаете покупать зерно дороже, у вас растет себестоимость хлеба. Если вы дороже покупаете мясо, у вас растет себестоимость колбасы.

Помощь колхозникам обернулась ударом по финансам пищевой промышленности. Встал вопрос: повышать ли розничные цены в магазинах? Тогда правительство решило: розничные цены не повышать. Как результат, в 1955 году сливочное масло в магазине было в два раза дешевле, чем молоко, из которого оно делалось, а пищевой промышленности пришлось платить дотации из бюджета на покрытие убытков.

27 августа 1956 году вышло постановление Совета министров СССР о запрещении кормить хлебом скотину. Хлеб был дешевле зерна, и люди, имевшие в личных подсобных хозяйствах свиней или кур, покупали хлеб на корм свиньям. Правительство осмыслило проблему и приняло по-своему логичное решение: ты не будешь кормить хлебом свиней, если у тебя нет свиней. В 1956 году выходит новая редакция «Примерного устава сельскохозяйственной артели», которой урезался размер личных подсобных хозяйств колхозников. В том же 1956 году вводится денежный налог на владельцев скота, держащих его в городах, а в 1958 году выходит постановление «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих поселках». Продажа мяса горожанам пока что оставалась для государства прибыльной: при отпускной цене в магазинах 12,183 рубля за килограмм доход государства составлял 2,041 рубля с каждого проданного килограмма [203, C. 711].

Запрет на содержание скотины в городах означал рост потребности горожан в покупном мясе, а сокращение личных приусадебных участков колхозников – сокращение предложения. Две самых известных кампании хрущевского времени – целина и кукуруза – были призваны ответить на этот вызов. То же постановление пленума ЦК КПСС от 7 сентября 1953 года, которым повышались закупочные цены, требовало значительно расширить посевы кукурузы на силос, то есть на корм скоту. Как мы помним, в предшествующие годы кормовую базу животноводства пытались расширить за счет увеличения посевов многолетних трав. 2 марта 1954 года выходит постановление очередного пленума ЦК «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель», которым осуждалось шаблонное применение травопольной системы и одновременно ставилась задача освоения целины. Кукуруза в Украине и на Северном Кавказе и целинное зерно должны были заменить травы и мелиорацию, обеспечить резкий рост кормов и, следовательно, поголовья скота.

На освоение целины было направлено 150 тысяч квалифицированных работников и около полумиллиона молодых людей, прибывших по комсомольским путевкам. Они проявили исключительное мужество и трудовой героизм. В 1954–1963 годах было распахано 45 млн гектаров целины и залежных земель, из них 32 млн в Казахстане. Целинная эпопея была самой масштабной кампанией в мире по распашке в такой короткий срок. В краткосрочной перспективе она оказалась успешной, в том числе финансово. За 1954–1959 гг. в освоение целины было вложено 37,4 млрд руб. В то же время только за счет товарного зерна госбюджет получил из новых районов около 62 млрд руб., т. е. один чистый доход составил 24 млрд. В 1956–1958 гг. целина дала больше половины всего сбора зерна в СССР. В результате улучшилось снабжение не только хлебом, но и молоком, и мясом. К сожалению, закрепить успех не удалось: в дальнейшем 40 из этих 45 млн га забросили, причем из казахских 32 млн га 11,6 млн га были заброшены уже к 1965 году. Кроме того, освоение целины шло за счет старых сельскохозяйственных районов: там замедлилось обновление сельхозтехники, а посевные площади в старых районах РСФСР за время «целинной эпопеи» сократились на 3,5 млн га.

В 1955 году децентрализация приходит и в сельское хозяйство. 9 марта вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР «Об изменении практики планирования сельского хозяйства», которым прекращалось централизованное планирование гектаров, поголовья, агротехники, механизации и урожайности. Все эти параметры колхозы могли теперь устанавливать сами, государство спускало им только требования к объему товарной продукции по видам культур. Также в 1955 году были ликвидированы районные управления по сельскому хозяйству с передачей функций планирования и агротехнического и ветеринарного обслуживания в МТС – станции и колхозы практически слились в одно целое. Было намечено, что в 1956 году начнется перевод МТС на хозяйственный расчет.

Валовая продукция сельского хозяйства за 1954–1958 годы выросла с 32,3 млрд до 43,5 млрд рублей (в ценах 1958 года), то есть более чем в полтора раза. Под влиянием этих успехов Н.С. Хрущев 22 мая 1957 года выдвинул лозунг: «В ближайшие годы догнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения».

Однако за ростом валовых показателей скрывались сохраняющиеся проблемы сельского хозяйства, которые дадут о себе знать уже через несколько лет. Несмотря на все принятые меры, убыточность к 1957 году сгладилась, но не исчезла. По итогам 1956 года себестоимость производства одного центнера мяса крупного рогатого скота в совхозах составляла 699 рублей, а выручка за него – только 499 рублей. В колхозах по закупочным ценам выручка составляла 413 рублей за центнер, а «в среднем» от сдачи мяса государству (учитывая заготовительные и закупочные цены) колхозы выручали всего 240 рублей за центнер [203, C. 711].

До 1954 года себестоимость в колхозах вообще не рассчитывалась. Первая методика исчисления себестоимости в колхозах была разработана Всесоюзным научно-исследовательским институтом экономики сельского хозяйства и опубликована в газете «Сельское хозяйство» 12 июня 1956 года. Применение этой методики в колхозах Баландинского района Саратовской области дало себестоимость центнера мяса КРС в 1955 году, равную 1090,57 рубля [204, C. 14]. То есть колхозы получали за мясо в четыре раза меньше, чем тратили на его производство.

Решать эту и другие проблемы сельского хозяйства будут еще более крупными реформами.

Административная перестройка

Передача полномочий «вниз»

Изменения в аппарате начались буквально через день после смерти Сталина, скончавшегося 5 марта 1953 года. Уже 7 марта вышло постановление о сокращении числа промышленных министерств с 25 до 11 при одновременном расширении прав оставшихся министров. В марте 1953 года по закону о «преобразовании министерств СССР» были слиты в одно министерства машиностроения, приборостроения, автомобильной и тракторной промышленности, станкостроения и сельскохозяйственного машиностроения. Также соединяются в одно министерства судостроения и транспортного машиностроения.

В августе 1953 года число промышленных министерств возросло с 11 до 14, а в 1954 году – с 14 до 25, то есть вернулось к прежнему количеству. Эти изменения легче всего объяснить политической борьбой за власть среди преемников Сталина: одних министров исключали из игры, ликвидируя их министерства, других, наоборот, задабривали дополнительными полномочиями. Но решения не ограничивались перетасовкой в верхах, а сразу же демонстрировали курс на борьбу с бюрократизмом и развитие низовой инициативы.

Весь комплекс мер нового руководства свидетельствует, что оно однозначно видело в сложившемся уровне централизации экономической политики проблему. Если речь сразу пошла о расширении прав министров (а чуть позже и низовых хозяйственных звеньев), то логично задаться вопросом, за чей счет расширялись эти права.

В 1953 году были ликвидированы отраслевые бюро Совмина. Напомню, что до 1953 года изменения в аппарате преимущественно были попытками найти баланс между все большим дроблением хозяйственных органов и необходимостью в их согласованной работе. В 1937 году был создан Экономсовет при СНК, который занимался утверждением планов междуведомственного значения и рассмотрением годовых и квартальных планов перед внесением их в СНК, но уже в 1940 году для более предметной работы пришлось создать при Экономсовете шесть отраслевых хозяйственных советов. В 1941 году Экономсовет был ликвидирован, но отраслевые советы продолжали работать. После войны история повторилась. В 1947 году было создано Бюро Совмина и при нем отраслевые бюро, каждое из которых курировало несколько родственных министерств. Теперь координировать работу министерств было некому. Также в 1953 году были ликвидированы Госснаб и Госпродснаб – считалось, что министерства смогут сами снабдить себя необходимыми ресурсами. Госплан не закрыли, но его ждала черная полоса постоянных реорганизаций.

Расширение прав тех министров, которые сохранили свои портфели, началось через месяц после смерти вождя – постановлением от 11 апреля 1953 года. Новые права давались и главкам министерств в отношении подведомственных предприятий. Наиболее неоднозначными были права «перераспределять оборотные средства и амортизационные отчисления подведомственных предприятий между ними» и «вносить изменения в ассортимент выпускаемых товаров ширпотреба» [112, C. 7–16]. Это могло демотивировать передовые предприятия (если у них все время отбирали средства в пользу отстающих) и усилить дефициты (если с производства снималась продукция, востребованная покупателями, но невыгодная министерству из-за жестких цен).

Постановлением ЦК КПСС от 25 января 1954 года от партийных и государственных органов требовалось прекратить обращаться по каждому поводу в вышестоящие инстанции и шире использовать свои права, беря на себя ответственность. От министерств требовалось расширить права министров, начальников главков и директоров заводов, а от Госплана СССР – резко сократить отчетность [112, C. 155]. Наконец, в августе 1954 года постановление Совмина резко сократило круг показателей в техпромфинпланах предприятий. Техпромфинплан теперь утверждался директором, а «наверх» передавался лишь для контроля. Министерства должны были доводить до предприятий лишь основные плановые показатели. Чтобы сбалансировать новые права, 21 августа вышло постановление о задачах Госбанка СССР, в котором от последнего требовали активнее применять санкции к предприятиям, не выполняющим планы накоплений и допускающим сверхплановые убытки [112, C. 279–295]. Прямой административный контроль предполагалось заменить «контролем рублем». Однако речи о банкротстве должников не шло, крайней санкцией была заморозка счетов, исключая расходы на зарплату, из-за чего возникает вопрос, насколько чувствительной для нерадивых директоров была такая мера.

14 октября 1954 года было принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О существенных недостатках в структуре министерств и ведомств СССР и мерах по улучшению работы государственного аппарата». Оно продолжало тренд, заданный январским постановлением ЦК КПСС: меньше отчетности, больше самостоятельности. За 1954 год по 46 министерствам упразднялись 200 главков и отделов министерств, 147 трестов, 93 местных управления, 898 снабженческих организаций, 4,4 тыс. разных контор и более 4 тыс. мелких структурных подразделений. Эти меры должны были сократить численность аппарата на 450 тыс. человек. С 1952 по 1954 год число служащих уменьшилось на 20,6 %.

4 мая 1955 года одновременно вышли два постановления ЦК и Совмина: «О некоторых дополнительных правах министров» и «Об изменении порядка государственного планирования и финансирования хозяйства союзных республик». Резервы министров по капвложениям, численности работников и зарплате увеличивались с 2 до 5 % от лимита, министры могли создавать и ликвидировать предприятия, устанавливать им повышенные против плана задания по снижению себестоимости. Кроме того, министры теперь могли перераспределять между своими предприятиями не только излишки оборотных средств, но и до 50 % сверхплановой прибыли. Проще говоря, расширилась возможность отбирать честно заработанное у передовых предприятий, латая этими средствами «дыры» у отстающих.

Республиканские совмины получили право самостоятельно устанавливать планы производства и распределения продукции по предприятиям республиканского подчинения, а Госплан СССР был обязан выдавать им сырье, топливо, материалы и оборудование в соответствии с республиканскими планами. Центр мог планировать только задания, лимиты, капитальные работы по республике в целом. Республиканские доходы и расходы теперь тоже планировались в общегосударственном плане одной цифрой, разбивку республики осуществляли сами. От 25 % до 100 % гражданской продукции, вырабатываемой на предприятиях республиканского подчинения сверх плана, оставались теперь в распоряжении республиканских совминов. Если министерствам разрешили перекидывать прибыль между предприятиями, то республикам – перераспределять средства жилищного хозяйства между рентабельными и убыточными домоуправлениями. Карикатурный принцип «отнять и поделить» начал претворяться в жизнь. Республиканские совмины получили право переводить управления (отделы) промышленности на хозрасчет, а Минторгу СССР и Госплану СССР было поручено подготовить предложения по расширению сферы применения прямых договоров, то есть расширить возможности предприятий самостоятельно искать поставщиков и подрядчиков.

14 мая 1955 года вышло постановление Совмина, разрешившее министрам перераспределять материальные ценности (включая сырье, оборудование, транспортные средства) между предприятиями внутри министерства, а оказавшееся лишним для всех предприятий было разрешено продавать на сторону через органы сбыта или самостоятельно [205, C. 89]. Общественная собственность на средства производства номинально сохранялась, но «рулить» активами подведомственных предприятий министры теперь могли практически как частные владельцы. Одновременно с расширением прав республик начался перевод предприятий из общесоюзного в союзно-республиканский статус. За 1954–1956 годы было переведено 15 тысяч предприятий.

Это была наиболее радикальная децентрализация со времен перевода промышленности на коммерческий расчет в начале НЭПа, только если тогда хозяйственной единицей были тресты, то теперь – республиканские совмины и союзные министерства.

Наиболее спорным, на мой взгляд, стал пункт, согласно которому Госплан СССР должен был выделять ресурсы под составленные республиками планы. Совершенно неясно, зачем было республикам при таком распределении ответственности экономить ресурсы.

Постановление от 9 августа 1955 года расширяло права директоров. Теперь они самостоятельно утверждали техпромфинплан, в пределах квартала могли менять планы и техпроцесс производства, принимать сторонние заказы (без ущерба для выполнения плана), устанавливать цены на продукцию, на которую не имеется утвержденных цен (рентабельность не больше 5 %), утверждать планы капстроительства в пределах спущенных лимитов, продавать неиспользуемые материальные ценности при отказе министерства от их перераспределения, передавать свои фонды или материалы подрядчикам и другое. Предприятия теперь могли поручать реализацию фондов специализированным организациям. Фонд директора преобразовывался в фонд предприятия для улучшения культурно-бытовых условий работников и совершенствования производства. Теперь не менее 50 % фонда должно было расходоваться на внедрение новой техники, оставшееся – на культурно-бытовое строительство и индивидуальные премии. В него отчислялось 1–6 % плановой и 20–50 % сверхплановой прибыли (размеры отчислений были дифференцированы по министерствам). Наконец, 20 сентября 1955 года вышло постановление о повышении роли мастера и начальника производственного участка. Мастера получали право нанимать и увольнять рабочих, премировать и штрафовать их, определять их оклад и устанавливать нормы выработки. Оклад мастера должен был превышать высший оклад подчиненных ему рабочих на 15 %, а дирекция обязывалась премировать их за выполнение и перевыполнение плановых заданий.

Таким образом, в 1953–1955 годах произошла глобальная передача полномочий сверху вниз по всей цепочке руководства хозяйством: к министрам, республикам, директорам предприятий и мастерам. Последовательно реализовывалась идея, что вышестоящий уровень управления доводит до нижестоящего только общие требования, а нижестоящий уровень сам «разверстывает» их по подведомственным организациям и изыскивает способы реализации.

Примерно во второй половине 1955 года вектор политики меняется. Если предыдущие два года министерства усиливались, то теперь начинается передача функций от министерств республикам, точнее республиканским советам министров. Можно предположить, что Хрущева разочаровало то, как министерства распоряжались дополнительными полномочиями. Либо причина была чисто политической: после победы над Маленковым ему понадобился лояльный актив провинциальных партийцев для борьбы с еще остававшимися у власти сталинскими выдвиженцами.

В зародыше идея о развитии территорий, а не отраслей была высказана Хрущевым на совещании работников промышленности 18 мая 1955 года. Он отметил, что почти каждый завод имеет свою литейную, а экономичнее было бы создать районные литейные, которые обслуживали бы всех потребителей своего района [206].

В июле 1955 года состоялся пленум ЦК по техническому прогрессу, постановление которого стало заменой партийных директив на очередную пятилетку (на шестую пятилетку директивы не утверждались). На этом пленуме министерствам, ведомствам, Госплану и Госэкономкомиссии было поручено создание литейных, кузнечно-прессовых, метизных и деревообрабатывающих заводов, которые снабжали бы продукцией все предприятия на определенной территории. Госэкономкомиссия вдобавок должна была строже контролировать выполнение межведомственных поставок.

Следующий звоночек прозвенел в декабре 1955 года, когда было подготовлено постановление Совмина СССР о специализации и кооперировании на Дальнем Востоке. В нем заявлялось, что министерства допускают производство одних и тех же типов машин на разных предприятиях, не занимаются специализацией и кооперацией. В результате на Дальний Восток надо завозить множество товаров для развития этой территории, которые вполне можно было бы производить на месте [203, C. 152].

На XX съезде КПСС в феврале 1956 года был закреплен курс на повышение роли союзных республик в управлении хозяйством. 1 марта вышло постановление Президиума ЦК КПСС о реорганизации (по сути о ликвидации) 14 общесоюзных министерств. В записке Булганина по поводу реорганизации решение критиковалось за маленькое количество увольняемых чиновников (всего 3333 человек), предлагалось ликвидировать еще три министерства [203, C. 272]. На заседании Президиума 26 апреля часть участников выступили с критикой этой меры и постоянных реорганизаций последнего времени в целом, но общий курс сохранился. Шепилов выразил его словами: «Максимум функций – республикам» [207, C. 126].

30 мая 1956 года вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР о реорганизации министерств в связи с передачей части функций республикам. Предприятия 11 союзных министерств передавались в республиканское подчинение, Министерства автомобильного транспорта и речного флота ликвидировались, Министерства легкой и текстильной промышленности сливались в одно. Планировалось, что в результате осуществления этих мероприятий штатная численность центрального аппарата затронутых реорганизацией министерств сократится с 15 000 примерно до 6500 единиц. Кроме того, еще 6500 человек предполагалось уволить из системы Министерства торговли. Численность органов государственного управления союзных республик должна была вырасти на 3600 единиц.

Если в 1953 году на предприятиях союзного подчинения производилось 69 % промышленной продукции и только 31 % на предприятиях республиканского, областного и районного подчинения, то в начале 1957 года на предприятиях республиканского и местного подчинения было произведено уже 55 % всей промышленной продукции [192, C. 78].

Наступление на министерства продолжилось на декабрьском пленуме ЦК КПСС 1956 года. Первый секретарь Якутского обкома Семен Борисов в своем выступлении обрушился с резкой критикой на Министерство цветной металлургии, заявляя, что оно своим бюрократизмом мешает Якутии наращивать добычу алмазов. При этом сводные данные о добыче алмазов Борисов мог добыть только в том же министерстве, что заставляет подозревать, что критика не была экспромтом или личной инициативой докладчика [208]. Уже через месяц Хрущев направил в Президиум ЦК КПСС свои соображения о ликвидации министерств и перестройке управления промышленностью по территориальному признаку, о чем пойдет речь в разделе о семилетке (1958–1964 годы)

Ликвидация системы принудительного труда

Закрытыми постановлениями Совмина СССР от 18 и 28 марта 1953 года пятнадцать производственных главков и управлений МВД были ликвидированы. С МВД были сняты производственные функции. Их производственные структуры были переданы в профильные министерства, а лагеря перешли в подчинение Минюста. В результате массовых амнистий и пересмотра политических дел резко снизилась численность заключенных: если в 1953 году их насчитывалось 2,65 млн чел., то в 1954‑м – уже 1,48 млн. Привлечение осужденных к труду продолжало практиковаться и в последующие годы и применяется в России до сих пор, но служба исполнения наказаний выступает именно поставщиком рабочей силы и не имеет задач по строительству или эксплуатации промышленных объектов.

25 апреля 1956 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятий и учреждений и за прогул без уважительной причины». Судебная ответственность в указанных случаях заменяется мерами дисциплинарного и общественного воздействия.

С экономической точки зрения эти меры означали, что теперь на те стройки, где раньше в основном трудились заключенные, надо было привлекать рабочую силу материальными и моральными стимулами. С середины 1950‑х годов возрождается известный еще по Комсомольску-на-Амуре феномен молодежных строек и стройотрядов. Молодежь и тогда, и сейчас была готова работать в худших условиях за меньшие деньги ради опыта, карьеры, самостоятельности и сопричастности большому делу.

Огосударствление кооперации

В 1955 году в системе промкооперации насчитывалось свыше 114 тыс. мастерских и других промпредприятий с численностью 1,8 млн чел. Ими производилось 5,9 % валовой продукции промышленности, включающей до 40 % производства всей мебели, до 70 % всей металлической посуды, более 13 % верхнего трикотажа, почти все детские игрушки и тому подобное. Кооператоры во многом закрывали «дыру» в снабжении населения бытовыми товарами и услугами, лучше чувствуя спрос и используя отходы государственной промышленности.

14 апреля 1956 года вышло постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 474 «О реорганизации промысловой кооперации», которым открывался первый этап ее ликвидации. Оно преследовало две цели: 1) укрепление материально-технической и трудовой базы соответствующих отраслей за счет средств и кадров наиболее крупных и экономически развитых предприятий промкооперации; 2) сокращение управленческого аппарата и ликвидация многих союзных министерств и ведомств, трактуемые как децентрализация экономики. В результате был упразднен центральный союзный совет промысловой кооперации – Центропромсовет.

В систему государственной промышленности были переданы наиболее крупные специализированные предприятия кооперативной промышленности. В 1957 году с переходом на территориальную систему управления (совнархозная реформа) республиканские министерства местной промышленности были ликвидированы, а предприятия местной промышленности, в систему которой ранее перешло большинство бывших кооперативов, были подчинены непосредственно обл(край)исполкомам.

На республиканском уровне было заметно сопротивление огосударствлению промкооперации. Так, Совет министров РСФСР 27 марта 1959 года принял распоряжение о возврате городских и районных предприятий местной промышленности и промышленности продовольственных товаров обратно в систему промкооперации [209, C. 365]. Но в соответствии с постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР от 20 июля 1960 года № 784 промысловая кооперация была окончательно ликвидирована, ее активы передавались государственной промышленности.

Ликвидировав кооперацию, государство лишило себя дополнительного способа решения социальных задач, осложнило положение инвалидов-надомников – они перестали получать заказы, а следовательно, были лишены заработка. Исчезла конкуренция между государственной и кооперативной промышленностью, что немедленно отразилось в росте цен и сокращении ассортимента [210, C. 114].

По вопросу о причинах ликвидации промкооперации существует не так много современных исследований, но большинство авторов сходятся, что причиной было банальное желание заполучить для госпромышленности мощности и кадры «бесплатно» [210, 211]. Кроме того, у кооперации был свой фонд долгосрочного кредитования, выполнявший функции банка: в нем хранилось 6,5 млрд рублей, которые тоже пустили на финансирование госпромышленности [210, C. 119].

Развитие планирования и реформы Госплана

Со снятием Вознесенского в марте 1949 года для Госплана началась черная полоса постоянных реорганизаций. За 16 лет с 1949 по 1965 год в нем сменилось десять руководителей и прошло семь реорганизаций. Некоторые председатели не успевали поруководить Госпланом и полгода. В пятую пятилетку Госпланом руководили Сабуров и Косяченко.

Как я отмечал в резюме предыдущей главы, Госплан в сталинской экономической системе оказался чуть ли не один против всех, поэтому лишение его полномочий по принуждению прочих хозяйственных органов должно было восприниматься ими с одобрением вне зависимости от обоснованности этих действий.

Вместе с тем очевидна и объективная сторона вопроса. С мест поступали сигналы: плановые формы и процесс их согласования настолько усложнились, что оперативный план до предприятия доходит чуть не в середине отчетного периода.

С 1953 года по нарастающей пошел процесс передачи полномочий «вниз», из-за чего радикальнейшим образом снизилась детализация планов. В государственном плане развития народного хозяйства СССР на 1954 год по сравнению с планом на 1953 год номенклатура промышленной продукции была сокращена более чем на одну треть. Во второй половине 1954 года было проведено сокращение показателей техпромфинпланов предприятий. Постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР от 9 марта 1955 года был резко сокращен круг показателей, по которым устанавливаются задания в сельском хозяйстве. Вместе с сокращением числа утверждаемых показателей снижалась детализация статистической отчетности. Всего к осени 1954 года общегосударственная статистическая отчетность была сокращена почти в три раза; периодическая бухгалтерская отчетность предприятий и хозяйственных организаций – более чем в два раза и внутриведомственная статистическая отчетность – в три раза; количество показателей народнохозяйственного плана – на 46 %; также были резко сокращены формы и показатели техпромфинпланов предприятий [112, C. 314].

В то же время из отчетов Госплана известно, что министерства стремились исключить из плана еще больше показателей, вплоть до предложений убрать такие ключевые показатели, как объем валовой и товарной продукции промышленности союзного подчинения или разбивка по экономическим районам[37]. Таким образом, устремления министерств в 1950‑е принципиально не отличались от их желаний в перестройку, что еще раз подводит нас к вопросу, можно ли считать эффективной экономическую систему, которую все участники хотят разрушить.

В 1951 году ликвидировали Гостехнику, а в 1953‑м – Госснаб и Госпродснаб с передачей их функций Госплану. Выше я отмечал, что все большее «ветвление» центральных хозяйственных органов отражало объективный процесс усложнения структуры советского народного хозяйства. Волевой разворот процесса специализации вспять, к единому Госплану, вкупе с чистками и сокращением отчетности привел к тому, что Госплан оказался перегружен. Конкретные задания пятого пятилетнего плана министерствам, ведомствам и союзным республикам так и не были утверждены, в пятой пятилетке действовали только общие директивы, да и те приняли только в конце 1952 года.

ЦК КПСС 20 декабря 1954 года дал председателю Госплана М.З. Сабурову поручение подготовить докладную записку «О перестройке работы Госплана и мерах по улучшению государственного планирования». Сабуров направил ее в Президиум ЦК 5 февраля 1955 года. Он писал, что объединение Госплана и Госснаба не оправдало себя, Госплан задыхается в массе текущих вопросов и не способен осуществлять свою главную задачу – перспективное планирование. Отсутствие перспективных планов капитальных вложений приводит к распылению средств и росту незавершенного строительства. Решением Сабуров видел создание двух плановых органов [212, C. 193].

Реформу стали разрабатывать с начала 1955 года, предложение о реорганизации Госплана СССР было внесено в Президиум ЦК КПСС через пять дней после отставки Г.М. Маленкова [213, C. 100]. Первоначальный вариант предполагал сохранение за Госпланом большинства функций и создание Комитета по оперативному планированию народного хозяйства при Совмине СССР, который выполнял бы ограниченный круг задач. В последующих редакциях проекта этому комитету передавали все больше функций, пока он не начал полностью отвечать за материально-техническое снабжение и исполнение годовых и пятилетних планов [213, C. 102]. 4 июня 1955 года было принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О перестройке работы Госплана и мерах по улучшению государственного планирования», в соответствии с которым Госплан разделялся на две комиссии: Госэкономкомиссию (Государственная экономическая комиссия по текущему планированию народного хозяйства) и Государственную комиссию Совета министров СССР по перспективному планированию народного хозяйства СССР (Госплан СССР). К ведению Госплана была отнесена разработка пятилетних и перспективных планов (10–15 лет), к ведению Госэкономкомиссии – разработка годовых планов (на основе пятилетних) и планов материально-технического снабжения.

Представляя реформу на Всесоюзном совещании работников промышленности, Хрущев объяснял, что Госэкономкомиссия понадобилась, чтобы придать текущему планированию больше гибкости и чтобы оперативнее корректировать планы в процессе их исполнения с учетом творческой инициативы трудящихся [206]. В своей записке о переходе на территориальный принцип управления промышленностью, давшей начало «совнархозной» реформе 1957 года, он припомнил Госплану, что тот сопротивлялся внезапному неподготовленному наступлению на целину, не желая резко увеличивать производство сельхозмашин для уборки урожая 1955 и 1956 годов. Тогда сопротивление Госплана и министерств, которые уверяли, что для новых заказов нет мощностей, удалось преодолеть по партийной линии: обкомы и райкомы через партячейки на заводах изыскивали дополнительные резервы [203, C. 526]. Эпизод этот примечателен тем, что проливает свет на отношение Хрущева к Госплану и Госплана к хрущевским инициативам.

Официально реформа должна была освободить Госплан от текущих забот, чтобы он мог сосредоточиться на крупных проблемах перспективного развития, но из политического «веса» руководителей ясно, что фактически Госэкономкомиссия, которая отвечала за текущие планы, а главное – контролировала их выполнение, считалась более важным органом.

Комиссию возглавил сначала прежний председатель Госплана М. Сабуров, потом член Президиума ЦК КПСС М. Первухин, а Госплан – всего лишь Николай Байбаков, исполнительный «сталинский нефтяной нарком», но отнюдь не политический тяжеловес. По мнению историка В. Некрасова, Хрущев выбрал Байбакова именно как «опытного, без амбиций хозяйственника-управленца». Байбаков, обладая большим опытом административно-хозяйственной работы, был только «рядовым» членом ЦК КПСС и потому не мог оказывать политического влияния на многие вопросы [214, C. 68]. Сам Байбаков в мемуарах пишет, что пытался отказаться от назначения, ссылаясь на то, что не является экономистом и не справится с планированием народного хозяйства страны [215, C. 106]. Характерно, что «делом своей жизни» в тех же мемуарах он называет не работу председателем Госплана СССР, а работу нефтяником.

Реформа стала первой из семи реорганизаций Госплана в течение 1955–1965 годов.

Организационные мероприятия

Лозунги как двигатель прогресса

Как мы помним, в предыдущие пятилетки технический прогресс обеспечивался в основном «ценовым прессом» и техническими планами, которые с 1941 года готовил научно-технический совет при Госплане СССР. Предприятия обязывали внедрять новинки и административно, и деньгами, причем мотивация была негативной: кто не внедрит – при следующем снижении оптовых цен останется без прибыли. Регулярно обновляемые и утверждаемые на уровне правительства среднепрогрессивные нормы заставляли повышать эффективность производства.

Разгром и распил на две части Госплана СССР, а также передача множества полномочий министерствам и республикам в полный рост поставили вопрос о том, что теперь будет двигателем прогресса.

В июле 1955 года состоялся пленум ЦК КПСС, который подвел итоги пятой пятилетки и поставил задачи по дальнейшему подъему промышленности и техническому прогрессу. Постановление пленума было полно призывов активнее внедрять новую технику, но почти не описывало механизмы, которые позволят это сделать. Оно требовало обеспечить применение технически обоснованных норм выработки. Отмечалось, что «нормы выработки устанавливаются не на основе достижений техники и опыта передовых рабочих, а искусственно подгоняются под достигнутый уровень заработной платы… При пересмотре норм выработки количество технически обоснованных норм почти не увеличивается, а по станкостроительной и инструментальной промышленности в 1955 году даже снизилось» [112, C. 434]. Ни предприятиям, ни министерствам не было никакого резона устанавливать себе более строгие нормативы.

Видимо, понимание этого привело к восстановлению 28 мая 1955 года упраздненного четырьмя годами ранее Госкомитета по новой технике, но вопрос, что именно заставит министерства внедрять его инициативы, оставался открытым. Так, 11 июля 1956 года вышло обращение ЦК КПСС, СМ СССР и ВЦСПС к трудящимся, где их призывали самостоятельно ужесточать нормы ради повышения производительности труда и роста обеспеченности товарами.

Предположу, что это и ему подобные обращения дают ключ к пониманию всей политики радикальной децентрализации. Она логична, если предположить, что новое поколение руководителей во главе с Н. Хрущевым верило, что новый человек с новым отношением к труду уже воспитан и ему надо просто не мешать самоотверженно работать на благо всего общества. Еще в первой главе книги я отмечал, что в марксистском учении общественные антагонизмы имеют классовую природу, а вопрос о том, что присвоение чужого труда может происходить по методу безбилетника, практически не обсуждается. Проще говоря, классики, видимо, считали, что рабочий не станет халтурить, сваливая свои обязанности на товарищей, тем более если господствует принцип вознаграждения по труду. На практике оказалось, что конкретные формы этого вознаграждения по труду вполне допускают коллективный эгоизм, при котором рабочие понимают, что ужесточение норм ведет к росту производства товаров и в конечном счете улучшает жизнь, но желают, чтобы это ужесточение проходило не на их заводе, а на соседнем.

Первые звоночки не заставили себя долго ждать. По итогам пятой пятилетки свыше одной трети предприятий не выполнили установленный для них план. В 1956 году недовыполнили план 37 % предприятий Министерства черной металлургии СССР, свыше 40 % предприятий Министерства угольной промышленности СССР и так далее [192, C. 74].

«Уравниловка»

Упомянутый июльский пленум 1955 года для внедрения новых норм призывал осуществлять «принцип материальной заинтересованности работников в результатах их труда». «Принцип материальной заинтересованности», или, на сленге плановиков тех лет, «примазин», подразумевал, что зарплата пропорциональна трудовому вкладу, но в середине 1950‑х годов произошло крупное изменение в политике повышения благосостояния населения, которое объективно не способствовало росту эффективности.

В предшествующий период, как мы помним, рост благосостояния обеспечивался в основном за счет снижения цен. Последнее массовое снижение цен прошло в 1954 году, после чего было решено перейти к политике роста зарплат, причем был взят курс на опережающий рост зарплат низкооплачиваемых категорий работников. В позднейших публикациях неизменно подчеркивалось, что опережающее повышение зарплат низкооплачиваемым категориям более справедливо, чем снижение цен, так как при снижении цен и богатые, и бедные выигрывают одинаково, а абсолютный размер выигрыша для высокооплачиваемых категорий оказывается даже выше, так как они в принципе больше тратят [129, C. 151, 201, C. 133].

В пятой пятилетке правильное соотношение между ростом зарплат и производительности было нарушено. По плану пятой пятилетки зарплата должна была вырасти на 35 %, а фактически выросла на 39 %, но производительность труда при этом выросла в промышленности только на 33 % при задании на пятилетие в 50 % и в строительстве – на 32 % при задании в 55 % [216, C. 46]. Другими словами, рабочие начали получать зарплату, которую они не заработали. Точные причины этого требуют более детального исследования, но логично предположить, что опережающий рост зарплат был следствием расширения прав директоров и среднего управленческого персонала. В литературе тех лет бичуется сложная непрозрачная система вознаграждения со множественными премиями и искусственным завышением квалификационных разрядов рабочих [216]. Для регулирования роста зарплат 24 мая 1955 года был образован Государственный комитет Совета министров СССР по вопросам труда и заработной платы.

На бумаге соотношение ставок оплаты труда между первым и восьмым разрядами рабочих в машиностроении сократилось с 1:3,6 в 1946 году до 1:2 и даже меньше в 1954 году, но происходило это потому, что тарифная система последний раз комплексно пересматривалась в 1931 году и перестала отражать реальность [216, C. 55]. Несмотря на выравнивание тарифной сетки, по расчетам НИЭИ при Госплане СССР разрыв между средней и минимальной зарплатой в сопоставимой оценке увеличился с 25 рублей в конце 1946 года до 100 рублей в конце 1956 года. Но с 1956 года правительство взялось за выравнивание уровня жизни.

Постановление от 8 сентября 1956 года устанавливало новые повышенные минимальные ставки оплаты труда, отменяло с 1 января 1957 года взимание с малообеспеченных граждан подоходного налога и налога на холостяков, одиноких и малосемейных и требовало в целом повысить доходы низкооплачиваемых работников на треть. С 1957 года зарплата низкооплачиваемых рабочих и служащих была повышена в среднем на 35 %.

Благодаря этому и последующим подобным решениям в 1965 году по сравнению с 1956 годом средняя зарплата выросла чуть более чем в 1,3 раза, минимальная – в 1,8 раза. С 1956 года по 1966-й средняя заработная плата рабочих и служащих с относительно низкой зарплатой (доля их среди всех рабочих и служащих – 25 %) увеличилась на 82 %, зарплата рабочих и служащих со средними заработками (50 % всех рабочих и служащих) увеличилась на 52 %, а у группы рабочих и служащих с относительно высокой зарплатой (доля этой группы – 25 %) зарплата возросла на 35 %[38].

Одновременно произошло упорядочение заработной платы, в ходе которого была создана единая система ставок и окладов заработной платы, «химичить» с накрутками стало сложнее. Все это привело к тому, что быть ударником, передовиком и стахановцем стало далеко не так выгодно, как раньше.

Опережающий рост зарплат именно низкоквалифицированных работников косвенно свидетельствовал о том, что их-то больше всего и не хватало на производстве. Связано это было с тем, что комплексная механизация вспомогательных работ, о которой шла речь еще в четвертой пятилетке, пробуксовывала, а неритмичность в работе (авралы в конце квартала) заставляла держать на предприятиях дополнительных работников, которые помогали преодолевать эти авралы, но не были бы нужны при более ритмичной работе.

Получался порочный круг: невысокие нормы позволяли не внедрять новые технологии, а отставание комплексной механизации сохраняло повышенный спрос на неквалифицированных рабочих, для привлечения которых приходилось «химичить» с тарифными ставками, снижая стимулы к повышению квалификации. Без «полного хозрасчета» зарплата платилась не из средств предприятия, а из условно бездонного государственного кармана, и у предприятий был стимул не снижать фонд оплаты труда, а обосновывать его увеличение. Позднее венгерский экономист Я. Корнаи назвал это стремление вешать последствия своей бесхозяйственности на бюджет «мягкими бюджетными ограничениями».

Зарождение «государства всеобщего благосостояния»

В пятидесятые годы в СССР начал складываться советский вариант «государства всеобщего благосостояния». Помимо уже отмеченных мероприятий по увеличению объемов жилищного строительства, роста зарплат и оплаты труда колхозников, в 1956 году обучение в вузах и старших классах школ снова стало бесплатным, а 14 июля 1956 года был принят вступивший в силу с 1 октября «Закон о государственных пенсиях», который упорядочил бывшее до этого разрозненным пенсионное законодательство, повысил пенсии в 1,5–2 раза и расширил круг лиц, имевших право на государственную пенсию (численность пенсионеров за год выросла с 13,4 до 15,1 миллиона человек) [217, C. 135].

Рост пенсий, зарплат, отмена платы за обучение и (для малообеспеченных) подоходного налога и налога на холостяков, по официальным оценкам, несли населению выгоды на сумму свыше 35 млрд рублей ежегодно [218].

19 марта 1957 года Президиум ЦК КПСС принял решение отменить начиная с 1958 года практику добровольно-принудительного размещения государственных займов среди населения. Правда, одновременно с этой мерой были заморожены на 20 лет выплаты государства по всем прежним займам, а на 1956 год общий долг государства собственным гражданам составлял ни много ни мало 259,6 млрд рублей! [219] Фактически государство объявило дефолт по прежним обязательствам, одновременно пообещав не брать на себя новых. С 10 марта 1956 года рабочий день для всех категорий в предвыходные и предпраздничные дни сократили до шести часов. Был установлен шестичасовой рабочий день для подростков, увеличены отпуска рабочим и служащим младше 18 лет. Эти мероприятия чувствительно сказывались на бюджете. Доходы граждан росли быстрее, чем объем розничного товарооборота. В 1956 году доходы населения дополнительно увеличились на 13 млрд рублей.

Нехватка товаров замедляла возврат денег от населения в государственный банк (чтобы государство получило деньги обратно, люди должны были что-то купить на них в госторговле). Это делало необходимой эмиссию. Количество денег в обращении к концу 1956 года составило 54 470 млн рублей против 46 969 млн рублей на начало года, то есть увеличилось за год на 16,0 % [220, C. 16]. В 1957 году эмиссия составила 3,6 %, сократить ее удалось за счет изыскания дополнительных товарных фондов, но уже в 1958 году денежную массу опять пришлось нарастить на 9,5 %. В последующие годы эта проблема стала хронической, что позволяет сделать вывод: социальные мероприятия при всей их значимости оказались недостаточно подкреплены соответствующей политикой в области производства потребительских товаров. Это вело к нарастанию дефицитов и ползучей инфляции.

Шестая пятилетка и её отмена

Работы над шестой пятилеткой начались еще в 1954 году, на фоне кампании по отъему у Госплана полномочий.

При общих высоких темпах роста промышленности в 1951–1955 годах к концу пятой пятилетки стали нарастать дисбалансы между отраслями. Топливная и металлургическая промышленность не поспевали за развитием обрабатывающей. В 1953–1956 годах потребление угля превысило его добычу на 33 400 тыс. тонн. В 1954 году прирост производства проката составил 10,7 %, а прирост потребления – 12,9 %, в 1955 году – соответственно 9,4 и 9,7 %. Разрыв покрывался за счет импорта [221, C. 94].

При этом механически наращивать добычу угля и металла становилось все труднее: новые отрасли промышленности, новые социальные задачи также требовали ресурсов. Вдобавок объем основных фондов достиг такой величины, что только на их обновление каждый год требовалось все больше и больше ресурсов. В РСФСР за 1955–1958 годы парк металлорежущих станков и кузнечно-прессового оборудования в возрасте до 10 лет увеличился против 1955 года на 10 %, но одновременно доля металлорежущих станков старше 20 лет выросла с 18 до 23 % (на 1 августа), а аналогичный показатель по кузнечно-прессовому оборудованию увеличился соответственно с 21 до 24 % [221, C. 94]. Проще говоря, парк оборудования в СССР стал таким большим, что со сложившимися объемами обновления основных фондов в среднем он начинал устаревать. Эти трудности сигнализировали о необходимости повышать эффективность производства, то есть не только производить больше угля, металла и станков, но и разумнее расходовать имеющееся.

5 августа 1955 года, через три месяца после того, как Госплан разделили на две части, ЦК КПСС и СМ СССР приняли удивительное постановление о письмах директорам в связи с проектом шестого пятилетнего плана. В нем буквально заявлялось, что бюрократы из министерств и Госплана сдерживают могучий порыв трудовых масс впахивать еще больше, принимая заниженные планы, поэтому заводские партийные и профсоюзные организации должны организовать всенародное составление плановых заданий, чтобы трудовые коллективы сами приняли напряженные задания по годам будущей шестой пятилетки [112, C. 444–450].

Это была тихая революция в планировании, которая фактически означала исчезновение принципа «ведущего звена». Теперь пятилетка должна была собираться «снизу», как сумма добровольных обязательств трудовых коллективов. В данном постановлении, на мой взгляд, достигло предела хрущевское кредо «не верю бюрократам – верю народу». В некотором роде это действительно было возвращением к ленинским идеям о социализме как обществе самоуправляемых коммун, выборные органы которых координируют их деятельность. Но, как и многие другие решения эпохи, этот переход был совершенно не подготовлен.

Действительность надругалась над хрущевской верой в людей. Уже 5 января 1956 года правительство было вынуждено принять постановление «О неправильном отношении руководителей некоторых промышленных предприятий к составлению проекта шестого пятилетнего плана». Из него мы узнаем, что «некоторые» директора занижали производственные возможности вдвое, прирост продукции по их наметкам падал против достигнутого в пятой пятилетке, секретари парткомов и председатели завкомов профсоюзов оказались не на высоте и поддерживали эту практику. В общем, воля трудящихся оказалась выражена стремлением работать поменьше [112, C. 526–528].

Этот конфуз легко объясним, если помнить, что премирование в промышленности было привязано к перевыполнению плана. А перевыполнить план легче всего, если утвердить его заниженным[39]. Нужно было менять систему премирования, вознаграждая за перевыполнение не плановых заданий, а фактических достижений предшествующего периода. Но этого не было сделано.

Между тем плановики подготовили к XX съезду КПСС амбициозный проект директив шестой пятилетки, в котором предусмотрели целый ряд мероприятий по развитию технического прогресса. Целью пятилетки впервые был провозглашен рост материального благосостояния и культурного уровня народа, а рост благосостояния должен обеспечиваться по всем направлениям, какого-то одного главного направления больше не было. Целевая установка оказалась размытой.

Промышленное производство СССР по директивам должно было возрасти в шестой пятилетке примерно на 65 %. Резко увеличивалась добыча нефти и газа: рост добычи нефти за пятилетие должен был составить 91 %, газа – увеличиться в 3,9 раза. В 1956 году заработал газопровод Ставрополь – Москва, что позволило начать перевод всех московских электростанций и предприятий на газ и тем самым резко снизить вредные выбросы в воздух. Директивами предусматривалось за шестую пятилетку увеличить объемы работы трубопроводного транспорта в шесть раз.

Шестая пятилетка была объявлена пятилеткой новой техники. Наряду с заданиями по развитию «традиционных» отраслей – металлургии, энергетики, машиностроения – планировалось расширить применение в народном хозяйстве атомной энергии и перейти от автоматизации отдельных агрегатов и операций к созданию полностью автоматизированных предприятий [222, C. 6]. Для этого было запланировано опережающее развитие приборостроения, выпуск приборов и средств автоматизации должен был возрасти в 3,5 раза, а счетных и счетно-аналитических машин – в 4,5 раза. В январе 1956 года под эту задачу даже было создано специальное Министерство приборостроения.

Внимательный читатель может заметить, что это была уже третья подряд пятилетка, в которой ставилась задача автоматизации и комплексной механизации производства, то есть реализация технической политики стала пробуксовывать.

Были предусмотрены амбициозные задания по росту производительности труда (в промышленности – на 50 %, в строительстве – на 52 %, в колхозах – в два раза) и улучшению использования производственных мощностей, за счет этого планировалось получить примерно 80 % прироста продукции.

Себестоимость в промышленности за пятилетку должна была снизиться на 17 %. Рост производительности труда, как и раньше, должен был происходить на базе роста энерговооруженности. Выработка электроэнергии должна была увеличиться на 88 %, ее потребление в промышленности – почти в два раза. В географическом размещении должно было продолжиться преимущественное развитие восточных районов, в первую очередь Сибири. Там предполагалось создать новую угольно-энергетическую, металлургическую базу и новые центры развития машиностроения. Для этого закладывался каскад ГЭС на Ангаре, а также крупнейшая на то время Красноярская ГЭС на Енисее. Эта ГЭС стала крупнейшей стройкой шестой пятилетки. В период шестой пятилетки планировалось завершить строительство Братской ГЭС на Ангаре, но по факту первый ток она дала только в 1961 году. С такими мощностями Сибирь должна была стать основной базой теплоемких и электроемких производств (алюминий, чугун, магний).

В сельском хозяйстве должно было идти дальнейшее освоение целины, благодаря расширению кормовой базы (зерно и кукуруза) производство мяса должно было возрасти в два раза. Также для улучшения продовольственного обеспечения было намечено ускорить в промышленности замену пищевого сырья, используемого для технических нужд, синтетическим, чтобы с 1961 года прекратить расходование пищевых продуктов на технические цели.

Реальная зарплата рабочих и служащих должна была вырасти на 30 %, доходы колхозников – на 40 % при росте товарооборота на 50 %. Были предусмотрены меры поддержки материнства и облегчения женского труда: увеличение продолжительности декретных отпусков, расширение сети яслей, детских садов, системы готового питания и доставки заказов на дом, резкий (в разы) рост производства бытовой техники (холодильников, пылесосов, стиральных машин и другого). Объемы жилищного строительства должны были возрасти в два раза, планировалось построить за пять лет 205 млн кв. м жилых домов. Хрущев в докладе о пятилетке на ХХ съезде дополнительно подчеркнул необходимость расселения крупных городов и индустриализации строительства.

В соответствии с основной задачей пятилетки Госплан СССР должен был разработать перспективные планы автоматизации во всех отраслях промышленности, перспективные планы специализации и кооперирования, а также перспективные планы комплексного развития хозяйства экономических районов.

В январе 1956 года был утвержден подготовленный Госпланом СССР генеральный план электрификации железных дорог, в котором ставилась задача к 1971 году электрифицировать не менее 40 тыс. км железных дорог. В 1958 году было начато строительство трассы Абакан – Тайшет через Саянский горный хребет («Дорога мужества»), которая сразу строилась электрифицированной. Другими комплексными задачами, разрабатывавшимися Госпланом в рамках плана шестой пятилетки, были: программа освоения целины, освоения Голодной степи в Казахстане, дальнейшая индустриализация строительства на базе развития производства железобетонных изделий (панелей, отчего дома получили название «панельки»).

План пятилетки получился напряженным. К примеру, для выполнения заданий по росту машиностроения (запланирован на 80 %) требовалось снизить удельный расход металла на 22 %, иначе стали и проката для машиностроителей просто не хватило бы. И уже в конце 1956 года стало ясно, что планы шестой пятилетки не выполняются. Основной причиной этого было распыление капитальных вложений по множеству строек и, как следствие, затягивание сроков строительства и отставание фактических объемов вводов новых производственных мощностей от плановых. Проблема распыления капвложений и роста незавершенного строительства (недостроев) была прямым последствием нового порядка планирования, по которому министерства и республики составляли планы самостоятельно и посылали в Госплан заявки на их обеспечение. На все «хотелки», разумеется, средств не хватало, но выяснялось это только в процессе, когда стройки останавливались на середине.

Еще одной причиной трудностей был антисоветский мятеж в Венгрии, который подавляли не только вооруженной силой, но и крупными дополнительными объемами материальной помощи. А чтобы подобных волнений не произошло в других странах, пришлось также дополнительно помочь Польше и ГДР [203, C. 512–514].

20 ноября 1956 года Президиум ЦК КПСС принял решение созвать пленум для обсуждения сокращения заданий на 1957 год и на шестую пятилетку [203, C. 488]. В декабре 1956 года пленум отметил, что планы добычи угля, выпуска металла, цемента и заготовок леса не выполняются, и потребовал сократить объем капитальных вложений в плане 1957 года, не допуская их распыления по множеству строек. Председатель Госэкономкомиссии Сабуров на пленуме прямо указывал на причины сложившегося положения: Госэкономкомиссия не выдержала натиска министерств. «Плохо то, что мы не даем отпора… и в этом наша беда», – сетовал он [221, C. 89]. Постановление пленума предписывало сосредоточиться на самых необходимых пусковых объектах, одновременно осуждая недостаточную активность трудящихся масс и стремление руководителей добиваться заниженных планов. Госплан СССР считал целесообразным сократить на шестую пятилетку объем капитальных работ на 70–100 млрд рублей.

Но требование осталось на бумаге. В 1957 году по сравнению с 1950 годом объемы незавершенного строительства выросли в два раза! Стоимость незавершенного строительства в 1957 году достигла 16 млрд рублей, 90 % плана капвложений (еще в 1951 году она составляла 64 % плана). Огромные средства омертвлялись в долгостроях, в 1957 году прозвенел первый тревожный звонок – начала расти фондоемкость. В 1958 году объем «незавершенки» составлял уже 17,5 млрд рублей.

Декабрьский пленум потребовал от Госплана представить переработанный план шестой пятилетки в первом полугодии 1957 года. Госплан направил проект шестого пятилетнего плана в правительство 9 апреля 1957 года [223, C. 604], а уже 10 мая ЦК КПСС и СМ СССР под давлением Хрущева приняли решение о перестройке всей системы управления промышленностью и строительством по территориальному принципу, которое похоронило всю предыдущую плановую работу.

27 июля 1957 года состоялось заседание Госплана СССР, на котором было решено переработать план шестой пятилетки к 1 ноября 1957 года, отразив в нем изменение структуры управления промышленностью и строительством и поставленную правительством задачу догнать США по производству мяса, масла и молока на душу населения[40]. Таким образом, Госплан СССР до последнего ориентировался на сохранение пятилетних планов и выполнение шестой пятилетки.

В сообщении о начале работ над семилеткой Госплан СССР критиковался за то, что в плане шестой пятилетки не предусмотрено достаточное количество мероприятий по ликвидации диспропорций, концентрации капитальных вложений и освоению природных богатств восточной части страны. С учетом прошедших расширений прав министров и бесконечных реорганизаций Госплана эта критика не кажется справедливой. Чем больше «самостийности» приобреталось на местах, тем тяжелее было концентрировать капитальные вложения на прорывных направлениях.

Период совнархозов (1957–1965)

Административная перестройка

Замысел совнархозной реформы

Начало новому этапу в советской экономике было положено на том же декабрьском пленуме 1956 года, который признал проблемы с исполнением шестой пятилетки. На нем, как мы помним, секретарь якутского обкома С. Борисов обрушился на министра цветной металлургии П. Ломако и при поддакивании Хрущева (который, вероятно, и срежиссировал это выступление) завершил свою речь требованием «до минимума сократить центральный аппарат министерств, сделать его оперативным и действенным, дать больше самостоятельности республикам в решении вопросов, связанных с внутренним развитием народнохозяйственного плана» [224]. Уже через месяц, 27 января 1957 года, Хрущев подал в Президиум ЦК записку «Некоторые соображения об улучшении организации руководства промышленностью и строительством», в которой изложил свои идеи об изменении всего подхода к управлению экономикой. Отраслевое управление он предлагал заменить территориальным. Главной проблемой отраслевого управления Хрущев называл ведомственность, негосударственный подход к решению хозяйственных задач. Не забыл он и пробуксовывающие специализацию и кооперирование, отметил сокрытие министерствами резервов и их стремление выбивать себе дополнительное обеспечение для реализации планов, выпуск одной и той же продукции малыми партиями по линии разных министерств, встречные перевозки. Решение виделось в делении страны на экономические районы и создании в каждом районе хозяйственного органа, «небольшого бюро», которое отвечало бы за комплексное развитие «своей» территории. При бюро Хрущев планировал два совета: производственно-экономический и технический. В производственно-экономический входили бы директора предприятий, передовые рабочие, представители профсоюзов, советских органов, комсомола, в общем – лучшие люди данной местности. Совет бы координировал работу предприятий, так как все, от кого она зависит, знали бы друг друга лично и работали бы сообща. Технический совет состоял бы из ученых и инженеров и консультировал бы относительно внедрения новой техники. Хрущев прямо указывал, что в своих идеях о двух советах при бюро отдавал дань практике технических совещаний первых лет советской власти [203, C. 531].

Из записки складывается впечатление, что Хрущев вполне искренне стремился оживить активность профсоюзов и местных партийных и советских органов, в буквальном смысле развить местное самоуправление, вернуть людям «на земле» возможность управлять своей жизнью. Он также надеялся сократить встречные перевозки и упростить систему снабжения. Но для этого каждый экономический район должен был бы по максимуму обеспечивать себя разнообразной продукцией самостоятельно. Отдаленно эти идеи перекликались с мыслями Ленина о социализме как сети коммун, но лишь отдаленно. По мысли Ленина, коммуны должны были иметь такой размер, чтобы все члены лично знали правление и друг друга, а хозяйственная деятельность велась бы по единому плану. Хрущев надеялся, что в экономической единице размером с несколько областей не возникнут более узкие местнические интересы и сохранится живая связь бюро с производителями. Вопросы межрайонного взаимодействия совнархозы также должны будут решать сами, договариваясь напрямую друг с другом.

Всего через две недели после появления записки Хрущева февральский пленум 1957 года уже принципиально одобрил идею реорганизации. 11 февраля была образована Экономическая комиссия Совета национальностей – «в целях дальнейшего улучшения народнохозяйственного планирования и всестороннего учета запросов союзных республик».

К концу марта Хрущев конкретизировал свои предложения. Совнархоз должен был непосредственно управлять подчиненными предприятиями и стройками. Совет при Совнархозе уже остался только один: технико-экономический. Сами совнархозы подчинялись республиканским совминам, то есть реформа еще больше расширяла права республик. В вопросах планирования совнархозы должны были находиться в двойном подчинении.

Основным отличием новых совнархозов от тех, что существовали в первые годы советской власти, была как раз подчиненность республиканским совминам, а не местным советам. Председатели СНХ назначались «сверху», ими стали многие бывшие министры и хозяйственники союзного уровня (например, Байбаков за сопротивление реформе был «сослан» в Краснодарский край). То есть о развитии местного самоуправления речи не шло.

Вся промышленность должна была перейти в категорию либо союзно-республиканской, либо местной, то есть предприятия общесоюзного подчинения должны были быть переподчинены республикам. Нечто подобное повторится через 30 лет, когда в перестройку развернется «война законов» между республиками и союзным центром за контроль над предприятиями. Отраслевые строительные организации на территории экономического района сливались воедино, тем самым укрупняясь. Снабженческо-сбытовые органы разных ведомств также сливались в районные базы снабжения.

Центр тяжести в планировании смещался на уровень совнархозов, Госплан СССР должен был сводить их планы, корректируя при необходимости для учета общегосударственных интересов, обеспечивать технический прогресс, но при этом не вмешиваться в административное управление. Было неясно, как в таких условиях мог обеспечиваться принцип «ведущего звена» и какие рычаги оставались у Госплана, чтобы обеспечить выполнение скорректированных им планов совнархозов. Практика вскоре показала, что их и не осталось.

При этом Хрущев требовал, чтобы Госплан, сводя воедино планы совнархозов, пресекал местничество и автаркические тенденции. В сороковые годы у Госплана для этого был штат контролеров и прямой выход на Сталина, а председатель Госплана, будучи одновременно зампредом Совмина, мог по должности требовать от наркомов подчинения. Теперь из вертикальных рычагов контроля оставалась только партийная дисциплина. Сохранение партийной вертикали, видимо, и сберегло страну от распада в период совнархозного эксперимента.

Децентрализация планирования и управления должна была сочетаться с централизацией учета и статистики. Хрущев требовал сократить отчетность и собирать ее только через систему ЦСУ, без ведомственного дублирования, причем делать это механизированно, создав сеть машиносчетных станций. Усиление аппаратного веса ЦСУ и развертывание сети машиносчетных станций позволило начальнику ЦСУ Старовскому позднее продвигать свое видение компьютеризации государственного управления в СССР, блокируя альтернативные проекты ученых-кибернетиков и Госплана [225].

Хрущев еще раз подтвердил, что считает правильным планирование «снизу», с уровня предприятий, а все вышестоящие инстанции должны только гармонизировать планы нижних уровней.

Также он предлагал расширить влияние финансовых рычагов: «В качестве основных показателей планирования и оценки деятельности предприятий и строек, наряду с объемом производства и производительностью труда, следует установить также рентабельность и использование производственных фондов. <…> Следует принять меры к тому, чтобы формирование собственных оборотных средств предприятий, финансирование капитального строительства, а также расходы по подготовке кадров и другие затраты производились в значительной мере за счет прибылей предприятий».

По проекту Хрущева экономические районы и отдельные предприятия должны были максимально перейти на самообеспечение, даже заявки на централизованное снабжение должны были составляться только по тем видам продукции, которой экономический район не мог обеспечить себя сам.

Помимо прочего Хрущев собирался децентрализовать государственный контроль. Министром государственного контроля на ту пору был Молотов, который единственный 24 марта выступил против хрущевского проекта, за что был подвергнут дружной критике «товарищей» за нелояльность. Молотов заявлял, что проект Хрущева доводит децентрализацию управления промышленностью до недопустимой крайности, но не был услышан.

Большинство партийцев приняли новость о реформе как данность и, не возражая против самой идеи перехода, сосредоточились на том, чтобы нарезка страны на экономические районы соответствовала существовавшим административным границам. Под давлением секретарей обкомов предложения плановых органов о создании «многообластных» совнархозов были отклонены [226, C. 115].

Закон о переходе на территориальную систему управления промышленностью и строительством был принят Верховным Советом СССР уже 10 мая. Большинство крупных хозяйственников на заседании Верховного Совета отмолчались, ни один из членов Президиума ЦК не высказался в поддержку нововведения, даже Булганин, который как председатель Совета министров СССР должен был выступить с речью, просидел все дни заседания молча [226, C. 117]. Недовольные собрались выступить «против» только через месяц после принятия закона. 18 июня на заседании президиума Совмина СССР, члены которого по большей части также были членами Президиума ЦК КПСС, Хрущев подвергся резкой критике, президиум семью голосами против четырех принял решение о его отставке. Сторонники Хрущева успели прибыть в Москву и на экстренном пленуме ЦК КПСС «отбили» его, одновременно заклеймив критиков Хрущева (Молотова, Маленкова, Кагановича, Шепилова) как «антипартийную группу».

Для нас важно, что Хрущеву в вину ставилась и совнархозная реформа, которую после этого кризиса стало политически невозможно отменить. Теперь признать неправильность перехода на территориальную систему управления означало признать правомерность критики со стороны «антипартийной группы».

Начало реализации совнархозной реформы. Плюсы и минусы совнархозов

Вызванная политическими причинами поспешность проведения реформы (не дать опомниться противникам) привела к явным организационным сложностям. Выступавшие на пленуме отмечали, что через месяц после создания совнархозов Совмин все еще не включился в их организацию: у совнархозов нет транспорта, мебели, планов снабжения, туго идет подбор кадров [227, C. 707]. Достаточно сказать, что «Положение о совнархозах» было утверждено Совмином СССР только 26 сентября, через четыре месяца после того, как совнархозы начали свою деятельность.

Неясность многих вопросов работы совнархозов привела к тому, что большинство найденных мной книг тех лет по этой теме были написаны юристами, которые выдвигали свои предложения о сути совнархозов и общественных советов при них и на этой основе пытались конкретизировать, чем же совнархозы должны заниматься.

С 1 июня 1957 года ликвидировалось 141 общесоюзное и союзно-республиканское хозяйственное министерство, в которых работало 56 тысяч человек. Часть из них перешли на работу в совнархозы, работники плановых отделов ликвидированных министерств усилили республиканские госпланы, которым теперь предстояло разрабатывать комплексные программы развития территорий. Реформы избежали Министерство среднего машиностроения, а также министерства, отвечающие за линейную инфраструктуру, которые было явно нерационально дробить по территориальному признаку (Министерство путей сообщения, транспортного строительства, электростанций, связи). Часть министерств не разгонялась, а реорганизовывалась в государственные комитеты Совета министров СССР по отраслям промышленности, которые должны были отвечать за проведение единой для страны технической политики в своих отраслях. Меньше всего от реформы пострадал ВПК, что дополнительно усилило его и так немалый аппаратный вес.

Страна была поделена на 105 экономических районов, в каждом из которых образовывался свой совнархоз. Из-за того, что экономические районы первоначально соответствовали областям (что удовлетворяло областных партийных секретарей), нарезка оказалась крайне неравномерной. Пять крупнейших совнархозов давали свыше четверти всей промышленной продукции.

В области планирования совнархозы получили право менять по согласованию с заказчиками планы производства (с условием, что будут выполняться планы накоплений и платежей в бюджет), причем СНХ должны были уведомлять республиканские госпланы об этих подвижках только постфактум. Те планы производства продукции, которые утверждались непосредственно совнархозом, совнархоз и вовсе мог менять без ограничений, опять-таки лишь уведомляя республиканский госплан. Постановлением Совмина СССР от 24 апреля 1958 года № 1405 совминам союзных республик также было дано право менять квартальные задания по производству, труду и себестоимости (в пределах годового плана и без изменения заданий для общесоюзных нужд и других республик)[41]. Право совнархоза и республик менять сроки производства внутри планового периода означало вынужденные изменения производственной программы у всех потребителей продукции данного совнархоза.

В новой системе резко возрастала роль республиканских госпланов, к чему они по большей части не были готовы. Так, Госплан УССР до реформы не имел в своем непосредственном подчинении ни одной проектной и научно-исследовательской организации, а через полгода ему уже были подчинены 26 проектных, 20 конструкторских, 26 научно-исследовательских организаций и 10 лабораторий. Получая проект плана от совнархозов, Госплан УССР пытался править его напрямую с директорами предприятий, что вызывало протест Совнархоза.

Совнархозы критиковали госпланы за сохранение отраслевого принципа, из-за чего планы развития экономических районов надо было согласовывать с каждым отраслевым отделом. Госпланы в ответ жаловались, что совнархозы вообще не информируют их о своих планах. Так, в конце мая 1958 года председатель Госплана РСФСР В.Н. Новиков жаловался в Совмин РСФСР, что 10 из 67 российских совнархозов до сих пор не представили в Госплан планы капитального строительства на 1958 год, то есть Госплан РСФСР просто не знает, что строится в республике [221, C. 149].

Уже 19 ноября 1957 года, спустя полгода с начала реформы, Совмин РСФСР был вынужден издать постановление № 1233 с запретом совнархозам снимать с производства товары широкого потребления, предусмотренные народнохозяйственным планом, без согласования с Министерством торговли РСФСР и без информирования Госплана РСФСР. Само появление такого запрета означает, что совнархозы занимались подобным довольно активно. Материально-техническое снабжение поначалу оставалось централизованным и отраслевым: главсбыты ликвидированных министерств передали Госплану СССР. Через полгода, 9 января 1958 года, были ликвидированы 20 главсбытов при Госплане СССР и созданы аналогичные сбыты при республиканских госпланах. К примеру, в Госплане РСФСР возникло 18 «сбытов». В союзном Госплане вместо них создали 14 главных управлений по межреспубликанским поставкам.

Плюсы и минусы новой формы управления были известны еще до начала реформы, о них говорил Хрущев и писала центральная пресса. Совнархозы действительно оптимизировали хозяйство внутри экономических районов и действительно проявили местнические тенденции.

Сперва необходимо отметить плюсы реформы:

Более комплексное развитие экономических районов. Вокруг промышленных ядер районов «достраивались» производственные цепочки поставщиков и потребителей. В восточных районах стремились создавать законченные комбинаты на базе имевшихся природных ресурсов, ярким примером тут служит Ангаро-Енисейский комбинат, в котором согласованно строились гидроэлектростанции, алюминиевые и машиностроительные заводы. По инициативе Красноярского СНХ уже в ноябре 1957 года были приняты решения Совмина РСФСР о развитии Норильского комбината.

Экономия «от масштаба». За счет объединения и укрупнения улучшилось снабжение унифицированной продукцией (метизы, поковки, отливки и тому подобное) и стройматериалами. К примеру, в Ленинграде совнархоз создал на базе ряда заводов объединенное Управление строительных материалов и стекольно-фарфоровой промышленности, нашел возможность размещения строительных заказов на непрофильных предприятиях (например, железобетонных панелей на судостроительном Балтийском заводе) и в результате добился роста объемов ввода нового жилья [228, C. 81]. Московский совнархоз смог сконцентрировать производство насосов на четырех заводах вместо прежних восьми. Свердловский совнархоз за счет более рациональной загрузки Среднеуральского механического завода бывшего Министерства строительства электростанций нашел возможность увеличить производство качественных электродов в 3,5 раза [229, C. 5].

В период реформы возникло понятие «советские фирмы», позднее замененное на более нейтральное – «производственные объединения», организация которых началась с 1962 года. Первенцем стал Львовский экономический район, в котором к середине 1962 года было создано 40 отраслевых фирм, в которые влились 220 предприятий различных отраслей промышленности. Обувные фабрики на территории района были объединены в обувную фирму «Прогресс» и кожевенную «Рассвет». Передовая фабрика представляла собой головное предприятие и подтягивала остальные, которые становились ее филиалами. Сокращалась номенклатура, росла специализация и за счет этого – объемы выпуска. В первом полугодии 1962 года за счет подтягивания отстающих фабрик выпуск на «Прогрессе» вырос на 13 % к соответствующему периоду 1961 года. Производительность труда возросла на 30–68 процентов [230]. К 1 января 1965 года в СССР существовало 592 фирмы, объединявшие 2672 предприятия.

Экономия «от специализации». Во всех экономических районах создавались специализированные литейные цеха, цеха по производству пластмассовых отливок, метизов. К примеру, в Пензенском совнархозе начиная с 1958 года детали из пластмасс изготовлялись только на двух заводах, при этом объем производства изделий из пластмасс возрос почти в 1,5 раза по сравнению с 1957 годом, а себестоимость одной тонны изделий снизилась более чем на 7 тыс. рублей. В Московском (городском) совнархозе в результате специализации литейного производства было ликвидировано 60 мелких нерентабельных литейных цехов и участков на предприятиях. Специализация производства чугунного литья в литейном цехе автозавода имени Лихачева позволила увеличить съем годных деталей на 1,3 тыс. т в месяц и обеспечила экономию в размере 3,7 млн рублей в год. Себестоимость гаек на специализированных заводах была в 2–4 раза ниже, чем на неспециализированных [231, C. 385].

Сокращение транспортных затрат. Были ликвидированы некоторые наиболее нерациональные дальние перевозки, повысился удельный вес внутрирайонных поставок. Например, Владимирский завод стал получать стекло для фар не из Днепропетровска, а из Гусь-Хрустального, расположенного в той же области [229, C. 4]. Московский совнархоз создал в Подольске, Коломне и Мытищах районные базы снабжения. Материалы в эти города доставлялись железнодорожным транспортом, а на предприятия – автомобильным, что позволяло уменьшить пробег автомашин, ликвидировать на предприятиях излишние запасы сырья и материалов [232, C. 188].

Средняя дальность железнодорожных перевозок в 1958 году снизилась по сравнению с 1957 годом на 10 км при росте грузооборота на 89 млрд тонно-километров. В первом полугодии 1959 года средняя дальность перевозок была уже ниже на 22 км, чем в первом полугодии 1957 года [231, C. 388].

Расширение участия трудящихся в управлении. Технико-экономические советы (ТЭС) объединили широкие слои ученых, специалистов, рабочих-новаторов и передовиков, изобретателей и рационализаторов, руководителей партийных, советских, хозяйственных, профсоюзных, комсомольских организаций, которые, не состоя в штате совнархоза, имели право рекомендовать совнархозу решения в области развития производства, науки и технологии на подведомственных совнархозу предприятиях. В ТЭС состояло обычно несколько сотен человек. ТЭС разрабатывали планы механизации и автоматизации, внедрения новой техники, развития промышленности, правовые вопросы технического прогресса и так далее и тому подобное [233, C. 8]. Правда, из этого следовало, что пути технического прогресса в разных экономических районах могут разойтись, достижения промышленности ставились в прямую зависимость от активности местных общественников.

Среди основных недостатков реформы следует выделить:

Местничество. Планы поставок продукции предприятиям внутри совнархоза перевыполнялись, а в другие совнархозы – срывались. На республиканском уровне ситуация была аналогичной: соседям поставки шли по остаточному принципу.

Ведомственность превратилась в местничество почти мгновенно: в конце июля 1957 года, через два месяца после организации совнархозов, на коллегии Госплана СССР обсуждали отчет о командировке в Украину начальника отдела торфяной, угольной и сланцевой промышленности А.Ф. Засядько. Он писал, что «имеются многочисленные факты невыполнения совнархозами обязательств по государственному плану поставок оборудования и материалов для других совнархозов вследствие нарушения плановой дисциплины в угоду местным интересам…» [212, C. 203].

Уже в сентябре 1957 года на страницах «Планового хозяйства» обсуждалось, что Уралвагонзавод срывает поставки вагонных рам Алтайскому заводу, одновременно перевыполняя собственный план выпуска товарных вагонов. Таганрогский комбайновый завод не поставлял детали Красноярскому. Ивановские текстильщики оставили без пряжи Гомельскую и Витебскую трикотажные фабрики [229, C. 7].

В декабре 1957 года Хрущев на юбилейной сессии Верховного совета УССР говорил, что важнейшая задача совнархозов – выполнение заказов других экономических районов, но призыв не был услышан. Так, РСФСР в целом план по поставкам древесины своим предприятиям перевыполнила на 8,6 %, а в другие республики поставила на 7,8 % меньше положенного [221]. То же самое происходило в другие годы и по другим видам продукции. Прочие республики действовали симметрично. Украинская ССР план поставок проката своим предприятиям перевыполнила на 91 тыс. тонн, а другие республики обделила на 11 тыс. тонн [231, C. 402].

17 апреля 1958 года ЦК КПСС и Совмин СССР приняли постановление № 432 «О мерах по улучшению организации материально-технического снабжения народного хозяйства СССР», которое требовало в первую очередь поставлять продукцию в другие экономические районы и для общесоюзных нужд независимо от выполнения планов производства этой продукции. Майский пленум ЦК КПСС 1958 года был целиком посвящен борьбе с местничеством. С начала июля Совмин и ЦК начали пачками объявлять выговоры руководителям совнархозов за срыв поставок в другие районы.

В 1959 году вышло постановление Совмина СССР от 23 июля об улучшении государственного арбитража. Это была попытка оживить структуру, которая разбирала бы споры предприятий и обеспечивала бы неуклонное применение санкций к нарушителям договорной дисциплины. Однако, судя по постоянным жалобам и докладным запискам, решить проблему в юридическом ключе не получалось. И действительно, штрафы в отношении государственного предприятия бессмысленны, пока предприятие финансируется из бюджета и производит включенную в план продукцию, а массово сажать руководителей через три года после доклада о культе личности и необоснованных репрессиях правительство было не готово.

В основе местничества лежали не только эгоистические интересы совнархозов, желание развивать «свои» территории за счет «чужих». На совещании в Госплане в конце 1957 года много говорилось о том, что сами по себе высокие темпы развития, нереальные планы приводят к тому, что совнархозам нечего поставлять друг другу, так как записанные в план темпы роста объемов выпуска при всем желании невозможно выполнить[42].

Еще одним следствием местничества было усиление ориентации на зарубежное оборудование. Совнархозы, не надеясь на смежников, требовали закупать производственные линии за границей. В конце 1957 года на совещании с совнархозами председатель Госплана СССР Кузьмин с тревогой говорил, что в 1957 году впервые за много лет внешнеторговый баланс страны стал пассивным (то есть покупаем больше, чем продаем) и начинает складываться нездоровая тенденция продажи сырья и закупок оборудования, причем не потому, что советское оборудование не котируется на мировом рынке, а потому, что его самим не хватает[43].

Ослабление директивности планов. Совнархозы в ответ на ужесточение наказаний за нарушение планов усилили нажим снизу на республиканские госпланы, чтобы те согласовывали им любые изменения планов. Только за два месяца 1959 года в Госплан РСФСР из совнархозов приехало пять тысяч человек командированных, и каждый пробивал какие-то решения [221, C. 158]. Теперь уже республиканский госплан погружался в текущее руководство, не имея возможности сосредоточиться на экономическом планировании.

В октябре 1959 года начальник ЦСУ Старовский подготовил аналитическую записку об итогах первых двух лет реформы. При ее беглом прочтении складывается впечатление, что реформа феноменально успешна. Но при более вдумчивом чтении становится ясно, что большинства показателей можно было достичь как более напряженной работой, так и более легкими планами и манипулированием ценами [231, C. 375–404]. В пользу гипотезы, что «рост» достигался более легкими планами, которые было проще перевыполнить, свидетельствует доклад Полянского, подготовленный для смещения Хрущева. В нем указывалось, что хотя по данным ЦСУ план роста производительности труда перевыполняется, фактически рост производительности труда замедлился [234, C. 105–106]. Старовский и сам отмечал, что по многим видам продукции имеет место значительное перевыполнение планов при снижении темпов производства, что свидетельствует о недостатках в планировании [231, C. 396].

Оговорюсь, что в записке Старовского содержится и ряд натуральных показателей эффективности производства, которые труднее фальсифицировать и которые свидетельствуют о росте эффективности производства в сравнении с дореформенным периодом.

Перевыполнение планов вело к росту рентабельности предприятий и увеличению объемов их сверхплановой прибыли. Если за два года до реформы план по прибылям был недовыполнен на 4,3 млрд рублей, то за два года реформы была получена сверхплановая прибыль в 14,2 млрд рублей [231, C. 382]. В тезисах о реформе в марте 1957 года Н.С. Хрущев призывал сделать так, чтобы большинство затрат предприятий они финансировали из своей прибыли, не обращаясь лишний раз в центральные плановые и финансовые органы. Но как оказалось, за свой счет предприятия строят не то, что намечено государственными планами.

Распыление капитальных вложений. Право совнархозов перераспределять капитальные вложения оказалось разрушительным. Как правило, это приводило к тому, что средства с промышленных строек перенаправлялись на строительство жилья. К примеру, 57 российских совнархозов суммарно уменьшили в 1958 году план вложений в тяжелую промышленность на 5,4 % (1538,4 млн рублей) [221].

В 1958 году на майском пленуме Хрущев еще бодрился, считая подвижки капвложений временными трудностями. Он заявлял: «Я убежден, что раньше, до реорганизации, растекалось гораздо больше средств, предназначенных на капитальное строительство…» [221, C. 154]. Но постепенно оптимизм сторонников реформы угасал.

В 1953 году внеплановые капвложения составляли всего 5 % общей суммы капвложений. К 1959 году их доля выросла до 18 %. В отдельных республиках (например, в Молдавской ССР) мимо плана шло больше половины капвложений. За счет собственных средств совнархозов объем вложений в торговлю и общественное питание почти удвоился, в пищевую промышленность увеличился на 83 % против плана, в легкую – на 45 % против плана [231, C. 406]. Совнархозы строили не дворцы и яхты своим руководителям, а столовые и хлебокомбинаты для жителей, откликаясь на запрос «снизу». Но эта благородная деятельность все равно вызывала конкуренцию за стройматериалы и строителей.

Переброска средств с промышленных на социальные объекты вела к недостроям. 2 ноября 1959 года в Госплане СССР состоялось совещание об улучшении планирования. На нем С.А. Оруджев из Азербайджанского совнархоза поднял вопрос о том, что ввод мощностей затягивается, а продукция с них уже включена в планы. Он предлагал планировать выпуск продукции только с достроенных заводов[44]. Предложение логичное, но можно понять и Госплан, который его отклонил, резонно опасаясь, что без обязательств совнархозы будут достраивать объекты еще медленнее.

Перерасход трудовых ресурсов и зарплаты. Децентрализация управления в условиях неполного хозрасчета (или, по Корнаи, «мягких бюджетных ограничений») стала приводить к перерасходу зарплаты и, как следствие, излишнему давлению на потребительский рынок. К примеру, в Алтайском совнархозе по итогам 1961 года производственную программу выполнили на 110,1 %, но больше половины сверхплановой продукции было произведено за счет привлечения дополнительного количества рабочих [209, C. 367]. В первом полугодии 1959 года на предприятиях совнархозов, допустивших увеличение численности рабочих, трудилось на 200 тыс. человек больше, чем было предусмотрено планами, перерасход зарплаты составил более 200 млн рублей [231, C. 397]. Такая практика вела к росту дефицитов.

Проблема цен и снижения себестоимости. 30 мая 1958 года Совет министров СССР издал постановление № 583 «О порядке установления цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию и тарифов на перевозки и услуги». Расширялась номенклатура промышленной продукции, оптовые цены на которую утверждались совнархозами, министерствами, ведомствами, советами министров автономных республик, обл(край)исполкомами.

В записке о ходе реализации этого постановления председатель Госплана РСФСР Я. Чадаев писал, что в совнархозах почти нет специалистов по ценам, экономическая работа по ценам почти не ведется, имеются случаи утверждения завышенных временных цен[45].

Без «ценового пресса» замедлилось внедрение изобретений. Не имея постоянно ужесточающихся заданий по экономии, предприятия резко снизили скорость внедрения рационализаторских предложений. К примеру, из 287 новых видов машин, оборудования, приборов и материалов, предусмотренных по плану на первое полугодие 1959 года, было выполнено в объеме плана 158 видов, недовыполнен план по 89 наименованиям и совершенно не начато производство 40 новых видов промышленной продукции [231, C. 401].

Хуже того, цены рекомендовали устанавливать по методу «издержки плюс» [201, C. 92–93]. Теперь чем выше была себестоимость изделия, тем больше был абсолютный размер наценки (прибыли предприятия). Завышать себестоимость стало выгодно. Давно освоенная продукция перестала дешеветь, а цены на новую продукцию назначались необоснованно высокие. Проблема роста цены без адекватного роста потребительских свойств касалась и станков-автоматов, на которые возлагалось столько надежд. Некоторые станки по стоимости превосходили обычное универсальное оборудование в 20–30 раз, в то время как их производительность была только в 6–10 раз выше, чем у старых станков[46]. То есть потребителям было невыгодно их заказывать. Автоматизация из-за этого стала пробуксовывать, толком еще не начавшись.

Поворот к централизации

В 1959 году все громче начинают звучать голоса сторонников централизации. В январе 1959 года Совмин СССР своим постановлением «О порядке материально-технического снабжения народного хозяйства СССР» право размещать заказы и выдавать наряды на оборудование, предназначенное для других союзных республик, передал с республиканского уровня обратно на общесоюзный, в Госплан СССР.

В июле 1959 года председатель Совмина РСФСР Д.С. Полянский направил Хрущеву записку, в которой заявил, что ни республиканский совмин, ни республиканский госплан не справляются с валом мелких запросов с мест, посвященных текущей деятельности совнархозов. Он просил создать специальный комитет по координации и оперативному управлению совнархозами, который взял бы на себя рассмотрение всех управленческих проблем, которые совнархозы не могли или не хотели решать самостоятельно [231, C. 371]. Тогда предложения Полянского отклонили как противоречащие духу реформы, но через год они оказались реализованы в виде общереспубликанских совнархозов.

Постановлением ЦК КПСС и СМ СССР от 15 июня 1960 года «О дальнейшем совершенствовании дела планирования и руководства народным хозяйством в союзных республиках» создавались Всероссийский, Украинский и Казахский совнархозы. Их задачами были «координация работы совнархозов республики по выполнению народнохозяйственных планов, специализации и кооперированию промышленности и планов капитального строительства; решение оперативных вопросов хозяйственных связей между совнархозами, возникающих в процессе выполнения планов». Республиканские совнархозы должны были разгрузить республиканские госпланы от решения оперативных вопросов. Началась централизация управления.

Постановлением от 26 апреля 1961 года над совнархозами создавалась еще одна структура. Наряду с административными экономическими районами, каждым из которых управлял свой совнархоз, создавались 17 крупных экономических районов, каждый из которых объединял несколько обычных районов. В крупных экономических районах создавались советы по координации и планированию работы совнархозов. Их предложения подлежали рассмотрению совминами союзных республик, Госпланом СССР и Госэкономсоветом СССР. Советы по координации не имели административной власти. По своим функциям это должна была быть договорная площадка для согласования интересов и деятельности районных руководителей, аналог технико-экономических советов при «обычных» совнархозах (Таблица 5). Создание советов по координации было промежуточным шагом на пути укрупнения совнархозов.

Таблица 5. Иерархия совнархозов к концу 1961 года

В 1961 году очередное постановление Совета министров СССР и ЦК КПСС обязало Госплан усилить контроль за расходованием материально-технических средств союзных республик и совнархозов, что означало переход к централизации в распределении ресурсов.

Однако срывы поставок не прекращались. Руководитель Красноярского СНХ Ломако в сентябре 1961 года направил в Совмин РСФСР докладную записку, что планы производства и капитального строительства совнархоза на 1961 год находятся под угрозой срыва, так как другие совнархозы срывают поставки комплектующих. Республиканскому правительству пришлось принимать специальное постановление в отношении российских совнархозов, чтобы заставить их отгрузить необходимое оборудование и просить союзное правительство также простимулировать совнархозы других союзных республик, но план ввода мощностей Красноярским СНХ все равно оказался не выполнен [221, C. 172].

Потребность во вмешательстве центра во взаимоотношения совнархозов убивала саму идею реформы: децентрализации не получилось. К примеру, отдел товаров народного потребления Всероссийского СНХ запрашивал у совнархозов данные о производстве самой разной продукции, от керосинок до игрушек [221, C. 197]. Кроме того, главки республиканских СНХ стремились общаться напрямую с предприятиями, минуя совнархозы административных районов. Последние жаловались на такую практику в правительство, чувствуя себя лишним звеном управления.

В 1962 году Хрущев делает последнюю попытку спасти реформу за счет усиления вмешательства партийных органов в руководство хозяйством. В партии восстанавливаются ликвидированные с началом реформы отраслевые отделы. В ноябре 1962 года на очередном пленуме по предложению Хрущева территориальные партийные организации были разделены на промышленные и сельские. Хрущев разъяснял, что хочет, чтобы часть партийцев сосредотачивалась только на работе промышленности, не отвлекаясь на сельское хозяйство. Но это действительно была последняя попытка.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 ноября 1962 года Госэкономсовет СССР преобразуется в Госплан СССР, продолжая отвечать за перспективное планирование. Тем же указом создается Совет народного хозяйства СССР, отвечающий за текущее планирование, то есть исполняющий функции прежнего Госплана. Отраслевые госкомитеты Совмина переподчинялись Госплану СССР. Теперь они отвечали за внедрение новой техники в народное хозяйство. Без централизованного руководства каждый совнархоз попытался двигать механизацию и автоматизацию самостоятельно в меру своих сил, что, разумеется, тормозило процесс [231, C. 412]. Кроме того, госкомитеты получили право организовывать мелкосерийное производство, а их указания в области технической политики являлись обязательными для всех предприятий и учреждений [235, C. 267]. В 1957 году отраслевых комитетов было 6, в 1962 году – 12, в 1963 году – 20, на начало 1965 года – 29. Усиление отраслевых госкомитетов было подготовкой к восстановлению отраслевых министерств.

В декабре 1962 года начинается укрупнение экономических районов и управлявших ими совнархозов. Прежние 105 экономических районов объединяются в 47 экономических районов. 14 марта 1963 года указом Президиума Верховного Совета СССР образовывался Высший совет народного хозяйства СССР (ВСНХ СССР) как «высший государственный орган по руководству промышленностью и строительством в стране». ВСНХ СССР был подотчетен Совмину СССР и мог издавать постановления и распоряжения, обязательные для исполнения всеми государственными органами независимо от их подчиненности. Теперь ВСНХ СССР был высшим хозяйственным органом, СНХ СССР отвечал за текущее планирование в масштабе всей страны, республиканские СНХ и республиканские совмины – за увязку планов «своих» совнархозов, а укрупненные совнархозы экономических районов под присмотром вышестоящих органов продолжали управлять промышленностью.

ВСНХ стал площадкой для выяснения претензий между совнархозами и лоббистом их интересов в Совмине, Госплане и Госстрое. После реорганизаций 1962–1963 годов на Совмине разбирались только вопросы, которые выходили за рамки утвержденного плана и бюджета. Теперь управленческая вертикаль выглядела так: Совет министров СССР – ВСНХ СССР – СНХ СССР – Совет министров союзной республики – республиканский СНХ – СНХ экономического района – трест – комбинат – предприятие. В результате всех этих мероприятий численность управленческого аппарата, снизившаяся в первые годы реформы, вновь стала расти и за 1960–1964 годы увеличилась более чем на полмиллиона человек [234, C. 110]. Была восстановлена иерархическая система управления хозяйством, отход от которой заявлялся целью совнархозной реформы.

В октябре 1964 года Хрущев был отправлен в отставку, а уже в марте 1965‑го начался возврат предприятий от совнархозов к министерствам. Официально полный возврат к отраслевой системе управления был провозглашен на сентябрьском пленуме 1965 года – одновременно с косыгинской реформой. Ликвидационные комитеты завершили свою работу в первом квартале 1966 года.

Семилетний план (1959–1965)

10 мая 1957 года Госплан подвергся очередной реорганизации. Напомню, что с 1955 года он был разделен на комиссии по перспективному и текущему планированию. Теперь Госэкономкомиссия по текущему планированию упразднялась, а по перспективному – вновь становилась единым Госпланом.

Разработка семилетки была начата в сентябре 1957 года. 19 сентября был готов проект постановления ЦК КПСС и СМ СССР об отмене шестой пятилетки и начале разработки плана на 1959–1965 годы. Отмена объяснялась тем, что переход к территориальной системе управления требует перестройки планирования с упором на планирование по республикам и экономическим районам. Кроме того, шестой пятилетний план не учитывал месторождения, открытые в последние годы на востоке страны, которые требовалось как можно скорее начать разрабатывать.

Главной задачей семилетки было объявлено следующее: «В исторически кратчайший срок догнать и перегнать наиболее развитые капиталистические страны по производству продукции на душу населения». Важнейшим условием этого виделось повышение производительности труда на базе достижений технического прогресса [203, C. 691].

В постановлении было намечено несколько «ведущих звеньев» будущего плана: черная и цветная металлургия, химическая промышленность, особенно производство заменителей пищевого сырья и цветных металлов (синтетические ткани, пластмассы), дальнейшее смещение топливно-энергетического баланса в сторону нефти и газа. Нефть была нужна и как сырье для нефтехимии. Также требовалось нарастить объемы жилищного строительства и расширить производство сельхозпродукции, чтобы «в ближайшие годы догнать США по производству мяса, масла и молока на душу населения». Этот лозунг оставался главным вплоть до конца хрущевского правления. Производство мяса надо было увеличить до 20–21 миллиона тонн, молока – до 70 миллионов тонн.

В юбилейном докладе к 40-летию Октябрьской революции Хрущев заявил: «Сейчас в тяжелой промышленности, в машиностроении, в развитии науки и техники достигнут такой рубеж, когда мы не в ущерб интересам укрепления обороны страны, не в ущерб дальнейшему развитию тяжелой индустрии и машиностроения можем значительно более быстрыми темпами развивать легкую промышленность, в частности больше производить обуви и тканей для населения с тем, чтобы в ближайшие 5–7 лет в достатке обеспечить потребность населения в этих видах товаров». Тем самым он почти дословно повторил слова Маленкова о развитии производства ширпотреба, за которые критиковал его всего два года назад.

23 ноября 1957 года в Госплане СССР были образованы межведомственные комиссии для разработки перспективного плана, которые должны были представить свои материалы к 1 марта 1958 года[47]. Председателей комиссий утвердили только 25 декабря 1957 года[48]. Сам семилетний план должен был быть готов к 1 июля 1958 года. Таким образом, семилетка готовилась в большой спешке, ее основы надо было разработать всего за три месяца.

Госплану пришлось разрабатывать семилетний план в авральном режиме в условиях продолжающейся реформы управления с опорой на минимум отчетности и при праве совнархозов менять планы по своему усмотрению, информируя об этом постфактум. Что могло пойти не так?

Для утверждения контрольных цифр семилетнего плана был созван внеочередной XXI съезд КПСС, прошедший в январе-феврале 1959 года. Контрольные цифры семилетки даже не были распределены по годам[49].

Семилеткой намечался рост средств производства на 85–88 % и потребления на 62–65 %. Предполагалось, что продукция легкой промышленности вырастет в полтора раза, пищевой – в 1,7 раза. Общий объем капитальных вложений должен был составить два триллиона рублей. Из них примерно половину, по оценке министра финансов А. Зверева, собирались получить за счет мобилизации «резервов»: снижения издержек производства (путем улучшения использования сырья, материалов, топлива и другого), сокращения больших объемов незавершенного строительства, уменьшения запасов неустановленного оборудования и тому подобного [236].

Наладить использование резервов не удалось. Менее чем через два года, 26 декабря 1960 года, ЦК КПСС и Совмин СССР были вынуждены принять решение о корректировке контрольных цифр семилетнего плана. Из сопроводительной записки к «Основным направлениям корректировки», подготовленной Госпланом и Госэкономсоветом 18 марта 1961 года, становится ясно, почему она понадобилась. В народном хозяйстве драматически нарастал дисбаланс между закладываемыми стройками и производимым для них оборудованием, а также доходами населения и их товарным покрытием [237, C. 161]. Косыгин на заседании Президиума ЦК, где обсуждалась корректировка, указывал, что машиностроению требуется дополнительно 100 млн тонн металла, – видимо, чтобы произвести оборудование для уже начатых и замороженных строек. В свою очередь это требовало дополнительных капитальных вложений, источники которых не были определены. Для отоваривания уже выплаченной зарплаты требовалось больше продуктов, а как их произвести, тоже было неясно.

Корректировки принял XXII съезд КПСС осенью 1961 года. Было решено дополнительно выделить на развитие текстильной и обувной промышленности и их сырьевой базы около 2,5 млрд рублей.

7 октября 1961 года вышло специальное постановление ЦК КПСС и СМ СССР «О мерах по более эффективному использованию капитальных вложений и усилению контроля за вводом в действие строящихся предприятий», которое должно было обеспечить соответствие между начатыми стройками и их обеспечением материалами и оборудованием. 6 марта 1962 года появилось еще одно постановление с похожим названием и смыслом: учитывать выполнение планов капитального строительства не по объему выполненных работ, а по законченным и введенным объектам, 10 августа – третье такое же постановление.

Еще раз контрольные цифры семилетки пришлось корректировать уже в 1962 году. Стенограмма обсуждения поправок в семилетний план на Президиуме ЦК 31 мая 1962 года пестрит тревожными словами: снижение удоев, засорение полей, замедление переоснащения в промышленности, недовыполнение по прокату, химической промышленности, просчет в балансе зарплаты и доходов (подняли зарплаты без должного обеспечения товарами). Проблема распыления капвложений окончательно приобрела хронический характер: стройки начинались и не заканчивались, а значит, вложенные средства не давали вообще никакой отдачи. Косыгин на заседании жаловался, что вместо изыскания внутренних резервов исполнители на местах предпочитают требовать больше капитальных вложений. Хрущев прямо говорил: «Республики, с одной стороны, занижают производственные возможности, а с другой – завышают объемы капитальных работ». Председатель незадолго до того образованного Госэкономсовета Засядько конкретизировал, что по капвложениям республики просят в два раза больше, чем Госэкономсовет может дать [207, C. 558–567].

В январе 1963 года совнархозы лишили полномочий по управлению строительством, строительные организации были переподчинены территориальным главкам Минстроя. Целью реорганизации была борьба с распылением капвложений.

В попытках выправить положение в мае 1963 года Президиум ЦК КПСС принял решение о разработке двухлетнего плана на последние годы семилетки (1964–1965) и о разработке новой пятилетки на 1966–1970 годы.

18 июля 1963 года Хрущев направил в Президиум ЦК записку о планировании капитального строительства, где указывал на злоупотребления, растрату средств и нецелевое использование капитальных вложений министерствами, ведомствами и совнархозами, которые получают лимиты капвложений «общей суммой» и тратят их как им заблагорассудится. О том, что он сам предоставил им такие привилегии, Хрущев, разумеется, не вспоминал. Он требовал резко повысить детализацию планов капитальных вложений, чтобы Госстрой СССР и Госплан СССР рассматривали и утверждали титульные списки всех строек с указанием выделяемых денежных и материальных средств и оборудования на все объекты для этих целей. Для этого он предлагал создавать в экономических районах комиссии Госплана. Им в помощь он предлагал привлечь профсоюзы, партийцев и даже пенсионеров, чтобы наладить хоть какой-то контроль за строительством [237, C. 456–462]. По сути, этой запиской Хрущев признавал крах всей совнархозной реформы. В центре опять требовался орган, который составлял бы пресловутый «план до гайки».

Все титульные списки строек стали свозить в Москву, но здесь их не успевали рассматривать, а без утвержденных проектов нельзя строить. В результате сроки ввода объектов по-прежнему затягивались. На обсуждении плана на 1964–1965 годы в конце 1963 года Хрущев предложил «разбойный» (по его собственному выражению) метод борьбы с недостроями: вообще заморозить стройки в черной металлургии на три года и на вырученные средства достроить химические заводы. Правда, сам же он отмечал, что отраслевые лоббисты, скорее всего, не дадут этого сделать [207, C. 767].

Основная проблема семилетки вырисовывается достаточно определенно: передача прав в области планирования на уровень совнархозов в условиях сохранения (частично) централизованной системы снабжения привела к распылению капиталовложений и снижению фондоотдачи из-за недостроев. Передача прав в области ценообразования вызвала рост цен на инвестиционную продукцию и опять-таки проблемы с капиталовложениями. Независимость совнархозов в условиях отсутствия договорной дисциплины приводила к срыву взаимных поставок и, как следствие, к недовыполнению планов. При этом уже принятые социальные мероприятия и перерасход зарплаты приводили к росту спроса на потребительском рынке, который было нечем удовлетворить, что вызывало понятное недовольство трудящихся. Семилетка оказалась провалена по всем основным показателям. О задаче «догнать и перегнать США» пришлось забыть.

31 августа 1964 года Госплан СССР представил в Президиум ЦК проект пятилетнего плана. Он рассматривался на совместном заседании Президиума ЦК КПСС и Совмина СССР 26 сентября 1964 года, где Хрущев без согласования с остальными членами Президиума ЦК КПСС предложил заменить новую пятилетку еще одной семилеткой. Никакого решения не было принято, а через месяц Хрущев был снят со всех постов и отправлен на пенсию. Так закончилась единственная семилетка в экономической истории Советского Союза.

Структурные сдвиги

Семилетка продолжала основные направления структурных сдвигов, наметившиеся в начале 1950‑х годов. Основной новацией был упор на развитие химической промышленности, которая какое-то время виделась чуть ли не панацеей от всех зол. Химизация народного хозяйства должна была удобрениями помочь решить продовольственную проблему, пластмассами снизить потребность в черных и цветных металлах, синтетическими материалами заменить натуральное сырье в производстве одежды и обуви. Задачи по химизации были поставлены в постановлении о разработке семилетки и стали предметом специального пленума ЦК КПСС в мае 1958 года. Капитальные вложения в химическую промышленность в 1958 году увеличивались по плану на 53,6 % по сравнению с 1957 годом. По плану семилетки капитальные вложения в большинство отраслей должны были вырасти в 1,5–2,5 раза к объемам, вложенным в народное хозяйство за предыдущие семь лет (1952–1958 годы). А по химии капитальные вложения вырастали в пять раз! [238, C. 64]

Такой резкий рост вложений было очень трудно физически освоить. Еще при обсуждении плана 1958 года председатель Госплана СССР Кузьмин говорил, что некоторые представители химической и нефтяной промышленности просили снизить им план по капитальным вложениям из-за того, что у них просто нет столько строителей, чтобы его реализовать[50]. Госплан не соглашался, так как это были политические директивы, и отраслевикам со строителями не оставалось ничего другого, кроме как накручивать стоимость строек, чтобы «в деньгах» план капиталовложений выполнялся. Такие резкие структурные сдвиги вели к инфляции в промышленном строительстве.

Из-за проблем с распылением капитальных вложений, о которых шла речь выше, в действительности построить удалось меньше, но Хрущев «болел» за химию до последнего. Как упоминалось выше, в 1963 году он даже предлагал на три года заморозить все стройки в черной металлургии, чтобы за счет высвободившихся ресурсов достроить химические объекты.

В энергетике продолжался рост доли нефти и газа в топливном балансе. В августе 1958 года ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление «О дальнейшем развитии газовой промышленности Советского Союза», которым предусматривалось значительное развитие этой отрасли промышленности в стране. Была поставлена задача объединения энергосистем Западной и Восточной Сибири в единую энергосистему и создания единой энергосистемы европейской части СССР.

В строительстве шла индустриализация, перенос центра тяжести со стройплощадок на комбинаты железобетонных изделий (ЖБИ), которые осваивали выпуск домовых панелей. На базе комбинирования возникают строительные предприятия нового типа – домостроительные комбинаты (ДСК). В 1959 году на специально созданном домостроительном комбинате в Ленинграде впервые в СССР был освоен новый метод строительства крупнопанельных зданий. Главным отличием индустриального метода было даже не удешевление, а ускорение строительства.

В семилетку до 80 % жилья в генпланах городов занимали четырех-пятиэтажные «хрущевки». Чрезмерный крен в сторону типизации внешнего вида городов был одним из многих обвинений, выдвинутых против Хрущева в докладе Полянского, который был подготовлен к его снятию с должности. Однако в решении жилищной проблемы наступил перелом. Если в 1951–1955 годах в СССР было сдано в эксплуатацию 6052 тыс. квартир общей площадью 240,5 млн кв. м, то в 1956–1960 годах было построено 11 292 тыс. квартир площадью 474,1 млн кв. м.

В территориальном разрезе продолжался многолетний сдвиг промышленности на восток. С организацией совнархозов был придан новый импульс комплексному развитию Канско-Ачинского бассейна и Ангаро-Енисейского комбината. Сибирские совнархозы составили ряд комплексных планов развития своих районов и отдельных комбинатов (например, Норильского) и добились их утверждения. На базе Новокузнецка и Коршуновского ГОКа стала формироваться третья металлургическая база СССР, под строящиеся на Ангаре и Енисее крупные ГЭС закладывались алюминиевые заводы (Братский, Иркутский и Красноярский). С 1950 по 1960 год производство электроэнергии в Сибири увеличилось с 8,2 до 38,9 млрд кВт*ч, то есть почти в пять раз, тогда как по стране в целом только в три раза. От 40 до 60 % нового строительства велось совнархозами в республиканских центрах[51], что означало дальнейшее стягивание населения в крупные города с сопутствующими транспортными и экологическими проблемами.

Нельзя не сказать и о тех структурных сдвигах, которых не произошло, хотя они были запланированы и совершенно необходимы. В семилетку все больше капитальных вложений направлялось в добывающую промышленность и топливно-энергетический комплекс, чтобы обеспечить сырьем и энергией ненасытную обрабатывающую промышленность. При этом сам факт дефицита не позволял перераспределить вложения из указанных отраслей на модернизацию машиностроения, которая могла бы снизить удельный расход сырья и энергии и тем самым нужду в них. Образно говоря, больной испытывал такие острые боли, что вместо производства лекарства почти все ресурсы шли на производство обезболивающих.

Сельское хозяйство

1958 год – разгар целинной кампании: заготовки зерна по сравнению с 1953 годом увеличились на 91 %, скота – на 62 %, молока – более чем в два раза. В 1958 году валовой сбор зерна составил 141 млн тонн (на 71 % больше, чем в 1953 году). Производство мяса в убойном весе в 1958 году увеличилось по сравнению с 1953 годом на 2,1 млн тонн, поголовье крупного рогатого скота возросло на 24 %.

Благодаря таким успехам улучшилось питание горожан: в 1953 году рабочий за год съедал 38 кг мяса, а в 1959 году – уже 54 кг. В среднем же на душу населения приходилось 40 кг мяса. Для сравнения: в США в 1959 году на душу населения мяса потребляли 98 кг, а в современной России в 2022 году – 78 кг.

Достигнутые за предыдущие пять лет успехи обуславливались не только повышением закупочных цен, но и крупными государственными инвестициями в сельское хозяйство. Государственное финансирование сельского хозяйства за пять лет (с 1953 по 1958 год) возросло в 2,5 раза. Общая сумма государственных капитальных вложений в сельское хозяйство за 1954–1958 годы достигла 10,3 млрд рублей. Для сравнения: за 1918–1953 годы, то есть за весь предыдущий период советской власти государство вложило в сельское хозяйство 8,7 млрд рублей. Одновременно колхозы осуществляли крупные капитальные вложения за счет собственных средств. За пять лет колхозами на нужды капитального строительства было использовано 10,8 млрд рублей, а за весь период с 1918 по 1953 год – 10,4 млрд рублей.

Видимо, эти достижения сформировали у правительства убеждение, что селу помогли достаточно, дела в сельском хозяйстве пошли на лад, колхозы разбогатели – и дальше специальные меры поддержки уже не требуются.

3 мая 1957 года вышло постановление, согласно которому при реорганизации колхозов в совхозы имущество колхозников не выкупается государством (как это происходило ранее), а передается совхозам без выкупа. Когда-то при организации колхозов их имущество формировалось из вкладов объединявшихся в колхоз крестьян. Выкуп имущества при преобразовании сельхозпредприятия из коллективной (колхозной) собственности в государственную (совхоз) был юридически корректной мерой. Теперь государство просто отбирало это имущество, что, конечно, упростило реорганизацию колхозов в совхозы с точки зрения расходов казны, но при этом демотивировало колхозников, которые превращались в сельскохозяйственных рабочих на зарплате.

28 ноября 1957 года вышло постановление Президиума ЦК КПСС о подготовке перевода МТС на хозрасчет, но вместо этого 31 марта 1958 года машинно-тракторные станции были ликвидированы с принудительной продажей сельскохозяйственной техники колхозам. Это решение пробило дыру в финансах колхозов. Ликвидацию МТС объясняли тем, что на селе было как бы два хозяина: МТС и колхозы, из-за чего средства труда были отделены от рабочей силы, дублировался аппарат управления, МТС могли навязывать колхозам ненужные им работы, колхозы не могли выбирать, какую сельхозтехнику заказывать, размывалась ответственность за конечный результат.

18 июня 1958 года обязательные поставки сельскохозяйственной продукции государству были отменены. Натуроплата за услуги МТС отменялась в связи с ликвидацией МТС. Государство отказалось от принудительного (хоть и с частичной компенсацией) изъятия части сельхозпродукции у колхозов. Вместо двух уровней цен (государство покупало у колхозов по обязательным поставкам по низким ценам, а сверх обязательных поставок – по более высоким) вводились новые единые цены.

При этом вышедший в 1958 году запрет на содержание скотины в городах означал рост потребности горожан в мясе, а проведенное двумя годами ранее сокращение личных приусадебных участков колхозников – сокращение предложения. По РСФСР, например, если в 1958 году личное хозяйство в дополнение к общественному дало 2 млн т мяса, что составило 51 % от всего произведенного в республике, то в 1964 году оно дало 1,6 млн т, или 38 %. Если бы личные хозяйства колхозников вообще исчезли, для сохранения неизменного уровня производства потребовалось бы в колхозах поднять производство молока и молочных продуктов на две трети, мяса и жира – на три четверти, яиц – на 150 %, картофеля – на 50 %, овощей, дынь и тыкв – на две трети [239, C. 343]. Видимо, государство считало, что повышение закупочных цен окажется достаточным стимулом, чтоб колхозники пошли трудиться в колхоз, а не на свой участок.

С виду новые единые цены действительно были высоки. Так, в 1957 году заготовительная цена тонны мяса была 150 рублей, закупочная – 410 рублей, а новая единая цена в 1958 году – уже 619 рублей. Правда, из-за высокого урожая 1958 года правительство решило снизить только что введенные единые цены на 15 %, а на следующий год забыло их повысить обратно.

Рост закупочных цен означал рост издержек пищевой промышленности. В 1959 году в связи с повышением закупочных цен закупка скота, птицы, кроликов и молока дотировалась из госбюджета. Правительство приняло решение с 1 января 1961 года повысить оптовые цены и отменить налог с оборота на продукцию предприятий мясной и молочной промышленности без повышения розничных цен. В 1961 году налог с оборота послужил «демпфером», за счет которого удалось повысить оптовые цены без повышения розничных. Больше подушки безопасности не было. Государство надеялось, что с развитием сельского хозяйства себестоимость будет снижаться и можно будет снизить закупочные цены, а потом и оптовые. Но вышло наоборот.

После ликвидации МТС колхозы должны были закупать новые тракторы и комбайны сами. Подразумевалось, что если государство будет платить за сельскохозяйственную продукцию справедливую цену, то колхозы смогут сами покупать все необходимое. В 1959 году сократились государственные инвестиции в сельское хозяйство. Пока единым покупателем тракторов и комбайнов было государство, оно и устанавливало на них цены. Теперь же, пользуясь совнархозной свободой, заводы-производители 1 июня 1958 года повысили цены на сельхозтехнику и запчасти к ней в 1,5–2 раза! Колхозы были вынуждены снизить закупки сельхозтехники, а заводы в ответ сократили объемы ее производства.

За пять лет себестоимость сельскохозяйственной продукции в совхозах надо было снизить на 21 %, а фактически она повысилась на 24 %. В колхозах себестоимость центнера крупного рогатого скота (в живом весе) в 1961 году равнялась 88 рублям, а закупочная цена – 59,1 рубля. Выращивать скотину в колхозах и совхозах опять стало невыгодно, а со скотиной в личной собственности колхозников государство продолжало бороться. Как результат, объемы производства мяса начинают сокращаться. В 1959 году было произведено 8,9 млн т., а в 1960‑м – только 8,7 млн т. Происходило все это на фоне объявленной кампании «Догоним и перегоним Америку по производству молока и мяса!»

Широкую известность получило так называемое «рязанское чудо»: первый секретарь рязанского обкома КПСС Алексей Ларионов взял на себя обязательство за 1959 год утроить государственные заготовки мяса в области. Чтобы его выполнить, заготовители забили на мясо весь приплод скота, изъяли (с обещанием позднее возместить) скот, содержавшийся в личных подсобных хозяйствах колхозников, скупали мясо в соседних областях, выдавая его за рязанское, а также допускали прямые приписки [231, C. 262]. Обязательства были выполнены, Ларионов стал героем социалистического труда, но на следующий год обман был раскрыт. Поголовье скота уменьшилось на 65 %, а колхозники, у которых отобрали скот, отказывались обрабатывать землю, что привело к падению производства зерна. Менее известно, что после «рязанского чуда» Хрущев произвел самую масштабную со времен «большого террора» чистку областных и районных партийных секретарей.

В 1961 году государство спохватилось и стало выправлять ситуацию. Были снижены цены на сельхозтехнику, стали расти государственные инвестиции в сельское хозяйство. Вместо ликвидированных МТС постановлением Совмина от 20 февраля создается объединение «Союзсельхозтехника» для продажи сельхозтехники и запчастей, ее ремонта и использования в колхозах и совхозах. Однако в 1961 году удается произвести только 8,7 млн тонн мяса – столько же, сколько и в 1960‑м. Происходит это на фоне продолжающейся урбанизации: за период с 1959 по 1963 год около 6 миллионов сельских жителей перебрались в города. Все меньшее число колхозников должны были кормить все большее число горожан. Осенью 1961 года правительство оказывается перед необходимостью вводить ограничения на отпуск мяса из магазинов.

Поскольку себестоимость производства в колхозах после шока 1958 года снизить не получается, а расширять производство мяса в убыток колхозники не желают, правительству приходится еще раз повысить закупочные цены, чтобы сделать производство мяса рентабельным. Ребром встает вопрос: за чей счет это сделать? Если повысить закупочные цены без изменения оптовых, пищевая промышленность опять станет убыточной. Годом ранее оптовые цены подняли без изменения розничных за счет отмены налога с оборота, но теперь этой «подушки безопасности» больше нет. Значит, надо или платить дотации пищевой промышленности из бюджета, или поднять розничные цены в магазинах.

Первого июня 1962 года ЦК КПСС и Совет министров в «Правде» обратились ко всему советскому народу. Руководство объяснило сложившуюся ситуацию и рассмотрело имеющиеся варианты. Если не повышать закупочные цены нельзя и дотировать пищевую промышленность тоже нельзя, значит, повышение цен будет передаваться по цепочке вплоть до розничных цен в продуктовых магазинах. То есть рост издержек села должны будут оплатить горожане.

С 1 июня 1962 года закупочные цены на скот и птицу были подняты в среднем по стране на 35 %, одновременно розничные цены на мясо были подняты на 30 %, на масло – на 25 %. Для компенсации государство снизило розничные цены на сахар, синтетические ткани и одежду из них, но психологически удар все равно был слишком сильным.

В Новочеркасске известие о повышении розничных цен наложилось на приказ руководства Новочеркасского электровозостроительного завода имени Буденного о повышении норм выработки. Рабочим теперь надо было работать больше, чтобы зарабатывать столько же, и при этом их расходы на питание из-за роста цен на мясо и масло увеличивались. Ответом на такое директивное снижение уровня жизни стала стихийная забастовка, перешедшая в уличные демонстрации. Последствия хорошо известны. Для разгона демонстрации применялось оружие, по официальным данным погибло 23 человека. Новочеркасский расстрел, как когда-то Кровавое воскресенье, стал символом отрыва власти от народа.

Менее известно, что случившееся так напугало советскую власть, что рост розничных цен на продовольствие оказался абсолютным табу. Во избежание подобных эксцессов в будущем правительство решило дотировать пищевую промышленность. Боязнь роста розничных цен сохранялась вплоть до развала СССР, в перестройку союзное правительство даже перед лицом экономической катастрофы до последнего отказывалось повышать цены.

В 1965 году розничная цена килограмма говядины в магазинах в среднем составляла 1 рубль 60 копеек, а затраты государства – 2 рубля 11 копеек. К 1986 году розничная цена за килограмм была 1 рубль 77 копеек, а затраты государства – 5 рублей 37 копеек. После Новочеркасска каждый килограмм мяса, который съедал советский городской житель, увеличивал убытки бюджета.

Таков печальный результат хрущевских реформ в сельском хозяйстве.

Новации в планировании

В своих тезисах о реформе, опубликованных в «Правде» 30 марта 1957 года, Хрущев потребовал, чтобы план на следующий год утверждался до конца текущего года, а на следующую пятилетку – до конца отчетной. Выступая на сессии Верховного Совета с докладом, Хрущев развил свою мысль, потребовав сделать планирование непрерывным. Это означало, что основные показатели следующего периода должны содержаться в плане текущего периода (к примеру, план на 1958 год уже должен содержать основные данные плана на 1959 год).

Логичным развитием этой идеи стало скользящее двухлетнее планирование. Единственный такой двухлетний план был разработан на период 1964–1965 годов в попытках спасти явно провальную семилетку.

Еще одной новацией в области планирования стал учет фактора времени. 10 августа 1958 года Хрущев выступил с речью на митинге строителей Волжской ГЭС. В ней он отметил, что киловатт-час электроэнергии, выработанной на гидростанциях, обходится дешевле, чем выработанной на тепловых, но зато строить ГЭС гораздо дороже и дольше, чем ТЭЦ сопоставимой мощности. И если учитывать и текущие, и капитальные затраты, то, вероятно, ТЭЦ строить выгоднее [240]. Эта речь послужила толчком, с которого началось включение процедуры дисконтирования в арсенал плановиков.

4 мая 1958 года вышло постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О мерах по улучшению планирования народного хозяйства». Отменялся начиная с 1959 года прежний порядок разработки и утверждения годовых планов. В основе всей системы планирования теперь должны были лежать планы, составленные самими предприятиями, стройками, совнархозами, местными советами депутатов трудящихся, министерствами и ведомствами, исходя из контрольных цифр перспективных планов на 5–7 лет, разрабатываемых Госпланом СССР с участием госпланов союзных республик, министерств и ведомств СССР и утверждаемых ЦК КПСС и Советом министров СССР. Госплан должен был сосредоточиться на составлении сводных балансов основных видов сырья, материалов и оборудования. Молчаливо предполагалось, что знания о нехватках определенных видов продукции будет достаточно, чтобы совнархозы сами включили их в свои планы. Из позитивных новаций следует отметить требование планировать стройки, только полностью обеспеченные стройматериалами и финансированием на весь срок строительства, – которое, впрочем, осталось на бумаге.

Не будет большим преувеличением сказать, что в семилетку планирование в СССР вплотную приблизилось к индикативному. Госплан определял основные контуры перспективных планов, а совнархозы должны были на основе этой информации сами разрабатывать свои планы.

Задача балансирования планов нижестоящих органов привела к началу работ в Госплане и ЦСУ над межотраслевыми балансами. В 1959 году при Госплане СССР был создан вычислительный центр, которому поручалась разработка планового межотраслевого баланса, а ЦСУ – отчетного межотраслевого баланса за 1959 год. К концу семилетки новая методология прочно вошла в инструментарий плановиков. Были составлены балансы за 1962, 1963 годы и межотраслевые балансы на 1964–1965 годы. Результаты расчетов этих балансов при сопоставлении с показателями народнохозяйственного плана показали определенную напряженность по ряду видов продукции, а в отдельных случаях также несбалансированность потребностей и ресурсов.

Реформы Госплана

Предыдущая реформа с разделением Госплана СССР на Госплан и Госэкономкомиссию не спасла центральный плановый орган от постоянной критики со стороны Хрущева. Даже разделенный, он не справлялся с ворохом запросов с мест о корректировке планов.

На февральском пленуме 1957 года, принципиально одобрившем идею Хрущева о совнархозах, руководитель Госэкономкомиссии А.Н. Косыгин доложил, что только в январе 1957 года она получила 13,5 тыс. вопросов как с мест, так и от министерств и ведомств. Качественно проработать такой объем было практически невозможно. Хрущев сравнил сложившееся положение с «трубой, через которую пытаются пропустить мощный поток, превышающий ее сечение». Госплан, Госэкономкомиссию, Совет министров СССР, ЦК партии, в которых наиболее важные вопросы решали одни и те же люди, он рассматривал как единую структуру и даже один орган. «Этот орган, – заключал он, – независимо от воли людей, занятых в нем, превращается нередко как бы в “центропробку”» [221]. Совнархозы должны были взять на себя основной объем работы по планированию, поэтому высшее руководство понадеялось, что иметь два плановых органа больше не нужно.

В мае 1957 года Госэкономкомиссия была ликвидирована, а в Госплане СССР была введена новая структура из 10 сводных экономических отделов, 22 отраслевых отделов и управления делами [241, C. 155]. Начальниками отраслевых отделов назначались бывшие министры. Все прежние руководители Госплана и Госэкономкомиссии (Сабуров, Первухин, Байбаков) выступили против совнархозной реформы, поэтому новым руководителем Госплана СССР был назначен И.И. Кузьмин, никогда ранее в системе плановых органов не работавший.

Кузьмин проруководил Госпланом меньше двух лет, до марта 1959 года. Уже 20 февраля 1959 года постановлением Совета министров СССР № 209 «в целях всестороннего изучения экономических вопросов, возникающих в ходе хозяйственного и культурного строительства, а также рассмотрения предложений по развитию производительных сил страны» был образован Государственный научно-экономический совет Совета министров СССР (Госэкономсовет). Кузьмин был назначен председателем Госэкономсовета, а на его место в Госплан пришел Косыгин, который, впрочем, проработал там чуть больше года – по май 1960‑го. Косыгина сменил В.Н. Новиков, который также проработал председателем Госплана недолго, до июля 1962 года. Затем Госпланом четыре месяца руководил В.Э. Дымшиц, а с ноября 1962 по октябрь 1965 года – П.Ф. Ломако. Таким образом, за семилетку в Госплане СССР сменилось пять руководителей (!).

Эти перестановки вызывались все нараставшим недовольством Хрущева работой Госплана. По мере того как увеличивалось количество проблем в реализации семилетки, Хрущев все настойчивей искал козла отпущения. По воспоминаниям Кагановича, Госплан СССР подготовил расчеты, которые показывали, что по поголовью рогатого скота СССР сможет догнать США только к 1970–1972 году, то есть на 10 лет позже объявленного Хрущевым срока [242, C. 421]. Разумеется, такие расчеты Хрущеву не нравились.

Госэкономсовет, по всей видимости, мыслился им как альтернативная структура, способная поставлять свежие идеи. Первые месяцы Госэкономсовет играл роль скорее консультативного органа при Совмине, но в ноябре 1959 года Кузьмин представил проект нового положения о Госэкономсовете, которым он превращался в инстанцию, ответственную за перспективное планирование и подготовку предложений по широкому кругу вопросов развития экономики [243, C. 81]. На обсуждении проекта нового положения 13 января 1960 года Хрущев вернулся к идее двух Госпланов (по текущему и перспективному планированию), видимо, забыв печальный опыт существовавшей с 1955 по 1957 год Госэкономкомиссии. В результате 7 апреля 1960 года было принято постановление ЦК КПСС и СМ СССР «О дальнейшем совершенствовании дела планирования и руководства народным хозяйством», усилившее роль Госэкономсовета. За Госпланом осталась разработка вопросов текущего народнохозяйственного планирования и координация хозяйственной деятельности союзных республик, а на Госэкономсовет возлагалась вся работа по перспективному планированию, в том числе разработка планов на 5–7 и 20 лет.

Исследователь Вячеслав Некрасов указывает, что Хрущев, вероятно, стремился создать институциональную конкуренцию между двумя плановыми ведомствами, чтобы заставить плановиков работать активней [243, C. 86]. Еще одна гипотеза о причинах создания Госэкономсовета заключается в том, что, по неофициальным данным, Госплан сопротивлялся требованиям разработать программу достижения коммунизма за 20 лет, которой грезил Хрущев. Устав препираться с плановиками, Хрущев решил найти людей посговорчивее.

Главной задачей Госэкономсовета была разработка экономического раздела новой программы партии. В течение 1960 года им был проделан титанический труд по созданию «Генеральной перспективы развития народного хозяйства на период по 1980 год» [242, C. 422]. Она стала основой экономического раздела третьей программы КПСС, обещавшей коммунизм к 1980 году. Третья программа партии была принята в 1961 году, а уже в 1962 году Госэкономсовет был преобразован в… Госплан СССР!

Не запутайтесь: указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 ноября 1962 года Госэкономсовет СССР преобразуется в Госплан СССР, продолжая отвечать за перспективное планирование. Тем же указом создается Совет народного хозяйства СССР, отвечающий за текущее планирование, то есть исполняющий функции прежнего Госплана! Госэкономсовет стал Госпланом, а Госплан стал Совнархозом СССР! Задачами СНХ СССР стали разработка плана в масштабах всей страны, создание системы снабжения сырьем и оборудованием и управление работой республиканских министерств, совнархозов и отдельных министерств. Совет министров СССР занимался только тем, что не было включено в этот план.

В начале 1963 года Госплану СССР переподчинили государственные комитеты (недоликвидированные министерства), чтобы те проводили научно-техническую политику в различных отраслях промышленности. При этом оперативное управление предприятиями продолжало строиться по территориальному принципу. Не успели плановики разобраться, как они теперь называются и за что отвечают, как 14 марта 1963 года прошла очередная реорганизация: Госплан СССР и СНХ СССР из союзных становились союзно-республиканскими ведомствами, то есть республиканские госпланы теперь подчинялись общесоюзному. Реорганизация, вероятно, была связана с вышедшим днем ранее постановлением ЦК КПСС и СМ СССР о подготовке двухлетнего плана на 1964–1965 годы[52].

К концу хрущевского периода Госплан пришел во многом в том виде, который был до реформ: как орган, отвечающий за перспективное планирование и научно-техническую политику, с отделами (комитетами) по отраслям промышленности и филиалами в республиках.

Итоги этапа

При подведении итогов семилетки обращает на себя внимание разрыв между количественными и качественными показателями. Критичное отношение к совнархозам и снижение эффективности использования ресурсов не должны заслонять того факта, что семилетка, как и весь период с 1945 по 1989 год, была годами поступательного роста хозяйства. За семь лет было введено в эксплуатацию более 5,5 тыс. новых промышленных предприятий. Выпуск продукции машиностроения и металлообработки вырос в 2,4 раза, химической промышленности – в 2,5 раза, выработка электроэнергии – в два раза. Основные производственные фонды увеличились на 76 %, в том числе в промышленности – почти в два раза.

Однако несмотря на неуклонный рост объемов производства, запуск спутника и полет Гагарина, миллионы квадратных метров новых квартир и оптимизацию хозяйства внутри экономических районов, общие итоги совнархозного эксперимента оказались неутешительными.

Заполучив полномочия в области планирования и ценообразования, но при этом не неся жесткой финансовой ответственности за принимаемые решения, совнархозы дружно усилили давление на республиканские и союзные госпланы в требованиях капитальных вложений. В строительстве одновременно росла стоимость квадратного метра и доля недостроев. В 1963 году в сравнении с 1958 годом объем незавершенного строительства вырос на 53 %, а к 1950 году – в 3,25 раза! Не было введено 40 % запланированных мощностей, а значит, недостроенные заводы не давали предусмотренной планом продукции, которую ждали смежники. Даже план строительства жилья выполнялся только на 86 %, так как намеченного удешевления строительства не произошло [207, C. 764] – шло его удорожание. Нехватка стройматериалов для всех начатых строек вызывала повышенный спрос, который, несмотря на всю «плановость», вел к росту цен. В семилетку среднегодовой темп удорожания строительства по сравнению с предыдущим годом составлял 4,2 % в год [244, C. 106].

Крайне несбалансировано развивалось производство средств производства и предметов потребления. В 1963 году был достигнут рекордный разрыв: группа «А» выросла на 10 %, группа «Б» – только на 5 %. Снизилась специализация производств, в условиях сбоев взаимных поставок совнархозы старались как можно меньше зависеть от соседей. Распыление средств, недострои и рост несбалансированности ухудшили использование основных фондов. За семилетие 1959–1965 годов парк оборудования в промышленности, строительстве и сельском хозяйстве удвоился, но эффективность его использования в итоге понизилась. За семилетку фондоотдача (выпуск валового продукта в расчете на 1 рубль стоимости парка оборудования) сократилась на 21,5 %. Не в последнюю очередь снижение фондоотдачи объяснялось тем, что предприятия запасали станки «впрок»: переходящие объемы неустановленного оборудования увеличивались в последние годы семилетки в среднем на 30 % в год [245, C. 19]. Там, где оборудование было установлено, оно часто не использовалось в полную силу. В конце 1962 года ЦСУ СССР провело специальное обследование 500 машиностроительных заводов для выявления степени использования основного оборудования. Оказалось, что на этих предприятиях в первой смене работало только 76 % металлорежущих станков, а 24 % не работало. Во второй смене не работало 39 %, а в третьей – даже 78 % станков [246, C. 75]. Вопиюще расточительное отношение к оборудованию, оплачиваемому из бюджета, а значит, для конкретных предприятий как бы бесплатному, навело экономистов на мысль о необходимости платы за фонды, которая была введена косыгинской реформой.

По семилетнему плану среднегодовые темпы прироста продукции сельского хозяйства в 1959–1963 годах должны были составить 8 %. В действительности же они составили за первые четыре года 1,7 %, а 1963 год был завершен с минусовыми показателями. Объем валовой продукции 1963 года оказался по стоимости ниже показателей 1958 года.

Были недовыполнены задания по развитию легкой, пищевой, химической, лесной и бумажной промышленности, производству стройматериалов, росту национального дохода. Рост реальных доходов населения вместо 40 % по плану составил только 19 %.

А.Н. Косыгин в своем докладе на сентябрьском пленуме 1965 года привел столько неприятных фактов о семилетке, что доклад было решено печатать с купюрами.

Третья программа партии и коммунизм к 1980 году

Очередная попытка разработки долгосрочного плана развития была связана с широко известным обещанием построить коммунизм к 1980 году. Точнее, речь шла только о материально-технической базе коммунизма, но эти оговорки потерялись за образом светлого будущего, которое должно наступить уже при жизни тогдашнего советского поколения. Начало работам над новой генеральной перспективой, как и большинству других новаций этого периода, положил лично Хрущев. В докладе на ХХ съезде КПСС он поднял вопрос о разработке новой, третьей по счету программы партии.

Первая программа РСДРП ставила целью осуществление революции и была выполнена в 1917 году. Вторая, принятая в 1919‑м, ставила целью построение социализма. Еще в 1936 году Сталин, выступая с докладом о проекте новой советской конституции, заявил, что социализм в СССР «в основном» построен. Несмотря на эту оговорку, вторая программа партии также считалась выполненной. Работа над новой, третьей программой началась после войны, но была прекращена со смертью Жданова и арестом Вознесенского. Хрущев предложил вернуться к этому вопросу. Перспективный план, охватывающий несколько пятилеток, должен был стать экономическим разделом новой партийной программы.

Через полтора года, 7 ноября 1957 года, в праздничном докладе к 40-летию революции Хрущев уже обнародовал некоторые ориентиры для будущего долгосрочного плана. За 15 лет ежегодное производство стали планировалось увеличить до 100–120 млн т, выработку электроэнергии – до 800–900 млрд квт*ч, сахара – до 9–10 млн т, шерстяных тканей – до 550–650 млн м, кожаной обуви – до 600–700 млн пар. Добыча газа должна была возрасти в 13–15 раз. В среднем объемы выпуска базовых отраслей должны были вырасти в 2–3 раза с тем, чтобы СССР через 15 лет превзошел уровень США 1957 года. Ориентиры по уровню жизни были определены в виде обещаний через 10–12 лет решить жилищную проблему и обеспечить потребности населения в обуви и тканях.

В этих наметках экономического раздела будущей программы строительства коммунизма уже видна фундаментальная проблема внутренней политики позднего СССР: коммунизм представлялся как такое же общество, каким оно было в 1957 году, только более сытое, одетое и имеющее больше стали, угля и квадратных метров на человека.

За месяц до юбилея революции Советский Союз открыл космическую эру, запустив первый искусственный спутник Земли. Первая атомная электростанция давала ток уже три года. Все сорок лет, итог которым подводил Хрущев в своем огромном докладе, Советский Союз догонял. И развитые в экономическом отношении страны давали ему ясные ориентиры в экономической политике. К середине 1950‑х годов СССР по многим направлениям науки вышел на передовые рубежи. Дальше нужно было ставить цели самостоятельно, но к тому времени радикальные эксперименты 1920‑х годов по перестройке быта, переделке природы человека, отказу от денег остались в прошлом. Конструируя образ будущего, Хрущев и его спичрайтеры смогли предложить только более сытое «сейчас».

Во исполнение решений XX съезда партии Президиум ЦК КПСС 28 мая 1958 года принял постановление «О подготовке проекта программы КПСС». На XXI съезде КПСС зимой 1959 года был сделан вывод о том, что социализм в Советском Союзе одержал полную и окончательную победу, а значит, третья программа партии должна была стать программой построения коммунизма, а ее экономический раздел – программой создания материально-технической базы коммунизма.

Определенную пикантность ситуации придавало то, что XXI съезд был внеочередным, созванным для утверждения семилетки, спешно разработанной вместо проваленной шестой пятилетки. Трудности в экономике маскировались заявлениями о том, что строительство социализма в СССР уже завершено.

27 июля 1959 года ЦК КПСС обязал ведущих экономистов и политэкономов страны разработать материалы по теоретическим вопросам, связанным с оценкой международного положения и перспективами строительства коммунизма[53].

Свои соображения о построении коммунизма направляли в ЦК не только вошедшие в рабочие группы специалисты, но и другие крупные ученые, например статистик Станислав Густавович Струмилин, один из основателей плановой экономики. Он представлял переход к коммунизму как повышение доли общественных фондов потребления, развитие общественного питания и бытовых услуг, перевод детей на общественное воспитание[54]. Кроме того, Струмилин предлагал вернуться к сталинской практике снижения цен, первым делом как раз на общественное питание. К 1980 году он считал возможным предоставлять всем желающим полностью бесплатное общественное питание, а также одежду и обувь, отменить квартплату и оплату коммунальных услуг[55].

Такое изобилие должна была обеспечить комплексная автоматизация производства. Струмилин подчеркивал, что для нее требуются не только машины-автоматы, но и перестройка образования, развитие курсов переподготовки заменяемой автоматами рабочей силы. Особо Струмилин подчеркивал необходимость перестройки деревни на городской лад, создания на селе такого же уровня жилищно-коммунального и культурного (кинотеатры, клубы, библиотеки) обслуживания, как в городах. Касался он и вопросов перестройки сознания людей. Здесь он большие надежды возлагал на распространение почина Валентины Гагановой, которая добровольно перешла из передовой бригады прядильщиц в самую отсталую и своим руководством подтянула ее до передового уровня. Как мы помним, совнархозный эксперимент сгубили местничество, бесплановость и рваческое отношение к государственным капитальным вложениям. Струмилин надеялся, что им на смену придет товарищеская кооперация, помощь передовых отстающим.

14 декабря 1959 года состоялось заседание Президиума ЦК КПСС, посвященное проекту новой программы партии. Стенограмма этого заседания является поистине бесценным документом. Тон заседанию, как обычно, задавал Хрущев. Первым делом он заявил, что не нашел времени ознакомиться с уже подготовленными материалами, но это не помешало ему поделиться своими соображениями, которые были горячо одобрены всеми участниками. Хрущев при создании основ коммунизма требовал уложиться в 15–20 лет.

Многие сущностные аспекты коммунизма вроде превращения труда из обязанности в потребность, обобществления быта, преодоления различий между городом и деревней и прочего, о чем грезили классики, исчезали. Из коммунизма у Хрущева осталось только государственное обеспечение детей в школах-интернатах, обеспечение стариков «всем необходимым», а всех граждан – бесплатным общественным питанием (Хрущев указывал, что больше определенного физиологического предела человек все равно не съест). В целом переход к коммунизму должен был осуществляться через повышение доли общественного обслуживания и снижение доли индивидуального вознаграждения.

Хрущев отнесся к ленинской формуле «коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны» буквально. Полностью игнорируя исторический контекст, в котором появился этот лозунг, Хрущев указывал, что советская власть завоевана, а значит, дело за электрификацией: требуется поднять энерговооруженность до уровня, который позволит производить «столько, сколько нужно для нашего общества». Проблему отделения рациональных потребностей от блажи Хрущев тоже решал легко: «Но если человек скажет: “дай мне птичьего молока”, то ему можно сказать, что ты – дурак» [237, C. 399].

Так что на первой ступени перехода к коммунизму должны оставаться авторитетные товарищи, решающие, какие потребности обоснованы, через составление так называемых «рациональных потребительских бюджетов». Они базировались на научно обоснованных физиологических нормах на продукты питания и рационально-гигиенических нормах на основные непродовольственные товары [242, C. 430]. Такой подход позднее нашел отражение в анекдоте про объявление в продовольственном магазине: «Сегодня потребности в колбасе нет».

При всей сумбурности изложения нельзя не отдать должного искренности Хрущева. Он прямо заявлял, что власть Президиума ЦК (а значит, и его собственную) надо ограничить. Уже будучи единовластным руководителем партии и правительства, Никита Сергеевич требовал от КПСС заниматься своим прямым делом – завершить строительство коммунизма, подтянуть каждую кухарку до уровня, при котором она сможет управлять государством, и добровольно сдать власть массам трудящихся. Процесс отмирания государства Хрущев тоже видел просто: он указывал, что все больше полномочий от органов государственных передаются и будут передаваться непосредственно общественным органам. Для начала он настаивал, чтобы на каждом съезде менялась треть Президиума и треть Центрального комитета партии, и никто не мог бы занимать должность больше двух сроков. По иронии судьбы, через три года самого Хрущева будут снимать именно что демократическим путем – единственный раз за всю отечественную историю.

24 мая 1961 года Президиум ЦК КПСС поручил Госэкономсовету СССР совместно с ЦСУ СССР на основе проделанной над «генеральной перспективой» работы представить к 10 июня расчеты к экономическому разделу проекта программы КПСС[56]. Уже 8 июня руководители ведомств направили эти расчеты в ЦК КПСС[57].

По меткому выражению историков С.А. Баканова и А.А. Фокина, которые исследовали отдельные тома «Генеральной перспективы», для советского руководства в то время коммунизм означал советскую власть плюс американский уровень жизни [242, C. 434].

Вот, к примеру, описание коммунизма из книги 1961 года: «Коммунизм – это вполне реальные и конкретные условия жизни народа: это короткий рабочий день, хорошее жилье, самая низкая в мире квартирная плата, хорошая одежда, накормленные и напоенные дети, бесплатное обучение для них, государственные стипендии для студентов, бесплатная медицинская помощь, пенсионное обеспечение, отмена налогов с населения, которых у нас через пять лет не будет совсем, вот что такое элементы коммунизма на деле, в жизни». Убери слово «коммунизм» – и получишь описание государства всеобщего благосостояния [242, C. 425].

Что касается перестройки жизни на коммунистический лад, то в расчетах к экономическому разделу она нашла отражение в виде общественного воспитания детей и опережающего роста общественных фондов в составе реальных доходов населения. Если в 1960 году они составляли около четверти реальных доходов, то к 1980‑му должны были составлять примерно половину, то есть за счет пользования общественными благами трудящиеся должны были получать столько же, сколько в виде зарплаты.

Интересно, о каких именно общественных благах шла речь. К 1980 году планировалось перевести школьников на полное государственное обеспечение (включая еду, одежду, обувь, учебные пособия и все прочее, необходимое для учебы), сделать бесплатными детские спектакли, концерты, кино и прочие виды культурного обслуживания, обеспечить всех трудящихся бесплатными обедами на предприятиях, сделать бесплатными жилищно-коммунальные услуги, общественный транспорт, почтовые услуги. 75–80 % дошкольников должны были быть обеспечены детскими садами, а престарелые – домами престарелых и инвалидов в объеме, полностью закрывающем потребности в бесплатном содержании всех нуждающихся в этом. Если это и не был бы полный коммунизм, то точно было бы самое социальное государство в мире (Таблица 6).

Таблица 6. Выплаты и льготы из общественных фондов к 1980 году

К 1975 году планировалось завершить перевод на 30-часовую рабочую неделю (то есть работать шесть часов в день при двух выходных), а к 1980 году создать условия для будущего перехода к 25-часовой рабочей неделе, довести среднюю продолжительность отпуска до 33 календарных дней. К 1980 году каждая семья должна была иметь отдельную квартиру из расчета одна комната на каждого члена семьи плюс одна общая комната при обеспеченности жилплощадью 15–16 кв. м на человека.

На первой ступени коммунизма, которой планировалось достичь к 1980 году, радикально расширялись объемы оказания бытовых услуг и общественного питания, то есть должны были резко сократиться объемы домашнего труда, особенно женского. Улучшалось обеспечение больницами и санаториями, но при этом сохранялись деньги, торговля, зарплата, сохранялся квартирный принцип расселения (ориентированный на нуклеарную семью), планирование рабочего времени и отпусков означало сохранение контроля над трудовым поведением человека. Планировалось сохранение и индивидуальной готовки, и индивидуального досуга, а планы развития системы образования консервировали различия между умственным и физическим трудом (доля продолжающих обучение в старшей школе оставалась неизменной) [242, C. 427, 429].

Что до общественного воспитания детей, численность обучающихся в школах-интернатах на полном обеспечении государства должна была вырасти с 0,6 млн человек в 1960 году до 16–17 млн в 1980 году (30 % всех школьников). Еще 24 млн школьников (50 % общего количества) должны были обучаться в школах с продленным днем.

Третья программа КПСС была принята XXII съездом в конце 1961 года. Непосредственно в тексте программы нашли отражение следующие экономические задачи:

К 1970 году СССР превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма – США; значительно поднимется материальное благосостояние и культурно-технический уровень трудящихся, всем будет обеспечен материальный достаток; все колхозы и совхозы превратятся в высокопроизводительные и высокодоходные хозяйства; в основном будут удовлетворены потребности советских людей в благоустроенных жилищах (расселят коммуналки и общаги, аварийное жилье); исчезнет тяжелый физический труд; СССР станет страной самого короткого рабочего дня (шестичасовой рабочий день).

К 1980 году будет создана материально-техническая база коммунизма, обеспечивающая изобилие материальных и культурных благ для всего населения; советское общество вплотную подойдет к осуществлению принципа распределения по потребностям, произойдет постепенный переход к единой общенародной собственности.

Нужно отметить, что эта программа не была чистой утопией. На будущее темпы роста промышленности закладывали даже чуть меньше тех, что были в 1950‑е. Другими словами, при условии, что в 1960–1980 годах экономика развивалась бы такими же темпами, что и в 1950–1960 годах, программа по промышленности была бы выполнена. Она опиралась на уже достигнутые успехи, но экстраполяция сыграла с составителями злую шутку. А вот в сельском хозяйстве должен был произойти скачок, которого предыдущая советская история не знала. Если за 10 лет с 1950 по 1960 год продукция сельского хозяйства выросла в 1,6 раза, то за следующие 10 лет она должна была вырасти в 2,5 раза.

В экономических расчетах к третьей программе КПСС нашли отражение все теоретические установки того времени о том, что будет представлять из себя первая ступень перехода к коммунизму. Не нашлось только пояснений, какие конкретно мероприятия в области технического прогресса обеспечат такой темп роста промышленности и сельского хозяйства, чтобы все запроектированное стало явью. В расчетах указано, что плановые темпы роста были получены исходя из поставленных политических задач (догнать и перегнать развитые капиталистические страны по производству продукции на душу населения; полностью удовлетворить потребности населения в продуктах питания по научно обоснованным нормам). Это наводит на подозрения, что расчеты представляют собой простое математическое упражнение: с каким темпом надо расти, чтобы в требуемые сроки достигнуть нужного уровня.

В период подготовки первой пятилетки, в конце 1920‑х годов, Леонид Сабсович, один из плановиков, представил свою гипотезу построения социализма в СССР за 15 лет, где запроектировал экспоненциальный рост и получил экстраполяцией, что СССР уже в 1943 году обгонит США. Тогда подобный легкомысленный, математический подход был подвергнут критике Госпланом. Теперь Госплан промолчал.

По программе ежегодные темпы прироста национального дохода на 1961–1970 годы должны были быть выше 9 %, чтобы за десятилетие увеличить этот доход в 2,5 раза. Реально же темпы его прироста составили в 1963 году лишь 4 %.

В начале 1980‑х годов новый генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов в узком кругу подвел итог работе предшественников. По воспоминаниям первого заместителя министра иностранных дел СССР Корниенко, Андропов неоднократно говорил: «Какой там, к черту, развитой социализм, нам еще до простого социализма пахать да пахать». Чрезмерный оптимизм 1960‑х обернулся разочарованием 1980‑х.

Подготовка третьей программы КПСС ценна тем, что это был последний раз в советской истории, когда построение коммунизма воспринималось как практическая задача, требующая решения. К сожалению, верность делу коммунизма сочеталась у Хрущева с неготовностью слушать доводы экономистов. Схожая ситуация сложилась за 30 лет до описываемых событий: планы первой пятилетки были волевым образом пересмотрены политическим руководством, а Госплан подвергся «чистке» за скептицизм и неверие в волю рабочего класса как новый фактор производства. Но тогда та же партия, которая опрокинула госплановские проектировки, поднимала миллионы людей на трудовые подвиги. Теперь обещания всего бесплатного, наоборот, склоняли людей сидеть и ждать даров. Когда к 1980 году коммунизм не настал, люди предсказуемо обвинили в этом не самих себя, а государство, которое все никак не хотело отмирать и заменяться коммунистическим самоуправлением. Еще одну проблему я вижу в том, что само понятие коммунизма из общества, где созданы наилучшие условия для полноценного развития каждой личности, отчасти превращалось в набор потребительских характеристик. При всей важности бесплатных обедов и бесплатного проезда они, на мой взгляд, не являются полноценной заменой мечты о равенстве и братстве всех людей на Земле.

Политэкономическое резюме

Ленин накануне Октября и в первые месяцы советской власти надеялся на построение социализма как сети производственно-потребительских коммун, делегаты от которых в ВСНХ координировали бы их деятельность. От этих демократических идей вскоре пришлось отказаться, и последующие 30 лет экономическая модель в СССР развивалась в русле все большей централизации. Политбюро определяло цели развития, Госплан на их основе разрабатывал планы, являющиеся законами для всех исполнителей, наркомы конкретизировали их применительно к своим отраслям, а инициатива работников предприятий ограничивалась преимущественно изысканием способов выполнить спущенные сверху планы быстрее и экономнее. Для стимулирования работников применялся комплекс методов кнута и пряника.

Эта система позволила провести индустриализацию, выиграть войну и быстро восстановить хозяйство, но держалась на внутреннем напряжении всех своих частей. Наибольшая нагрузка приходилась на наркомов (позднее министров), которые должны были лично следить за происходящим на десятках предприятий, и на плановиков, которые должны были буквально под страхом смерти проверять, насколько достоверные заявки на снабжение им присылают с мест. Трое подряд председателей Госплана СССР были расстреляны, а министры и члены политбюро умирали от нагрузки. Ленин умер в 53 года, Дзержинский – в 48, Куйбышев – в 46, Жданов – в 52. Сталин не зря говорил Байбакову, что главными качествами наркома должны быть «бычьи нервы и оптимизм» [215, C. 79].

В проекте постановления о режиме труда и отдыха руководящих работников, которое готовилось в апреле 1947 года, говорилось: «Анализ данных о состоянии здоровья руководящих кадров партии и правительства показал, что у ряда лиц, даже сравнительно молодого возраста, обнаружены серьезные заболевания сердца, кровеносных сосудов и нервной системы со значительным снижением трудоспособности. Одной из причин указанных заболеваний является напряженная работа не только днем, но и ночью, а нередко даже и в праздничные дни». Через год в записке Лечебно-санитарного управления Кремля сообщалось, что 22 министра страдают от переутомления, один – от нервного истощения, трое больны язвой [177, C. 81]. С усложнением хозяйства множилось число отраслей и предприятий, а нагрузка на верхние звенья все возрастала. Неудивительно, что систему стали разбирать сразу же после смерти Сталина, и даже решение об организации совнархозов после определенной политической борьбы получило поддержку большинства. Региональные руководители хотели больше власти, а центральный аппарат – меньше нагрузки.

Сам конфликт между плановиками и хозяйственниками базировался на сохранении в советской экономике товарно-денежных отношений, выражавшихся в том, что труд на советских предприятиях сохранял обособленный, а не непосредственно-общественный характер, что создавало возможность при оценке трудового вклада каждого коллектива получать из общественного котла больше благ, чем полагалось бы по гамбургскому счету. Предприятия понимали, что игра с ценами и ассортиментом, сокрытие резервов, «выбивание» ресурсов и прочие уловки – в общем, такой же путь к росту благосостояния работников данного предприятия, как и самоотверженный труд по умножению объема материальных благ. То, что при этом зарплаты и премии оказывались не вполне честно заработанными, мало кого смущало.

Хрущев сделал крутой поворот от максимальной централизации к максимальной децентрализации. Все годы своего правления он настойчиво требовал, чтобы планы составлялись «на земле», на предприятиях, самими трудовыми коллективами на основании лишь небольшого числа рамочных показателей, спускаемых сверху. За этой настойчивостью прослеживается вера в то, что в СССР построено общество без классовых противоречий, членов которого не надо подгонять для работы на общее благо.

В то же время передача прав по составлению планов на места при сохранении премирования за их перевыполнение объективно толкала исполнителей принимать заниженные планы, которые было легче перевыполнить. При «планах по валу» бо́льшая свобода ценообразования формировала экономические стимулы завышать себестоимость – если каждая единица продукции стоит дороже, для выполнения плана в деньгах можно производить меньше.

Быстро оказалось, что средние и нижние уровни управления не готовы идти против своих интересов и стремятся назначать планы и цены так, чтобы работать меньше, а зарабатывать больше. Другими словами, передача прав «вниз» не была подкреплена перестройкой хозяйственного механизма для обеспечения соответствия групповых и общественных интересов. Это можно считать советским вариантом проблемы «принципал – агент» или уже упоминавшейся «проблемы безбилетника»: повышение экономической свободы низовых звеньев одновременно означает повышение их возможностей для оппортунистического поведения. А повышение централизации для лучшего контроля требует роста штатов проверяющих и снижает низовую инициативу.

Помимо «эгоизма по вертикали», сохранялся и «эгоизм по горизонтали», сменилась только его форма. При организации управления по отраслевому принципу появлялась ведомственность, при организации по территориальному – местничество. Никакого способа поменять образ мыслей руководителей так, чтобы они думали о стране в целом, не возникло. Не помогло и привлечение к управлению трудящихся: они требовали жилья, магазинов, продуктов и товаров ширпотреба, не слишком беспокоясь о том, как перераспределение капитальных вложений повлияет на экономику СССР в целом.

Этот «коллективный эгоизм», который я считаю проявлением товарного характера производства, выливался в ряд экономических проблем, которые приобретали хронический характер. Самой серьезной из них была проблема распыления капиталовложений. Каждый год в стране закладывалось больше строек, чем можно было обеспечить стройматериалами, строителями и строительной техникой. Увеличение объема располагаемых финансовых ресурсов у совнархозов и региональных совминов привело к тому, что строек за счет собственных средств стало закладываться больше, чем раньше, когда система была более централизованной. Но это приводило только к росту недостроев, так как инвестиционной продукции (стройматериалов и оборудования) на всех не хватало. В недостроях омертвлялись крупные средства, оборудование морально устаревало, а народное хозяйство не получало уже заложенной в план продукции.

Казалось бы – разве сложно все исправить? В плановой экономике, руководимой железными большевиками, всесильный Госплан под контролем ленинской партии указывает, что строить, а что не строить, запрещает раздувать фронт работ, следит за выполнением сроков строительства… Семилетка как нельзя нагляднее показала, насколько эта картина далека от действительности. По мере усиления отраслевых и/или территориальных руководителей Госплан и Совмин постепенно лишались возможности проводить резкую структурную перестройку. Плановая экономика становилась все менее плановой, централизованное воздействие встречало все усиливающееся «сопротивление материала» [207, C. 767].

Помимо «коллективного эгоизма», все более негативно на экономике сказывались политические амбиции СССР, последствия гонки за промышленно развитыми капиталистическими странами, непродуманных обещаний «догнать и перегнать». Советский Союз пытался решать больше задач, чем мог полноценно обеспечить ресурсами.

После снятия Хрущева председатель Совмина СССР А.Н. Косыгин поручил экономическому отделению Академии наук СССР подготовить доклад о состоянии экономики и путях его улучшения. Уже в этом докладе ученые предлагали на один-два года запретить дальнейшее увеличение объемов капитальных вложений, заморозить их на текущем уровне и достроить недостроенное, прежде чем начинать новое; вместо новых котлованов направить средства в хромающее сельское хозяйство и на увеличение фонда потребления[58].

Но сделать паузу даже на пару лет политическое руководство было не готово. Вместо отказа от части задач все больше и больше средств вкладывалось в добывающую промышленность и топливно-энергетический комплекс, из-за чего не оставалось достаточно для модернизации машиностроения и той самой комплексной механизации и автоматизации, на которую возлагались такие надежды в программе строительства основ коммунизма к 1980 году. Технический прогресс замедлялся, а дисбалансы между отраслями возрастали.

Для устойчивой нерепрессивной модели плановой экономики требовалось, чтобы экономические агенты на местах имели возможность доносить свои потребности до центральных плановых органов и могли корректировать спущенные им планы исходя из лучшего знания условий и резервов производства, но при этом не злоупотребляли бы этой свободой в ущерб смежникам и конечным народнохозяйственным результатам. А центральные плановые органы в своих директивах соизмеряли бы государственные амбиции с потребностями «простых людей». Не будет преувеличением сказать, что все последующие экономические реформы в СССР были попытками найти выход из этого «заколдованного круга».

Глава 12

Косыгинская реформа 1965 года

Экономические дискуссии начала 1960‑х годов

Специальный раздел, посвященный экономическим дискуссиям конца 1950‑х – начала 1960‑х годов, необходим по двум причинам. Во-первых, без него трудно объяснить косыгинскую реформу, которую эти дискуссии подготовили. Во-вторых, описание причин появления самих дискуссий и новых направлений экономической науки позволяет лучше понять те вызовы, с которыми столкнулась советская экономика после того, как остро проявились негативные побочные явления хрущевской модели экономической демократизации.

Экономические реформы Хрущева, насколько можно судить по актуальным историческим исследованиям и опубликованным документам, ни на какую стройную концепцию не опирались. С одной стороны, Никита Сергеевич не очень любил советоваться с кем-либо, с другой – общее направление преобразований в сторону демократизации и децентрализации управления как будто бы было и так очевидно и поддерживалось всеми послесталинскими руководителями, с третьей – в стране отсутствовали научные центры, которые могли бы такую программу реформ разработать [243, C. 74].

После окончившихся политическими процессами и чистками острых политэкономических дискуссий 1920‑х годов в стране наступило теоретическое затишье. В 1930‑е – 1940‑е годы дискуссии о методологии планирования в печати практически отсутствовали, как и учебники по столь важной дисциплине. После разгрома школы «генетиков» и осуждения Громана и Базарова как «буржуазных специалистов» желающих выступать на эти темы сильно поубавилось. В 1940 году новый председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский поставил вопрос о подготовке учебника «Социалистическое планирование», авторами которого должны были стать крупные плановые работники М.А. Ямпольский, А.Д. Курский и Г.М. Сорокин. Однако последние сорвали сроки подготовки материалов[59], Ямпольский в январе 1941 года был отстранен от редактирования[60], и учебник в итоге так и не вышел.

В политэкономии ситуация обстояла не лучше: несмотря на многолетнюю работу над «официальным» учебником политической экономии под редакцией К.В. Островитянова, побочным продуктом которой стала последняя работа И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» (она написана как комментарий к дискуссии вокруг проекта учебника), книга вышла только в 1954 году, после смерти вождя, когда цена действительной или мнимой ошибки стала ниже.

По итогам дискуссии по проекту учебника политической экономии Г.М. Маленков, М.А. Суслов и Ю.А. Жданов направили Сталину записку «О положении в экономической науке», где признавали неблагополучие, выражающееся в «отсутствии серьезных научных трудов по политэкономии и низком теоретическом уровне публикуемых экономических исследований» [191, C. 374]. В 1954 году Институтом экономики было созвано совещание по проблеме эффективности экономики с целью подвести итоги дискуссии 1949–1954 годов, однако никаких рекомендаций выработано не было [247, C. 6].

Неудивительно, что к середине 1950‑х годов экономическая наука мало что могла предложить практикам. Статьи тех лет по экономическим проблемам большей частью сводятся к призывам лучше работать и высмеиванию отдельных частных недостатков планов типа отсутствия увязки финансового плана и плана в натуре для какого-нибудь завода [248]. Постоянными были жалобы на низкое качество планирования, нестыковки в отдельных плановых показателях, планирование «от достигнутого» без учета реальных потребностей потребителей. Позднее академик В.М. Глушков и многие экономические историки объясняли рост сбоев в планировании ростом объемов экономической информации, которые уже невозможно было «переварить» без использования ЭВМ, но в 1950‑е годы такие трактовки еще не звучали.

В. Некрасов, который исследовал хрущевские реформы Госплана, предложил для их описания модель авторитарного реформатора, который занимается институциональным дизайном, сознательно конструирует «новые органы и учреждения, способные разработать предложения по реформированию управления советской экономикой и в итоге “изобрести” новую модель экономического развития» [243, C. 72]. При этом начатая новым руководством децентрализация управления радикально снизила детализацию планов и объем доступной плановикам экономической информации, что запустило порочный круг: недовольство работой Госплана приводило к его реорганизациям, они вызывали новые сбои в работе, что усиливало недовольство Хрущева и вело к новым реорганизациям. Хрущев вполне сознательно стремился создать альтернативные Госплану центры экономической экспертизы, пусть даже путем деления ведомства надвое (Госплан и Госэкономкомиссия; Госплан и Госэкономсовет).

Падение административного веса Госплана приводило к тому, что он терял позиции в торге с министерствами и ведомствами, которые требовали более легких планов и одновременно большего объема ресурсов для их выполнения. Когда план шестой пятилетки попытались составлять «снизу», на основании писем трудящихся, те повели себя точно так же: требовали легких планов и большего объема ресурсов.

Председатель Госэкономкомиссии Сабуров на декабрьском пленуме 1956 года, посвященном проблемам выполнения шестой пятилетки, прямо указывал на причины сложившегося положения: Госэкономкомиссия не выдержала натиска министерств, чему содействовали и местные руководители. «Плохо то, что мы не даем отпора… и в этом наша беда», – сетовал он [221, C. 89]. Хрущев попытался пресечь эту групповую эгоистичную практику совнархозной реформой, но она лишь сменила прежнюю форму ведомственности на новую форму местничества.

Для разработки семилетнего плана при Госплане СССР были созданы межведомственные комиссии по основной экономической задаче государства, по повышению уровня жизни, по вопросам труда и заработной платы, по финансовым проблемам, по развитию важнейших отраслей народного хозяйства, по проблемам развития науки и ряд других. В состав комиссий вошли работники Академии наук, ЦСУ, отраслевых НИИ, вузов и так далее. Материалы комиссий должны были заложить основу для разработки семилетнего плана[61]. Таким образом, семилетка стала первым перспективным планом, для разработки которого привлекалась широкая научная общественность.

На совещании, которое приняло решение, что семилетку будут готовить межведомственные комиссии, а не Госплан, присутствовали как минимум двое академиков, которые в скором времени организационно обустроят целые новые направления в советской экономической науке: В.С. Немчинов и Т.С. Хачатуров[62].

Хачатуров возглавит разработку вопросов эффективности капитальных вложений, для чего потребуется ввести в экономические расчеты учет фактора времени, продумать подходы к дисконтированию, расчету нормативных сроков окупаемости и прочему, с 1966 года займет пост главного редактора ведущего советского (и российского) экономического журнала «Вопросы экономики».

А Немчинов станет «крестным отцом» всего экономико-математического направления в советской экономической науке [249]. Статистик с дореволюционным стажем, он готовил справки по урожайности сельского хозяйства лично для Сталина, чем заслужил уважение вождя. В 1948 году Немчинов выступил в защиту генетики и против Лысенко, за что был снят с поста ректора Тимирязевской академии, но его поступок оценили в научной среде. В 1950‑е годы Немчинов становится одним из пионеров внедрения метода межотраслевого баланса, создает первую в стране лабораторию экономико-математических исследований и разными способами «пробивает» публикации работ по этой теме. В конце 1958 года он организует первую в стране Лабораторию по применению экономико-математических методов (ЛЭММ) АН СССР, из которой позднее вырастет Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ).

Любопытно, что среди межведомственных комиссий, образованных в конце 1957 года для подготовки плана семилетки, комиссии по вопросам методологии планирования не было. Но академики воспользовались открывшейся благодаря хрущевским реформам возможностью принять участие в работе плановых органов, чтобы заявить, что сам подход к планированию нуждается в пересмотре.

К этому выводу подталкивали не только административные игры, но и выход СССР по многим направлениям развития науки и техники на передовые рубежи в мире. Этот выход, с одной стороны, был большим достижением, но с другой – проблемой для плановиков, так как дальнейшие направления развития промышленности требовалось определять уже не копируя действия более развитых в экономическом отношении соседей. Но наиболее важной предпосылкой для быстрого становления экономико-математических методов был, на мой взгляд, провал замены директивных методов управления сознательностью трудящихся. По мере нарастания проблем с совнархозами требовался либо возврат к высокоцентрализованной «сталинской» модели управления, либо поиск механизма, который подталкивал бы предприятия самостоятельно экономить ресурсы и принимать повышенные плановые обязательства.

Ответом на этот запрос стал комплекс идей, в котором соединялись связь рентабельности и материальной заинтересованности, концепция оптимального планирования и большие надежды на кибернетику и электронно-вычислительные машины.

Рентабельность и материальная заинтересованность

Хотя перестройка управления промышленностью по территориальному принципу практически не поменяла статус предприятий, во время ее обсуждения постепенно выкристаллизовалось мнение о промышленном предприятии как о самостоятельном хозяйственном организме, который не только выполняет задания вышестоящих органов, но и обладает собственными экономическими интересами.

Острее всего противоречие между общегосударственными и частными интересами проявлялось в области капитальных вложений. Новые цеха строились за государственный счет, то есть для директоров предприятий и министров были как бы «бесплатными». Директора предприятий при содействии совнархозов начинали множество новых строек, на которые по всей стране не хватало стройматериалов. В результате предприятия строились годами и зачастую морально устаревали уже к моменту ввода в эксплуатацию.

Хрущев еще в своем докладе о совнархозах требовал сделать так, чтобы капитальное строительство велось за счет собственных оборотных средств предприятий и те не обивали бы пороги Госплана и Минфина. Ту же мысль он повторил на XXII съезде партии: «Мы должны поднять значение прибыли, рентабельности. В интересах лучшего выполнения планов надо дать предприятию больше возможностей распоряжаться прибылью, шире использовать ее для поощрения хорошей работы своего коллектива, для расширения производства».

Признание обособленных от общества экономических интересов предприятия, или, другими словами, признание товарности советской экономики ставило на повестку дня вопрос о заключении своего рода соглашения между предприятием и обществом в лице плановых органов: надо дать предприятию то, что оно хочет, чтобы оно сделало то, что обществу нужно. За предприятием не нужно надзирать, с предприятием надо договариваться.

Это ломало известное еще по трудам В.И. Ленина представление о социализме как «единой фабрике». Товарность, то есть экономическая обособленность производителей и наличие у них обособленных интересов, признавалась не как что-то плохое или хорошее, а как факт общественной жизни, который невозможно игнорировать.

Заявления партийного лидера дали старт новой общественной дискуссии. В мае 1957 года Институтом экономики АН СССР было проведено научное совещание «О законе стоимости и его использовании в народном хозяйстве». Те же вопросы заняли центральное место в повестке дня научной конференции экономического факультета МГУ, состоявшейся в январе 1958 года. Возобладала мысль, что закон стоимости в советской экономике действует, но его роль как регулятора воспроизводства используется недостаточно.

С 1958 года стали оформляться в самостоятельное направление экономической мысли расчеты по эффективности капитальных вложений. Само понятие эффективности базировалось на предпосылке, что государство как бы сдает в аренду коллективу отдельного предприятия общенародные основные средства, а коллектив должен обеспечить их использование на уровне не ниже, чем по отрасли в целом. Государство за арендованные (авансированные) основные средства получает своего рода арендную плату, а коллектив должен постараться использовать их так, чтобы после расчетов с государством что-то осталось и ему тоже.

10 августа 1958 года Хрущев выступил с речью на митинге строителей Волжской ГЭС. В ней он отметил, что киловатт-час электроэнергии, выработанной на гидростанциях, дешевле, чем выработанной на тепловых, но зато строительство ГЭС гораздо дороже и затратнее по времени, чем в случае ТЭЦ сопоставимой мощности. И если учитывать и текущие, и капитальные затраты, то, вероятно, ТЭЦ строить выгоднее, так как тот же объем установленной мощности можно построить дешевле и быстрее, а чем раньше народное хозяйство получит дополнительные киловатты, тем быстрее будет расти производительность труда, которая перекроет дороговизну тепловой электроэнергии [240].

Поскольку ни до, ни после советский лидер по вопросам сопоставления текущих и капитальных затрат не высказывался, можно предположить, что этот тезис попал в его речь усилиями заинтересованных лиц, которые получили мощный аргумент в пользу изучения вопросов эффективности капитальных вложений.

В июне 1958 года состоялась Всесоюзная научно-техническая конференция по проблемам определения экономической эффективности капитальных вложений и новой техники в народном хозяйстве СССР. Материалы конференции были изданы в следующем году отдельной книгой, а основным ее результатом стали рекомендации. Хотя проект их был подготовлен заранее, а окончательная редакция велась комиссией Института экономики и ВЦСПС под председательством Т.С. Хачатурова, формально это были рекомендации всех 800 с лишним участников, представлявших почти все центры экономической экспертизы. Проект был одобрен в январе 1959 года Научным советом по проблеме экономической эффективности капитальных вложений и новой техники, обсужден президиумом Академии наук СССР, по его поручению согласован с Госпланом СССР, Госстроем СССР, ГКНТ СССР, ЦСУ СССР и Стройбанком СССР и 22 декабря 1959 года был утвержден президентом Академии наук СССР академиком Л.Н. Несмеяновым как «Типовая методика определения экономической эффективности капитальных вложений и новой техники в народном хозяйстве СССР».

Основным показателем эффективности было установлено отношение прироста чистого продукта к вызвавшим его капитальным вложениям, что на уровне предприятия соответствовало рентабельности активов (ROA, return on assets) [250, C. 8]. Однако для сравнения двух проектов между собой предлагалось пользоваться не рентабельностью, а отношением прироста вложений к сокращению себестоимости. За счет экономии от снижения себестоимости дополнительные капитальные вложения должны были окупаться в срок не более семи лет (в исключительных случаях 10 лет).

Таким образом, в методике 1959 года оказались смешаны два подхода: ориентация на снижение себестоимости и ориентация на рост рентабельности, что являлось отражением споров экономистов и хозяйственников тех лет.

Прежде чем продолжить рассказ, важно обратить внимание читателя на одну существенную особенность: зарплату работники советских предприятий получали из условно бездонного государственного кармана по определенным специально сконструированным правилам.

В советской экономической модели естественной связи между денежным вознаграждением рабочих и стоимостью продукции не было. В начале года устанавливалось соответствие между общим объемом фонда оплаты труда и общим объемом утвержденной предприятию производственной программы. Выполнение определенного процента годовой производственной программы давало бухгалтерии право начислить рабочим соответствующий процент от годового фонда оплаты труда. Выплата зарплаты не зависела от финансового состояния предприятия, государство могло установить такие цены и такие ставки отчислений в бюджет, что предприятие стало бы планово убыточным, но при этом работники все равно получали бы зарплату. При необходимости зарплатные счета предприятий пополнялись из бюджета. С одной стороны, такой подход защищал рабочих, но с другой – создавал предпосылки их незаинтересованности в тех показателях работы, которые на зарплату не влияли.

Поэтому самым острым вопросом был такой: в чем именно измерять выполнение производственной программы? Все стороны признавали, что ни один отчетный показатель не является идеальным и если оценивать работу предприятий только по нему, то это приводит к ошибкам и убыткам для экономики. А для комплексной всесторонней оценки каждого предприятия с учетом всех факторов у центральных плановых и хозяйственных органов не хватает сил. Спор велся по вопросу, какой показатель «наименее плохой». Реальный же выход виделся в использовании синтетических показателей эффективности производства. Главным образом рассматривались, как уже было упомянуто, уровень рентабельности и снижение себестоимости.

Отдельной проблемой являлось премирование за перевыполнение планов. Чтобы легче было перевыполнить план и получить премию, надо было сам план установить заведомо заниженным. Поэтому каждый год предприятия «бодались» с плановыми органами, доказывая, что план им надо дать поменьше. Получалось, что кто выбил план условно в 100 единиц продукции и произвел 100 единиц продукции – тот молодец, а кто согласился на повышенный план в 120 единиц, а сделал только 110, – тот плохо поработал и лишается премии.

Трудно идти к коммунизму, если предприятия дружно скрывают свои действительные возможности.

Не стоит считать всех директоров предприятий тех лет жуликами: в «Правде» печаталось множество писем от честных коммунистов о том, что действующая система поощрения заставляет их заниматься вредительством, а если работать по совести – предприятию от этого одни проблемы. Типичный пример – письмо директора Невского машиностроительного завода Андреева. Завод придумал новую газовую турбину: меньше по весу, из более дешевых материалов, более экономичную для потребителя, чем старая. Но трудоемкость ее изготовления оказалась выше. В итоге завод в проигрыше: его ругают за излишнюю трудоемкость и одновременно ему сложнее выполнять «план по валу»: раз турбина дешевле, то, чтобы выполнить план в деньгах, надо сделать больше новых турбин, больше работать.

Попытку увязать два вопроса – план для предприятия и материальное поощрение – предпринял Е.Г. Либерман в знаменитой статье «План, прибыль, премия», вышедшей в «Правде» 9 сентября 1962 года. Он предлагал доводить до предприятий только планы по объему продукции в номенклатуре и по срокам поставок. Все остальные показатели предприятия должны планировать самостоятельно, а чтобы мотивировать их принимать повышенные, а не заниженные планы, нужно привязать шкалу поощрения к рентабельности (отношение прибыли к стоимости основных фондов предприятия). Тогда предприятия не будут просить в бюджете излишних капиталовложений, так как лишние основные фонды увеличивают знаменатель формулы и снижают уровень рентабельности, а значит, и поощрение. Фонд поощрения по-прежнему формировался бы не из прибыли (не как при капитализме), а из условно бездонного государственного кармана, но процент отчислений зависел бы от уровня рентабельности.

Статья, которая впервые публично предложила относительно целостную новую систему поощрения, а не ограничивалась призывом лучше работать или поменять один плановый показатель на другой, появилась не на пустом месте, а была частью дискуссии, развернутой в ответ на явный общественный запрос. Еще 19 марта 1962 года «Экономическая газета» обратилась к широким кругам читателей с анкетой «Делового клуба». Центральное место среди вопросов анкеты занимала проблема взаимоотношений экономических интересов отдельного предприятия и государства в целом. 7 июля 1962 года газета «Правда» начала дискуссию под заголовком «Совершенствовать хозяйственное руководство и управление», призвав читателей высказаться, что именно надо улучшить в экономическом механизме. В следующие месяцы в этой рубрике были опубликованы десятки статей, в том числе статья Либермана. Дискуссия перекинулась в другие газеты и научные журналы.

К сожалению, до сих пор нам мало известно об обстоятельствах появления статьи Либермана. По воспоминаниям главреда «Известий» А.И. Аджубея, во второй половине 1962 года Либерман написал письмо со своими предложениями секретарю ЦК П.Н. Демичеву. Демичев показал письмо Хрущеву, тот дал добро на публикацию. Но еще в апреле 1962 года состоялось заседание Научного совета при Академии наук СССР по комплексной проблеме «Научные основы планирования и организации общественного производства», на котором обсуждался доклад Либермана [251, C. 100]. Этот научный совет с 1961 года возглавлял В.С. Немчинов, и в силу причин, которые будут изложены ниже, у меня есть основания считать, что именно он продвинул малоизвестного харьковского профессора.

Либерман в статье перечислял плюсы заинтересованности предприятий производить как можно больше прибыльной продукции: без планов по зарплате и численности персонала предприятия избавятся от лишних работников и будут повышать производительность труда. Желание заработать больше денег будет стимулировать работников работать лучше. Разумеется, при несоблюдении заданий по объему, номенклатуре и срокам поставок предприятие лишалось бы права на премирование. В таком случае предприятия направляли бы в совнархоз проекты своих планов, а центральные плановые органы спускали бы в совнархоз обобщенные государственные задания по экономическому району в целом. Е.Г. Либерман был уверен, что сумма планов предприятий, движимых стремлением заработать, будет превышать размер необходимых централизованных заданий.

Основной новизной предложений Либермана было не то, что надо связать прибыль и зарплату (это было сделано еще в 1930‑е), а то, что если установить предприятию план в номенклатуре (то есть в натуре по видам продукции) и связать поощрение с рентабельностью активов, больше никаких показателей для предприятия устанавливать будет не нужно. Как лучше выполнить план, предприятие решит самостоятельно. Это должно было существенно снизить нагрузку на центральные плановые органы.

Проблемой предложений Либермана была (не)адекватность цен на продукцию трудоемкости производства и спросу на нее. Согласно трудовой теории стоимости, в основе цен лежат общественно необходимые затраты труда, но с первых пятилеток плановые цены на продукцию устанавливались весьма произвольно, служа инструментом перекачки средств между отраслями. Низкие заготовительные цены на сельхозпродукцию были средством, с помощью которого деревня добровольно-принудительно финансировала города, а в цену большинства потребительских товаров включался налог с оборота, и при любых покупках трудящиеся финансировали тяжелую индустрию. С другой стороны, цены на многие виды сырья устанавливались на низком уровне, чтобы обрабатывающая промышленность была прибыльной и в ней работало материальное стимулирование через фонд директора.

При таком подходе закон стоимости выполнял контрольно-стимулирующую функцию (если предприятие не имело прибыли, это было сигналом для хозяйственных органов, что оно перерасходует ресурсы либо имеет низкую производительность труда), но не был регулятором пропорций производства, главным оставалось выполнение утвержденной производственной программы в натуре. Степень соответствия цен общественно необходимым затратам труда была неважна, ее и не пытались рассчитать. Было достаточно того, что год от года продукция стоит дешевле, а значит, экономика становится более производительной.

Однако предложенная Либерманом новая система предполагала, что предприятию в натуре и номенклатуре планируют не весь объем продукции, детализировать производственную программу оно должно самостоятельно, ориентируясь на уровень рентабельности тех или иных видов продукции. А для этого цены должны были начать отражать соотношение спроса и предложения. При капитализме это достигается через рыночный обмен и конкуренцию производителей. Но как это сделать в советской экономике? Без адекватных цен самая рентабельная для предприятия продукция не обязательно будет самой нужной обществу.

Надо было либо вводить в СССР куплю-продажу по свободным ценам, либо каким-то образом сымитировать, смоделировать рынок. С заявкой на возможность этого выступили энтузиасты оптимального планирования.

Экономико-математические методы и оптимальное планирование

Основополагающие для становления экономико-математического направления работы Л.В. Канторовича и В.В. Новожилова появились в конце 1930‑х – начале 1940‑х годов, но почти 20 лет особого влияния на хозяйственную практику не оказывали – не было условий, которые позволили бы их идеям захватить достаточное количество умов. Такой шанс представился только в конце 1950‑х годов, когда совнархозы работали все хуже и хуже, а признавать это политическим руководителям очень не хотелось.

Выступая на Всесоюзном совещании научных работников 12 июня 1961 года, зампред Совмина СССР А.Н. Косыгин говорил о том, что плановые и хозяйственные органы испытывают трудности в решении ряда вопросов («расчет оптимальных размеров строящихся предприятий или изучения состояния и конъюнктуры мирового рынка, спроса на товары, закономерностей ценообразования, наилучшей организации управления производством») и нуждаются в научной помощи. Обращаясь к советским ученым, он рекомендовал им «разработать конкретные предложения по применению математических методов и современной вычислительной техники <…> в планировании и управлении производством» [252].

Утверждение нового направления шло по тем же лекалам, что и с расчетами эффективности капитальных вложений. В конце 1958 года В.С. Немчиновым была создана лаборатория экономико-математических методов, для подготовки кадров в 1959–1960 годах началось преподавание математики экономистам в ведущих вузах. В 1958 году вышел русский перевод книги В. Леонтьева «Исследование структуры американской экономики», знакомивший читателей с методом межотраслевого баланса, а в 1959‑м под редакцией Немчинова – первый том будущего трехтомника «Применение математики в экономических исследованиях», где были перепечатаны ранние работы Л.В. Канторовича и В.В. Новожилова, а также доказывалось, что математика не противоречит марксистской политэкономии.

В 1959 году глава Академии наук СССР А.Н. Несмеянов на XXI съезде КПСС заявил, что экономическая наука должна стать «точной наукой в полном смысле этого слова, широко использовать новейшие средства вычислительной техники, стать прожектором в планировании народного хозяйства». А в 1961 году была принята третья программа коммунистической партии, поставившая целью создание к 1980 году основ коммунизма. В ней было записано, что «главное внимание во всех звеньях планирования и руководства хозяйством должно быть сосредоточено на наиболее рациональном и эффективном использовании материальных, трудовых и финансовых ресурсов, природных богатств и устранении излишних издержек и потерь. Достижение в интересах общества наибольших результатов при наименьших затратах – таков непреложный закон хозяйственного строительства».

В этой немного корявой формулировке нетрудно увидеть постановку в общем виде оптимизационной задачи линейного программирования. Энтузиасты нового направления и тут постарались, чтобы нужные слова попали в важные политические документы.

В апреле 1960 года состоялось научное совещание о применении математических методов в экономических исследованиях и планировании, подготовку которого возглавлял В.С. Немчинов [253, C. 150]. Совещание приняло координационный план работы по применению математических методов и ЭВМ в экономике и рекомендовало организовать в АН СССР институт экономико-математических методов [253, C. 151].

В 1961 году было проведено первое координационное совещание по вопросам применения математики и вычислительной техники в экономических исследованиях и планировании с участием 56 организаций. В 1962 году в Новосибирске состоялась первая конференция по оптимальному планированию, а в 1963 году на базе ряда научных учреждений был создан Центральный экономико-математический институт АН СССР (ЦЭМИ) во главе с Н.П. Федоренко (преемником Немчинова, который к тому времени уже тяжело болел) [253, C. 152].

Такое бурное развитие (за пять лет был пройден путь от первых переводных публикаций до профильного института, научных советов, регулярных совещаний и десятков организаций-участников) объясняется громкими обещаниями, которые в то время раздавали сторонники матметодов. Речь шла не просто об экономии бензина (при решении транспортной задачи) или сырья при оптимальном способе раскроя фанерного листа (задача, при решении которой в 1939 году Л.В. Канторович открыл метод линейного программирования). Ученые заявили, что могут рассчитать идеальные цены на продукцию, при которых предприятия, стараясь максимизировать свою прибыль и отчисления в фонд поощрения, производили бы именно тот набор продукции, который нужен обществу. Это позволило бы нивелировать основные риски предложений Либермана – что предприятия будут в погоне за прибылью производить не то, что нужно.

Метод линейного программирования, за который Л.В. Канторович получил Нобелевскую премию по экономике, направлен на решение задач, которые в самом общем виде сводятся к тому, как загрузить наличные производственные мощности выпуском определенного набора видов продукции таким образом, чтобы максимизировать выпуск либо минимизировать затраты.

При решении системы уравнений находились так называемые разрешающие множители, которые характеризовали относительную дефицитность самого производительного оборудования или шире – относительную редкость используемых ресурсов. Л.В. Канторович называл эти множители «объективно обусловленными оценками» (о. о. оценками) и указывал, что для условий задачи они отражают соотношение трудоемкостей, соотношение народнохозяйственных ценностей с учетом всех введенных в задачу ограничений.

В свою очередь это означало, что если назначить цены на продукцию пропорционально о. о. оценкам (если в задаче два вида продукции и их разрешающие множители относятся друг к другу как 1:4, значит, соотношение цен на эти два вида продукции тоже должно быть 1:4, например 5 и 20 рублей), то предприятию выгоднее всего будет выполнить именно оптимальную производственную программу, максимизирующую выпуск либо минимизирующую затраты и сохраняющую заданную пропорцию между выпуском изделий разных видов [253, C. 177]. Появлялась возможность рассчитать «идеальные рыночные цены» без рынка!

В 1959 году в СССР создается комиссия Академии наук по вопросам ценообразования. Руководителем комиссии был назначен В.С. Немчинов, который использовал ее как площадку для постепенной популяризации идеи расчета цен математическими методами с использованием межотраслевого баланса [254].

В 1962 году ЦСУ составило отчетный межотраслевой баланс за 1959 год. На его основе НИЭИ Госплана СССР разработал экспериментальный плановый межотраслевой баланс общественного продукта в ценностном выражении на 1962 год. Главный вычислительный центр при Госплане СССР составил экспериментальный плановый баланс в натуральном выражении на 1962-й по 346 важнейшим продуктам. В последующем он стал ежегодно разрабатывать плановые межотраслевые балансы в натуральном выражении по большому числу продуктов [255, C. 49].

Применение межотраслевого баланса давало возможность, задав вектор конечного спроса (перечень потребительских товаров, которые должны быть произведены), получить производственные задания для всех отраслей промышленности. «Ведущим звеном» становилась бы максимизация выпуска потребительских товаров, рост благосостояния населения. Эти рассчитанные через междотраслевой баланс задания отраслям вместе со сведениями о наличных производственных мощностях закладывались бы в огромную оптимизационную задачу, которая бы рассчитывала оптимальный план. В процессе вычислялись бы разрешающие множители, которые бы указывали, какими должны быть цены на продукцию, чтобы предприятия при имеющихся у них мощностях в погоне за прибылью произвели бы именно то, что нужно.

Традиционные политэкономы возражали против предложений Канторовича, указывая, что цены должны отражать общественно необходимые затраты труда, а если назначать их пропорционально объективно обусловленным оценкам, то они отражают еще и относительную дефицитность используемых ресурсов. Кроме того, под таким углом зрения труд становится таким же фактором производства, как земля, материалы и оборудование: любой фактор производства, который находится в недостатке, должен получить более высокую оценку. Канторович с этим в общем соглашался, парируя, что учитывать относительную редкость можно и нужно.

Немчинов и его сторонники предложили новую модель планирования, в которой от государственных заданий следовало перейти к государственным заказам, распределяемым между предприятиями на конкурсной основе. Предприятия сообщали бы плановому органу о своих производственных возможностях с учетом собственных планов повышения производительности труда и снижения себестоимости, эти данные закладывались бы в огромную оптимизационную задачу, охватывающую всю экономику, в результате чего заказы на производство продукции распределялись бы между ними оптимальным образом [256, C. 7]. Централизованное снабжение предлагалось заменить государственной торговлей средствами производства.

Вот как говорил об этом на совещании 1964 года Н.П. Федоренко: «Внедрение автоматизированного управления народным хозяйством приведет к тому, что предприятия получат большие права, так как, лучше зная потребности общества, они будут более квалифицированно планировать свою деятельность. Новая техника позволит быстро и в полном объеме доводить до центральных органов сведения о потребностях предприятий и строек. Эти сведения будут немедленно обработаны, увязаны с интересами всего народного хозяйства, что позволит осуществить наиболее рациональную координацию и централизацию планирования». А директор Института математики Сибирского отделения АН СССР С.Л. Соболев на том же совещании прямо заявил, что применение о. о. оценок для ценообразования «дает принципиальную возможность использовать цены на продукцию для автоматического поддержания народного хозяйства в оптимальном режиме».

В выступлениях энтузиастов экономико-математических методов возникал образ идеальной, сбалансированной, основанной на точном расчете плановой системы, которая действовала бы без принуждения и в автоматическом режиме! Управление экономикой сохраняет централизованный характер, но лишается волюнтаристского начала (управленческое решение заменяется обезличенным результатом оптимизационного расчета). Управляющее воздействие происходит через цены и госзаказ, а не через прямые распоряжения, сохраняя за директорами предприятий полную оперативную свободу в рамках взятых на себя производственных обязательств. Под такое можно было получить средства не на один институт.

Новая философия планирования была впервые изложена в широкой печати 21 сентября 1962 года в статье В.С. Немчинова «Плановое задание и материальное стимулирование» в газете «Правда» как комментарий к статье Либермана. Концепция Немчинова расширяла, дополняла и завершала предложения Либермана. Именно это обстоятельство заставляет меня считать, что Немчинов через свой научный совет продвинул Либермана в «Правду», используя его как «пробный шар» для презентации собственных идей.

Кибернетика на службе планирования и идея ОГАС

В соответствии с рекомендацией первого совещания по применению матметодов, прошедшего весной 1960 года, в АН СССР был создан Научный совет по применению математики и вычислительной техники в экономических исследованиях и планировании, который возглавил все тот же В.С. Немчинов [249, C. 149]. Упоминание вычислительной техники в названии научного совета не случайно – на совещании один из пионеров советской кибернетики И.С. Брук отметил необходимость создания сети вычислительных центров по сбору, хранению и обработке информации и указал, что только использование ЭВМ могло бы обеспечить широкое применение математических методов.

Экономисты-математики, таким образом, вошли в альянс с кибернетиками и производителями вычислительной техники. Альянс был закреплен появлением нового понятия – экономической кибернетики [253, C. 155].

Еще 6 октября 1958 года вышло секретное постановление ЦК КПСС и Совмина СССР № 1121–541 «О неотложных мерах по созданию и производству электронных вычислительных машин», пункт 19 которого гласил: «Принять предложение Госплана СССР о создании в Госплане СССР вычислительного центра для проведения расчетов в области планирования и экономики народного хозяйства…» Осенью 1959 года был подписан приказ о создании Вычислительного центра (ВЦ) Госплана СССР. В уставных документах ничего не говорилось о том, что вычислительный центр станет базой внедрения матметодов в планирование, с тем же успехом он мог быть простым счетным бюро, но организационные усилия 1960 года привели к тому, что ВЦ с первых месяцев стал в экспериментальном режиме заниматься межотраслевыми балансами и оптимизационными расчетами.

В 1962 году директор ВЦ Н.И. Ковалев обнародовал предложения по созданию первой очереди системы, которая предназначалась для автоматизации расчетов по материально-техническому снабжению народного хозяйства. Планировалось создать при госпланах союзных республик и крупных совнархозах вычислительные центры, объединить их линиями связи и замкнуть на головной ВЦ в Москве, которым должен был стать ВЦ Госэкономсовета[63]. По расчетам, капитальные затраты на создание системы составили бы примерно 94 млн рублей. Создание первой очереди ВЦ (30 штук) заняло бы три года. Ковалев подчеркивал, что экономический эффект, связанный с оптимизацией планов, рационализацией использования всех ресурсов и повышения уровня оперативного руководства, во много раз превысил бы все расходы на создание системы [257, C. 41].

То же постановление правительства от 21 мая 1963 года № 564, которым был учрежден ЦЭМИ, предписывало разработать Единую государственную сеть вычислительных центров (ЕГСВЦ), то есть закрепляло связку «развитие матметодов – развитие компьютеров для их применения». Координацией действий экономистов, математиков, кибернетиков и производственников должно было заниматься специально созданное Главное управление по внедрению вычислительной техники при Государственном комитете по координации научно-исследовательских работ СССР (ГУВВТ). ГУВВТ назначил разработчиком ЕГСВЦ ГВЦ Госплана СССР. Непосредственно разработкой занималась рабочая группа под руководством Н.Е. Кобринского. Этот сюжет детально изложен во множестве публикаций, среди которых выделяются работы А. Кутейникова [258]. Отмечу только, что разработчики проекта ЕГСВЦ вместо того, чтобы предложить решение проблем, с которыми сталкивались хозяйственные министерства и ведомства, предложили заменить эти ведомства будущей сетью вычислительных центров, из-за чего их идеи встретили понятное сопротивление [225].

После ряда доработок проекта, каждая из которых встречалась в штыки то Госпланом, то ЦСУ, в 1966 году было принято правительственное решение, что ведомства создают каждое свою компьютерную систему, которые позднее объединяются в сеть, то есть система становилась не единой, а объединенной. Это позволило Госплану СССР начать работы над Автоматизированной системой плановых расчетов (АСПР), которую он неизменно позиционировал как ядро будущей общегосударственной сети ОГАС (Общегосударственной автоматизированной системы сбора и обработки информации для учета, планирования и управления народным хозяйством).

Таким образом, предложения Либермана и солидаризировавшихся с ним экономистов ориентировали систему материального вознаграждения на рост рентабельности, развитие матметодов позволило бы рассчитать такие цены, которые бы делали самой рентабельной самую нужную народному хозяйству продукцию, а развитие компьютерных сетей обеспечило бы эти расчеты информационной базой.

Альянс этих трех научных направлений был закреплен на большом совещании 1964 года «Экономисты и математики за круглым столом», материалы которого были изданы на нескольких языках. На нем в унисон о перспективности применения новых методов говорили экономисты, математики, кибернетики, а немногочисленных скептиков редакторы сборника в примечаниях выставляли заблуждающимися ретроградами. На совещании была сформулирована амбициозная программа работ на будущее: построение Единой государственной системы оптимального планирования и управления народным хозяйством (ЕГСПУ) на базе автоматизированной системы сбора, передачи и переработки экономической информации (которая позднее станет известна как ОГАС) [259, C. 199]. Выполнение этой программы означало заказы для всех групп действующих лиц на годы вперед и замах на изменение сущности плановой системы как таковой.

Я специально так подробно описал эти идеи, чтобы подчеркнуть, что в начале 1960‑х они воспринимались как взаимодополняющие, не противоречащие друг другу. Позднее, когда из всего комплекса стала реализовываться только система стимулирования с опорой на рентабельность, без оптимальных цен и без ОГАС, сторонники этих идей стали задним числом противопоставлять пути развития плановой системы через компьютеризацию и через развитие экономических стимулов. В.М. Глушков в мемуарах даже заявлял, что Косыгин выбирал между сетью вычислительных центров и идеями Либермана и выбрал то, что было дешевле.

В действительности по состоянию на конец 1964 года выбирать было не из чего. Сеть вычислительных центров, которая получала бы необходимую для оптимизационных расчетов информацию от каждого предприятия, могла возникнуть только спустя многие годы. Планы наращивания выпуска компьютеров систематически не выполнялись. От идеи ОГАС никто не отказывался, создание этой сети даже было провозглашено с трибуны XXIV съезда партии, а Госплан, к примеру, свою компьютерную систему – АСПР – развивал вплоть до развала Союза. Глушков требовал сконцентрировать на создании ОГАС все силы, чтобы это был проект сродни атомному или космическому, но атомный и космический проекты двигались угрозой мировой войны. Без такой угрозы трудно было убедить прочих руководителей свернуть их проекты в пользу ОГАС. В итоге ОГАС стала одним из многих начинаний и развивалась не быстрее других. Но практикам нужно было решение нараставших проблем с эффективностью и мотивацией уже тогда, в 1964‑м.

Кроме того, Косыгин, конечно, не принимал решение о запуске реформы в одиночку по итогам какого-то одного доклада. «Правда» развернула целую кампанию обсуждения статьи Либермана и путей улучшения материального стимулирования, которая длилась примерно два месяца.

Мнения разделились. Противники предложений Либермана указывали, что роста рентабельности можно достичь игрой с ценами и ассортиментом, ухудшением качества изделий. Подчеркивалось, что контроль за ценами со стороны покупателя недостаточен, так как у предприятия-покупателя у самого есть государственное задание, которое надо выполнять, да к тому же рост себестоимости при установлении цен как надбавки на себестоимость ему только выгоден. Развивая этот тезис, многие авторы приходили к мысли, что нужна такая система поощрения, которая полностью исключала бы влияние на нее «выгодного» ассортимента продукции или «выгодных» цен. С этой целью шкалу поощрения целесообразно строить в расчете на типовой ассортимент и связать ее не с прибылью, а с суммой снижения себестоимости продукции.

С другой стороны, многие хорошо работающие предприятия могли оказаться малорентабельными не по своей вине: из-за срыва поставок комплектующих либо природных факторов. Это означало: чтобы новые принципы заработали, надо будет разрешать торговлю материалами и средствами производства и развивать арбитраж. Это позволило бы при срыве поставок найти другого поставщика и стребовать неустойку. А для контроля за ценами и качеством требуются конкуренция и определенное насыщение рынка, чтобы покупатели могли «голосовать ногами». Получалось, что реформа требует изменений всего хозяйственного механизма, иначе она будет половинчатой.

Писалось о необходимости поощрять предприятия за внедрение новой техники, так как на время перестройки техпроцесса падал выпуск, а значит, и прибыль предприятия, и цена новых изделий, как правило, этот убыток не покрывала, так что внедрять новое оказывалось экономически нецелесообразно.

Некоторые комментаторы писали, что существующий порядок в принципе правильный и все нормально работает, когда нет противоречий в спускаемых предприятию плановых показателях (то есть когда план внутренне согласован). Значит, надо улучшать практику, а не принципы планирования.

Таким образом, как и в случае с совнархозами, минусы реформы были известны заранее. Однако это не отменяло необходимости найти систему показателей, которая бы нацеливала предприятия на лучшее выполнение централизованных заданий, а не на увиливание от них. С конца 1962 года начались экономические эксперименты по проверке и отбору идей для реформы, результаты которых тщательно анализировались.

Экономические эксперименты перед началом реформы

Московский городской совнархоз в 1962 году сам попросил Госплан РСФСР в порядке эксперимента ввести в его экономическом районе непрерывное скользящее планирование, при котором задание утверждалось бы сразу на два плановых года: на первый год окончательно, а на второй – с возможностью корректировки [260].

В порядке эксперимента в 1963 году планирование и учет на предприятиях всех отраслей промышленности Татарского экономического района были построены на показателе объема производства в нормативной стоимости обработки изделий [261]. В 1963 году эксперименты шли в Московском, Донецком, Днепропетровском, Средне-Волжском, Белорусском, Средне-Уральском совнархозах [262, C. 161]. В 1964 году начался эксперимент с новым порядком планирования производства: по заказам магазинов, оптовых баз и контор и торгующих организаций. На работу по-новому были переведены два швейных объединения: «Большевичка» (Москва) и «Маяк» (Горький), обувное объединение «Заря», кожевенный завод имени Тельмана и три предприятия текстильной промышленности. Взамен прежних показателей, спускаемых предприятию сверху, им были установлены два обобщающих показателя: план реализации (товарооборота) и план прибыли. Они получили право самостоятельно разрабатывать планы по объему производства, производительности труда, себестоимости продукции. Другими словами, государство устанавливало, на какую сумму нужно произвести и продать товаров, но не регламентировало, что это будут за товары.

Анализ работы этих предприятий показал, что за время работы по-новому все они не только выполнили, но и перевыполнили планы производства, реализации продукции и прибыли [263, C. 9]. С весны 1965 года на новые принципы перевели еще порядка 400 предприятий легкой промышленности – правда, им отчетных показателей установили уже больше: объем реализуемой продукции в оптовых ценах, основная номенклатура изделий, сумма прибыли, показатель рентабельности, платежи в бюджет, ассигнования из бюджета (включая фонд заработной платы). План производства по ассортименту, качеству и срокам поставок устанавливался по договору между торговой организацией и предприятием.

По результатам экспериментов выяснилось, что большинство качественных показателей работы улучшилось, ассортимент стал лучше отражать запросы покупателей: запасы непродовольственных товаров в оптовой и розничной торговле в первом полугодии 1965 года сократились в сопоставимых ценах на 352 млн рублей, в то время как в первом полугодии 1964 года эти запасы увеличились на 306 млн рублей. Однако на некоторых предприятиях рост прибыли стал обгонять рост производительности труда. Уже в 1963 году проверка НИИ труда выявила значительный рост размеров фондов премирования (на 10–25 %) при переходе предприятий на новые принципы хозяйствования [262, C. 162]. Это требовало увеличения производства потребительских товаров, чтобы люди могли потратить свою зарплату. Однако план на 1965 год изначально не соответствовал запрашиваемым объемам производства товаров народного потребления, дополнительные объемы товаров взять было неоткуда. Требовалось или ограничивать размер поощрения (что лишало реформу смысла), или инициировать структурную перестройку, смещая приоритеты развития в сторону группы «Б».

Попытки подготовиться к росту платежеспособного спроса предпринимались еще до официального старта реформы. 13 марта 1965 года вышло два постановления Совмина, посвященных улучшению торговли и общественного питания и повышению материальной заинтересованности работников легкой и пищевой промышленности и торговли в увеличении производства и продажи товаров народного потребления. Эти постановления свидетельствуют, что руководство страны четко понимало, что реформа вызовет значительный рост денежных доходов населения, и пыталось заранее к нему подготовиться.

Вообще зимой 1964–1965 годов новое руководство страны было максимально открыто к предложениям экономистов. В конце 1964 года президиум АН СССР направил Косыгину доклад «О путях повышения экономической эффективности общественного производства»[64], дополнительно Институт экономики направил в декабре 1964 года Косыгину подготовленный под руководством Я.А. Кронрода доклад «О мероприятиях по коренному совершенствованию механизма функционирования народного хозяйства СССР (централизованное планирование, хозяйственный расчет, товарно-денежный оборот, система экономических стимулов)» и в январе 1965 года – коллективный доклад «О назревших мероприятиях по совершенствованию системы хозяйственного руководства отраслями материального производства в СССР (управление, централизованное планирование, хозяйственный расчет, товарно-денежный оборот, экономические стимулы)» [264, C. 133]. В нем считавшиеся ранее радикальными идеи Либермана уже звучали как «общее место».

Официально подготовка реформы началась 23 декабря 1964 года, когда решением президиума Совета министров СССР была образована комиссия под руководством зампреда Госплана СССР А.В. Коробова. Из публично высказывавшихся по статье Либермана ученых и практиков в нее вошли К.Н. Плотников, Л.М. Гатовский, Б.М. Сухаревский, которые занимали осторожную позицию. В задачи данной комиссии входила разработка проекта постановления о новой системе планирования для промышленных предприятий. Отсутствие в комиссии самого Либермана достаточно красноречиво свидетельствует о его реальном влиянии на ход реформ.

Как пишет в своей диссертации Н.М. Бабкина: «Проект был внесен на рассмотрение коллегии Госплана СССР 7–8 мая 1965 года. В него вошли многие основные положения будущей экономической реформы 1965 года. По итогам работы члены коллегии вынесли решение признать основные направления, изложенные в данном проекте, верными. На их базе членам коллегии А.В. Коробову, Н.П. Лебединскому и А.В. Бачурину было поручено привлечь отделы Госплана СССР, Научно-исследовательский экономический институт при Госплане СССР и другие научные организации “для разработки отдельных вопросов планирования, хозяйственного расчета и материального стимулирования, связанных с усилением экономических методов в планировании и хозяйственной деятельности предприятий”» [265, C. 42]. Таким образом, тот вариант реформы, который в сентябре 1965 года озвучил на пленуме ЦК КПСС глава правительства А.Н. Косыгин, в большой степени был результатом творчества работников Госплана СССР, шедшего в русле дискуссий и экспериментов предшествующих трех лет.

Почему Госплан СССР поддержал идею сокращения плановых показателей и предоставления бо́льших хозяйственных прав предприятиям? Полагаю, дело не только в административной слабости Госплана, который только восстанавливался после хрущевских перестроек, но и в той информационной перегрузке, которую чувствовали на себе плановики. Об этом на дискуссии в «деловом клубе» «Экономической газеты» в ноябре 1962 года очень четко говорил главный специалист Госплана СССР Н. Фетисов: «Основные недостатки нашего планирования и управления производством вытекают из невозможности при современных технических средствах вовремя получить и качественно переработать огромные потоки производственной информации и на основе этой переработки выдать точные и безошибочные команды…» [262, C. 144].

При этом, повторюсь, решение о реформе не было выбором между экономическим стимулированием и компьютеризацией управления. Уже в следующем 1966 году Госплан СССР начал работы над собственной компьютерной системой – АСПР и развивал ее вплоть до развала Союза. Но в середине 1960‑х обеспечить информационную прозрачность и переработку всей необходимой для составления детальных планов экономической информации было просто нечем.

Суть реформы

Официально о реформе было объявлено в докладе председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина на пленуме ЦК КПСС 27 сентября 1965 года. 29 сентября вышло соответствующее постановление пленума ЦК КПСС.

В первую очередь восстанавливалась отраслевая система управления промышленностью. 30 сентября вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР «Об улучшении управления промышленностью», а 2 октября соответствующий закон был принят Верховным Советом СССР. Территориальный аспект планирования должны были разрабатывать республиканские госпланы. Система снабжения становилась «гибридной»: распорядителями фондов делались отраслевые министерства, которые взаимодействовали друг с другом по этим вопросам через систему главснабсбытов (специализированных отделов министерств), но на местах базы снабжения сохраняли межотраслевую, районную принадлежность. Для общего руководства снабжением восстанавливался Госснаб СССР как союзно-республиканский орган. Он отвечал за межотраслевые поставки и распределение по потребителям продукции, не распределяемой Госпланом, план производства которой утверждается министерствами.

4 октября 1965 года вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР «О совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства». Результаты деятельности предприятий предполагалось оценивать по реализованной продукции, полученной прибыли (рентабельности производства) и по выполнению заданий по поставкам важнейших видов продукции. Оплата труда должна была быть привязана к этим показателям. В основу взаимоотношений между предприятиями ставился принцип взаимной материальной ответственности. Должна была повыситься доля прямых договоров между ними на основе прямых связей между предприятиями-производителями и предприятиями-потребителями. Для этого, получив от вышестоящего органа контрольные цифры (остов плана), предприятия должны были сами заблаговременно договариваться с поставщиками и потребителями об объеме, ассортименте, качестве и сроках поставки продукции и формировать портфель заказов.

Предприятиям теперь устанавливался (с припиской «как правило») следующий круг показателей:

По производству:

• общий объем реализуемой продукции в действующих оптовых ценах. В отдельных отраслях в случае необходимости может применяться как показатель объем отгруженной продукции;

• важнейшие виды продукции в натуральном выражении (в том числе с указанием продукции для экспорта), включая показатели качества продукции.

Главное слово – «реализуемой». Теперь в плане стоял объем выручки от реализации, то есть предприятие должно было не просто произвести продукцию, но и суметь ее продать.

По труду – общий фонд заработной платы.

Либерман предлагал фонд зарплаты не устанавливать, чтобы предприятия могли сами сокращать или набирать персонал, но реформаторы на это не пошли.

По финансам:

• общая сумма прибыли и рентабельность (к сумме основных фондов и оборотных средств);

• платежи в бюджет и ассигнования из бюджета.

По капитальному строительству:

• общий объем централизованных капитальных вложений, в том числе объем строительно-монтажных работ;

• ввод в действие основных фондов и производственных мощностей за счет централизованных капитальных вложений.

По внедрению новой техники – задания по освоению производства новых видов продукции, комплексной механизации и автоматизации производства и по внедрению новых технологических процессов, имеющих особо важное значение для развития отрасли.

Для стимулирования инноваций в период дискуссии многие участники предлагали вводить надбавки и доплаты за внедрение новой техники. Вместо этого было решено по представлению Госкомитета по новой технике включать в планы задания по ее внедрению.

По материально-техническому снабжению – объем поставок предприятию сырья, материалов и оборудования, распределяемых вышестоящей организацией [235, C. 661].

Из планируемых показателей были исключены: производительность труда, численность работников, снижение себестоимости продукции, разделение объема капиталовложений на сверхлимитное и нижелимитное строительство и так далее.

Теперь предприятия, получая задание по объему реализованной продукции в деньгах, должны были сами решать, чем конкретно его наполнить (за исключением той части задания, которая конкретизировалась в натуре). Для этого они сами искали заказчиков и заключали с ними договоры. Менять производство, отвечая на спрос, предприятия могли за счет нецентрализованных капиталовложений.

На предприятиях вместо существовавшего ранее фонда директора (затем фонда предприятия) создавалось три фонда экономического стимулирования: материального поощрения; социально-культурных мероприятий и жилищного строительства; развития производства. Из первого фонда платили премии, из второго строили жилье, а также ведомственные больницы и детские сады, а из третьего финансировали реконструкцию производства. Все они формировались из чистой прибыли по следующему правилу: за каждый процент роста прибыли (либо, в зависимости от отрасли, роста объема реализованной продукции) и уровня рентабельности активов (отношение прибыли к основным фондам) предприятие получало право перечислить часть прибыли в фонды.

Объем продаж (реализованной продукции) и уровень рентабельности были индикаторами, достижение которых позволяло перечислить часть прибыли в фонд материального поощрения. Соотношение между ними устанавливалось 40/60, то есть прирост рентабельности для формирования премиальных фондов был чуть важнее, чем прирост объемов реализации. Какую часть прибыли можно было перечислять в фонды поощрения, определялось нормативами отчислений, которые в случае фонда развития производства были привязаны к рентабельности активов (как предлагал Либерман), а вот в случае фондов материального поощрения и социально-культурных мероприятий нормативы отчислений привязали к фонду оплаты труда предприятия.

Авторы реформы попытались «усидеть на двух стульях»: по их логике, фонд оплаты труда отражает численность занятых, и несправедливо, если предприятие с малым числом занятых будет иметь возможность начислять себе из прибыли в фонды материального поощрения такую же сумму, как предприятие с большим количеством занятых. Поэтому появилась сложная конструкция, в которой отчисления отчасти отражали эффективность работы, а отчасти выполняли социальную функцию – «кормление» большого трудового коллектива.

Именно метафору кормления использовал зампред Госкомитета по труду и зарплате Борис Михайлович Сухаревский, объясняя концепцию реформы. По его образному выражению, размер прибыли и платы за фонды определяли величину котла, из которого можно черпать, а с какой ложкой предприятие подходит к котлу – зависело от планового процента роста прибыли (реализации) и от уровня рентабельности [266, C. 82]. К примеру, за каждый процент роста прибыли предприятию разрешалось перечислить из прибыли в фонд материального поощрения 0,2 % от величины фонда оплаты труда. «К примеру» – потому что нормативы отчислений у всех были свои, о чем ниже.

Это «исправление» одним махом убило мотивацию хозяйственников сокращать лишних работников. Ведь чем меньше сотрудников – тем меньше фонд оплаты труда, а значит, тем меньше нормативы отчислений в премиальные фонды. Наоборот, если повысить зарплаты, можно получить больше отчислений на премии. Двойная выгода! Конечно, рост зарплат повышает себестоимость, но на производствах, где доля оплаты труда в себестоимости была невелика, это был вполне рабочий способ накрутки премиальных. Уже в 1970 году в экономической литературе отмечалось, что такое положение дел неправильное [267, C. 17]. За реализацию новинок и товаров повышенного качества предусматривались надбавки к отчислениям в премиальный фонд.

До реформы в распоряжении предприятий оставалось всего 4,5 % прибыли [268, C. 225]. С началом реформы доля прибыли, остававшейся в распоряжении предприятий в виде трех указанных фондов, возросла на порядок. Изымать средства фондов предприятий в бюджет было запрещено. Нарушение этого запрета через несколько лет станет наиболее зримым признаком сворачивания реформы.

Для повышения заинтересованности предприятий в лучшем использовании основных фондов вводилась плата за фонды (тут имеются в виду не денежные фонды экономического стимулирования, а основные фонды в значении «производственные мощности предприятия»). Излишние основные фонды предприятий не только снижали показатель рентабельности активов (они в знаменателе формулы), но и означали рост платы за фонды. Фонды экономического стимулирования (денежные, из которых платили премии и строили жилье) формировались из прибыли после внесения платы за фонды – производственные мощности. То есть лишние производственные мощности уменьшали и размер чистой прибыли, и привязанный к рентабельности норматив отчислений от нее в поощрительные фонды. Новые производственные мощности, созданные за счет собственных средств предприятия, освобождались от платы за фонды на два года. При этом вопрос о переоценке основных фондов был поднят только через три года, в постановлении Совмина от 30 сентября 1968 года, а сама переоценка должна была состояться только 1 января 1971 года.

Выше уже отмечалось, что плата за фонды работает, только если эти фонды можно приобрести в нужный момент. При дефиците предприятия будут стремиться накопить станки и оборудование «впрок», даже если из-за них придется вносить плату за фонды. Для решения этой проблемы планировалось организовать оптовую торговлю средствами производства. Прямые договоры между предприятиями должны были стать основной формой взаимодействия, от нарядов на реализацию продукции следовало постепенно уходить. За невыполнение договоров усиливалась материальная ответственность, как следствие должна была возрасти роль Государственного арбитража.

В постановлении указывалось, что капитальные вложения за счет собственных средств предприятий должны полностью обеспечиваться материалами и строителями, то есть быть столь же приоритетными, как и централизованные государственные капиталовложения. Эта мера, если бы ее удалось провести, должна была помочь с долгостроями. А содержавшийся в том же постановлении запрет восполнять убытки предприятий из бюджета должен был поставить предел «мягким бюджетным ограничениям».

Важным недостатком постановления, на мой взгляд, было отсутствие в нем конкретных процентов отчислений. Вся конкретика передавалась на уровень министерств, что сохраняло возможность появления более и менее привилегированных отраслей и предприятий. Отсутствие шкалы поощрения было важным отличием постановления от предложений Либермана.

Еще одним отличием было сохранение деления прибыли на плановую и сверхплановую. Либерман предлагал убрать льготы за перевыполнение, чтобы предприятия не стремились получать заведомо заниженные планы.

Либерман понимал, что при неадекватных ценах будет возникать «выгодная» и «невыгодная» продукция, и видел на этом пути три преграды: лишение поощрения при нарушении ассортимента выпуска, совершенствование ценообразования и контроль рублем со стороны потребителей, которые по его замыслу будут отказываться покупать неоправданно дорогие товары.

Постановление было гораздо мягче: при невыполнении планов по номенклатуре отчисления в фонд поощрения проводились в пониженном размере, то есть можно было производить не то, что нужно, и все равно получать премии. Ценам в постановлении был посвящен целый раздел, к сожалению, состоявший из общих пожеланий. Никаких упоминаний о расчетах «истинных» цен на основе объективно обусловленных оценок Л.В. Канторовича или каким-то еще алгоритмизированным способом из числа обсуждавшихся в начале 1960‑х годов там не было.

Таким образом, хотя постановление о реформе явно шло в русле высказанных Либерманом идей, его по-своему стройная схема потеряла свою жесткость. Нерешенный вопрос с ценообразованием, возможность все же получать премии при нарушении утвержденного ассортимента и передача вопроса о конкретных ставках отчислений на уровень министерств и ведомств создавали достаточно широкое поле для того, чтобы накручивать премии не только честным трудом, но и игрой с ценами и нормативами отчислений.

Как бы предчувствуя возможность такого развития событий, авторы постановления решили проводить реформу постепенно.

Реализация реформы

Для решения всех практических вопросов перевода предприятий на новый порядок работы президиумом Совмина СССР 24 ноября 1965 года была образована Межведомственная комиссия при Госплане СССР (МВК). Возглавил МВК зампред Госплана СССР Александр Васильевич Бачурин. Материалы к заседаниям МВК готовил специально созданный в Госплане отдел по внедрению новых методов планирования и экономического стимулирования. В 1970 году состав МВК был значительно расширен, что отразилось в смене названия: с МВК при Госплане на МВК по вопросам применения новых методов планирования и экономического стимулирования.

Первые методические указания по работе в новых условиях МВК подготовила уже к 6 декабря 1965 года, а 22 января 1966 года вышло постановление правительства о переводе первой, экспериментальной группы из 43 предприятий на новую систему планирования и стимулирования. На предприятиях первой группы было занято свыше 300 тысяч человек. Первую группу предприятий дополнительно мотивировали участвовать в эксперименте, разрешив министерствам в случаях, если сверхплановой прибыли работающих по-новому предприятий не хватит на премии, «докидывать» им денег за счет предприятий, которые продолжают работать по-старому. Таким образом, принцип самофинансирования нарушался с самого начала реформы.

Тогда же МВК утвердила нормативы отчислений от амортизации в фонд материального поощрения и фонд социально-культурных мероприятий, а также амортизационных отчислений в фонд развития производства по отраслям. Разные нормативы объяснялись различной трудоемкостью производства готовой продукции по отраслям.

Самые большие (45 %) нормативы амортизационных отчислений (а значит, больше средств для самостоятельного развития) получили министерства легкой и пищевой промышленности, нефтепереработки и нефтехимии. Самый низкий норматив был установлен для министерства рыбного хозяйства СССР (10 %) [265, C. 92].

Отбираемые МВК группы предприятий переводились на новую систему с началом каждого следующего квартала 1966 года. Особенностью отбора был приоритет, отдаваемый наиболее успешным и финансово крепким предприятиям в каждой отрасли. С одной стороны, они были лучше приспособлены к изменениям, но с другой – информация о ходе реформы на примере передовиков производства создавала у руководства страны завышенные ожидания относительно результатов перевода на новые принципы всей промышленности. Всего за 1966 год на новую систему было переведено 704 предприятия, на которых было занято порядка 10 % промышленно-производственного персонала и которые производили примерно 12 % объема всей продукции.

Первые результаты обнадеживали. В первом полугодии 1966 года переведенные на новую систему предприятия дали сверхплановой продукции на 145 млн рублей и получили 40 млн сверхплановой прибыли [269, C. 75]. Резко снижались остатки готовой продукции на складах, списывались излишние основные фонды. МВК, стимулируя перевыполнение планов, разрешила предприятиям оставить 75 % дополнительной прибыли себе. В результате из 130 млн рублей дополнительной прибыли бюджет получил только 34 млн рублей [270, C. 82]. Напомню, что в постановлении о реформе было написано прямо противоположное: нормативы отчислений от сверхплановой прибыли должны быть меньше, чем от плановой, чтобы предприятия сразу принимали напряженные планы.

Рост прибыли в основном обуславливался ростом объемов реализации и в гораздо меньшей степени – снижением себестоимости. При этом значительное влияние на рост прибыли оказывало изменение ассортимента выпускаемой продукции [271, C. 83]. Другими словами, предприятия сразу же начали производить то, что было более рентабельным. Этому способствовало сокращение перечня планируемых «в натуре» видов продукции. К примеру, на уровне Совмина в 1968 году утверждались задания всего по 615 наименованиям продукции, в два раза меньше, чем до реформы [6, C. 312]. Все бы ничего, да только в условиях отложенной реформы ценообразования самая рентабельная продукция далеко не всегда была самой нужной. Кроме того, рост прибыли обгонял рост рентабельности (активов), то есть предприятия не спешили избавляться от слабо используемых основных фондов.

Постановлением о реформе от 4 октября 1965 года производительность труда была исключена из числа планируемых показателей. Однако уже 22 декабря 1966 года ЦК КПСС и Совмин выпустили новое постановление «О мерах по обеспечению дальнейшего роста производительности труда в промышленности и строительстве», которым хозяйственным министерствам предписывалось «разработать с учетом передового отечественного и зарубежного опыта конкретные организационно-технические мероприятия по ускорению роста производительности труда и организовать работу по их осуществлению…» Постепенное возвращение централизованного планирования этого показателя началось всего через год после старта реформы.

С 1967 года на новую систему стали переходить целые отрасли промышленности. Для этого разработанные годом ранее методические указания были конкретизированы, появились редакции для разных отраслей. К концу 1967 года по новой системе работало уже 7248 предприятий. В 1968 году 26 850 предприятий 16 ведущих отраслей промышленности перешли на новые принципы работы. Они давали 72 % объема промышленного производства.

Рост числа перешедших на новую систему предприятий стал вызывать проблемы с доходами государственного бюджета. Порядок 1966 года, при котором 75 % дополнительной прибыли оставалось в фондах стимулирования, привел к тому, что при подготовке народнохозяйственного плана на 1967–1968 годы госбюджет свели с дефицитом. Идеологи реформы предполагали, что рост заинтересованности работников приведет к такому росту выпуска, что даже пониженных по сравнению с дореформенными временами отчислений хватит для наполнения госбюджета, однако этого не произошло.

В то же время с 1967 года начались первые отступления от «духа» реформы. Был установлен ориентир по размеру фонда материального поощрения: 9 % от фонда зарплаты, а на предприятиях с большой долей инженерно-технических работников (ИТР) – 10 %. При этом констатировалось, что не все предприятия смогут сами сформировать столь значительные отчисления в премиальный фонд, и в феврале 1967 года МВК приняла решение, что министерства могут перераспределять часть прибыли подведомственных предприятий по согласованию с МВК [265, C. 122] – проще говоря, отбирать «лишнюю» прибыль у успешных, чтобы поддерживать отстающих.

Практика изъятий ширилась, что, разумеется, убивало любые стимулы к работе. 7 мая 1968 года специальное заседание МВК приняло решение о необходимости строжайшего выполнения порядка работы с фондами и недопустимости изъятий, но проблема не решилась [265, C. 126]. При этом всего через два месяца, 8 июля, правительство приняло решение увеличить Минлегпрому СССР план по платежам в бюджет на 1965 тыс. рублей и изъять в бюджет неиспользованные на 1 января средства министерства в размере 1257 тыс. рублей [270, C. 84]. Правительство само делало то, что пыталось запретить делать министерствам.

Главным вопросом работы МВК все больше становилось согласование размеров отчислений в премиальные фонды. Только представьте, что предприятие может убедить налоговую установить ему особую ставку налогов, и вы поймете, какой ящик Пандоры открывался решением согласовывать нормативы отчислений в индивидуальном порядке.

Так, для предприятий шерстяной отрасли норматив отчислений в фонд материального поощрения был установлен на уровне 0,5 % прибыли за каждый процент роста объемов реализации, для шелковой отрасли – на уровне 0,33 %, для трикотажа – только 0,3 %, а для пенькоджутовой промышленности – все 0,7 %.

Нормативы разнились по отраслям, никакой убывающей шкалы, которую предлагал Либерман, реализовано не было, но главное – не была обеспечена стабильность нормативов! Нормативы отчислений пересматривались практически ежегодно. Такой же разнобой царил с нормативами платы за фонды. Ставки отчислений по отраслям различались в несколько раз (Таблица 7):

Таблица 7. Плата за фонды в платежах различных министерств.

В постановлении 1965 года никакой зависимости поощрения от производительности труда не было, наоборот, этот показатель был исключен из числа планируемых предприятиям. Либерман считал, что роста прибыли за счет роста цен не произойдет, так как покупатели просто откажутся покупать неадекватно дорогую продукцию, которая увеличит их издержки, а значит, снизит их прибыль. Но оказалось, что в монополизированной советской экономике предприятие-покупатель просто не имеет другого поставщика, а вдобавок ему проще поднять цены и на свою продукцию, переложив рост издержек дальше по производственной цепочке.

Свидетельством того, что проблема цен осознавалась реформаторами, служит постановление правительства от 5 ноября 1965 года, посвященное установлению цен на новые сельхозмашины. Цены должны были устанавливаться на базе цен на аналогичные уже выпускаемые машины с поправкой на рост производительности и других потребительских качеств, а Госкомцен получал право снижать цены, если выяснялось, что заявленный рост потребительских качеств в действительности не достигался. Правда, механизм пересчета цен при этом оставался неясным: механизм требовал «ручного управления», конкретной проверки реальной производительности каждого нового трактора или комбайна. Проверять так каждый образец новой техники было невозможно.

Это быстро стало приводить к замедлению научно-технического прогресса: например, по итогам 1967 года выяснилось, что новое оборудование для текстильной промышленности стоит столько, что предприятиям невыгодно его устанавливать, 75 % вновь установленного оборудования приводили к снижению уровня рентабельности на предприятиях текстильной промышленности [271, C. 99]. В текстильном машиностроении до 1965 года норматив рентабельности был равен 5 %, а в 1970‑х годах составлял 11–12 % [272, C. 161]. Другими словами, производители ткацких станков явочным порядком «отъели» часть прибылей текстильной промышленности. Схожим образом вели себя и другие машиностроители. Уровень рентабельности в металлургическом машиностроении в 1967–1972 годах достиг 32 %. Обновление оборудования металлургических заводов для металлургов резко стало дороже.

С другой стороны, освоение производства новых изделий временно повышало издержки производителя, и если эти издержки не удавалось переложить на цену новой продукции, предприятию становилось просто невыгодно обновлять модельный ряд. Как показала собранная ЦСУ отчетность об обновлении номенклатуры изделий, объем новой продукции снизился в 1966 году по сравнению с 1965 годом в машиностроении на 15,3 %, в автомобилестроении – на 78,3 %, на предприятиях приборостроения, средств автоматизации и систем управления – на 82,3 %. В 1967–1968 годах положение не изменилось [273].

Постоянные пересмотры нормативов отчислений и попытки отъема премиальных фондов вызывались тем, что за сводные результаты экономического развития по-прежнему отвечали хозяйственные министерства. Они стремились не к наилучшей работе отдельных предприятий, а к стабильному развитию своей отрасли в целом, считая, что передовики должны помогать отстающим. При этом Госплан продолжал планировать министерствам в укрупненной номенклатуре объемы произведенной (валовой), а не реализованной продукции. Если планы предприятий по реализованной продукции с ними не совпадали, министерства начинали давить на предприятия.

Через 3 года после старта реформы вышло подготовленное при участии Госплана СССР постановление Совмина СССР от 30 сентября 1968 года с говорящим названием «О мерах по улучшению практики применения новой системы планирования и экономического стимулирования производства». В первом же абзаце постановления требовалось сделать нормативы отчислений стабильными. От МВК требовалось устанавливать такие нормативы, которые заинтересовывали бы предприятия в высоких плановых заданиях и полном использовании резервов, то есть не были бы слишком легкими. Была поставлена ребром задача разработать способ оценки эффективности мероприятий по техническому прогрессу, скорректировать ценообразование так, чтобы цены стимулировали экономию и технический прогресс.

Еще одной важной оговоркой было требование замораживать до конца года часть фонда материального стимулирования, если рост зарплат опережает рост производительности труда, и использовать ее в новом году на стимулирование роста производительности труда. В то же время постановление стремилось не только скорректировать негативные стороны реформы, но и заинтересовать предприятия в переходе на новую систему. В частности, в год перевода предприятиям разрешалось зачислять в фонды экономического стимулирования до 90 % дополнительной прибыли [274, C. 143–147].

Таким образом, уже первые годы реформы выявили ряд проблем, которые не позволяли полностью реализовать заложенную в ней логику. И если попытки игры с нормативами отчислений, ценами и номенклатурой теоретически можно было пресечь усилением административного контроля (чего вообще-то хотели избежать), то оставалась еще проблема с наполнением государственного бюджета. Полная реализация реформы привела бы к перераспределению денежных и материальных ресурсов от государственного бюджета к самим предприятиям, сократила бы возможность реализации централизованных государственных программ, то есть возможности союзного правительства. Это противоречило всей парадигме ускоренного догоняющего развития, в которой продолжала жить страна. Кроме того, буксовало создание важнейших обеспечивающих механизмов реформы – оптового рынка средств производства, государственного арбитража для наказания рублем за срыв договоров и широкого потребительского рынка для отоваривания возросшей зарплаты.

Проблемы оптового рынка и нецентрализованных капитальных вложений

В 1964 году затраты из фонда предприятия на внедрение новой техники и развитие производства в промышленности составляли 120 млн рублей, а кроме того, на эти цели было израсходовано 600 млн рублей за счет кредитов банка. При новых условиях фонд развития производства в 1967 году должен был составить примерно 4 млрд рублей, в том числе за счет амортизационных отчислений в размере 2,7 млрд рублей [268, C. 342]. Это означало, что прямой спрос предприятий на инвестиционную продукцию возрастал в 5–6 раз. Если нужные оборудование и материалы нельзя купить, рост фонда оказывался бессмысленным. Но в условиях, когда по стране стояли сотни долгостроев, и производителям (строительным министерствам), и централизованным потребителям инвестиционной продукции (остальным хозяйственным министерствам и ведомствам) крайне трудно было решиться передавать и так дефицитные материалы и оборудование в оптовую торговлю. Возникала конкуренция между централизованными и децентрализованными потребителями, которая нарушала планы снабжения и только обостряла дефициты, вызывая скрытую инфляцию в инвестиционном секторе.

В 1969 году в ЦЭМИ был подготовлен аналитический доклад с характеристикой реформы, приписываемый Б.Н. Михалевскому, в котором указывалось на усилившиеся инфляционные процессы, вызванные недостаточным материальным обеспечением реформы как по линии потребительского рынка, так и по линии отставания возможностей строительной отрасли от расширившегося спроса предприятий на строительство. В докладе предлагалось сократить число государственных программ, сохранив лишь важные военные, социальные и внешние программы в минимальном объеме, снизить плановые темпы роста, сократить долю накоплений, чтобы добиться баланса между капвложениями и капстроительством, одновременно расширив производство предметов потребления.

Комментировавший доклад заместитель начальника Управления денежного обращения Госбанка СССР П.П. Росляков назвал предложения «совершенно неприемлемыми» [275, C. 160]. Чтобы развить оптовую торговлю, нужен был излишек инвестиционных товаров, а чтобы был излишек, надо было отказаться от части государственных программ, но пойти на это советское правительство было не готово.

Неготовность сокращать фронт строительства привела к дальнейшему затягиванию его сроков. В 1964 году средний срок строительства крупного (сверхлимитного) промышленного объекта составлял 6,3 года, в 1965‑м – 7,1; в 1966‑м – 7,6; в 1967‑м – 8,2. В 1967 году одновременно строилось 375 990 объектов, в том числе 31 860 сверхлимитных. Очевидно, что чем длительнее сроки строительства, тем больше вложений заморожено в незавершенном строительстве.

В 1960 году стоимость незавершенного строительства составляла 21,4 млрд рублей – 69 % объема капитальных вложений этого года. К 1966 году она достигла 23,5 млрд рублей, что составляло 64,6 % от общего объема производственных капиталовложений [244, C. 71]. К середине 1970‑х годов эта сумма выросла в 3,6 раза, достигнув 76,7 млрд рублей – трех четвертей капитальных вложений. В последующие годы эти показатели продолжали расти: в 1980 году в незавершенном строительстве (частью нормативном) уже оказалось 87 % годовых капитальных вложений на сумму 105,1 млрд рублей [276, C. 61].

В то же время правительство старалось реагировать на ситуацию в капитальном строительстве. 28 мая 1969 года ЦК КПСС и Совет министров приняли постановление «О совершенствовании планирования капитального строительства и об усилении экономического стимулирования строительного производства». В нем отмечалось, что при планировании и осуществлении строительства по-прежнему не обеспечивается должная увязка объемов капитальных вложений с финансовыми и материально-техническими ресурсами, а также мощностями строительно-монтажных организаций, допускается распыление средств, в результате чего одновременно строится гораздо больше объектов, чем позволяют имеющиеся ресурсы. Постановление обязывало Госплан и Госснаб разрабатывать балансы производственных мощностей, балансы оборудования в натуральном и стоимостном выражении, балансы материалов для нужд капитального строительства, а также составлять расчеты мощностей и строительно-монтажных организаций. Госплану СССР поручалось предусматривать в проектах народнохозяйственных планов показатель по объему незавершенного строительства. Все стройки требовалось заносить в пятилетний план капитального строительства с разбивкой по годам объемов кавпложений, строительно-монтажных работ и вводов новых мощностей [103, C. 164–165].

Проблемы договорной дисциплины

С 1 января 1968 года было введено в действие постановление Совета министров СССР «О материальной ответственности предприятий и организаций за невыполнение заданий и обязательств». В нем была предусмотрена более строгая материальная ответственность предприятий за нарушение взаимных обязательств.

О том, как это постановление работало на практике, наглядно рассказывается в сборнике воспоминаний об А.Н. Косыгине: «Уже в девятой пятилетке с министерствами оказался бессильным бороться и председатель Совета министров А.Н. Косыгин. Очень ярко характеризует эту сложившуюся ситуацию широко известный “бунт” сорока министров. Суть дела заключалась в том, что реформа резко увеличила цену срыва договорных обязательств. Предприятие, скажем, из-за недопоставки чепуховой, копеечной детали могло задержать выпуск дорогостоящей продукции, сорвать задание по объему ее реализации, а значит, потерять значительную сумму отчислений в поощрительные фонды. По новым условиям в таких случаях можно было через Госарбитраж не только взыскать с недобросовестного партнера штраф за недопоставленную продукцию, но и потребовать возмещения всех потерь и убытков, которые понесло предприятие. Госарбитраж получил право решать такие споры, даже если они возникли у коллектива с собственным министерством. Однако охотников обращаться в Госарбитраж с подобными жалобами находилось очень мало – получалось себе дороже. Ведь с поставщиком, не говоря уже о собственном министерстве, работать предстояло многие годы, и портить с ним отношения было просто опасно.

Чтобы поднять дисциплину взаимных поставок, Косыгин пошел на такую меру: было принято постановление, по которому выполнение плана засчитывалось лишь после удовлетворения всех заказов потребителей. Против этого и восстали дружно Госплан и наиболее сильные министерства и авторитетные министры, утверждавшие, что в таком случае все их предприятия останутся не только без премий, но и без зарплаты. В итоге победа осталась за министрами. И хотя распоряжение Косыгина официально отменено не было, оно практически никогда так и не вступило в действие» [277, C. 20].

Проблемы потребительского рынка

Реформа резко увеличивала денежную оплату труда. По расчетам Госплана, фонд личного потребления увеличивался следующими темпами (Таблица 8):

Таблица 8. Рост фонда личного потребления населения

Если за первую половину 1960‑х годов фонд личного потребления вырос на треть, то за вторую – уже на 42 %. Ребром вставал вопрос о том, что люди смогут купить на эти деньги.

В июле 1966 года председатель правления Госбанка СССР А.А. Посконов направил в Совмин СССР совершенно секретную записку о недостатках денежного обращения, в которой писал, что развитие розничного товарооборота и платных услуг населению значительно отстает от роста денежных доходов населения. Он отмечал, что «в первом полугодии 1966 года эмиссия денег в целом по стране составила 1,8 млрд рублей против 1,2 млрд рублей в первом полугодии 1965 года, 0,7 млрд рублей в первом полугодии 1964 года и 0,9 млрд рублей в первом полугодии 1963 года», и просил принять срочные меры по дополнительному производству товаров народного потребления [278, C. 141].

Еще одна трудность заключалась в том, что по расчетам, выполненным накануне объявления реформы, на предприятиях отраслей группы «А» (производство средств производства) рост производительности труда и зарплаты должен был идти опережающими темпами по сравнению с отраслями группы «Б» (производство товаров народного потребления) [277, C. 32]. А покупать работники металлургических, химических, авиационных заводов хотели, разумеется, не чугунные чушки или литры азотной кислоты, а потребительские товары, производить которые в нужных объемах промышленность не успевала.

К началу 1965 года, по данным Госбанка СССР, запасы товаров в рознице и опте превышали остатки денежных средств у населения на 23,1 %, к началу 1966 года – на 8,7 %, а по состоянию на 1 января 1969 года они были ниже остатка денежных средств у населения на 26,7 % [275, C. 160]. За одну пятилетку советский потребительский дефицит из относительного стал абсолютным.

Наиболее крупным ответом на этот вызов стало строительство в Тольятти совместно с итальянским концерном «Фиат» завода легковых автомобилей «АвтоВАЗ». 660 тысяч автомобилей в год (на такую мощность был рассчитан завод) должны были дать трудящимся новый способ траты денег.

В строительстве ВАЗа ярко проявилась сильная черта планового хозяйства: возможность сконцентрировать силы и средства на прорывных направлениях. При тех проблемах с долгостроями и незавершенкой, о которых не раз шла речь выше, завод был построен в рекордно короткие сроки, всего за три года – благодаря неустанному вниманию партии, правительства и трех профильных министерств. Еще четыре года заняло освоение с постепенным наращиванием объемов выпуска до проектных 660 тысяч автомобилей в год. Спешка оказалась оправданной: за один год с момента выхода на полную мощность завод полностью окупил затраты на свое строительство [279, C. 47]. Эта цифра характеризует глубину разрыва между спросом и предложением, сформировавшегося к тому времени.

Несмотря на выявленные проблемы, реформа продолжалась. На 1 апреля 1969 года по новой системе планирования и экономического стимулирования работало свыше 32 тысяч предприятий, производящих около 80 % продукции и дающих примерно 90 % прибыли. К концу 1970 года на новую систему планирования и экономического стимулирования была переведена 41 тысяча промышленных предприятий, на долю которых приходилось 93 % общего объема выпускаемой продукции и 95 % всей прибыли промышленности.

Однако перевод всей промышленности на новые принципы работы только усиливал описанные выше противоречия. Наиболее фундаментальными из них были проблемы цен и рынков. Ориентация на прибыль в условиях жестких цен только усиливала дисбалансы, так как самая рентабельная продукция не обязательно оказывалась самой нужной, а проблемы с рынком средств производства и товарным покрытием зарплаты обессмысливали фонды экономического стимулирования, которые было не на что тратить. После этого министерства перераспределяли средства фондов стимулирования между предприятиями, аргументируя тем, что «все равно вы их не тратите», а союзное правительство с теми же аргументами изымало «свободный остаток прибыли» министерств в государственный бюджет.

Предприятия, само собой, воспринимали такую практику как грабеж, что снижало стимулы к труду и лояльность советской системе как таковой.

Сворачивание реформы

Реформа не была официально отменена, но с конца 1960‑х годов для борьбы с вышеуказанными дисбалансами в регламентирующие документы постепенно вносилось все больше ограничений на самостоятельность предприятий. В то же время нормативы отчислений продолжали пересматриваться ежегодно, то есть негативные аспекты реформы блокировались усилением бюрократического администрирования, а позитивные не удавалось реализовать из-за недостаточно твердой позиции центральных органов, раз за разом соглашавшихся на исключения и пересмотры.

С 1 января 1972 года нормативные документы, в которых выражалась экономическая реформа 1965 года, были существенно скорректированы. Добавились задания по объему реализации новой продукции, отвечающей по технико-экономическим показателям высшим достижениям отечественной и зарубежной техники, а также по выполнению обязательств, по поставке товаров народного потребления, по росту производительности труда (ранее были исключены). Кроме того, добавились оценка выполнения заданий пятилетки нарастающим итогом и новая методика отчислений в фонды экономического стимулирования.

Согласно новой редакции методики отчислений, абсолютные и относительные размеры фондов на конец пятилетки теперь утверждались заранее. Исходя из роста за пятилетку определяются плановые объемы фондов на определенный год. Их начисление привязано к выполнению производственной программы. Таким образом был поставлен «потолок» размеру фондов. Нормативы отчислений устанавливались по министерству в целом, оно могло играть ими, наказывая передовые предприятия и поддерживая отстающие. Фонд материального поощрения теперь делился на базовую и переменную части. Базовая часть равнялась фонду поощрения базового года и фактически ни от чего не зависела. Фактически это была «несгораемая сумма», которая гарантировала, что предприятие в любом случае получит не меньше, чем в базовом году. Фонд формировался из прибыли, но его размер зависел не от прибыли, а от фонда оплаты труда. Новацией стало требование рассчитывать фонд поощрения от фонда оплаты труда базового года, чтобы предприятие не проигрывало финансово, увольняя лишних работников. Правда, это означало, что сокращение отчислений не происходит мгновенно, как раньше, а откладывается до следующей пятилетки, когда будет выбран новый базовый год.

Вводились дополнительные отчисления от прибыли в фонд материального поощрения за рост производительности труда (0,3 % ФОТ за 1 % превышения темпов роста производительности труда над плановыми). Это снова делало выгодным практику заведомого занижения плановых заданий.

Также вводились дополнительные отчисления за увеличение удельного веса продукции высшей категории, рост темпов выпуска товаров народного потребления, увеличение доли прибыли на 1 рубль реализованной продукции. Во всех случаях шкала отчислений устанавливалась самими министерствами, что давало им возможность еще больше «играть» величинами отчислений для каждого конкретного предприятия.

«Контроль рублем» не заработал не только из-за индивидуальных нормативов, но и из-за мягкой позиции Госбанка СССР. Предприятия набирали все больше и больше кредитов, что увеличивало размер задолженности, но ни к каким реальным наказаниям не вело. Остатки краткосрочных ссуд (на конец года) по народному хозяйству СССР выросли с 66,7 млрд рублей в 1965 году до 261,4 млрд рублей в 1980 году [280, C. 295].

Фонд оплаты труда по-прежнему был привязан к выполнению производственной программы, то есть валовой, произведенной, а не реализованной продукции. А отчисления в премиальный фонд были привязаны к ФОТу, хоть и формировались из прибыли. Из-за этого фактически сохранялась ориентация на валовые объемы производства, а не на объемы реализованной, то есть принятой заказчиком продукции.

Следующий шаг по выхолащиванию реформы был сделан в конце 1972 года, когда из-за ухудшающейся ситуации с капиталовложениями в плане на 1973 год было принято решение ограничить нецентрализованные капиталовложения. Средства из нецентрализованных источников, образуемые сверх объемов нецентрализованных капиталовложений, намечаемых в государственном плане, отныне изымались и направлялись на централизованные капиталовложения и другие цели государства[65].

В 1973 году объем строительства за счет нецентрализованных капвложений директивно урезали на 28 % к уровню 1972 года. Этот шаг можно считать символическим концом косыгинской реформы. Раз предприятия больше не могли за счет собственных средств строить то, что сами считали нужным, то от реформы оставалась только привязка материального стимулирования к прибыльности и рентабельности, а Госплан, как в дореформенные времена, должен был определять, кому из просителей государственные вложения нужнее. К 1983 году у предприятий оставалось 42 % их прибыли, но реально распоряжаться они могли только 8–9 % [280, C. 297]. В плане на 1982 год был официально восстановлен показатель снижения себестоимости, исключенный в ходе реформы[66].

Из-за всех этих ограничений новый виток реформ при Андропове начался с лозунгов восстановления изначального замысла косыгинской реформы и доведения ее до логического конца.

Оценки успешности реформы

Косыгинская реформа удостаивалась полярных оценок современников, экономистов и историков не только по причине разных политических пристрастий авторов, но и из-за трудности выбора критериев оценки.

Если фокусироваться на финансовых показателях предприятий, то после перевода на новую систему они, как правило, улучшались, однако разрыв с предприятиями, работавшими по-старому, был небольшим, особенно в 1967–68 годах, когда новая система вводилась не на отдельных самых крепких предприятиях, а в целых отраслях (Таблица 9):

Таблица 9. Соотношение показателей работы переведенных и не переведенных на новую систему промышленных предприятий

Улучшились и финансовые показатели использования основных фондов. Вместе с тем популярные разговоры о том, что восьмая пятилетка была лучшей послевоенной или даже вообще лучшей советской пятилеткой, не соответствуют фактам. Официальные показатели восьмой пятилетки хорошо выглядели только на фоне провальной совнархозной семилетки, но явно не дотягивали до темпов 1950‑х годов (Таблица 10).

Таблица 10. Среднегодовые темпы роста в восьмой и предшествовавших ей пятилетках.

В 1970 году Научно-исследовательский экономический институт при Госплане СССР подготовил секретный доклад с предложениями о развитии долгосрочного планирования. В нем отмечалось, что, несмотря на улучшение ряда показателей по сравнению с 1961–1965 годами, перелома в ряде устойчивых отрицательных тенденций не произошло. Некоторое ускорение темпов роста национального дохода объяснялось ускорением роста сельскохозяйственного производства при неизменных темпах роста несельскохозяйственных отраслей, ускорением роста численности занятых, увеличения темпов добычи первичного сырья. Динамика фондоотдачи оставалась отрицательной. Другими словами, за восьмую пятилетку экстенсивный характер экономики усилился[67]. По оценкам НИЭИ, если в начале 1950‑х годов соотношение интенсивных и экстенсивных факторов роста было примерно 50/50, то к началу 1970‑х на счет интенсивных факторов (повышения эффективности используемых ресурсов производства) приходилось менее одной трети вклада в прирост объемов общественного производства.

В 1951–1956 годах прирост капиталовложений на один рубль обеспечивал прирост конечного общественного продукта на 67 копеек, а в 1966–1970 годах – только на 33 копейки[68].

Стремление добиваться роста за счет увеличения капиталовложений приводило к росту доли производственных капиталовложений в конечном общественном продукте. В 1961–1965 годах она составляла 16,1 %, а в 1966–1970 годах – уже 16,8 %. Относительно меньше ресурсов оставалось для потребления.

Не произошел перелом и в материалоемкости производства, она продолжала возрастать. Рост материалоемкости требовал роста инвестиций в добычу сырья, сдвига промышленности на восток, в Сибирь, где строительство в силу удаленности и неосвоенности было дороже, что в итоге приводило к дальнейшему снижению фондоотдачи. Снижение фондоотдачи надо было компенсировать дальнейшим увеличением доли производственных капиталовложений в ущерб непроизводственным. Тенденция становилась самоподдерживающейся.

Были существенно перевыполнены планы по росту зарплаты. Заработную плату рабочим и служащим намечалось повысить на 20 %, а фактически она увеличилась на 26,4 %. Однако этот, казалось бы, позитивный результат означал усиливающееся давление на потребительский рынок.

«Лишние» деньги у потребителей позволяли производителям улучшать свои финансовые результаты за счет ползучего роста цен. Реформа усилила скрытую (а иногда и явную) инфляцию в советской экономике. Даже по официальным советским данным в каждом последующем десятилетии советский рубль национального дохода в материальных ценностях «весил» все меньше и меньше (Таблица 11).

Таблица 11. Один миллион рублей национального дохода в натуральном выражении в различных видах продукции.

Усиливался разрыв между ростом в деньгах и ростом в натуральных показателях, или, в марксистских терминах, между объемами меновой и потребительской стоимостей. Декларируемые темпы роста все хуже отражали реальные темпы повышения благосостояния. Если валовой общественный продукт за 1961–1987 годы вырос в 4,82 раза, национальный доход, использованный на потребление и накопление, – в 4,1 раза, то производство зерна в 1987 году по сравнению с 1960 годом выросло в 1,68 раза, мяса (в убойном весе) – в 2,17, молока – в 1,68, яиц – в 3,01, сахара – в 2,15, стали – в 2,48, цемента – в 3,02 раза.

Таким образом, косыгинская реформа не переломила негативных тенденций в развитии советской экономики, но усилила антагонизм между коллективами предприятий и верхними звеньями управления, а усиление экономических стимулов без соответствующих указанных выше институциональных изменений только увеличивало разбалансированность экономической системы.

Глава 13

Восьмая пятилетка (1966–1970)

Отдельная глава, посвященная восьмой пятилетке, на мой взгляд, необходима потому, что, с одной стороны, важные изменения в экономике не исчерпывались косыгинской реформой, а с другой – эта пятилетка все же отличалась от трех последующих, которые постфактум стали называть временем застоя.

«Хрущевский» вариант пятилетки

Сама пятилетка начала разрабатываться еще в 1963 году. 13 марта 1963 года вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР № 306 о разработке новой пятилетки на 1966–1970 годы и одновременно – единого двухлетнего плана на два остававшихся года семилетки.

В мае 1963 года Госплан подготовил проект постановления правительства о порядке и сроках разработки пятилетки. Новая пятилетка должна была начать разрабатываться Госпланом совместно с НИЭИ, СОПС, ИКТП и вычислительным центром с учетом их оценок возможного роста экономики. При балансировании новой пятилетки впервые планировалось применять межотраслевой баланс. Работа отделов Госплана СССР должна была опираться на сведения об основных направлениях развития науки и отраслей экономики, подготавливаемых профильными госкомитетами и иными ведомствами. Правда, большинство материалов они должны были направить в Госплан к 1 ноября 1963 года, а проект основных направлений развития народного хозяйства должен был быть подготовлен к 20 декабря, то есть на анализ отраслевой информации у плановиков было всего полтора месяца[69].

В материалах коллегии Госплана за 1963 год, посвященных разработке новой пятилетки, обращает на себя внимание отсутствие директив об ускоренном развитии каких-либо определенных отраслей. Пятилетка должна была отталкиваться от лимитов строительно-монтажных работ, которые считалось возможным выполнить в 1966–1970 годах. Они определяли затраты на оборудование и общие объемы капитальных вложений, а следовательно, и размеры производства продукции[70]. Проблемы с незавершенкой и долгостроями, подробно описанные в главе 11, привели к тому, что именно строительные возможности стали определять темпы развития.

Новая пятилетка обрела свое «ведущее звено» только в конце ноября 1963 года, через полгода после начала разработки. 10 ноября 1963 года Н.С. Хрущев при обсуждении проекта плана на 1964–1965 годы предложил, по его собственному выражению, «разбойный» метод обеспечения структурных сдвигов в экономике: вообще заморозить на три года развитие металлургии, а высвободившиеся средства пустить на развитие химической промышленности. Хрущев рассчитывал выполнить обещания третьей программы партии и к 1970 году снизить цены на хлеб и на мясо. Добиться этого он рассчитывал за счет резкого роста урожайности благодаря резкому увеличению объемов производства минеральных удобрений. Через рост продаж потребительской продукции (легкой и пищевой) Никита Сергеевич надеялся уже через три года получить такой прирост налога с оборота, который окупил бы полностью дополнительные вложения в химическую промышленность [207, C. 766–767].

В этой по-своему логичной идее при желании можно усмотреть возвращение к программе правой оппозиции 1920‑х годов, которая предлагала проводить индустриализацию с опорой на платежеспособный спрос населения, для чего первым делом надо было развивать легкую промышленность как более рентабельную. В условиях, когда СССР уже отстроил индустриальную базу и обеспечил свою безопасность, такой план мог бы сработать, если бы действительно удалось сконцентрировать усилия на химической промышленности и если бы она дала чаемый Хрущевым рост объемов товаров народного потребления и продовольствия. Сомнения в этом вызывают озвученные на том же обсуждении руководителем Госплана СССР Ломако цифры, согласно которым объем незавершенного строительства по сравнению с 1958 годом увеличился на 53 % [207, C. 764]. Созданная по инициативе того же Никиты Сергеевича территориальная система управления объективно препятствовала концентрации усилий на чем-либо.

В декабре 1963 года состоялся очередной пленум ЦК КПСС, который принял программу дальнейшего развития химической промышленности, подготовленную на основе указаний Хрущева. Эта программа и должна была стать «ядром» восьмой пятилетки[71].

«Хрущевский» вариант восьмой пятилетки относительно малоизвестен. Тем интереснее изучить, какие приоритеты ждали бы страну, если бы Никиту Сергеевича не сняли. Представление об этом дает распределение капитальных вложений, утвержденное коллегией Госплана в середине августа 1964 года после многочисленных согласований (Таблица 12).

Таблица 12. Предварительные объемы капитальных вложений по народному хозяйству СССР и отраслям на 1966–1970 годы (в млн рублей)

Флагманами пятилетки должны были стать легкая и химическая промышленность и сельское хозяйство. При росте капитальных вложений «в среднем» по всем отраслям на 46 % за пятилетие в эти отрасли капитальные вложения должны были увеличиться более чем в два раза. Также усиленно должна была развиваться нефтяная промышленность, обеспечивающая нефтехимию сырьем. Ради скачка нефтехимии развитие таких базовых отраслей, как черная металлургия и машиностроение, должно было замедлиться. Вопиюще выглядят проектировки по развитию строительной индустрии: рост вложений всего на 9 % за пятилетие фактически означал усугубление проблем с долгостроями. Практически отсутствовал рост вложений в жилищное строительство, а средства на строительство метро и на республиканскую промышленность вообще предлагалось урезать. Приоритеты пятилетки точно отражают акценты, расставленные Хрущевым в ноябре 1963 года, что еще раз показывает, насколько огромной была роль первого лица в советской политической системе.

Проект основных направлений восьмой пятилетки был представлен Госпланом СССР в Президиум ЦК КПСС 31 августа 1964 года. Для обсуждения вопросов разработки перспективного плана развития народного хозяйства на ближайшие годы 26 сентября 1964 года было созвано совместное заседание Президиума ЦК КПСС и Совмина СССР. Представленный документ вызывал критику Хрущева, который без согласования с другими членами Президиума предложил заменить новую пятилетку, которая к тому времени разрабатывалась уже больше года, восьмилеткой [207, C. 860].

Через день, 28 сентября, состоялось экстренное заседание коллегии Госплана СССР, посвященное учету критики от Никиты Сергеевича. Из него следует, что в проекте новой пятилетки оказалось предусмотрено сокращение темпов развития экономики, что вызвало возмущение Хрущева, который требовал выявить дополнительные резервы производства и повышения его эффективности, чтобы не допустить снижения темпов развития народного хозяйства[72].

Работавший в Госплане СССР с 1963 года Е.А. Иванов вспоминал, что Госплан был связан принятыми ранее без взаимной увязки политическими решениями, в первую очередь третьей программой КПСС, задававшей ориентиры не только на 1980, но и на 1970 год (последний год новой пятилетки), однако в своих расчетах не выходил на заданные рубежи «даже при весьма заметном насилии над народнохозяйственными пропорциями». Ситуация, по его оценке, сложилась безысходная [281, C. 127].

Схема взаимодействия, при которой политическое руководство заставляло Госплан принимать более напряженные планы, чем он сам считал возможным, сложилась еще в первую пятилетку, Хрущев здесь только следовал рецептам Сталина. Но подобный подход подразумевал, что партия не только ставит амбициозные задачи, но и организует кампанию по их всенародному достижению. Трудовые подвиги ударников первых пятилеток еще были свежи в памяти, но к середине 1960‑х партийное и хозяйственное руководство порядком устало от штурмовщины. 14 октября Н.С. Хрущев был снят со всех постов и отправлен на пенсию.

Старые вызовы, новый проект пятилетки

Новому руководству требовалось решить целый ряд экономических проблем, оставшихся в наследство от деятельного Никиты Сергеевича. Они достаточно ярко описаны в аналитических материалах второй половины 1964 года.

Доклад, известный как «доклад Полянского», был подготовлен непосредственно для смещения Хрущева, но был заменен на более мягкий доклад Суслова [234]. Д.С. Полянский в проекте своего доклада выделил следующие проблемы в экономике:

1. Падение темпов роста общественного продукта и национального дохода. Если в 1950–1953 гг. национальный доход в среднем рос на 11 % в год, то в 1964 г. – только на 4 %;

2. Ухудшение фондоотдачи: «Если в 1953 году на один рубль основных фондов было произведено продукции на 1 рубль 88 копеек, то в 1963 году – лишь на 1 рубль 72 копейки»;

3. Увеличение разрыва между темпами роста промышленности группы «А» и группы «Б»: в 1963 году темпы роста группы «А» (10 %) вдвое превысили темпы роста группы «Б» (5 %);

4. Снижение темпов роста производительности труда: «в 1950–1955 годах среднегодовой рост производительности труда в промышленности достигал 7–8 процентов. В годы нынешней семилетки он фактически снизился до 5,6 процента и продолжает снижаться еще больше. За 1962 год темпы роста производительности труда составили 5,5 процента, в 1963 году – 5,2 процента и за первое полугодие 1964 года – 4,2 процента»;

5. Замедление темпов роста и ухудшение качественных показателей привело к срыву мероприятий по повышению зарплат, сделало нереальными заявленные в третьей программе КПСС сроки достижения обещанных в ней целей по росту благосостояния;

6. Рост объемов незавершенного строительства: «Вместо 17,5 миллиарда рублей в 1958 году оно превысило 26 миллиардов рублей в 1963 году. Темпы строительных работ и их объемы снизились, а себестоимость за пять лет сократилась лишь на полпроцента вместо четырех процентов по плану».

Также Полянский указывал на увеличивающееся отставание технического уровня ряда отраслей, связывая это с бесправием государственных комитетов, призванных руководить технической политикой.

В сельском хозяйстве он отмечал трудности с хлебом и кормами, приводящие к ограничению производства мяса. Причину, помимо реорганизаций, Полянский видел в недостаточном материальном стимулировании колхозников, указывая, что в 1958–1963 годах ежегодный объем выплат на трудодень увеличивался в среднем всего на семь копеек в год. По его данным, колхозники зарабатывали 37–40 рублей в месяц, в два с лишним раза меньше среднемесячного заработка по стране. Полянский не соглашался с политикой ограничения личных приусадебных участков, укрупнения колхозов, ликвидации гарантированной зарплаты специалистам сельского хозяйства.

Провалу совнархозной реформы в докладе Полянского был посвящен целый раздел. Реформу он расценивал как однозначно вредную.

Исходя из перечня упомянутых проблем основными задачами новой пятилетки должны были стать: ускоренный рост производства товаров народного потребления и сельскохозяйственной продукции, восстановление централизованной системы управления экономикой и техническим прогрессом, повышение эффективности использования основных фондов и сокращение объема недостроев, ставка на материальную заинтересованность в сельском хозяйстве и прекращение гонений на личные приусадебные участки, повышение темпов экономического развития.

Еще один доклад, «О путях повышения экономической эффективности общественного производства», был подготовлен президиумом Академии наук СССР по поручению нового главы правительства Алексея Косыгина в декабре 1964 года[73]. В нем также указывалось на снижение эффективности производственных накоплений (рост фондоемкости) и замедление роста производительности труда как причины снижения темпов экономического роста[74].

Тональность других докладов, во множестве поступавших в Госплан СССР и правительство в 1964–1965 годах, была схожей: ученые указывали на острую необходимость повышения эффективности экономики. В секретном докладе НИЭИ 1965 года приводились невероятные цифры: потери нефти при добыче составляют 50–60 %, газа – 50 %, угля – 30–50 %[75]. Каждый процент экономии первичных ресурсов, если бы только его удалось добиться, позволял бы отказаться от строительства новых добывающих производств и сохранить миллионы рублей.

С ноября 1964 года восьмая пятилетка стала, по сути, разрабатываться заново[76]. В марте 1965 года Косыгин специально приезжал на заседание Госплана СССР, чтобы лично дать плановикам установку на полное освобождение «от влияния субъективистских тенденций в планировании».

В октябре 1965 года на должность председателя Госплана СССР был вновь назначен уже занимавший ее в 1955–1957 годах Николай Константинович Байбаков. Он доложил Косыгину, что достигнуть к 1970 году показателей, которые на этот год записаны в программе КПСС, одновременно выполнив все ранее принятые решения по развитию отдельных отраслей промышленности, невозможно. Косыгин подтвердил, что «совсем не обязательно выходить на программные задания и выполнять какие-либо ранее принятые решения. Ставилась задача составить реальный план, который опирался бы на реальные ресурсы и был бы сбалансированным» [281, C. 127].

Директивы восьмой пятилетки были утверждены XXIII съездом КПСС в апреле 1966 года. Приказ Госплана СССР о порядке и сроках разработки пятилетнего плана на 1966–1970 годы был издан только 13 мая 1966 года[77]. Постановление правительства и закон Верховного Совета о пятилетнем плане на 1966–1970 годы мне найти не удалось (в отличие от следующей пятилетки, план которой был официально утвержден указанными инстанциями). Позднее был разработан трехлетний план на 1968–1970 годы, который, однако, публично не популяризировался[78].

Таким образом, из-за смены власти восьмая пятилетка реализовывалась без официально утвержденного плана, вместо него в публичном поле были директивы (основные задания), на основе которых он должен был разрабатываться. Разумеется, это не означало, что планы развития отраслей вовсе отсутствовали, но в явном виде никакой новой целевой установки взамен хрущевской идеи тотальной химизации заявлено не было. Официально никакие отрасли не получали приоритета. Неофициально приоритет получила добыча углеводородов, что отчасти было связано с личностью нового председателя Госплана СССР Николая Константиновича Байбакова.

Структурные сдвиги

По свидетельству сотрудника сводного отдела Госплана СССР Е.А. Иванова, Байбаков как (бывший) нефтяник, приступив к разработке нового варианта восьмой пятилетки, определил, что одной из крупнейших ее задач является создание западносибирского нефтяного комплекса страны.

Иванов основной причиной «похода за нефтью» называет противоречие между быстрым ростом числа новых квартир (благодаря строительству хрущевок) и отставанием в производстве товаров длительного пользования, которыми эти квартиры надо было обставлять. Требовалось нарастить импорт потребительских товаров, а для этого нужны были валютные ресурсы, которые могла дать нефть [282, C. 65]. Доля промышленных потребительских товаров в импорте СССР выросла с 14,2 % в 1965 году до 18,3 % в 1970 году.

Правда, еще в мае 1965 года НИЭИ направлял в Госплан СССР анализ внешней торговли, из которого следовало, что капиталоемкость продукции, экспортируемой из СССР из-за высокой доли сырья, для добычи которого нужны крупные капитальные вложения, в 1,8 раза выше капиталоемкости импорта. Поэтому развитие внешней торговли без снижения доли сырья будет только увеличивать дефицит капитальных вложений[79]. В 1965 году добывающая промышленность СССР требовала около 30 % всех капиталовложений, давая при этом только 7–8 % промышленной продукции[80].

Первый мощный фонтан легкой нефти в Западной Сибири был получен весной 1960 года на реке Конда, но до промышленного освоения было еще далеко. Для этого «была разработана генеральная схема развития производительных сил Западной Сибири на длительный срок, транспортная схема, решались вопросы развития машиностроения, нефте- и газодобывающего, а также нефтехимического профиля. Создавались города со всей необходимой инфраструктурой» [283, C. 188]. Вся Западная Сибирь была «прострелена» геологоразведкой.

В ходе пересмотра оптовых цен, состоявшегося в 1967 году, добыча нефти одним махом стала в несколько раз более прибыльной, чем раньше. Цены на сырую нефть увеличились в 2,5 раза, на природный газ – на 51 % (на уголь – на 78 %) [284, C. 465]. В результате косыгинской реформы и пересмотра цен «за пять лет прибыль на предприятиях нефтяной промышленности возросла в 7,2 раза, газовой промышленности – в 12,8 раза. В 1968–1970 годах прибыль превышала ежегодные вложения в газовую индустрию примерно в 1,5–2 раза. Разработка нефтяных и газовых месторождений принесла доход, близкий к 4 млрд рублей» [284, C. 467]. В результате производство нефти и газового конденсата за пятилетие увеличилось на 45 %, природного газа – на 55 %.

За 1965–1970 годы доля нефти и газа в топливном балансе страны поднялась до 60 % (против 51 % в 1965 году). За этот период были построены нефте- и газопроводы протяженностью 35,6 тыс. км.

Проведенные в восьмой пятилетке работы позволили в девятой нарастить добычу еще больше. К примеру, бурение первой эксплуатационной скважины на мощнейшем Самотлорском месторождении было начато в январе 1969 года, в конце восьмой пятилетки. В 1968 году «Миннефтепром совместно с Минприбором и Минхимнефтемашем СССР наметил программу комплексной автоматизации на 1969–1975 годы, для выполнения которой три министерства выделили 25 заводов, 22 научно-исследовательские и проектно-конструкторские организации» [284, C. 468]. Программа позволила наладить выпуск блочно-комплектных автоматизированных установок, которые можно было монтировать на промыслах за несколько недель, а не несколько месяцев, как раньше.

За 10 лет с 1965 по 1975 год добыча нефти выросла в два раза (202 % к уровню 1965 г.), добыча газа – в 2,2 раза (226 % к уровню 1965 г.), что выгодно совпало со скачком мировых цен на нефть в 1973 году.

«Поход за нефтью» был частью продолжавшегося все советские пятилетки «похода на восток». Продолжалось освоение Сибири и Дальнего Востока. В 1965 году было принято решение о начале строительства Билибинской АЭС, чтобы обеспечить энергией добывающие предприятия Чукотки. Первый энергоблок запустили в конце 1973 года.

Однако еще при разработке восьмой пятилетки в 1965 году ученые из НИЭИ обращали внимание Госплана СССР на то, что эффективность капитальных вложений на севере и востоке страны ниже, чем в европейской России, стройки хуже обеспечены рабочей силой и в целом «следует отказаться от позиции безоговорочного преимущества восточных районов в распределении капитальных вложений на развитие производства…»[81] Выбранная ориентация на рост добычи нефти и газа, в том числе с целью получения валюты для покупки импортных товаров, означала, что ситуация с капитальными вложениями, скорее всего, усугубится. Так и произошло.

Также продолжился тренд на химизацию народного хозяйства, правда, уже не с «хрущевским» напором. Расширение добычи нефти создавало прочную материальную базу для дальнейшего развития нефтехимии. При пересмотре цен 1967 года цены на большинство конструкционных материалов (прокат, чугун) были повышены в 1,5–1,7 раза, а на пластмассы – наоборот, снижены в среднем на 18 %, чтобы стимулировать замену пластмассами других материалов. Была поставлена задача за пятилетку увеличить производство химических волокон более чем в 1,7 раза и добиться того, чтобы химическая промышленность стала одним из основных поставщиков сырья для пошива одежды и обуви. Также химические продукты должны были заменить пищевое сырье в таких отраслях, как производство спирта, жирозаменителей, моющих средств.

Важным сдвигом стало уже упоминавшееся в главе о косыгинской реформе перераспределение средств в пользу производства потребительской продукции. По директивам восьмой пятилетки рост объемов производства средств производства должен был составить 49–52 %, а производства средств потребления – 43–46 %. То есть рост группы «А» опережал рост группы «Б» всего в 1,1–1,2 раза, а не в 1,6 раза, как это было в предыдущие 15 лет.

Уникальность восьмой пятилетки в том, что задания по производству ширпотреба еще и были перевыполнены. Это позволило существенно улучшить обеспеченность советских граждан одеждой, обувью и товарами длительного пользования, но одновременно усилило нехватку продукции базовых отраслей (металлы, топливо, энергия), с которой предстояло бороться в следующей, девятой пятилетке.

Трудонедостаточность

Начиная примерно с восьмой пятилетки советская экономика сталкивалась со все более сильным влиянием такого ограничителя, как нехватка рабочей силы.

Экономическая модель 1930‑х годов предполагала, что трудовые ресурсы могут быть мобилизованы на месте, и сосредотачивалась на мобилизации капитальных вложений. Форсированная коллективизация и разница в уровнях жизни между городом и селом создавала для крестьян достаточные стимулы наниматься по оргнабору на стройки пятилетки. Несколько десятилетий экономический рост основывался на привлечении вчерашних селян в промышленность. Рост производительности труда в сельском хозяйстве позволял остававшимся в деревне труженикам кормить растущее население страны.

Однако высокие темпы развития промышленности в 1930‑е – 1950‑е годы привели к тому, что к середине 1960‑х годов крестьяне, которых можно было бы без ущерба для сельского хозяйства конвертировать в промышленных рабочих, стали заканчиваться. На исчерпание трудовых ресурсов повлияли и война, и начавшийся в СССР второй демографический переход, то есть переход к модели семьи с малым числом детей. Если в 1926 году естественный прирост населения составлял 23,7 человека на каждые 1000 человек населения, то в 1965 году – только 11,1 человека [285, C. 42].

В 1965 году главой НИЭИ Госплана А. Ефимовым был подготовлен обстоятельный доклад о состоянии трудовых ресурсов, где констатировалась относительная их нехватка. Относительная в том смысле, что излишки рабочей силы находились в среднеазиатских республиках, однако их население не желало мигрировать в трудонедостаточные регионы, а также отличалось низким уровнем образовательной подготовки. В Средней Азии естественный демографический прирост населения к началу 1960‑х поднялся до 27–33 %, в два раза превысив средние союзные показатели. В республиках Средней Азии беседы с безработными людьми в малых и средних городах свидетельствовали, что они не хотят трудиться вдалеке от дома. Большинство из них составляли молодые женщины с детьми, не имеющие образования и профессии [239, C. 340].

Кроме того, пробуксовывала миграция населения на восток РСФСР, в первую очередь из-за плохих бытовых условий на новых территориях. К примеру, строительство Красноярской ГЭС началось в 1955 году, но только в 1958 году последние семьи строителей, проживавших в палатках, были переселены в новые дома. Бессемейные рабочие продолжали жить в палатках и дальше. В одной палатке жило до 20 человек [99, C. 52].

За семилетку население СССР увеличилось на 24,4 млн человек, а численность рабочих и служащих – на 6 млн человек. При этом, по оценкам Ефимова, потребность промышленности в рабочей силе на 1959–1963 годы составляла 9 млн человек, а естественный прирост людей трудоспособного возраста – всего 1,7 млн человек. Разница покрывалась за счет повышения занятости в общественном производстве лиц, которые ранее трудились на дому или на частных участках (женщины, кустари, пенсионеры и так далее). При этом в малых городах 2,3 млн человек находились в поисках работы. Ефимов с сожалением отмечал, что при планировании размещения промышленности новые заводы зачастую строят в местах, где для них нет рабочей силы.

Через три года директор Центрального научно-исследовательского экономического института (ЦЭНИИ) Госплана РСФСР Е.В. Касимовский повторил выводы Ефимова, указав, что в больших городах растет нехватка рабочих рук, а в ряде малых, наоборот, усиливается проблема занятости, сохраняются дисбалансы в мужской и женской занятости – словом, государство не имеет рычагов, позволяющих направлять рабочую силу туда, где она требуется, либо, наоборот, строить предприятия там, где есть явная или скрытая безработица. Запрет на строительство новых предприятий в крупнейших городах Союза министерствами под разными предлогами обходился [239, C. 346–348]. Проблему продолжали решать все большим и большим вовлечением в общественное производство женщин и кустарей. Если в 1960 году на дому или на частных наделах работало 19 % трудоспособного населения, то в 1970 году – только 8 %. Численность работающих женщин увеличилась с 19 млн в 1950 году до 40 млн в 1968 году.

Рост занятости женщин несколько сокращал проблему нехватки рабочих рук в краткосрочном периоде, но усугублял в долгосрочном, так как работающие женщины, как правило, рожали меньше детей. Также на снижении рождаемости негативно сказывалась нехватка жилья и детских садов. Проведенное в 1968 году исследование причин абортов выявило, что 22 % сделавших аборт женщин говорили, что они не хотят ребенка, потому что недостаточно обеспечены жильем; 18 % упоминали трудности с яслями; 14 % считали, что они недостаточно зарабатывают и не смогут содержать ребенка [239, C. 534].

Другими словами, к середине 1960‑х годов поддержание роста численности занятых в общественном производстве и обеспечение территориального соответствия между рабочими местами и трудоспособным населением становилось все более дорогим делом. Требовались ресурсы на строительство жилья, детских садов, улучшение социально-бытовых условий для удержания новоселов на новых территориях, повышение выплат многодетным. Обострялась проблема автоматизации производства и сокращения излишне занятых, которых многие предприятия держали из-за неритмичности поставок и связанных с ней периодических авралов. А пока государство не справлялось с проблемой, предприятия решали ее сами, начиная переманивать друг у друга работников увеличением зарплат, благо реформа давала для этого больше возможностей, чем прежде [275, C. 162]. Как и в ситуации с чрезмерной женской занятостью, решение смягчало проблему локально, но усугубляло глобально. Не обеспеченный ростом производительности труда рост зарплат приводил к усилению дефицитов на потребительском рынке.

По прогнозам сотрудника НИЭИ Госплана СССР А.И. Анчишкина, выполненным все в том же 1968 году, в девятой пятилетке народное хозяйство ожидало дальнейшее снижение темпов роста, целиком обуславливаемое снижением темпов прироста численности занятых в несельскохозяйственных отраслях народного хозяйства (с 3,2 % в 1966–1970 годах до 1,95 % в 1971–1975 годах) [244, C. 101].

Ответом на эти проблемы, как казалось тогда, стал щекинский метод. В 1967 году на Щекинском химкомбинате (Тульская область) начался экономический эксперимент, суть которого заключалась в выделении предприятию фиксированного фонда оплаты труда вне зависимости от численности сотрудников. При сокращении персонала оставшиеся работники делили между собой зарплату уволенных. Так создавался стимул работать производительнее, а с предприятия увольнялись «лишние» люди, которых можно было перевести на другие работы (в Щекине ими укомплектовали новые цеха, расширяя комбинат). За три года численность персонала на «старом» производстве уменьшилась примерно на 1000 человек, а производительность труда и объем выпускаемой продукции увеличились более чем в два раза. В 1969 году ЦК КПСС рекомендовал опыт щекинских химиков для внедрения в других отраслях промышленности СССР.

Масштабирование щекинского метода уперлось в три препятствия. Во-первых, комбинат выпускал удобрения, а сотрудники на выросшую зарплату хотели покупать потребительские товары. При разворачивании эксперимента на всю страну требовалось бы аккуратно соблюдать пропорцию между его внедрением на предприятиях, выпускающих товары для населения, и на предприятиях группы «А». Во-вторых, масштабное высвобождение работников потребовало бы создания в СССР службы занятости и переквалификации. В-третьих, неформально продолжал существовать «потолок» зарплаты. СССР позиционировал себя как эгалитаристское государство, что подразумевало отсутствие больших разрывов в уровне жизни.

В результате Щекинскому комбинату на девятую пятилетку уменьшили фонд зарплаты на три миллиона рублей. Это привело к тому, что при введении в 1975 году новых окладов и тарифных ставок комбинат был вынужден из-за недостатка средств отменить 1700 работникам положенные надбавки и доплаты [286, C. 129]. Одновременно достигнутый щекинцами в девятой пятилетке уровень стал базой для планирования нормативов роста в десятой пятилетке. Планирование от достигнутого уровня, при том, что имевшиеся резервы комбинат уже задействовал в восьмой и девятой пятилетках, а надбавку к зарплате у него отобрали, привело к невыполнению плана десятой пятилетки, хотя показатели у комбината были лучше, чем у аналогичных предприятий. Передовой «на бумаге», в действительности комбинат стал отстающим. На этом эксперимент и заглох.

Рост благосостояния

Как уже отмечалось выше, зарплата рабочих и служащих за восьмую пятилетку выросла на 26,4 %, превысив плановый показатель (20 %). В политике доходов отчетливо проявляется линия на увеличение прежде всего доходов низкооплачиваемых слоев населения. Минимальный уровень оплаты труда был поднят до 60 рублей в 1968 году и 70 рублей в 1975 году. Одновременно происходило значительное уменьшение разрыва в тарифных ставках рабочих высшего и низшего разрядов промышленности. Г.И. Ханин отмечает, что эти мероприятия в совокупности привели к тому, что стимулы к повышению квалификации и интеллектуального потенциала общества, чрезвычайно сильные в период классической модели командной экономики, снижались, пока почти не исчезли к 1980‑м годам [6, C. 391].

С 1 января 1965 года начал действовать принятый еще при Хрущеве закон о пенсиях колхозникам. Размер пенсии варьировался от 12 до 102 рублей в зависимости от заработка колхозника до выхода на пенсию.

Чтобы снизить остроту жилищной проблемы и одновременно дать гражданам новый канал траты денег, 2 октября 1965 года Совет министров СССР утвердил примерный устав жилищно-строительного кооператива. Постановление о воссоздании кооперативного строительства вышло еще в 1962 году, но теперь эта деятельность активизировалась. Совокупный взнос участников жилищно-строительных кооперативов составлял не более 40 % от стоимости «коробки» сооружения.

В ноябре 1965 года НИЭИ направил в Госплан СССР свои предложения по распределению капитальных вложений в восьмой пятилетке. Если государственные централизованные капитальные вложения за пять лет должны были вырасти на 143,5 %, то вложения населения в кооперативное жилищное строительство – в 3,4 раза[82].

С 1966 года в среднем вводится в эксплуатацию свыше 100 млн кв. м общей полезной жилплощади в год, с 1970 года – по 106 млн кв. м, что дает возможность ежегодно улучшать жилищные условия примерно 11 млн человек. Общая (полезная) площадь городского жилого фонда СССР на конец 1969 года составила 1469 млн кв. м (в том числе обобществленный фонд – 1014 млн кв. м), а на одного городского жителя составляла 10,8 кв. м.

В 1970 году жилищно-строительной кооперацией было введено в эксплуатацию 7,7 млн кв. м общей площади жилых домов. Ввод в действие жилых домов в городах и сельской местности рабочими и служащими за свой счет и с помощью государственного кредита в 1970 году составил 13 млн кв. м общей площади. Вместе это давало около 20 % от всей введенной в стране жилплощади.

В 1969 году вышло совместное постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О мерах по улучшению качества жилищно-гражданского строительства». С этого момента квартиры должны были соответствовать демографическому составу семей, быть разнообразными по размерам и комфортабельными, с большими подсобными помещениями и удобствами. Планирование капитальных вложений на жилищное строительство теперь считались исходя из стоимости квадратного метра общей площади жилых домов, а не только жилой площади, что позволило легче выкраивать деньги на лифты и мусоропроводы.

Ускорение производства товаров легкой и пищевой промышленности нашло свое отражение в улучшении обеспечения населения едой и одеждой. За три года восьмой пятилетки обеспеченность мясом, молоком, овощами, яйцами удалось повысить в большей степени, чем за предшествующие пять лет. Особенно наглядны изменения в структуре питания на 20-летней дистанции (Таблица 13):

Таблица 13. Потребление важнейших продуктов питания на душу населения, кг

В конце 1960‑х по сравнению с 1950 годом советские граждане стали есть в два раза меньше картошки и в два раза больше мяса и яиц, почти в 1,5 раза больше молочных продуктов.

Значительно выросла и обеспеченность товарами длительного пользования. За три года удалось повысить обеспеченность семей холодильниками в два раза, стиральными машинами в 1,8 раза, телевизорами в 1,6 раза. Быт и досуг людей кардинально менялся. 7 марта 1967 года постановлением ЦК КПСС, Совета министров СССР и ВЦСПС была введена привычная нам сегодня пятидневная рабочая неделя с двумя выходными днями.

Произошедшие изменения позволяют некоторым исследователям утверждать, что к концу 1960‑х годов в СССР оформилась советская модель «государства всеобщего благосостояния», включающая социальные выплаты, предоставление благ и услуг из общественных фондов потребления, а также целенаправленную государственную политику по повышению уровня жизни всех категорий граждан [287, C. 268].

К сожалению, даже столь бурный рост производства продовольственных и непродовольственных товаров не поспевал за ростом доходов населения. В 1970 году в среднем промышленность производила лишь около 60 % запрашиваемых объемов товаров. Парадоксом советского благосостояния было то, что рост обеспеченности населения всеми видами продукции сопровождался ростом неудовлетворенного спроса на все виды продукции.

Административная перестройка

Основным изменением системы управления в восьмой пятилетке стало восстановление министерств и возвращение отраслевого принципа управления промышленностью, о чем уже было рассказано в предыдущей главе. При этом на местах сохранялись межотраслевые базы снабжения, а также центролиты (заводы типового чугунного литья), инструментальные, метизные и другие заводы, снабжавшие типовой продукцией все предприятия определенной территории.

Двумя другими направлениями реорганизации управленческих структур стали создание организаций для обслуживания косыгинской реформы и рост числа отраслевых объединений.

Для запуска косыгинской реформы требовались цены, исключающие «выгодную» и «невыгодную» продукцию, и сентябрьский пленум ЦК КПСС 1965 года принял решение об образовании Госкомитета по ценам. Госкомцен должен был уже к 1 января 1966 года подготовить предложения об основных направлениях пересмотра оптовых цен на промышленную продукцию, чтобы приблизить их к уровню общественно необходимых затрат труда[83].

Госкомцен стал самым важным, но не единственным новым органом, созданным «под реформу». В соответствии с принятым в рамках реформы курсом на расширение прямых связей между предприятиями им требовались маркетинговые знания о своих покупателях. В СССР еще в 1947 году был основан Всесоюзный научно-исследовательский конъюнктурный институт Министерства внешней торговли СССР (ВНИКИ), первоначально ориентированный на изучение зарубежных рынков и помощь советским внешнеторговым организациям. В 1960‑е деятельность ВНИКИ активизировалась, он распространял маркетинговые знания среди специалистов по внешней торговле. В 1965 году был образован Всесоюзный научно-исследовательский институт по изучению спроса населения на товары народного потребления и конъюнктуры торговли (ВНИИКС) с филиалами во всех союзных республиках. ВНИИКС имел свой вычислительный центр в Киеве и осуществлял методическое руководство всеми исследованиями спроса населения в государственной торговле. Основным направлением работ института было построение моделей прогнозирования спроса на различные товары в зависимости от изменения благосостояния населения и других параметров. В том же 1965 году параллельно с ВНИИКС была создана Центральная научно-исследовательская лаборатория по изучению спроса (ЦНИИЛС Центросоюза) с тремя филиалами (в городах Львове, Самарканде и Тбилиси). Она изучала спрос населения в кооперативной торговле (в основном на селе).

В 1962 году под эгидой Государственного комитета СССР по науке и технике был образован Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики (ВНИИТЭ). Он стал специализированной организацией по улучшению дизайна и эргономики советских товаров. В 1968 году на ВНИИТЭ постановлением Совмина СССР № 821 были возложены разработка научных методов оценки, прогнозирования и контроля потребительских свойств изделий, проектов государственных стандартов в области дизайна и эргономики, руководство работой художественно-конструкторских бюро предприятий и ведомств.

В 1966 был образован НИИ экономики и организации материально-технического снабжения, головной экономический институт Госснаба СССР. Также в изучении внутренней торговли и подготовке рекомендаций предприятиям и торгующим организациям участвовали ВНИИЭТ (Всесоюзный научно-исследовательский институт изучения экономики и организации торговых систем), Научно-исследовательский институт потребительской кооперации и другие. Эти организации стали институциональной основой реформы в области изучения спроса населения и поворота промышленности «лицом к потребителю». Стали выходить книги о печатной торговой рекламе, оформлении витрин магазинов, дизайне упаковки и тому подобном.

Спор о том, надо ли министерству управлять каждым предприятием или нужны промежуточные уровни (главки, тресты), шел еще в 1920‑е годы. В первую пятилетку основным звеном стало предприятие, но в совнархозный период в промышленности снова стали создаваться отраслевые производственные объединения предприятий. На 1 апреля 1965 года по стране их было порядка 600. В восьмой пятилетке процесс создания производственных объединений ускорился. С одной стороны, объединение предприятий усиливало их возможности по проведению НИОКР, внедрению новой техники (при этом объединения зачастую формировались вокруг предприятия-флагмана отрасли, которое должно было подтягивать до своего уровня других участников). С другой, объединение предприятий сокращало число единиц управления, отчасти снимая проблему информационного перегруза министерств и плановых органов.

Аналогичные объединения создавались и в научной сфере. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 24.09.1968 № 760 рекомендовало министерствам создавать комплексные научные учреждения и научно-производственные объединения, способные в короткие сроки создавать новые образцы машин и осуществлять их экспериментальную проверку, а также подготавливать серийное производство.

Для повышения эффективности научной работы постановлением Совмина СССР от 29 ноября 1966 года создавалась Государственная система научно-технической информации, руководство которой было поручено ГКНТ.

Сельское хозяйство

Реформы в сельском хозяйстве начались на полгода раньше реформ в промышленности, в марте 1965 года. Первый пленум ЦК КПСС после смещения Хрущева был посвящен именно этому вопросу.

Положение в сельском хозяйстве привлекало столь пристальное внимание не только потому, что хрущевский лозунг «Догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла» оставался невыполненным. В 1964–1966 годах количество посевных площадей уменьшилось на 11,7 млн га (в 1955–1956 годах было вовлечено в оборот 28,6 млн га), то есть площадь заброшенных земель составляла больше 40 % от площади распаханной за 10 лет до этого целины [244, C. 44].

1 марта вышло постановление о повышении роли Министерства сельского хозяйства: теперь оно отвечало за состояние сельскохозяйственного производства в колхозах и совхозах. Минсельхоз должен был разрабатывать планы развития сельского хозяйства, мероприятия по специализации и интенсификации, организовывать эффективное использование сельхозтехники, обеспечивать выполнение планов капитального строительства, руководить семеноводством, агрохимией, ветеринарной службой, развитием сельхознауки и тому подобное. Примечательно, что произошло это еще до восстановления промышленных министерств, а также то, что колхозами Минсельхоз должен был руководить так же, как совхозами, то есть деление между ними становилось еще более условным.

Мартовский (1965 года) пленум осудил нарушение принципов материальной заинтересованности и экономических законов в сельском хозяйстве, субъективизм и необоснованные перестройки руководящих органов, недостаточное выделение государственных средств на капитальные вложения, мелиорацию и прочие мероприятия по повышению культуры земледелия, недостатки в организации государственных заготовок и закупок. По итогам пленума был принят целый пакет документов, который условно можно разделить на три части: обязательства государства по развитию сельского хозяйства, усиление материального стимулирования, упорядочивание плана закупок сельхозпродукции на пятилетие.

Государство принимало на себя обязательства по проведению работ по коренному улучшению земель колхозов, списывало им 2 млрд рублей долгов, устанавливало план снабжения сельского хозяйства тракторами и другими сельхозмашинами, а также минеральными удобрениями на восьмую пятилетку (тракторов, к примеру, планировалось поставить 1,79 млн штук), утверждало обязательства по государственным капитальным вложениям в сельское хозяйство (не менее 41 млрд рублей за пятилетие, в том числе не менее 21 млрд на строительно-монтажные работы).

Для усиления материальной заинтересованности колхозников и работников совхозов закупочные цены на крупный рогатый скот, свиней, овец и коз повышались на 30–50 % (дифференцированно по союзным республикам), а в Закавказье – даже на 70 % (на свиней). План государственных закупок зерновых был утвержден сразу на пять лет вперед с разбивкой по годам, причем год от года плановые задания оставались неизменными. Сверхплановые закупки шли по повышенным ценам. Это должно было создать понятные правила игры, простимулировать колхозы увеличивать производство, чтобы продать побольше сверх плана на более выгодных условиях.

Отдельно необходимо сказать о развитии птицеводства. В 1965 году был создан Птицепром СССР, что положило начало индустриализации этой отрасли на базе промышленных птицеводческих комплексов с инкубаторами и поточным производством курятины и яиц. Специальное оборудование для птицефабрик стали выпускать Министерство сельхозмашиностроения и даже Министерство авиационной промышленности.

Хрущевскую политику в области сельского хозяйства можно охарактеризовать как метания между материальным стимулированием и администрированием: Никита Сергеевич то упирал на то, что колхозники, если их заинтересовать, сами повысят объемы производства, то начинал государственные кампании в этой области. Новое руководство продемонстрировало, что собирается одновременно использовать и материальный интерес колхозников, и государственные возможности по улучшению земель и повышению технического уровня сельского хозяйства. При этом окончательно исчезало разделение между колхозами и совхозами – государство, принимая на себя обязательства инвестировать в колхозные земли и колхозные основные фонды, на деле стирало грань между двумя формами ведения сельского хозяйства. С 1966 года колхозы переводили на прямое банковское кредитование (ранее их кредитовали под будущий урожай заготовительные организации).

По плану восьмой пятилетки в сельское хозяйство планировалось направить свыше 40 миллиардов рублей новых капиталовложений, из каждых семи рублей, вкладываемых в экономику страны, один рубль должен был направляться в сельское хозяйство. Доходы колхозников от общественного хозяйства за пятилетие должны были вырасти на 35–40 %, тогда как заработная плата рабочих и служащих – примерно на 20 % [268, C. 358].

В феврале 1966 года по поручению Л.И. Брежнева, инициированному отделом сельского хозяйства Госплана СССР, в ЦК партии была представлена записка по вопросу создаваемого и используемого в сельском хозяйстве национального дохода. В ней было показано, что значительная часть прибавочного продукта, созданного в сельском хозяйстве, реализуется в других отраслях в форме налога с оборота и прибыли. К примеру, 1964 год совхозы закончили с убытком почти в 1 млрд рублей, а предприятия пищевой и легкой промышленности – с прибылью 8,8 млрд рублей. Кроме того, доход государства от налога с оборота по основным видам товарной продукции совхозов (зерно, хлопок, шерсть) и продукции, полученной из этого сырья, составил около 5,8 млрд рублей. В 1965 году в сельском хозяйстве было создано свыше 66 млрд рублей национального дохода, но только 40 млрд из них были учтены как реализованные в сельском хозяйстве, остальное «перетекло» в другие отрасли [288].

Эти данные внесли свой вклад в принятие решений о широкой мелиорации и индустриализации сельского хозяйства, которые стали реализовываться в восьмой и последующих пятилетках. Отчасти упор на мелиорацию мог быть связан с личным опытом Байбакова. Во время «ссылки» в Краснодарский совнархоз (напоминаю, что он выступил против идеи Хрущева о создании совнархозов, за что и поплатился) Байбаков исследовал, почему кукуруза в СССР дает все-таки меньшие урожаи, чем в американском штате Айова, с которым Хрущев предлагал соревноваться, и пришел к выводу о недостаточном увлажнении советских полей. Байбаков при помощи местных чиновников провел эксперимент по орошению полей, который оказался очень убедительным: на орошаемых землях собрали 80 центнеров кукурузы с гектара, а на контрольном участке – только 27 центнеров. Этот эксперимент, по его собственным словам, сделал Байбакова энтузиастом мелиорации [289, C. 86].

Поддерживая в целом рост государственных вложений в село, ряд советских экономистов и тогда, и позднее указывали, что направление почти всего их объема в производственные фонды (каналы, коровники, птицефабрики, гаражи для сельхозтехники и тому подобное) было ошибкой. Пренебрежение культурно-бытовыми нуждами сельчан приводило к оттоку населения, и на новых производствах просто некому было работать.

НИЭИ при Госплане СССР еще в 1965 году писал, что в СССР пренебрегают таким фактором экономического роста, как повышение жизненного уровня, и указывал, что в сельское хозяйство «направляются огромные капитальные затраты при постоянно снижающейся их отдаче… лишь создание необходимых непроизводственных объектов (жилья городского типа, клубов, кафе и так далее) может поднять производительность труда и предотвратить отток молодежи в город значительно более дешевым и эффективным способом, чем производственные затраты»[84].

Член коллегии Госплана СССР В.В. Коссов в 2019 году в беседе со мной вспоминал, что пытался донести до руководства эту же мысль: «Ребят, неужели непонятно, что мы за эти деньги можем построить либо дворцы для коров, либо нормальное жилье для людей? В моей философии: давайте построим нормальные условия жизни людей, а уж коров они сами обустроят. При ваших заботах дворцы для коров есть, а людям жить плохо. Ничего не будет!»[85]

Новый курс «лицом к деревне» давал противоречивые результаты: увеличение кормов не превращалось в рост мяса. Итоги пятилетки выглядели следующим образом (Таблица 14):

Таблица 14. Динамика объемов производства зерновых и поголовья скота

Значительную роль продолжали играть личные приусадебные участки, которые вместе с огородами рабочих по состоянию на 1968 год обеспечивали производство 38 % молока и мяса и 60 % яиц. Выяснилось, что уменьшение государственного давления на село приводит к тому, что крестьяне сосредотачиваются на работе на себя, а рост закупочных цен просто увеличивает государственные издержки, которые после Новочеркасска государство опасалось переносить на конечных потребителей. Если в 1965 году убытки государства от закупки говядины в колхозах, а потом продажи ее ниже себестоимости в розничной торговой сети составляли 77 копеек за каждый килограмм, то в 1970 году – уже 1 рубль 89 копеек [290, C. 33]. Улучшение качества питания приводило к увеличению дыры в бюджете. В последующие годы государство пыталось найти выход из этого тупика.

Развитие планирования

Своеобразие восьмой пятилетки заключалось еще и в том, что одновременно с реализацией косыгинской реформы, направленной на повышение самостоятельности предприятий, шло развитие централизованного планирования. Комплекс идей, который должен был обеспечить одновременно повышение качества централизованного планирования и расширение оперативной самостоятельности предприятий, описан в главе 12.

Наиболее важной вехой в практической реализации этих идей стало постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР № 564 от 21.05.1963 «Об улучшении руководства внедрением вычислительной техники и автоматизированных систем управления в народное хозяйство». Этим постановлением одновременно создавались Главное управление по внедрению вычислительной техники и Центральный экономико-математический институт, ставились задачи по разработке проекта Единой государственной сети вычислительных центров (ЕГСВЦ), которая должна была стать технической основой Единой государственной системы оптимального планирования и управления народным хозяйством (ЕГСПУ), а также задачи по резкому наращиванию выпуска ЭВМ.

В конце 1950‑х – первой половине 1960‑х годов Госплан из-за постоянных административных перестроек и критики со стороны главы государства во многом потерял свои позиции не только как политический центр (это случилось раньше, с арестом Вознесенского), но и как экспертный центр по экономическим вопросам. Семилетка должна была составляться межведомственными комиссиями с участием ученых из Академии наук, о чем уже шла речь выше.

За годы семилетки академические ученые упрочили свои позиции. На заседании коллегии Госплана 10 мая 1963 года был одобрен проект приказа о порядке и сроках разработки новой пятилетки на 1966–1970 годы[86]. Этим приказом поручалось «Научно-исследовательскому экономическому институту Госплана СССР подготовить совместно с отделами Госплана СССР и с участием СОПС, ИКТП, Вычислительного центра Госплана СССР и научно-исследовательских экономических институтов госпланов союзных республик проект основных методических положений к составлению плана, учтя в них результаты научных исследований и итоги дискуссии по совершенствованию методов планирования, а также необходимость широкого внедрения в практику плановых расчетов математических методов, современной вычислительной техники (курсив мой. – А.С.), и представить на рассмотрение коллегии Госплана СССР к 1 ноября 1963 года»[87].

Еще одним пунктом того же приказа отделу кадров и дирекции Высших экономических курсов поручалось организовать подготовку специалистов республиканских госпланов по обслуживанию ЭВМ и применению математических методов в планировании[88].

Перечень важнейших проблем, связанных с составлением проекта нового пятилетнего плана, содержал в числе прочих задания по всем «новым» направлениям экономической мысли:

1. Обоснование темпов, оптимальных пропорций и отраслевой структуры народного хозяйства до 1970 года;

2. Разработка планового межотраслевого баланса. Разработка коэффициентов прямых затрат;

3. Экономические расчеты темпов роста производительности труда в отраслях народного хозяйства на 1966–1970 годы по важнейшим факторам [производства][89];

4. Определение экономической эффективности капитальных вложений на период до 1970 года;

5. Предложения по более эффективному использованию капитальных вложений в 1966–1970 годы;

6. Воспроизводство основных фондов СССР в 1966–1970 годах и повышение эффективности их использования;

7. Основные методические положения и предложения по системе показателей пятилетнего плана[90].

Исполнителем по всем перечисленным пунктам значился Научно-исследовательский экономический институт Госплана, но с обязательным добавлением: «совместно с экономическими институтами». Это означало государственное финансирование исследований в области экономико-математических методов (ЭММ) и практическое применение их результатов. Новая пятилетка должна была готовиться на методической базе, сформированной приверженцами новых направлений экономической мысли в дискуссиях начала 1960‑х годов, а сами они получали и влияние на Госплан, и заказ на продолжение деятельности.

Однако, как мы уже знаем, «хрущевский» вариант восьмой пятилетки был отменен сразу после смещения Хрущева. Расстановка сил резко поменялась. С ликвидацией совнархозов, ВСНХ и большинства других созданных при Хрущеве управленческих структур и совещательных органов Госплан стал восстанавливать свои позиции. К примеру, Главное управление по внедрению вычислительной техники (ГУВВТ), образованное в 1963 году, было ликвидировано по постановлению от 6 марта 1966 года, его функции перешли к Госплану. В последнем был учрежден специальный пост заместителя председателя Госплана для руководства работами по планированию и контролю за внедрением экономико-математических методов, вычислительной техники и АСУ [257, C. 74–75].

В 1964–1966 годах было подготовлено несколько проектов сети вычислительных центров для нужд народнохозяйственного планирования, которые неизменно браковались то Госпланом, то ЦСУ. Ученые первоначально выдвинули проект, который не решал проблемы ведомств, а предлагал заменить их сетью вычислительных центров, что вызвало понятные возражения [225]. Кроме того, производство компьютеров систематически отставало от плановых заданий, а министерства и ведомства стали явочным порядком создавать «свои» компьютерные системы, не дожидаясь общегосударственной. Очередное постановление ЦК КПСС и Совмина СССР от 06.03.1966 № 187 зафиксировало «статус-кво», предложив каждому ведомству заниматься компьютеризацией своей сферы деятельности, чтобы в будущем общегосударственная компьютерная сеть для управления экономикой возникла как объединение ведомственных систем.

Это решение открыло Госплану возможность начать практические работы по созданию «своей» компьютерной системы. Работы начались приказом Госплана от 15.04.1966 № 540, а через полгода приказом от 26.11.1966 № 1245 была сформирована комплексная группа по созданию и внедрению автоматизированной системы плановых расчетов (АСПР), первоначально состоявшая всего из девяти человек[91] – сотрудников отдела по внедрению экономико-математических методов в планирование народного хозяйства Госплана СССР. Руководителем группы стал Юрий Рафаилович Лейбкинд. Работы над АСПР продолжались Госпланом вплоть до конца 1980‑х годов, было введено две очереди компьютерной системы, что позволило составлять несколько вариантов народнохозяйственного плана в компьютере, проводить оптимизационные расчеты, резко повысить детализацию планов и гораздо шире использовать экономические нормативы при их составлении. В 1974 году Госплан СССР издал методические указания по составлению народнохозяйственных планов, где заявил, что «АСПР должна стать главным звеном Общегосударственной автоматизированной системы сбора и обработки информации для учета, планирования и управления народным хозяйством, создаваемой по решению XXIV съезда КПСС» [291, C. 7], и вплоть до развала страны не отказывался от амбиций построить на базе АСПР общегосударственную систему компьютерного управления экономикой. В 1980‑е годы были начаты работы по межмашинному обмену информацией между АСПР и компьютерными системами других советских ведомств, то есть стал возникать своего рода «административный интернет». Подробнее об АСПР можно прочесть в книгах ее разработчиков [292, 293], а также в ряде моих статей [225, 294, 295].

За 1966–1970 годы количество решаемых в Главном вычислительном центре Госплана СССР планово-экономических задач возросло с 42 почти до 180, среди которых около 70 % составляли задачи прямой обработки данных и 30 % – задачи, решаемые с использованием различных балансовых и оптимизационных моделей [296, C. 328]. Расширение использования компьютеров было практически безальтернативным: в 1966 году число продуктов, по которым составляются материальные балансы, достигло 14–15 тысяч. [255, C. 46]. Наращивать детализацию и дальше вручную было невозможно.

По постановлению 1966 года, открывшему Госплану возможность начать работы над своей компьютерной системой, Академия наук должна была отвечать за разработку «научных основ единой системы оптимального планирования, учета и управления в народном хозяйстве страны» [297, C. 21–27]. На практике это вылилось в попытки ЦЭМИ навязать Госплану свое видение принципов планирования.

В 1966 году вышла серия публикаций сотрудников ЦЭМИ, подготовивших почву для выделения системы оптимального функционирования экономики (СОФЭ) как нового, самостоятельного направления экономических исследований: статьи А.А. Лурье «Абстрактная модель оптимального хозяйственного процесса и объективно обусловленные оценки»; Ю.В. Сухотина «О критерии оптимальности народнохозяйственного плана»; публикации В.А. Волконского, В.Ф. Пугачева, К.К. Вальтуха, О.С. Пчелинцева, а также статья Н.П. Федоренко «Цены и оптимальное планирование». В том же году А.И. Каценелинбойген, Ю.В. Овсиенко и Е.Ю. Фаерман опубликовали книгу «Методологические вопросы оптимального планирования социалистической экономики».

В 1968 году вышла книга директора ЦЭМИ Н.П. Федоренко «О разработке системы оптимального функционирования экономики», на годы вперед сформировавшая «кредо» советского экономического либерализма: план как результат решения оптимизационной задачи. Подразумевалось, что плановики планируют неправильно, неоптимально.

Параллельно свои позиции консолидировал и Госплан. 16 июня 1966 года прошло первое за много лет совещание председателя Госплана СССР с главными специалистами (то есть рядовыми работниками). На нем в числе прочих замечаний звучала следующая критика экономико-математических методов:

«Идет спор, как определять коэффициент эффективности, теоретики спорят более 10 лет об этом. В результате недоговоренности по этому поводу хозяйство несет огромный ущерб. А этот вопрос нужно решать в Госплане»[92].

«Перед нами стоит задача сделать хороший план, но известно, что условием хорошего плана является обеспечение его сбалансированности и оптимальности. Существующие методы планирования не обеспечивают ни одно, ни второе. <…> Существует масса предложений со стороны самого различного рода научных учреждений о степени повышения сбалансирования планов, но они не находят реального осуществления. Причина заключается в том, что ни одна из схем не доведена до кондиции рабочей схемы, которую можно было бы применять в условиях конкретного плана. Кто в состоянии это сделать? Нужно, чтобы наши специалисты самым внимательным образом изучили эти предложения и каждый постарался бы преломить их и применить на своем участке. Такая работа должна быть запланирована в плане каждого специалиста»[93].

Госплан все больше утверждался в мысли, что амбициозные предложения ученых неприменимы на практике.

14–17 мая 1968 года под эгидой Госплана СССР прошло Всесоюзное совещание по совершенствованию планирования и улучшению экономической работы в народном хозяйстве. На нем присутствовали более пяти тысяч экономистов и целый ряд государственных деятелей первой величины (Д.С. Полянский, А.Н. Шелепин, Д.Ф. Устинов и другие). В материалах совещания, выпущенных отдельной книгой, его без лишней скромности назвали «самым представительным форумом советских экономистов» [298, C. 3].

Совещание приняло рекомендации, на основе которых было подготовлено постановление Совмина СССР от 30 сентября 1968 года № 778 «О мерах по улучшению практики применения новой системы планирования и экономического стимулирования производства», которое корректировало некоторые аспекты реформы (см. главу 12).

В том же месяце, 9 сентября 1968 года, вышло новое положение о Госплане СССР на замену положения 1959 года. Положение восстанавливало статус Госплана СССР как органа, осуществляющего общегосударственное планирование и контроль за выполнением планов. И если разработку проектов планов Госплан должен был вести с участием министерств и ведомств, а также Академии наук СССР и ВЦСПС, то методическое руководство плановой работой по новому положению становилось исключительной прерогативой самого Госплана [274, C. 73–79].

Таким образом, Госплан отстоял свой приоритет в вопросах методологии планирования, что вскоре нашло отражение в ходе работ над АСПР: 4–5 февраля 1969 года состоялся пленум Научного совета Академии наук СССР, обсудивший вопросы организации работы по созданию АСПР. Пленум рекомендовал Госплану СССР утвердить ЦЭМИ АН СССР головной организацией по проектированию АСПР. Однако Госплан, взвесив «за» и «против», проигнорировал решения пленума и 22 февраля 1971 года утвердил головной организацией по АСПР не ЦЭМИ, а Главный вычислительный центр (ГВЦ) Госплана, ясно дав понять, что намерен переводить планирование на компьютерную основу самостоятельно, без подсказок со стороны.

В целом сложившаяся ситуация, с одной стороны, стимулировала Госплан активнее осваивать новые идеи и подходы, но с другой – создавала напряжение во взаимоотношениях Госплана и академических экономических институтов, отрыв теории от практики.

Непосредственно в технологии планирования началось использование межотраслевого баланса. Впервые для проекта директив, а потом и проекта самого пятилетнего плана выполнялись вариантные расчеты на базе межотраслевого баланса. Важной новацией 1968 года стал приказ по Госплану СССР от 04.10.1968 № 69, которым ГВЦ поручалось с участием отделов Госплана провести подготовительную работу по внедрению метода межотраслевого баланса в практику планирования и приступить к систематической разработке укрупненных межотраслевых балансов[94].

Тем самым обращалось повышенное внимание на планирование строительных работ и внедрение новой техники. Постановление от 28 мая 1969 года «О совершенствовании планирования капитального строительства и об усилении экономического стимулирования строительного производства» обязывало комплексно планировать каждую стройку по годам строительства, включая планирование капвложений, строительно-монтажных работ, вводов новых основных фондов, четче вести балансы материалов для нужд строительства, контролировать показатель незавершенного строительства.

Для того чтобы уже на стадии разработки основных направлений развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы нацелить министерства, ведомства и госпланы союзных республик на изыскание путей интенсификации производства на основе достижений научно-технического прогресса, Госплан СССР разработал и в начале 1968 года разослал им «Примерный перечень вопросов, показателей и расчетов, которые должны быть отражены в докладах и предложениях министерств, ведомств СССР и союзных республик к основным направлениям развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы».

Основное внимание в этом перечне обращалось на проблемы научно-технического прогресса, которые необходимо было решать в 1971–1975 годах для обеспечения намечаемого развития отрасли и повышения эффективности производства, и особенно для повышения производительности общественного труда и качества продукции. Министерства и ведомства должны были определить важнейшие научно-технические достижения, основные направления дальнейшего развития науки и техники, требования к смежным отраслям народного хозяйства, предложения по использованию зарубежного опыта. Параллельно свои предложения по основным направлениям развития науки и техники готовили институты Академии наук. В конце 1968 года состоялось расширенное заседание Госплана СССР, ГКНТ и президиума АН СССР, посвященное рассмотрению проектов основных направлений развития народного хозяйства, а также науки и техники на 1971–1975 годы[95]. Если в начале 1960‑х ученых приглашали высказываться, как планировать все народное хозяйство, то к концу 1960‑х их участие ограничили планированием развития самой науки.

Своеобразный реванш ученые взяли в сфере прогнозирования. Крылатая сталинская фраза, что в СССР принимаются не планы-прогнозы, а планы-директивы, долгие годы использовалась для противопоставления планирования и прогнозирования. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 24 сентября 1968 года № 760 установило порядок, по которому «по важнейшим проблемам развития народного хозяйства и отдельных его отраслей впредь разрабатывались научно-технические прогнозы на длительный период (на 10–15 и более лет), которые должны являться базой для выбора наиболее перспективных направлений технического прогресса и эффективных путей развития народного хозяйства и отдельных его отраслей».

Основной формой государственного планирования развития науки и техники становился пятилетний план научно-исследовательских работ и использования достижений науки и техники в народном хозяйстве. Он конкретизировался в годовых, отраслевых и республиканских планах. В то же время на научно-исследовательские организации возлагалась материальная ответственность за качество и сроки выполнения включенных в планы работ.

Парадоксальным образом наметившаяся с середины пятилетки тенденция к росту детализации планирования не подкреплялась со стороны информационной базы. Для плановиков восьмая пятилетка завершилась принятием постановления Совмина СССР от 30.12.1970 № 1033, в очередной раз поручившего Госплану, Госснабу, Минфину и ЦСУ резко сократить объем отчетности министерств и ведомств, предоставляемой для составления проектов планов. В ходе этой работы было сокращено примерно 22 % (28 тысяч) показателей. Больше всего показателей (в относительных величинах) порезали в разделах, посвященных развитию науки и техники (сокращено 45 % показателей), а также образования, культуры, здравоохранения (сокращено 49 % показателей)[96].

Это не могло не сказаться на качестве разработки следующей, девятой пятилетки.

Итоги пятилетки

Принципиальные итоги реформы были подведены в главе 12, добавим к ним несколько цифр.

Основные показатели пятилетки, указанные в директивах XXIII съезда КПСС, были выполнены (Таблица 15). Исключением уже традиционно стали сельское хозяйство, продукция которого росла ежегодно на 4,2 % против 4,6 % по плану, и капитальные вложения, хотя выполнение заданий по росту производства при меньших капвложениях следует считать скорее положительной тенденцией.

Улучшение в сравнении с периодом 1961–1965 годов также было налицо. Ускорился рост реальных доходов населения, объемов производства потребительских товаров и розничного товарооборота.

Таблица 15. Сводные итоги восьмой пятилетки

При этом сам Байбаков позднее отмечал, что высокие показатели восьмой пятилетки, как и в предыдущие пятилетки, достигались за счет наращивания численности занятых и объема основных фондов [289, C. 99]. Численность рабочих и служащих возросла за пятилетие на 13 млн человек (на 17 %), производственные основные фонды увеличились в 1,5 раза, а национальный доход вырос в 1,41 раза, то есть рост национального дохода отставал от роста производственных фондов. Такое соотношение означает, что новое оборудование используется все хуже.

Еще в конце 1969 года заместитель председателя Госплана СССР М. Первухин писал своему руководителю Байбакову, что планы выполняются только в деньгах, а в натуральных показателях по большинству важнейших видов промышленной продукции – электроэнергии, топливу, металлу, химической продукции – установленные директивами задания не будут выполнены[97].

Кроме того, он указывал, что темпы роста народного хозяйства в последние годы пятилетки, то есть именно тогда, когда большинство предприятий перешли на новую систему стимулирования, резко снизились: прирост валовой продукции промышленности составил:

В 1966 году к 1965 году – 8,7 %.

В 1967 году к 1966 году – 10 %.

В 1968 году к 1967 году – 8,3 %.

В 1969 году к 1968 году – 7,1 %.

М. Первухин писал: «Переход на новую систему планирования и экономического стимулирования в промышленности дал заметные положительные результаты только в первые годы введения этой системы. При разработке же планов на 1969 и 1970 годы предприятия и министерства стремились добиться заниженных планов производства, которые бы заведомо были перевыполнены. Против установления более или менее напряженных планов производства и капитального строительства министерства и союзные республики, как правило, возражают, мотивируя это тем, что при невыполнении плана многие коллективы предприятий лишатся экономических стимулов к развитию производства»[98].

Отставание фактических темпов роста сельского хозяйства от плановых вкупе с расширением прав предприятий пищевой и легкой промышленности стало приводить к ухудшению качества продукции. К примеру, пищевики стали производить из прежнего количества мяса больше колбасы, увеличив в ней содержание крахмала и растительного белка. Сдвиги в ассортименте стали проявляться чаще всего на тех предприятиях, которые получили право самостоятельно планировать свою работу и вести хозрасчет. Скрытое повышение цен наблюдалось и на предприятиях легкой промышленности.

Благодаря ускоренному развитию производства товаров народного потребления (и отчасти благодаря вышеупомянутым уловкам) розничный товарооборот вырос за одно пятилетие почти на 50 %. Подводя итоги восьмой пятилетки на пленуме ЦК КПСС в марте 1971 года, председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин с удовлетворением отмечал, что ни одна другая развитая страна не может похвастаться ростом товарооборота на половину за пять лет. Однако даже такой рост производства товаров народного потребления отставал от спроса населения. Как уже отмечалось, по состоянию на 1 января 1969 года запасы товаров в торговой сети были ниже остатка денежных средств у населения на 26,7 %. С учетом услуг, оказываемых из общественных фондов, реальные доходы населения увеличились на 33 %. По официальным данным, население всего за пять лет стало жить на треть лучше.

В то же время упор на рост потребления создал проблемы в развитии базовых отраслей. Из-за усугубляющихся проблем в строительстве не были вовремя введены новые мощности по добыче угля, производству проката черного металла, химических волокон, пластмасс, смол, цемента…

В самом конце 1969 года состоялся очередной пленум ЦК КПСС, на котором Н.К. Байбаков подвел итоги четырех лет пятилетки. Он признал, что в 1968–1969 годах темпы роста замедлились, главным образом из-за отставания ввода мощностей от заданий, предусмотренных планом, и снижения темпов роста производительности труда. К примеру, план ввода производственных мощностей 1968 года по стали был выполнен всего на 20 %, по прокату – на 15 %, по цементу – на 31 %[99]. Причины этого были все те же: распыление капиталовложений и трудовых ресурсов по множеству строек.

Но особенно критичным на пленуме был доклад Л.И. Брежнева. Генсек упомянул, что за четыре года пятилетки основные фонды выросли на 32,8 %, продукция сельского хозяйства – на 18 %, национальный доход – на 31 %, но сосредоточился на проблемах, отметив, что невыполнение планов целыми отраслями стало систематическим явлением. Доклад пестрит примерами бесхозяйственности, пустой траты государственных ресурсов, пренебрежения плановыми заданиями. Хоть и в несколько завуалированной форме, генсек поставил вопрос ни много ни мало о судьбах социализма в стране. Брежнев заявил: для построения материально-технической базы коммунизма и победы в экономическом соревновании двух систем потребуется резкое, в 2–2,5 раза, повышение эффективности использования трудовых и материальных ресурсов. При этом вместо экономии налицо тенденция к перерасходу ресурсов, превышение строительных смет (за четыре года пятилетки – на 23 млрд рублей), а планы внедрения новой техники выполняются на 30–50 %. Суммарный объем потерь от бесхозяйственности генсек оценил в 5 млрд рублей в год.

Резкость оценок на пленуме могла быть вызвана еще и тем неприглядным фактом, что в сентябре 1969 года СССР проиграл «лунную гонку», а космос более 10 лет служил мерилом экономических успехов.

Брежнев потребовал не просто покончить с бесхозяйственностью, но выработать четкую долгосрочную программу дальнейшего осуществления экономической реформы, превращения ее в единый взаимосвязанный комплекс, новую систему управления, признав тем самым, что до сих пор реформа системной не была[100]. Он указывал на необходимость создать «индустрию экономической информации» на базе ЭВМ, а также внедрить научно обоснованные способы принятия управленческих решений.

Отвечая на им самим заданный вопрос, за счет чего будет осуществлен поворот к эффективности, Брежнев не сделал никаких политических или политэкономических выводов, отметив только, что не собирается возвращаться к основанному на страхе администрированию, а рассчитывает на сознательность, ответственность, критику и самокритику партийных кадров[101]. К сожалению, человек, которому по должности полагалось быть главным марксистом, не смог или не захотел выйти на обобщение, что систематически наплевательское отношение к общественной собственности и общественным интересам воспроизводится самой экономической моделью. Этот вывод будет сделан двадцатью годами позже людьми, уже нацеленными на слом этой модели. А пока страна вступала в этап бесконечных призывов работать лучше.

Глава 14

Развитой застой (1971–1982)

Политэкономическое введение

Период между смещением Хрущева и началом горбачевской перестройки имеет множество имен, отражающих попытки одних историков дать ему эмоциональную оценку, а других – наоборот, от этой эмоциональной оценки уйти. К расхожим безоценочным названиям относятся «долгие семидесятые», «поздний социализм», к оценочным – «развитой социализм», «реальный социализм» и, конечно, «застой».

Исследователи сходятся на том, что этот двадцатилетний этап развития нашей страны, 18 лет которого пришлись на правление Леонида Ильича Брежнева, характеризуется определенной стабильностью экономики и общества, позволяющей, с одной стороны, четко отделять его от бурных времен Хрущева и Горбачева, а с другой – рассматривать как единое целое, несмотря на определенные различия между пятилетками.

Сам термин «развитой социализм» был позаимствован советскими теоретиками в странах Восточной Европы. В сентябре 1967 года лидер ГДР В. Ульбрихт предлагал Брежневу «растянуть» период социализма, пересмотреть отношение к социализму и воспринимать его не как подготовку к коммунизму, а как самостоятельный этап развития, который может длиться неопределенно долго, пока социализм не победит во всех странах, чтобы только потом переходить к строительству коммунизма уже в мировом масштабе [299, C. 31]. Через месяц в торжественном докладе по случаю 50-летия Октябрьской революции Брежнев заявил, что в СССР построено «развитое социалистическое общество». Развитой социализм должен был становиться все более и более развитым, не меняясь, однако, принципиально.

Эта стабильность является серьезной проблемой для экономических историков: в описании 1970‑х годов просто не за что зацепиться, если не перечислять новые заводы, тонны стали и метры вводимой жилплощади.

Каждый год в стране что-то строилось, сдавалось, расширялось. Советский Союз вышел на такие масштабы, когда он мог строить сразу целые города, комплексно развивать большие экономические районы. В книгах и песнях прославлялись «Саянское созвездие» (новый промышленный район вокруг Саяно-Шушенской ГЭС), Байкало-Амурская магистраль и другие мегапроекты. В последний брежневский год, 1982-й, СССР произвел 108 космических пусков, что до сих пор остается рекордом.

В 1970‑е годы был достигнут ядерный паритет. Советский Союз впервые в истории обеспечил свою стратегическую безопасность и мог, казалось, сосредоточиться на мирном труде.

В 1970‑е и 1980‑е годы сложилась городская среда, в которой до сих пор проживает большинство россиян, сформировались основные отрасли современной российской экономики, включая мощный нефтегазовый комплекс.

В этой главе я относительно мало внимания уделяю достижениям советской индустрии не потому, что недооцениваю их, а потому, что более важным считаю понять причины, по которым этот поступательный рост с каждым годом шел все труднее. Понять брежневскую эпоху – значит понять, почему в СССР после 70 лет строительства социализма так быстро и без особого внутреннего сопротивления от этого строительства отказались.

Я склонен оценивать период 1970‑х – начала 1980‑х годов как застой, но не из-за падения темпов, а потому, что в это время советское руководство утратило способность добиваться тех целей, которые само перед собой ставило. Первые пятилетки были в чем-то недовыполнены, но основные социально-экономические задачи, поставленные руководством страны (индустриализация, коллективизация, мобилизационная подготовка), решались. То же относится к военной экономике и послевоенному восстановлению. Можно по-разному относиться к экономическим инициативам Хрущева (совнархозы, кукуруза, целина, химизация и другое), но он доводил их до реализации.

А состояние дел в 1970‑е годы хорошо отражала шутка, популярная среди плановиков, готовивших экономические разделы партийных документов: «Не забудь поменять номера съездов» [300, C. 535]. Каждые пять лет с высоких трибун партийных съездов произносились правильные слова о необходимости перехода на интенсивный тип развития, ускорения научно-технического прогресса, экономии ресурсов, повышения сбалансированности и научной обоснованности планов. Однако никакого качественного перелома не происходило. Новые резолюции пленумов и постановления Совета министров начинались с констатации, что прежние резолюции и постановления выполняются «не в полной мере».

Поэтому, прежде чем переходить к разбору конкретных мероприятий, я считаю необходимым дать обзор основных известных мне объяснительных концепций «застоя». На мой взгляд, эти концепции не противоречат одна другой, а скорее дополняют друг друга[102].

«Калькуляционный аргумент»

О «калькуляционном аргументе» Мизеса против социализма упоминалось еще в третьей главе, посвященной военному коммунизму, так как впервые он был высказан в 1920 году. Напомню, речь шла о том, что свободные рыночные цены передают информацию о действительных потребностях общества, и если их заменить плановыми или вовсе отменить, то плановики не будут понимать, какие отрасли требуется развивать.

Поскольку 1920 год давно прошел, а советская экономика как-то существовала, сторонники этой идеи модифицировали ее, заявляя, что первое время плановики ориентировались на неценовые сигналы обратной связи (тот же дефицит, письма граждан в газеты и «наверх», статистику торговли и тому подобное) и более-менее справлялись, но с усложнением экономики, увеличением числа отраслей и количества выпускаемых товаров эти заменители ценовой обратной связи работают все хуже и планы тоже получаются все хуже.

Конечно, плановики неоднократно отмечали, что не успевают обрабатывать поступающую информацию, но при этом основные причины проблем видели не в том, что им вообще неизвестно, какие потребности есть на данный момент в экономике, а в том, что они оказываются не в состоянии уравновесить потребности различных министерств и ведомств и социальные задачи. Кроме того, компьютерная система Госплана СССР развивалась все 1970‑е – 1980‑е годы, что позволяло составлять все более и более детальные и технически сбалансированные планы, но перелом в темпах роста экономики от этого не наступил.

«Вал» и сохранение товарного характера производства

И в 1970‑х, и особенно в перестройку экономисты и экономические публицисты указывали, что привязка вознаграждения трудовых коллективов к любому показателю работы предприятия ведет к стремлению «накрутить» этот показатель, приводящему подчас к уродливым формам. Чаще всего таким показателем выступал валовый объем производства в деньгах, или «вал», против которого, по иронии, яростнее всего выступал в печати экономист по фамилии Валовой [181, 286].

Простейшим способом «накрутить вал» был рост цен. Поскольку цена не определялась в ходе торга между продавцом и покупателем, а назначалась централизованно, предприятия должны были обосновывать рост цен представителям Госкомитета по ценам. Обосновывался он, как правило, ростом затрат. Это создавало стимулы увеличивать, а не уменьшать затраты при производстве единицы продукции. Чем выше затраты – тем выше цена, покрывающая затраты, – тем проще выполнить производственное задание в рублях (выше цена каждого изделия – надо сделать меньше изделий). В 1983 году экономика СССР на единицу национального дохода расходовала нефти в 2,2 раза, чугуна – в 3,7, стали – в 3, цемента – в 2,9 раза больше, чем экономика США. Рост производства в деньгах систематически обгонял рост производства в натуре, а рубль национального дохода с каждым годом вмещал все меньше реальных потребительских благ.

В обрабатывающих отраслях обновление линейки продукции происходило чаще, чем в добывающих, поэтому обрабатывающим производствам было проще играть с ценами. К примеру, за десять лет (с середины 1970‑х и до середины 1980‑х годов) выпуск продукции машиностроения вырос в денежном выражении в 2,6 раза, а в натуральном – только на 50 % [301, C. 46]. Помимо роста затрат такая практика приводила к тому, что промежуточные результаты производства (сам факт производства продукции) довлели над конечными (полезным эффектом для потребителя). Строители хотели строить, производители оборудования – производить оборудование, не интересуясь, нужны ли кому-нибудь новые заводы, есть ли для них сырье и рабочая сила, хорошо ли это оборудование работает.

С 1970 по 1985 год основные фонды промышленности и сельского хозяйства выросли соответственно в 3,0 и 3,23 раза, в то время как объем производства промышленной и сельскохозяйственной продукции – лишь в 2,14 и 1,23 раза [301, C. 40]. В 1971 году министр черной металлургии СССР направил в Госплан СССР записку о причинах падения фондоотдачи в своей отрасли, где писал, что главный вклад в это падение вносит удорожание строительных работ и оборудования, а не ухудшение использования этих основных фондов[103]. Со ссылкой на исследование Института экономики АН СССР он утверждал, что удорожание строительства в восьмой пятилетке по сравнению с периодом 1956–1960 годов составило 40 %[104].

Совокупный экономический интерес тысяч советских предприятий, которые хотели производить как можно дороже, чтобы как можно проще было выполнять плановые задания и получать вознаграждение, оказывался тем фактором, который сводил на нет любые кампании властей по экономии и росту эффективности. Возникает резонный вопрос: почему покупатели на это соглашались?

Возможность получать вознаграждение без связи с реальным полезным результатом работы была вызвана своеобразной формой товарного производства, сложившейся в Советском Союзе. Товарное производство в советской политэкономии определялось как производство на рынок (с целью обмена), ведущееся обособленными товаропроизводителями. Трудовая теория стоимости, лежащая в основе марксистской экономической теории, постулирует, что стоимость – это общественное отношение между товаропроизводителями, которое позволяет сравнивать между собой совершенно разнородные продаваемые на рынке предметы и обменивать их друг на друга в определенной пропорции. Такое сравнение возможно потому, что у самых разных предметов все равно есть нечто общее: это количество затраченного на их производство общественно необходимого труда. Факт рыночной сделки означает, что на производство двух предметов, которыми обменялись контрагенты, требуется затратить одинаковое количество общественно необходимого труда. Советские предприятия вели себя как обособленные экономические агенты, у которых присвоение доли общественного богатства (в виде зарплат и премий работникам) носило частный, а не общественный характер. Но при этом их затраты на продукцию не проходили проверки рынком, что и позволяло накручивать стоимость товаров без улучшения их потребительских характеристик.

В капитализме отклонение цен от стоимостей, то есть ситуация, когда обмен является неэквивалентным, обмениваются товары с неравным количеством вложенного труда, известна по деятельности монополий и колониальной политике. Государство-колониалист на рынке завоеванной страны либо поделившие между собой рынок крупнейшие компании-монополисты (олигополисты) заставляют покупателей соглашаться на условия обмена, которые бы не были приняты последними, если бы существовала свободная конкуренция.

В советских условиях (высокая монополизация, плановое ценообразование, прикрепление потребителей к производителям, хроническая дефицитность) складывалась похожая ситуация.

Отсюда понятна позиция советских политэкономов-товарников, которые ратовали за развитие товарно-денежных отношений, указывая, что это создаст ограничения для производства неадекватно дорогой или вовсе ненужной продукции. Именно развитие рыночной конкуренции должно было превратить затратный хозяйственный механизм в противозатратный [301, C. 73]. Есть альтернативные идеи на этот счет, но реализовать их в те годы было невозможно[105].

Дефицит

Самая известная книга венгерского экономиста Яноша Корнаи посвящена феномену хронической дефицитности всех ресурсов в экономиках стран Восточной Европы и так и называется – «Дефицит». Корнаи начинает свои рассуждения с тезиса о том, что любое предприятие стремится к росту объемов выпуска, который лимитируется тремя видами ограничений: недостаточно материальных ресурсов, недостаточно спроса, недостаточно денег.

При капитализме рост выпуска ограничивается спросом потребителя или нехваткой денег у предприятия, очень редко бывает так, что предприятие останавливается из-за дефицита сырья и материалов. В странах «реального социализма» (в Венгрии, где жил Корнаи, и других странах Восточного блока) нехватку денег всегда можно было возместить ссудами из бюджета или льготными кредитами из госбанка. Как следствие, платежеспособный спрос тоже можно было увеличить, и из трех видов ограничений оставалась нехватка материальных ресурсов – тот самый дефицит.

Всегда существующую при социализме возможность попросить у государства еще денег Корнаи назвал «мягкими бюджетными ограничениями». Неготовность банкротить предприятия-должники была важной особенностью экономической политики, ведь работающее предприятие-должник все же что-то выпускает, а если закрыть предприятие-должник – дефицит усилится.

Частным случаем дефицита были недострои, когда крупные средства омертвлялись в незавершенных объектах, доделать которые в разумные сроки не получалось из-за нехватки стройматериалов и оборудования. Защищаясь от дефицита, предприятия строили собственные подсобные производства для обеспечения себя наиболее дефицитной продукцией. Разумеется, производительность труда на таких подсобных производствах была ниже, чем на специализированных заводах, что снижало общий технический уровень экономики. Кроме того, защищаясь от дефицита, предприятия-потребители стараются создавать запасы, вызывая ажиотажный спрос и соглашаясь на приобретение продукции по завышенным ценам, что отвечает на вопрос, почему предприятия-производители могли накручивать «вал», завышая цены.

Корнаи считал, что в основе дефицитности лежит, по сути, психологическое стремление каждого нормального директора расширять вверенное ему дело, и называл этот комплекс психологических мотивов, состоящий из тщеславия, честолюбия, заботы о своих сотрудниках и обеспечении нормального производственного процесса, «внутренним стремлением к расширению» [302, C. 89, 211–212]. Корнаи ставил вопрос о силе, способной сдерживать «природные инстинкты» руководителей советских предприятий к неограниченному расширению выпуска, ведущему к тотальному дефициту. Сам он отвечал на этот вопрос отрицательно, уповая только на переход к рынку и введение «жестких бюджетных ограничений». То же самое другими словами называли в перестройку переходом на «полный хозрасчет».

Недостаточные объемы реконструкции

Исследованные Корнаи причины хронической дефицитности и бесконечно большого спроса на все виды ресурсов лежат в основе более «частного» механизма замедления советской экономики, вызываемого устареванием основных фондов. Об этом механизме больше других писали В. Попов и Г. Ханин.

Попов указывал, что из-за хронических дефицитов в советской экономике было крайне тяжело согласовать остановку любого предприятия на реконструкцию. Плановики систематически отдавали предпочтение новому строительству. В результате новые заводы не могли найти рабочих, а на давно построенных заводах оборудование все больше устаревало. Он приводил такие данные: «Норма выбытия основных фондов в советской промышленности в 80‑е годы находилась на уровне 2–3 % против 4–5 % в обрабатывающей промышленности США, а для машин и оборудования составляла всего 3–4 % против американских 5–6 %. На практике это означало, что советские машины в среднем служат от 25 до 33 лет против 16–20 в США. <…> Доля инвестиций, направляемых на возмещение выбытия, в общих капиталовложениях почти все время составляла менее 20 %, поднимаясь выше отметки 25 % только в 1966–1967 годах и в 1986–1989‑м» [303, 304].

По данным В. Попова, накопленная амортизация увеличилась с 26 % в 1970 году до 45 % в 1989 году по всей промышленности, а в некоторых отраслях, в частности в химической, нефтехимической, черной металлургии, к концу 1980‑х годов существенно превысила 50 %. Средний возраст промышленного оборудования увеличился с 8,3 до 10,3 лет в 1970–1980‑е годы, а средний срок его службы к концу 1980‑х увеличился до 26 лет. Доля оборудования со сроком службы более 10 лет возросла с 29 % в 1970 году до 35 % в 1980 году и до 40 % в 1989 году, тогда как доля оборудования с возрастом более 20 лет возросла с 8 до 14 %.

Складывалась ситуация, когда старые заводы работают неэффективно из-за устаревшего оборудования, но их нельзя остановить на реконструкцию из-за дефицитности всех видов продукции и «плана по валу», а новые предприятия работают неэффективно, потому что просто не могут укомплектоваться персоналом. Попов со ссылкой на материалы Госплана приводил данные, согласно которым к середине 1980‑х годов «избыточные» мощности, не обеспеченные рабочей силой, составляли около четверти всех основных фондов в промышленности и около одной пятой – во всей экономике. На языке производственных функций это означает, что в силу особого режима работы советской экономики эластичность замещения труда капиталом была в ней очень низкой.

Холодная война

СССР изначально имел меньшие возможности для глобального политико-экономического противостояния, а по мере удорожания систем вооружений для поддержания паритета был вынужден отвлекать на оборонные нужды все больше и больше ресурсов. В результате гражданские отрасли все сильнее отставали. На мой взгляд, это объяснение должно дополняться внутренними причинами, потому что в ряде случаев СССР тратил на ответ на военные вызовы США значительно больше необходимого. Объяснения, идущие от «холодной войны», как бы уравновешиваются объяснениями, указывающими на то, что различные группы советских элит использовали ее лишь как предлог для получения большего количества ресурсов.

Институциональные объяснения (ведомственный эгоизм)

Очень многие исследователи (Пол Грегори и Елена Белова, Крис Миллер, Уоллес Норт, Мансур Олсон, Симон Кордонский, Николай Митрохин, Виталий Найшуль) видят основную причину снижения темпов развития советской экономики в усилении ведомственного эгоизма. Если обобщить, такой взгляд представляет экономику как одеяло, которое тянут на себя разные группы элит, старающиеся захватить как можно больше ресурсов и влияния. В советской экономике эти группы строились в основном по отраслевому принципу (военно-промышленный комплекс, тяжелая промышленность, агропром и тому подобное), но были и региональные кланы (пожалуй, самый известный из них – днепропетровский, объединявший людей, с которыми начинал работать молодой Брежнев). Отбирая ресурсы у других групп, элиты, разумеется, не заботились о том, как это скажется на экономике в целом. Пока в системе была сильна роль «диктатора» (коммунистической партии, «коллективного Сталина»), он противостоял стремлению элит отбирать друг у друга ресурсы и следил за более-менее сбалансированным развитием. Но по мере ослабления роли коммунистической партии как арбитра элиты все больше и больше «шли вразнос». Мансур Олсон называет этот процесс «красным склерозом». Окончательно склероз добил СССР при Горбачеве, когда слабый лидер был неспособен сдерживать требования более влиятельных элитных групп, в результате чего элиты сначала опустошили государственный бюджет, а потом распилили страну на части.

Технологическая неоднородность советской экономики

Наиболее интересную, на мой взгляд, модель позднесоветской экономики предложил академик Ю.В. Яременко [305]. Он добавил к объяснениям, идущим от «ведомственного эгоизма», технологический уровень. Юрий Васильевич благодаря работе в ведущих советских экономических институтах (НИЭИ Госплана СССР, ЦЭМИ АН СССР, Институт народнохозяйственного прогнозирования (ИНП) АН СССР) имел возможность много лет аккумулировать и обобщать информацию о работе различных отраслей.

Он делил все необходимые для производства ресурсы на массовые и качественные. Массовые ресурсы дешевы в добыче, но их применение низкоэффективно, для получения конечной продукции (полезного результата) требуется много массовых ресурсов. Качественные ресурсы дороги и дефицитны, но позволяют создавать продукцию с высокими потребительскими свойствами. В СССР основной объем любых ресурсов распределялся в плановом порядке, и качественные ресурсы направлялись главным образом в те отрасли, развитие которых правительство считало приоритетным. Десятилетиями эти приоритеты не менялись, это были военно-промышленный комплекс, космическая и атомная промышленность, а также смежные отрасли.

«Крупные министерства, ведомства <…> рвали на части имеющиеся в стране ресурсы, но им все равно было их мало, так как они имели колоссальные ресурсоемкие программы, очень часто не связанные ни с какими реальными проблемами. Экономика, как и армия, просто была пространством для расширения бюрократических структур того или иного административного монстра» [305, C. 26].

Из-за многолетнего «голодного пайка» в отраслях, хронически недополучавших качественные ресурсы, стали развиваться своеобразные процессы замещения: заведомо зная, что крепкий качественный металл или станки, позволяющие обрабатывать детали с высокой точностью, их отрасль не получит, инженеры еще на этапе проектирования новой машины закладывали, что, допустим, станина должна быть очень массивной, чтобы некачественный металл, из которого она будет сделана, выдержал вибрации, вызванные плохой обработкой всех деталей.

Таким образом, политическое по своей сути решение о распределении ресурсов стало превращаться в особенности технологии. В неприоритетных отраслях все технические решения нацеливались на то, чтобы за счет повышенного расхода массовых дешевых ресурсов добиваться нужного результата. И в дальнейшем, если приоритеты менялись и отрасль получала какое-то количество качественных ресурсов, она уже не могла ими распорядиться. Грубо говоря, высокотехнологичный комбайн в колхозе ломался за пару месяцев, так как требовал для своей работы квалифицированных механиков и масла высокой очистки, но ни того ни другого не было.

Концепция Ю.В. Яременко, в частности, объясняет, почему такую низкую отдачу давали огромные средства, которые начиная с восьмой пятилетки направлялись в сельское хозяйство: материальным наполнением этих средств были массовые, низкокачественные ресурсы, распределение денег не подкреплялось выделением под эти деньги материальных ресурсов высокого качества. А если в отдельные годы отрасль сельскохозяйственного машиностроения и получала какое-то количество качественных ресурсов, то уже не могла их «переварить».

По мере расхождения технологических уровней разных секторов экономики все больше проявлялись процессы, которые Яременко назвал процессами компенсации: низкотехнологичные отрасли требовали большого объема первичных ресурсов, а для их добычи чем дальше, тем больше требовались ресурсы уже высокотехнологичных отраслей. К примеру, низкая энергетическая эффективность большинства станков, работавших в гражданском секторе экономики, означала повышенную потребность советского народного хозяйства в электроэнергии, ради которой требовалось строить атомные электростанции, для которых были нужны лучшие умы, лучший цемент и лучший металл. Получалось, что качественные ресурсы все равно тратились для обеспечения работы низкотехнологичных отраслей, но кружным путем.

Таким образом, хронический дефицит в данной модели объясняется не мягкими бюджетными ограничениями, как у Корнаи, а перерасходом массовых ресурсов, вызываемым сосуществованием привилегированных и непривилегированных секторов экономики.

Недостаточные объемы рынка

Еще одна объяснительная модель фокусируется на объеме рынков сбыта, необходимых для продолжения научно-технического прогресса. По мере того как техника становится все сложнее, разработка новых товаров с улучшенными потребительскими свойствами становится все дороже, и для окупаемости инвестиций требуются все более крупные рынки. А поскольку новые товары лучше старых, тот производитель, который лучше остальных может концентрировать ресурсы для продолжения инноваций, в конечном счете выдавливает остальных с рынка, то есть производство любых мало-мальски технологичных товаров имеет тенденцию к монополизации в мировом масштабе. Сегмент мирового рынка, который контролировал Советский Союз, был меньше контролируемого коллективным Западом, и в какой-то момент СССР просто стало не хватать платежеспособного спроса всех стран Восточного блока, чтобы получить достаточно финансовых средств для дальнейшего внедрения инноваций.

Это объяснение популяризовал экономический публицист М. Хазин [306, 307]. Оно стоит несколько особняком от всех остальных из-за определенной фаталистичности: если принять, что исход экономического соревнования в конечном счете зависит только от контролируемой доли мирового рынка, то СССР был заведомо обречен на отставание. Как показал О. Санчес-Сибони, СССР и страны СЭВ в послевоенные годы стремились активнее участвовать в мировой торговле и мировом разделении труда, понимая тупиковость автаркии [38], а недавние коллективные труды сотрудников Института всеобщей истории РАН показывают, сколько усилий СССР приложил, пытаясь через СЭВ договориться с другими странами – членами СЭВ о разделении труда хотя бы в рамках социалистического лагеря [182].

Проблемы второго порядка

Экономика представляет собой систему со множеством положительных обратных связей. В советской экономике тоже были положительные обратные связи, усиливавшие уже существующие проблемы. Чем бы ни был вызван дефицит на потребительском рынке, раз появившись, он снижал мотивацию к труду, ведь зачем зарабатывать больше, если на зарплату все равно нечего купить? Падение мотивации вело к снижению производительности, что цементировало дефициты.

Неготовность останавливать предприятия на реконструкцию из-за дефицитности их продукции приводила к использованию изношенного оборудования и устаревших технологий, что не позволяло снизить издержки, и тем самым сохранялась высокая потребность в ресурсах, нехватка которых служила аргументом не останавливать предприятия на реконструкцию… И так далее.

Какую бы объяснительную модель мы ни использовали, все они приводят нас к одному и тому же видному с позиции послезнания результату: к неверным инвестиционным решениям. Итог был один: советская экономика все хуже реализовывала на практике свое главное теоретическое преимущество – научность и планомерность развития.

Чем дольше проблемы не решались, тем больше организационных усилий и структурных сдвигов требовалось для выправления ситуации. Но если руководство страны было не в состоянии провести комплексные реформы, то частичные исправления лишь ухудшали ситуацию. Такие авторы, как М. Эллман и В. Конторович, П. Грегори и Ю. Ольсевич в своих работах показывают, что половинчатые реформы типа косыгинской, нацеленные на борьбу со стагнацией, только ухудшали положение дел, при этом усиливая новых акторов, которые политически ускоряли развал СССР.

Таким образом, любые проблемы, раз появившись, начинают усиливать друг друга. И хотя экономисты с 1960‑х годов все настойчивее писали, что СССР «живет не по средствам» и потому нужно отказаться от части задач, сократить фронт строительных работ, сосредоточиться на ограниченном числе самых главных программ, политическое руководство долгое время отказывалось в это верить.

Девятая пятилетка (1971–1975)

Девятая пятилетка начиналась тяжело. Достаточно сказать, что первые соображения по основным направлениям развития на 1971–1975 годы стали обсуждать на коллегии Госплана еще в самом начале 1968 года, но пятилетний план все равно был утвержден только в конце 1971 года, то есть когда первый год пятилетки уже почти прошел.

Дело в том, что крупным достижением восьмой пятилетки считался рост производства потребительских товаров большими, чем прежде, темпами. Однако рост этот сопровождался невыполнением планов развития большинства «базовых» отраслей экономики, снабжающих ее первичными ресурсами. Не были выполнены задания по увеличению производства электроэнергии, топлива, металла, ряда видов химической продукции. Одновременно в ходе косыгинской реформы на руках у населения оказалось больше не обеспеченных товарами денег, поэтому в девятой пятилетке надо было каким-то образом и компенсировать отставание базовых отраслей, и продолжать ускоренными темпами наращивать выпуск потребительских товаров для снижения дефицитов.

При этом ожидаемого повышения эффективности производства в натуре косыгинская реформа не дала, а без «волшебной палочки», повышающей производительность труда и сокращающей фондо- и материалоемкость, задача была заведомо нерешаемой.

Госплан видел выход в более широком использовании достижений науки и техники.

По свидетельству работника Госплана СССР Е.А. Иванова, чтобы заранее подтолкнуть министерства и ведомства к поиску путей интенсификации производства на основе достижений научно-технического прогресса, Госплан СССР еще в начале 1968 года разослал им «Примерный перечень вопросов, показателей и расчетов, которые должны быть отражены в докладах и предложениях министерств, ведомств СССР и союзных республик к основным направлениям развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы». Министерства и ведомства должны были дать оценку результатов намечаемого внедрения в народное хозяйство научно-технических достижений в 1971–1975 годах, влияния новой техники на рост производительности труда, снижение себестоимости продукции и удельных капитальных вложений, улучшение использования сырья, топлива, электроэнергии, материалов и полуфабрикатов.

Но когда предложения министерств собрали и обобщили, оказалось, что их принятие означало бы резкое замедление темпов роста общественного производства, ухудшение показателей его эффективности и значительное снижение темпов роста реальных доходов населения. «Если бы были приняты предложения министерств, ведомств и союзных республик, то среднегодовые темпы прироста национального дохода составили бы в девятой пятилетке всего 4,4 против 7,0 % в восьмой пятилетке, промышленного производства – 5,8 против 8,5 %, в том числе группы «Б» промышленности – 4,4 против 8,3 % и сельскохозяйственного производства – 2,4 против 4,2 %. В то же время заявки министерств, ведомств и союзных республик на капитальные вложения превысили реальные ресурсы национального дохода более чем на 200 млрд рублей, или в 1,5 раза», – подводил итог Иванов [282, C. 94–98]. Можно вспомнить, что в 1955 году Н.С. Хрущев тоже попытался собрать пятилетку «снизу», суммировав предложения предприятий, и получил такой же результат. Добровольно интенсифицироваться никто не хотел.

Работа над планом девятой пятилетки началась 29 декабря 1967 года, когда вышло постановление ЦК КПСС и Совмина СССР с отправными положениями будущего народнохозяйственного плана. На его основе 8 января 1968 года был издан приказ Госплана СССР № 1 отделам Госплана готовить предложения об основных направлениях развития отраслей народного хозяйства на 1971–1975 годы[106].

В конце февраля отделы направили свои предложения в сводный отдел, который к середине апреля свел их воедино, подготовив «Проект исходных данных к основным направлениям развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы». Результат работы сводного отдела был рассмотрен на заседании коллегии Госплана СССР 16 апреля 1968 года, после чего отделам было дано задание подготовить свои замечания и предложения[107].

Чтобы сбалансировать план, сводный отдел был вынужден урезать многие заявки. Вопрос еще раз разбирался на коллегии 7 мая, но общеэкономические показатели удалось согласовать только на двухдневном заседании коллегии 17–18 октября 1968 года. На их основе к концу ноября сводный отдел наконец подготовил «Проект основных направлений развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы». Он разбирался на трех заседаниях коллегии в 1969 году (заседания № 1 и № 2 – сам проект, заседание № 12 – капитальные вложения на девятую пятилетку).

В конце 1969 года на стол Байбакову легли две записки по проблемам новой пятилетки: директора НИЭИ Госплана СССР А.Н. Ефимова и члена коллегии Госплана М.Г. Первухина.

Ефимов писал, что объем недостроя достиг 100 млрд рублей, из-за чего средний срок строительства превышает нормативный в 1,5–2 раза, поэтому необходимо максимально сократить новые стройки, чтобы как можно быстрее закончить уже начатые[108]. При этом все-таки достроенные предприятия работают с недозагрузкой и низким коэффициентом сменности из-за нехватки рабочей силы, а абсолютный прирост ресурсов труда в 1971–1975 годах сократится против текущей пятилетки на 2,3 млн человек. Поэтому необходимо бросить ресурсы на механизацию труда, высвобождение вспомогательных рабочих, их переподготовку с тем, чтобы добиваться роста выпуска не строительством все новых предприятий, а повышением производительности труда на уже действующих. Ефимов предлагал создать всесоюзную систему курсов переподготовки и переквалификации, освободить дирекцию от необходимости трудоустройства высвобождаемых работников, платить рабочим 60–80 % от их прежней зарплаты на период переобучения и так далее. А Первухин в своей записке писал, что за восьмую пятилетку образовался дефицит по топливу и сырью и требуется предусмотреть в проекте девятого пятилетнего плана более высокие, чем в текущем пятилетии, темпы роста производства и ввода новых мощностей по топливным и сырьевым отраслям промышленности. Причем новые топливоемкие и энергоемкие предприятия следует строить преимущественно в Сибири и Средней Азии, создавая там новую строительную базу и предусматривая капиталовложения на строительство жилья, коммунально-бытовых объектов, просвещение и здравоохранение «с тем, чтобы создать нормальные условия жизни трудящихся этих районов и закрепить кадры»[109]. Как Байбаков или даже целый Госплан мог «помирить» эти предложения?

Скорректированный проект основных направлений был направлен министерствам и ведомствам только в апреле 1970 года[110]. Ответные предложения министерств, ведомств и союзных республик поступали в Госплан СССР в сентябре-октябре 1970 года, после чего их тоже надо было свести воедино. Наметки будущей пятилетки в одном только 1970 году рассматривались на коллегии Госплана СССР 18 (!) раз. В конце 1970 года проект пятилетки послали в «директивные органы», то есть в ЦК КПСС, где его завернули как недостаточно амбициозный.

Последнее заседание коллегии Госплана в 1970 году проходило нон-стоп 30–31 декабря, практически под звон новогодних курантов, и было посвящено вопросу, как можно выполнить требования ЦК по увеличению выпуска продовольствия и потребительских товаров, не сокращая выпуск всего остального. Продолжили кроить пятилетку с января 1971 года и занимались этим почти весь год, вопрос обсуждался на коллегиях Госплана в 1971 году 21 раз! Всего в 1971 году было 25 заседаний коллегии, то есть вопрос новой пятилетки обсуждался почти на каждом из них.

Протоколы всех этих заседаний коллегии однотипны: отделам Госплана поручалось изыскать возможности увеличить выпуск таких-то видов продукции, сократить запросы по капитальным вложениям, найти пути повышения производительности и так далее.

16 января 1971 года Госплан СССР наконец сформировал проект директив XXIV съезда КПСС по пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы[111], а его отраслевые отделы к середине марта подготовили 235 материальных балансов основных видов продукции на 1971–1975 годы с разбивкой по годам пятилетки[112]. Оказалось, что ряд важных показателей сбалансировать не удалось, поэтому Госплан СССР через Совет министров потребовал от министерств и ведомств взять на себя повышенные обязательства и к 10 мая представить уточненные проекты отраслевых планов[113].

В апреле 1971 года состоялся XXIV съезд КПСС, который утвердил подготовленные Госпланом СССР директивы к плану девятой пятилетки. При этом делегаты съезда внесли ряд предложений к плану. Весной и в начале лета 1971 года Госплан СССР пытался учесть еще и предложения делегатов съезда, которые тоже в основном сводились к требованиям увеличить выпуск отдельных товаров или дополнительно построить в «домашнем» регионе депутата какой-нибудь объект без оглядки на возможности страны. Баланс никак не хотел сходиться.

С учетом уточненных отраслевых планов и предложений делегатов Госплан СССР свел проект пятилетнего плана и направил его в ЦК КПСС в июле 1971 года[114]. Политбюро ЦК КПСС рассмотрело проект плана на заседании 14 октября и опять отправило на доработку. Наконец проект развернутого пятилетнего плана был одобрен пленумом ЦК КПСС 22–23 ноября 1971 года. Неделей раньше вышло постановление Совмина СССР от 16.11.1971 № 850 «О Государственном пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы», а тремя днями позже Верховный Совет СССР принял закон СССР от 26.11.1971 «О государственном пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы».

Таким образом, официально план девятой пятилетки оказался утвержден только к концу первого года пятилетки. Пришлось даже отдельно разбирать вопрос, как отражать в пятилетнем плане задания на 1971 год, если он уже фактически закончился[115].

В 1972 году сокращенный вариант плана девятой пятилетки был опубликован стотысячным тиражом. Это был первый раз после войны, когда план пятилетки пусть и с опозданием, но опубликовали массовым тиражом и сделали доступным трудящимся, которым и надо было его реализовывать. Первый – и последний.

Обобщая, схему работ над пятилеткой можно представить в виде двух кругов согласований: сначала на основе предварительного обмена материалами составлялись «Основные направления…», которые в дальнейшем служили ориентиром для всех участников, а затем по такой же схеме путем многократных уточнений, обоснований и переговоров готовился сам пятилетний план.

Чтобы было понятно, насколько огромным был этот труд, приведу цитату работника Госплана СССР Е.А. Иванова о том, что представлял собой пятилетний план: «Во-первых, это государственный план, содержащий 156 показателей. Во-вторых, это такие же основные планы по 15 союзным республикам. Это еще 2340 показателей. В-третьих, это адресный ведомственный план по СССР, то есть план по примерно 35 министерствам и ведомствам. Это еще 5460 показателей. В-четвертых, это адресный ведомственный план по каждой союзной республике. Это еще 81 900 показателей. Итак, мы уже насчитали около 90 тысяч показателей. На самом деле их было больше, так как в адресном плане некоторые задания детализировались (например, отдельные виды продукции), некоторые планировались еще по экономическим районам и так далее» [282].

Примечательно, что одновременно с завершением работ над новой пятилеткой в Госплане обсуждался порядок внесения в нее изменений. Плановики пытались через Совмин упорядочить процедуру корректировок, о которых исполнители начинали просить чуть ли не сразу после получения плановых заданий. Возможность менять план «в рабочем порядке», с одной стороны, придавала системе определенную гибкость, а с другой – приводила к явлению, едко окрещенному госплановцами «движением декабристов»: каждый год в декабре Госплан СССР осаждали просители, которые умоляли снизить им годовые плановые задания. Один и тот же фактический объем продукции мог рассматриваться как недовыполнение изначального плана и как перевыполнение скорректированного (уменьшенного) плана и приводить соответственно либо к выговору, либо к премии. В.В. Коссов отмечал, что «декабристы» прибывали целыми делегациями: второй секретарь обкома КПСС, отвечающий за развитие промышленности, и при нем передовой рабочий – депутат Верховного Совета. Практика «перевыполнения» заниженных планов нашла отражение в советском фильме «Премия», где по сюжету против нее восстают коммунисты завода.

В самом конце 1972 года состоялся очередной пленум ЦК КПСС, посвященный утверждению плана на 1973 год. Пленум прошел в атмосфере жарких дебатов, так как Госплан СССР заявил, что за первые два года пятилетки недобор национального дохода составил 10 млрд рублей, ввод в действие многих заложенных в план предприятий затягивается, а значит, они не дают заложенной в план продукции, в сельском хозяйстве из-за засухи вместо роста объемов производства на 7,3 % получился спад на 4,2 %. Из-за всего этого план на 1973 год также должен быть меньше заданий пятилетки. Замаячила перспектива срыва пятилетки всего через год после ее утверждения[116].

Недострои сказывались на разных отраслях промышленности по-разному. План на 1973 год по группе «А» был меньше заданий пятилетки на 2,5 млрд рублей, а по группе «Б» – на 8,4 млрд рублей[117]. Это значит, что несмотря на очередную попытку обеспечить в пятилетке опережающее развитие производства товаров народного потребления, когда надо было делать выбор, какой завод достроить: тяжелой или легкой промышленности, преимущественно достраивали именно предприятия тяжелой промышленности.

Оставшиеся три года девятой пятилетки начинались одинаково: с обращений ЦК КПСС к советскому народу с призывами работать лучше и с ежегодного развертывания социалистического соревнования за досрочное выполнение годового плана. Социалистическое соревнование, таким образом, стало перманентным. Ничего удивительного, что это не помогало выправлять структурные диспропорции, и удивительно, что правительство, кажется, считало иначе. Тут можно привести цитату из мемуаров Федора Бурлацкого о том, как Брежнев воспринимал косыгинскую реформу: «Реформа, реформа… Кому это надо, да и кто это поймет? Работать нужно лучше, вот и вся проблема» [308, C. 296].

Главная проблема девятой пятилетки

Закон о девятом пятилетнем плане предписывал нарастить объем производства группы «А» (то есть производство средств производства) за пятилетие на 146,3 %, а группы «Б» (производство потребительских товаров) – на 148,6 %. Девятая пятилетка в своих плановых пропорциях практически полностью повторяла структурную политику восьмой пятилетки. После нескольких лет обсуждений плановики наконец отступили перед требованиями политического руководства и попытались на бумаге повторить относительный успех восьмой пятилетки. «На бумаге» – потому что сбалансировать план пытались, заложив в него заведомо нереалистичные требования по росту производительности труда, 138 % за пятилетие в промышленности и сельском хозяйстве и 137 % в строительстве, без достаточной проработки того, за счет чего они должны быть достигнуты.

Позднее работник Госплана СССР Е.А. Иванов писал, что такой подход был крупной ошибкой: «Нельзя было длительное время поддерживать высокие темпы экономического роста без перераспределения ресурсов на развитие технической базы. Этот путь не позволил обеспечить динамичное расширенное воспроизводство и достаточное повышение уровня жизни населения» [309, C. 96].

Очень интересно сравнить утвержденный пятилетний план с предложениями, которые в 1968–1969 годах были подготовлены в НИЭИ при Госплане СССР группой ученых под руководством А.И. Анчишкина [244].

По утвержденному плану предполагался более высокий темп роста занятых и более напряженный темп роста производительности труда. В сельском хозяйстве вместо оттока населения у Анчишкина прогнозировался приток и, как следствие, значительно более высокий темп роста сельского хозяйства. При этом объем капвложений и производительность труда в строительстве проектировались меньшие, чем требовалось по расчетам Анчишкина. Ускоренное развитие строительства должно было обеспечить сокращение сроков ввода и освоения предприятий. В действительности этого не произошло.

Анчишкин использовал в своем докладе аппарат производственных функций Кобба – Дугласа, который на ту пору только входил в инструментарий советских экономистов. Эти функции позволяют определять, какой прирост производства будет достигнут при заданных дополнительных вложениях капитала и трудовых ресурсах, а также сложившейся производительности и фондоемкости труда. Если заложить утвержденные законом задания пятилетнего плана в формулы Анчишкина, то оказывается, что при таких вводных годовой темп прироста национального дохода должен был составлять 5,5 %. А в плане его утвердили на уровне 6,7 %. При этом фактически в девятой пятилетке темп прироста национального дохода составил 5,1 % в год.

Обмануть экономические пропорции не удалось. Фактически группа «А» за пятилетку выросла на 146 %, а группа «Б» – только на 137 % вместо запланированных 148 %. Это означало усиление нехватки потребительских товаров, дефицитов, увеличение вынужденно накопленных на сберкнижках средств.

Еще в 1969 году А.И. Анчишкин поставил советской экономике «диагноз»: «Экономическое развитие СССР осуществляется в условиях, когда объем одновременно выполняемых программ (в области капитального строительства, уровня жизни, оборонных расходов и иностранной помощи) превышает фактические возможности экономики; в то же время непрерывный экстенсивный рост сдерживает полное использование уже накопленного экономического потенциала» [244, C. 105].

Тот же «диагноз» позднее ставил академик Яременко: «Мы пытались бросить вызов всему миру, и прежде всего – развитым странам. <…> Примерно до конца 60‑х годов такая задача соответствовала нашим возможностям, хотя в долгосрочном плане все равно была нереалистичной. Нас подвели амбиции, сформировавшиеся после Второй мировой войны и в последующие два десятилетия. Атомная бомба и ракеты очень подогрели эти наши амбиции. Мы попытались бросить технологический, милитаристский вызов всему миру, и мы проиграли» [305, C. 64].

Анчишкин пояснял, что нехватка металла тормозит развитие машиностроения, нехватка труб – нефтяной промышленности, нехватка электроэнергии – всех отраслей, дефицит и некомплексность кормов сдерживает развитие животноводства и так далее. И в таких условиях высокие плановые задания по росту объемов выпуска ориентируют все отрасли на «быстрые» результаты, достигаемые перерасходом первичных ресурсов, вместо повышения технического уровня.

«В целом несбалансированность экономики объективно толкает к использованию экстенсивных путей ее развития, так как вызывает потребность в максимально возможном количественном росте потребления всех видов производственных ресурсов вместо повышения их технического, качественного уровня и более интенсивного использования», – делал вывод будущий академик.

«Напряженность снабжения ресурсами сама по себе подстегивает капитальное строительство, давит на расширение фронта работ, что в свою очередь усиливает потребность в стройматериалах и оборудовании». Советская экономика все больше напоминала змею, которая кусает саму себя за хвост.

Чем дольше СССР пытался поддерживать развитие всех отраслей сразу, тем сильнее становилась несбалансированность, которая все больше ограничивала возможности дальнейшего роста. Чтобы разорвать складывающийся порочный круг, требовалось снизить темпы роста и отказаться от части программ, сосредоточившись на ограниченном наборе самых важных направлений развития.

Структурные сдвиги

Из вышеупомянутых записок Первухина и Ефимова мы знаем, что в девятой пятилетке надо было каким-то образом усилить развитие добывающих отраслей, энергетики и транспорта и при этом сократить фронт строительных работ и за счет технического прогресса повысить производительность труда.

Это означало следующие задачи по отраслям:

• В добывающих отраслях: компенсация ухудшающихся условий добычи по мере освоения все более и более удаленных месторождений, освоение тюменских нефтяных месторождений.

• В электроэнергетике: увеличение доли атомных электростанций, начало их массового строительства – не только для роста выработки электроэнергии, но и ради сокращения потребности в угле, нефти и газе для этих целей.

• В машиностроении: реконструкция основных фондов машиностроения, совершенствование качества и структуры производства материалов, продолжение концентрации и специализации производства, расширение выпуска личных автомобилей и других товаров длительного пользования.

• В химической промышленности: ускоренное производство удобрений для сельского хозяйства и химических волокон и пластмасс для выпуска товаров народного потребления.

• В строительстве: ускоренное развитие строительной базы (производство стройматериалов и строительной техники).

• На транспорте: воссоздание резервов провозных мощностей. Транспорт обслуживал в основном дальние перевозки, следуя за нефтяниками, строителями и металлургами все дальше на север и на восток, а внутрирегиональный транспорт оставался неразвитым. Из регионов за Уралом можно было быстро вывозить сырье в европейскую Россию, но было трудно перемещаться между соседними регионами.

• В сельском хозяйстве: завершение индустриализации, уменьшение зависимости от погодных условий, повышение урожайности земледелия и продуктивности животноводства. Нужно было при тех же площадях и при тех же природных данных ежегодно увеличивать объем сельскохозяйственного производства на 16–17 млрд рублей.

• В управлении: стабилизация численности занятых информационным трудом, для этого – широкое внедрение ЭВМ.

Кроме того, Советский Союз не собирался отказываться от задач по росту благосостояния, планируя дальнейший рост зарплат, выпуска товаров народного потребления, объемов строительства жилья. К примеру, на девятую пятилетку был принят самый большой за все пятилетки план строительства жилья на селе [289, C. 101].

В принципе, реализовать все эти требования было возможно, инициировав вторую ускоренную индустриализацию по образцу первой: продать сырье за границу и на эти деньги закупить и освоить передовые технологии. Только сырьем были не продовольствие, лес и пушнина, как в начале 1930‑х, а нефть и газ.

В годы перестройки В.В. Журавлев в достаточно критичной по отношению к периоду застоя книге с говорящим названием «На пороге кризиса» писал: «Действительной главной задачей девятой пятилетки было развить успех в освоении нефтегазового комплекса в Западной Сибири». И признавал, что эта задача в девятом пятилетии была выполнена.

Прирост добычи нефти в 1971–1975 годах составил 138 млн т против 110 млн т в восьмой пятилетке, а газа – 91 млрд куб. м против 70 млрд куб. м. Именно в этот период была в основном заложена база добычи нефти и газа в стране. В 1976 году прирост нефтедобычи достиг 28 млн т. Для сравнения: за все 1930‑е годы прирост нефтедобычи составил лишь 14,6 млн т.

До середины 1970‑х годов прирост держался на высоком уровне: в 1976 году – 28,9 млн т, в 1977 году – 26 млн т, а далее стал понижаться: до 25,7 млн т – в 1978 году, 14 млн т – в 1979 году, 17,6 млн т – в 1980 году. Затем наблюдалось и вовсе резкое снижение: в 1981 году – до 6 млн т, в 1982 году – 4 млн т, в 1983 году – 3 млн т. В 1984 году прироста уже не было, добыча нефти оказалась на 3 млн т меньше, чем в предыдущем году. В 1985 году произошел критический спад – на 21 млн т по сравнению с 1983 годом [276, C. 30]. Связано это было с тем, что каждая дополнительная тонна нефти и газа добывалась все труднее, требовала все больших капиталовложений. В связи с удорожанием добычи нефти эффективность вложений снизилась. За пятнадцать лет (1971–1985) себестоимость добычи нефти увеличилась в 2,8 раза (природного газа еще больше – в 3,8 раза) [276, C. 31]. В итоге к началу перестройки нефтегазовый комплекс поглощал до 40 % всех капиталовложений, направляемых в промышленность. Значительная часть этих вложений шла на закупку иностранного оборудования.

Получался парадокс: нефтянку развивали, чтобы иметь валюту для закупки иностранного оборудования, чтобы и дальше развивать нефтянку. Самым ярким примером этого парадокса служит, конечно, «Сага о трубах большого диаметра» [310, C. 32]. Для строительства нефте- и газопроводов требовались трубы диаметром 1420 мм и больше, но советская промышленность несколько десятилетий не могла освоить их производство. Раз за разом заводы рапортовали об успехе, но потом оказывалось, что всё не то, для теплых краев советские трубы годятся, а вот северных условий не выдерживают. Кроме того, труб требовалось ОЧЕНЬ много. В стране создавалась фактически новая отрасль транспорта: трубопроводная; трубопроводы от сибирских месторождений имели длину в тысячи километров.

1 июня 1968 года советское объединение «Союзнефтеэкспорт» и австрийская компания ÖMV подписали договор на поставку природного газа. Немецкая компания «Тиссен» сыграла посредническую роль для запуска экспорта советского газа в Австрию через Триест. Она участвовала в поставках труб высокого давления в СССР, а австрийская фирма «Фест» выступила в роли субподрядчика [311, C. 180]. В 1969 году СССР заключил договор с итальянской компанией Eni на поставку в течение 20 лет в Италию более 100 млрд куб. м природного газа. По этому соглашению предусматривалась поставка из Италии в кредит труб большого диаметра, компрессорного и другого оборудования для газопроводов на сумму свыше 300 млн долларов.

Эти сделки экономически подготовили почву для политики разрядки – главной внешнеполитической инициативы брежневского руководства в первой половине 1970‑х годов. Символом этой политики стала сделка «газ в обмен на трубы», «сделка века», как называли ее журналисты. Договор был подписан 1 февраля 1970 года. По соглашению между советскими внешнеторговыми организациями «Союзнефтеэкспорт», «Промсырьеимпорт» и «Внешторгбанк» с одной стороны и западногерманскими фирмами «Рургаз», «Маннесман» и «Дойче банк» с другой было предусмотрено, что начиная с 1973 года СССР поставит ФРГ в течение 20 лет свыше 52 млрд куб. м природного газа, а ФРГ поставит СССР 1,2 млн т труб большого диаметра и другого оборудования для промышленности в 1970–1972 годах, а также предоставит кредит в размере 1,2 млрд марок (около 300 млн рублей). Позднее это соглашение было пересмотрено в сторону значительного увеличения [312, C. 246]. В 1970 году топливо и электроэнергия в советском экспорте составляли 15,6 %, а в 1980 году – уже 46,9 % [313, C. 19, 314, C. 18].

По схожей схеме развивалась добыча леса, угля, нефти и газа на Дальнем Востоке: Япония давала кредит, на который СССР покупал японское же оборудование для лесных разработок и расплачивался за него лесом [312, C. 247].

Еще одной иллюстрацией этого парадокса (направляем валюту и технологии на расширение добычи сырья на экспорт) служит развитие Норильского горно-металлургического комбината – точнее, путей вывоза рудного концентрата. В 1970‑е комбинат был переоснащен оборудованием из Финляндии на сумму порядка 300 млн рублей [312, C. 275]. Помимо валюты в развитие вывоза рудного концентрата вкладывались ресурсы одной из самых передовых отраслей: атомного машиностроения. Первый советский атомный ледокол «Ленин» был спущен на воду в 1957 году и почти 20 лет оставался единственным. Но в 1975 и 1977 годах в эксплуатацию были приняты новые, передовые на ту пору атомные ледоколы «Арктика» и «Сибирь», которые позволяли ходить во льдах напролом. Они могли проламывать лед толщиной до пяти метров, что позволило «Арктике» в 1977 году стать первым в истории надводным кораблем, достигшим Северного полюса, а «Сибири» – первой начать круглогодичную навигацию по маршруту Мурманск – Дудинка. Порт Дудинка в низовьях Енисея является отправной точкой для вывоза рудного концентрата с Норильского комбината, то есть уникальные атомные суда строились, чтобы можно было вывозить руду круглый год. Конечно, никель, а также другие цветные металлы были нужны советской промышленности, но они также составляли важную часть советского экспорта. Еще одной статьей советского экспорта были алмазы. На базе якутских запасов в 1960–1970‑е годы были построены крупнейшие рудники, и СССР стал одним из самых крупных производителей алмазов в мире. В 1970‑е годы была создана отрасль по производству бриллиантов.

Другими мегапроектами 1970‑х годов были завершение строительства Красноярской и Саяно-Шушенской ГЭС на Енисее и Усть-Илимской ГЭС на Ангаре. При всех ГЭС были построены крупные алюминиевые заводы, так как производство алюминия требует много электричества. Несколько ранее, в восьмую пятилетку, была введена в эксплуатацию Братская ГЭС, при которой также был построен алюминиевый завод. Крупнейшие достижения советской промышленности и строительства все в большей мере сосредотачивались на обеспечении добычи первичных ресурсов.

Ярче всего приоритеты в развитии отраслей характеризует распределение капиталовложений. По директивам девятой пятилетки общая сумма капиталовложений должна была вырасти на 40 %, а по отраслям: в тракторном и сельскохозяйственном машиностроении – на 100 %, в лесной промышленности – на 90 %, в сельском хозяйстве – на 70 %, в производстве минеральных удобрений и пищевой промышленности – на 60 %. В реальности доля пищевой промышленности в капитальных вложениях в промышленность была мала и в 1970–1980‑е годы непрерывно снижалась. Так, в десятой пятилетке она составила 7 %, в одиннадцатой – 6,4 %, в двенадцатой – 6 %, в 1987 году – 5,6 %.

Нефтедобыча, как уже отмечалось, все больше становилась стабилизирующей отраслью, за счет которой компенсировались дисбалансы: за валюту от экспорта покупались и потребительские товары, и оборудование для отраслей, которым не доставалось качественных отечественных ресурсов (Таблица 16).

Таблица 16. Развитие внешней торговли СССР по модели «сырье в обмен на технологии» в послевоенные годы

Опережающее развитие добывающих отраслей было важнейшим, но, конечно, не единственным трендом 1970‑х годов. Рассказ об отраслевой политике будет неполным без упоминания нескольких важнейших мегапроектов, которые и сегодня работают на благо России.

В 1970‑е годы были проведены работы по объединению всех энергосистем европейской, а позднее и большинства энергосистем азиатской части страны в Единую энергетическую систему (ЕЭС). Формирование ЕЭС за счет возможности «перекачки» излишков электроэнергии между частями лежавшей в 11 часовых поясах страны позволяло перекрывать локальные пики энергопотребления, тем самым экономя на строительстве новых электростанций. Расчеты показывали, что формирование ЕЭС позволит к 1990 году уменьшить установленную мощность электростанций на 35 млн квт по сравнению с вариантом без единой энергосистемы[118]. Для сравнения: мощность всех электростанций Союза в 1970 году составляла 166 млн квт.

Еще одним важнейшим проектом 1970‑х годов стало возобновление строительства Байкало-Амурской магистрали, знаменитого БАМа. Строить БАМ начали еще в 1930‑е годы, но с началом войны часть рельс по решению ГКО была снята и переброшена на строительство Волжской рокады, по которой шло снабжение войск, участвующих в грандиозной Сталинградской битве. В 1958 году был сдан участок Тайшет – Братск – Усть-Кут, после чего строительство приостановилось. Решение о его возобновлении отчасти было связано с обострением отношений с Китаем, которое поставило проходивший вблизи границы Транссиб под угрозу захвата, что грозило разрывом связей с востоком страны. Отчасти оно было продиктовано продолжением многолетнего «движения на восток», а с освоением Западной и Восточной Сибири, строительством производственных комплексов на Енисее и Ангаре настала очередь обширных территорий Дальнего Востока, которым требовалась железная дорога.

Для сельского хозяйства девятая пятилетка стала трудной из-за погодных условий. Три года из пяти (1972, 1974 и 1975 годы) оказались неурожайными. После первого неурожая 1972 года правительство приняло решение резко увеличить производство удобрений. Байбаков, выступая на декабрьском пленуме ЦК КПСС, сообщил, что согласно решению Совета министров в плане на 1973 год предусмотрен рост капиталовложений в производство удобрений на 80 % к уровню 1972 года. На эти цели с других отраслей было перераспределено свыше 1 млрд рублей[119]. Дополнительные инвестиции должны были увеличить производство удобрений на 3,2 млн тонн (на 6 %) за один год. Как при этом будут развиваться отрасли, у которых отобрали 1 млрд рублей капвложений, Байбаков не уточнил.

Большие надежды по росту эффективности производства возлагались на компьютеры. Объем производства вычислительной техники должен был за пятилетку возрасти в 2,8 раза (в денежном выражении). За девятую пятилетку планировалось ввести в действие 1600 автоматизированных систем управления (АСУ). В действительности выпуск вычислительной техники резко отставал от планов информатизации. Парк всех типов ЭВМ в СССР в 1975 году составлял 20 тыс. штук, а в США – более 185 тыс. штук, не считая мини-ЭВМ, причем разрыв все время увеличивался. Сейчас популярно мнение, что СССР из-за неповоротливых чиновников «проспал» информационную революцию. В действительности, как показал Н. Симонов, проблема была не в игнорировании важности компьютеров, а в неспособности сосредоточить достаточное количество сил и средств именно на этой задаче [316].

Разрядка

Восьмая и девятая пятилетки во внешней политике СССР прошли под знаком разрядки. Она базировалась на достижении паритета с США по ядерным вооружениям, что делало цену открытого военного конфликта неприемлемо высокой для обеих сторон. Второй движущей силой разрядки было стремление Советского Союза снизить бремя военных расходов и желание западных стран развивать торговые отношения с СССР.

В политической истории принято отсчитывать разрядку от Московского саммита, состоявшегося в мае 1972 года, во время которого президент США Ричард Никсон и генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев подписали декларацию «Основы взаимоотношений между СССР и США». Однако описанная в предыдущем разделе сделка «газ в обмен на трубы» 1970 года показывает, что декларация скорее фиксировала новую прагматичную реальность, нежели создавала ее. Стороны сокращали попытки воздействовать на внутреннюю политику друг друга, сосредотачиваясь на взаимовыгодной торговле.

Смягчение условий торговли быстро вышло за пределы нефтегазовой сферы. 7 июля 1972 года между СССР и ФРГ было подписано соглашение о торговле и экономическом сотрудничестве, срок действия которого определялся до 31 декабря 1974 года, в мае 1973 года было подписано новое соглашение сроком на десять лет, а в начале 1974 года – очередное соглашение о долгосрочных перспективах экономического сотрудничества, где были отмечены возможные пути дальнейшего партнерства в сферах химической, машиностроительной, металлургической и лесодобывающей промышленности [311, C. 188].

Опасаясь упустить открывающиеся возможности, повышенный интерес к сотрудничеству с СССР стали проявлять и другие страны. Французская фирма «Рено» еще в 1964–1966 годах помогала модернизировать ЗИЛ, ГАЗ и МАЗ, а позднее участвовала в развитии АЗЛК и строительстве КамАЗа. К середине 1970‑х годов Франция вышла на пятое место среди поставщиков машин и оборудования в Советский Союз из числа западноевропейских стран [317, C. 101].

Между кабинетами министров СССР и США 18 октября 1972 года была достигнута договоренность об открытии портов для доступа судов обеих сторон. Были устранены формальности, препятствовавшие заходу торговых судов, расширено участие советских и американских судов в перевозках между странами. СССР в 1971 году принял решение о развитии контейнерных перевозок, советская компания «Совфрахт» активно завоевывала позиции на мировом рынке морских перевозок – как для гарантирования советского импорта зерна из Канады, Аргентины и других стран, так и для обеспечения советского товарного экспорта. К середине 1977 года общее число советских международных линий выросло до 72, причем 26 участвовали в перевозке грузов между несоветскими портами в конкуренции с судами других стран [318, C. 407].

В мае 1973 года в Москве открылся филиал банка Рокфеллера – первого из американских. В Кремле Рокфеллера принимал лично А.Н. Косыгин [319].

В 1974 году делегация Госплана СССР и ГКНТ СМ СССР отправилась в США для обмена опытом применения вычислительной техники в экономике для планирования и управления. Судя по отчету о поездке, американские деловые круги охотно делились опытом и были крайне заинтересованы в расширении взаимных контактов[120]. Летом 1976 года в Москве прошло первое двустороннее совещание специалистов США и СССР по применению вычислительной техники в экономике и управлении.

С 1949 года между США, Великобританией, Францией, а позднее и другими ведущими западными державами действовало соглашение о запрете продажи в социалистические страны вооружений, ядерного оборудования и продукции «двойного назначения», в список которой попадало большинство передовых технологий. За его выполнением следил Координационный комитет по многостороннему экспортному контролю (КОКОМ). Каждые несколько лет запретительный список пересматривался. Представители каждого из государств КОКОМ регулярно встречались в Париже, чтобы рассматривать «заявки на исключение» для осуществления единоразовых сделок с продукцией, подлежащей эмбарго. Динамику разрядки можно проследить по тому, что в 1967 году объем поставок на основе «исключений» составил 11 млн долларов, а в 1977 году – уже 214 млн долларов [320]. Параллельно с ростом «исключений» шло и сокращение самих запретительных списков.

В экономической сфере одним из основных инструментов разрядки стали компенсационные соглашения. По таким соглашениям западные страны предоставляли СССР целевой кредит на закупку у них же передового оборудования для советских заводов. Расплачивался за кредит СССР продукцией этих же заводов, когда они вступали в строй [321]. Такой же механизм широко использовали СССР и страны СЭВ для строительства предприятий в развивающихся странах [322]. Фактически речь шла о возможности получить оснащенный передовым иностранным оборудованием завод, не потратив на это валюту и не пустив иностранцев в совладельцы. Иностранные кредиты представлялись советскому руководству и руководству развивающихся стран меньшим злом, нежели предприятия, принадлежащие иностранным инвесторам. Кроме того, кредит рано или поздно выплачивался, а прибыль принадлежащего иностранцам предприятия поступала им бессрочно.

Первое такое соглашение (не считая «трубных» сделок) было заключено с ФРГ 7 марта 1973 года[121] и предусматривало строительство завода по производству полиэтилена в Казани. Через две недели, 22 марта[122], было заключено соглашение с американской фирмой Occidental Petroleum Corporation на 7 млрд долларов по продаже СССР до 1 млн т в год суперфосфорной кислоты для производства фосфорных удобрений в обмен на советский аммиак, мочевину и калий. Это была крупнейшая советско-американская торговая сделка в истории разрядки, которая позволила построить четыре аммиачных завода в Тольятти, аммиачный трубопровод в Одессу и портовые сооружения для отгрузки аммиака в Соединенные Штаты [318, C. 414].

К концу 1974 года было заключено пять соглашений и готовились еще два. Сметная стоимость всех заводов, строившихся по этим семи соглашениям, составляла 12 млрд рублей.

Правда, с выполнением этих соглашений возникали те же проблемы, что и со всем советским строительством. Помимо оборудования, которые поставляли западные фирмы, надо было еще построить корпуса заводов, чем занимались советские подрядчики. Госплан докладывал, что на развитие строительных баз и строительство объектов непроизводственного назначения потребуется дополнительно 3,3 млрд рублей вложений сверх стоимости самих объектов. А пока распыление сил подрядных организаций приводило к тому, что из 12 млрд рублей сметной стоимости к концу 1974 года было освоено только 339 млн, то есть такими темпами заводы пришлось бы строить 35 лет. На десятую пятилетку строительных работ по этим объектам было предусмотрено на 4,4 млрд рублей, то есть ввод их в эксплуатацию должен был произойти в лучшем случае к началу двенадцатой пятилетки[123]. Брежнев на декабрьском пленуме 1974 года специально уделил внимание складывающейся ситуации, так как затягивание строительства в данном случае создавало не только экономические, но и политические проблемы[124].

Возможно, по этой причине общее число промышленных объектов, построенных в СССР по компенсационным соглашениям, оказалось не столь большим: в 1978 году, аккурат перед концом разрядки, их было 47, стоимость западного оборудования по ним составляла 8 млрд долларов США [318, C. 410]. После 1978 года заключение новых соглашений почти прекратилось, к 1982 году их по-прежнему было «более 45» [321], к 1985 году – «более 60» [323]. Правда, в каждом случае речь шла о комплектном оснащении промышленных гигантов типа Усть-Илимского целлюлозно-бумажного комбината, Костомукшского ГОКа, Саянского алюминиевого завода или цеха Новолипецкого металлургического комбината. Большинство соглашений относились к сфере химической промышленности.

Поскольку в СССР вся промышленность находилась в общественной собственности, выплаты не обязательно шли продукцией именно того предприятия, которое строилось на западные кредиты. Например, Франция в обмен на технологическое оборудование для Канакерского алюминиевого завода (Армения) получила новейшие советские тракторы [318, C. 415].

В целом влияние «разрядки» на советскую экономику было позитивным, но ограниченным. Успех начала 1930‑х годов, когда советская промышленность смогла не только заполучить передовые западные технологии, но и подняться до их уровня, повторить не удалось.

Административная перестройка

Одним из достижений девятой пятилетки было создание огромной системы трубопроводов для транспортировки нефти и газа. В одном только 1973 году надо было проложить более 11 тыс. км трубопроводов больших диаметров. Для строительства трубопроводной системы в 1972 году было создано новое министерство – Миннефтегазстрой СССР. Рост значения топливно-энергетического комплекса отразился в создании при Госплане СССР в 1974 году нового научно-исследовательского института – Всесоюзного научно-исследовательского института комплексных топливно-энергетических проблем при Госплане СССР (ВНИИКТЭП).

Практика создания под каждую новую задачу специальных хозяйственных министерств и специальных институтов в целом была довольно характерной, хотя не всегда можно с уверенностью сказать, насколько оптимален был такой путь. Так, в 1980 году было создано Министерство по производству минеральных удобрений, то есть целое министерство занималось только одной группой продукции.

Но главным направлением административной перестройки в 1970‑е годы было не создание министерств под частные задачи, а формирование производственных объединений (ПО).

Создание объединений из предприятий близкого профиля решало сразу несколько задач. Во-первых, сокращалось число единиц управления. Вышестоящим органам надо было разверстывать планы не по предприятиям, а по ПО, что снимало остроту информационной перегрузки, в которой перманентно находились верхние этажи управления. Во-вторых, ПО были советской версией концернов, то есть обладали более крупными ресурсами для более успешной работы по сравнению с отдельными предприятиями. В-третьих, ПО часто создавались путем «пристегивания» к крупному успешному предприятию отстающих, то есть это была форма повышения технического и организационного уровня отсталых заводов за счет передовых. ПО в промышленности создавались с 1960‑х годов, но в 1973 году вышло постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О некоторых мероприятиях по дальнейшему совершенствованию управления промышленностью», которым этот процесс был резко ускорен. ПО создавались взамен упраздняемых министерских главков. В отличие от главка, объединения были на хозрасчете, то есть экономически заинтересованы в хорошей работе входящих в них предприятий.

Постановление предписывало всем министерствам в течение полугода разработать генеральные схемы управления соответствующими отраслями промышленности. Схемы должны были быть преимущественно двухзвенными (министерство – объединение) либо трехзвенными (министерство – всесоюзное объединение – объединение (предприятие)).

На 1970 год в стране было 608 ПО и НПО. За 1970‑е годы число производственных объединений выросло почти в семь раз, к 1980 году они давали почти половину продукции промышленности. В 1982 году было 4,2 тыс. производственных и научно-производственных объединений, на долю которых приходилось около 49 % общего объема реализованной промышленной продукции [324, C. 168]. Управляемое укрупнение хозяйственных единиц было советской, плановой версией концентрации капиталов, которая в рыночных экономиках происходит стихийно путем слияний и поглощений. Побочным эффектом создания мощных производственных объединений стало усиление их позиций в «торге» с Госпланом за планы и ресурсы.

Основным мотивом создания объединений была необходимость специализации, так как по состоянию на 1973 год, когда вышло вышеупомянутое постановление, в СССР удельный вес подетально специализированных производств составлял лишь 10 % общего объема продукции машиностроения, в то время как в США, с которыми СССР постоянно себя сравнивал, – 40–70 %. Авторы «Комплексной программы научно-технического прогресса» (ее история описана в разделе «Развитие планирования» настоящей главы), писали, что «примерно 45–50 % нашего отставания от США по уровню производительности труда в машиностроении может быть устранено за счет дальнейшего развития специализации и концентрации производства» [325, C. 20].

Вторым мотивом создания объединений было желание повысить ответственность смежников за поставки комплектующих головному предприятию. К примеру, так создавался концерн АвтоВАЗ.

Схожими мотивами объяснялось включение в объединения НИИ и КБ: повысить пригодность новых разработок для практического использования, «привязав» разработчиков к производству. Помимо объединения разработчиков с производителями для повышения эффективности научно-технического прогресса был внедрен комплекс финансовых стимулов: на уровне министерств создавался единый фонд развития науки и техники, образуемый из прибыли подведомственных предприятий. Средства фонда распределялись между самыми продуктивными научными коллективами, чтобы подстегнуть внутриотраслевую конкуренцию. Из государственного бюджета предполагалось финансировать только особо важные, крупные разработки.

Помимо этого, научные разработки стали учитываться как готовая продукция объединения, то есть стали идти в зачет выполнения «плана по валу». На затраты на НИОКР «накидывался» среднеотраслевой норматив рентабельности. Тем самым затраты на создание новой техники стали приравниваться с точки зрения хозрасчетных интересов к затратам предприятия на другие цели. Правда, это мотивировало объединения на то, чтобы новые разработки обходились как можно дороже. Преградой искусственному удорожанию НИОКР должна была служить так называемая лимитная цена, которую конструктор получал вместе с техническим заданием на новое изделие. Уровень лимитной цены был поставлен в прямую зависимость от заявленного экономического эффекта, который должен получаться при использовании новой техники в народном хозяйстве [324, C. 195]. Это, в свою очередь, порождало следующую проблему: реальный экономический эффект выяснялся только после поступления новой продукции потребителям. При этом никакого прозрачного механизма возврата средств в случае, если заявленный эффект не подтвердится, не было.

Внедренный подход был «костылем», заменявшим незаинтересованность предприятий в научно-техническом прогрессе, но этот костыль, сделав НИОКР рентабельными, не мог сам по себе сделать их осмысленными.

Организационные мероприятия

Для преодоления негативных тенденций в экономике требовалось в первую очередь сократить фронт строительных работ и объем незавершенных капиталовложений, оставить только те стройки, на которых хватает строителей и стройматериалов, чтобы строить быстрее и дешевле. Второй неотложной задачей было повышение производительности труда, чтобы скомпенсировать сокращение прироста трудовых ресурсов. Разберем, как пытались решать эти задачи и насколько это получилось.

Капитальное строительство

Практика начинать больше строек, чем можно закончить в разумные сроки, была порочной, но весьма распространенной. В 1971 году в стране продолжало строиться порядка 4000 ранее начатых крупных объектов стоимостью свыше нескольких миллионов рублей, согласованных Госпланом СССР. При этом на 1971 год Госплан подал в правительство список из 509 вновь начинаемых строек стоимостью свыше 3 млн рублей каждая. После согласований он был уменьшен до 435 строек, но это значит, что фронт строительных работ только по крупным промышленным объектам все равно расширялся на 10 %.

Кроме того, Госплан СССР, подчиняясь указаниям ЦК КПСС, продолжал увеличивать долю капитальных вложений в сельское хозяйство. Всего за девятую пятилетку в народное хозяйство было вложено 500 млрд рублей капвложений, из них 131 млрд рублей (26 %) – в сельское хозяйство. Примерно 116 млрд (88 %) из сельскохозяйственных инвестиций пошли в объекты производственного назначения.

Неудовлетворительное выполнение плана подрядных работ (проще говоря, нехватка строителей и стройматериалов для всех начатых строек) приводило к систематическому невыполнению планов ввода в действие основных фондов и производственных мощностей. В уточненном плане ввода в действие мощностей на 1970 год невведенные в действие в 1969 году объекты по первичной переработке нефти составляли 66 %, по производству чугуна – 58 %, стали – 93 %, проката черных металлов – 74 %, целлюлозы – 94 %, мяса – 70 %, сахара-песка – 75 %[125]. Свой вклад в проблему вносила и косыгинская реформа, точнее, появившиеся у предприятий средства на нецентрализованные капиталовложения. В конце 1972 года Байбаков докладывал на пленуме ЦК КПСС, что за первые два года девятой пятилетки план нецентрализованных вложений перевыполнен на 6 млрд рублей, а план централизованных – недовыполнен на 5 млрд рублей, или почти на 5 %[126]. Байбаков пояснял: «За счет нецентрализованных источников одновременно финансируется строительство чрезмерно большого количества административных зданий, дворцов культуры, спортивных сооружений, санаториев, домов отдыха, зрелищных предприятий и тому подобных объектов в объемах, не соответствующих нашим возможностям».

Превышение спроса на строительство над предложением в полном соответствии с законами рыночной экономики вело к росту цен. По словам Байбакова, за два первых года пятилетки по 457 крупным стройкам, намеченным на 1973 год, сметная стоимость строительства выросла на 32 %, то есть на треть (!).

Байбаков сообщил на пленуме, что из-за ухудшающейся ситуации с капиталовложениями в 1973 году было принято решение ограничить нецентрализованные капиталовложения. Средства из нецентрализованных источников, образуемые сверх объемов нецентрализованных капиталовложений, намечаемых в государственном плане, отныне изымались и направлялись на централизованные капиталовложения и другие цели государства[127]. В 1973 году объем строительства за счет нецентрализованных капвложений директивно урезали на 28 % к уровню 1972 года. Этот шаг можно считать символическим концом косыгинской реформы.

Попыткой ответа на негативные тенденции в строительстве стала всемерная популяризация злобинского метода. В июле 1972 года вышло постановление ЦК КПСС о злобинском варианте бригадного подряда в строительстве. Работавшая на строительстве города-спутника Москвы Зеленограда комплексная бригада Главмосстроя, возглавляемая бригадиром Н.А. Злобиным, с 1970 года приняла на себя полную ответственность за комплексное строительство объектов и подготовку их к сдаче в эксплуатацию. Бригаде платили не за процесс строительства, а за сданный объект. В постановлении отмечалось, что это сразу принесло плоды: сроки строительства сократились в два раза, производительность труда возросла на 40 %, улучшилось качество и снизилась себестоимость строительно-монтажных работ [326, C. 148]. Основной проблемой масштабирования этого опыта было то, что главные трудности строительного комплекса находились не на уровне строительных бригад, а выше. Пока Злобин был один, его бригаде вовремя подвозили стройматериалы и оборудование и она могла показывать высокие результаты. Но при попытке развернуть эту инициативу на всю страну выявилось, что обеспечить все бригады стройматериалами просто невозможно, и рабочие были вынуждены терять в деньгах не по своей вине, что, разумеется, только отвращало людей от подобных партийных призывов.

В результате всех мероприятий по сокращению объема «незавершенки» удельный вес незавершенного строительства в капитальных вложениях вырос с 73 % в 1970 году до 75 % в 1975 году [272, C. 72]. Если в 1972 году в стране по централизованным капитальным вложениям велись работы на 32 тысячи строек, то в 1974 году число таких строек превысило 35 тысяч[128]. Советское руководство явным образом теряло контроль над экономикой.

Неладно было и с освоением уже построенных заводов. В 1969 году Госплан СССР впервые в своей практике утвердил нормативы освоения, то есть сроки, за которые новое предприятие после постройки должно было выйти на проектную мощность. Они были намного более длительными, чем в развитых капиталистических странах, но все равно не выполнялись. Для доменных печей, например, определялся срок в 12 месяцев. Передовые коллективы сокращали его вдвое-втрое, а в среднем по отрасли он затягивался до 16–18 месяцев. Цементные заводы (рассчитанные на две технологические линии) мощностью 600 тыс. т продукции в год предусматривалось осваивать также за 12 месяцев. Лучшие коллективы делали это в 3–6 раз быстрее, но средний показатель поднимался до 24–26 месяцев [315, C. 208].

В декабре 1972 года на очередном пленуме Брежнев с нескрываемым сарказмом рассказал, что в августе был на новом шинном заводе в Барнауле и интересовался у рабочих, когда же он выйдет на проектную мощность. Рабочие отвечали, что осваивают производство по плану, потому что «добрый» министр Федоров дал им на освоение завода 30 месяцев, то есть 2,5 года. За четыре месяца между августовской поездкой Брежнева и пленумом перепуганный Федоров вместе с местным горкомом партии вывели завод на проектную мощность[129].

Основной причиной столь длительных сроков было то, что фактически речь шла не об освоении, а о достройке сданных с недоделками объектов. В конце 1970‑х на сценах театров с успехом шла пьеса Александра Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся», по которой в 1981 году был снят прекрасный одноименный фильм. Сюжет фильма крутится вокруг того, что работникам строительного треста надо всеми правдами и неправдами убедить комиссию подписать акт приемки нового хлебозавода, на котором осталось больше 70 недоделок. Александр Гельман до того, как стать драматургом, успел сам поработать на строительстве нефтеперерабатывающего завода и подобные сюжеты знал не понаслышке.

Повышение производительности труда, преодоление нехватки рабочей силы

Постановлением о косыгинской реформе производительность труда была исключена из числа показателей, планируемых предприятиям «сверху». Однако уже в декабре 1966 года новым постановлением министерствам предписывалось разработать «организационно-технические мероприятия по ускорению роста производительности труда и организовать работу по их осуществлению».

В 1971 года Совмин СССР постановлением от 21 июня № 413 «О некоторых мерах по улучшению планирования и экономического стимулирования промышленного производства» восстановил с 1972 года централизованное планирование заданий по росту производительности труда.

Новая пятилетка была на бумаге сбалансирована именно за счет высоких заданий по росту производительности труда и экономии ресурсов. За счет роста производительности труда намечалось получить в 1971–1975 годах 80–85 % прироста национального дохода и 87–90 % прироста продукции промышленности.

Достигать этой высокой производительности надо было двумя путями: повышая техническую оснащенность рабочих мест (для чего требовалось развитие средств малой механизации) и повышая мотивацию работников трудиться активнее (для чего требовалось повышать зарплаты и развивать производство потребительских товаров). Для дальнейшего вовлечения женщин в общественное производство нужно было развивать сеть яслей и детских садов, а также общественное питание и службы быта. А для перераспределения занятых из сельского хозяйства в промышленность нужно было развивать агропромышленный комплекс. Таким образом, любые варианты решения проблемы занятости требовали инвестиций.

Резервы экономии труда за счет механизации были огромными: по данным на 1973 год, в промышленности вручную работало около 60 % рабочих, в строительстве – 70 %. В сельском хозяйстве и на фермах крупного рогатого скота уровень механизации был равен 9 %, в свиноводстве и птицеводстве – 23 %. Уровень механизации труда на складах и базах предприятий торговли и общественного питания составлял 16,4 %, а на предприятиях общественного питания – 12,7 %. Только мытьем посуды на предприятиях общественного питания занимались 250 тысяч человек [325, C. 62].

В 1973 году была принята программа сокращения ручного труда, развития механизации складских, подъемно-транспортных, погрузочно-разгрузочных работ [326, C. 559], но к концу десятой пятилетки ни один (!) из заводов подъемно-транспортного оборудования из числа намечавшихся к пуску еще не вступил в строй. Как следствие, в конце 1970‑х годов в промышленности преимущественно ручным трудом по-прежнему занималось 12 млн человек, а в рамках всего народного хозяйства – свыше 40 млн человек [315, C. 202].

Вместо оптимизации работы уже занятых в народном хозяйстве приходилось и дальше привлекать к труду граждан, которые еще или уже не работали в общественном производстве. В июле 1972 года вышло постановление ЦК КПСС о необходимости обеспечить условия для привлечения к труду пенсионеров, инвалидов и домашних хозяек [326, C. 161]. Через год вышло аналогичное постановление: нехватка рабочих становилась все более и более явственной.

Почти одновременно с этим, в 1973 году, на предприятиях началась организация своего рода «одного окна» по приему рацпредложений рабочих: 18 июля 1973 года было утверждено положение о так называемом «постоянно действующем производственном совещании». Совещание должно было привлекать рабочих к поискам резервов для выполнения планов и повышения производительности труда [326, C. 546].

Явной проблемой этой инициативы было отсутствие хоть какого-то объяснения, зачем вообще это надо рабочим. Уравнительные тенденции в зарплате нарастали по всей стране, стирая разницу между хорошо и плохо работающими. Дифференциация оплаты труда рабочих в СССР была резко сокращена в результате тарифной реформы 1972–1975 годов, когда были введены три тарифные сетки (для трех групп отраслей), установившие соотношения оплаты труда для крайних разрядов в пределах 1:1,58; 1:1,71 и 1:1,86 [327]. Это означало, что работники высшего разряда получали зарплату, превосходившую заработок работников низшего разряда меньше чем в два раза. Напомню для сравнения, что в период индустриализации после выступления Сталина перед хозяйственниками, в котором Сталин призвал «уничтожить уравниловку и разбить старую тарифную систему» (23 июля 1931 года), была введена сетка, которая установила разрыв в размере 1:4, а в послевоенную пятилетку, по некоторым оценкам, 10 % самых высокооплачиваемых работников зарабатывали в семь раз больше, чем 10 % самых низкооплачиваемых.

Снижались различия в оплате труда не только у работников разной квалификации одной профессии, но и между профессиями.

Увеличение зарплат шло преимущественно путем повышения минимальной оплаты труда. Минимальный уровень оплаты труда был поднят до 60 рублей в 1968 году и 70 рублей – в 1975 году. В результате доля минимальной оплаты труда к средней по народному хозяйству выросла с 34 % в 1959 году (до повышения) до 48 % в 1975 году [328, C. 49]. В начале 1980‑х годов минимальная заработная плата выросла до 80 рублей, что составляло 42 % от средней заработной платы. Если в начале века инженер был обеспеченным, уважаемым специалистом, то в 1970‑е годы уровень жизни получивших высшее образование работников отличался от уровня жизни разнорабочих далеко не так радикально. Это привело к тому, что в 1970‑е годы материальные стимулы к повышению квалификации почти исчезли.

Более того, если по материалам макростатистики инженеры получали все-таки больше рабочих, то по материалам обследований на отдельных предприятиях ситуация оказалась противоположной. Сотрудники Центра экономической истории МГУ в апреле 2018 года представили результаты исследования документов московских заводов «Серп и Молот» и «Трехгорная мануфактура», из которых следовало, что на рубеже 1970‑х годов зарплаты рабочих на этих предприятиях стали более высокими, чем у инженеров[130].

Режим экономии

Девятая пятилетка была сбалансирована за счет высоких заданий не только по росту производительности труда, но и по экономии ресурсов. В промышленности надо было на 7–10 % снизить нормы расхода металла, топлива, электроэнергии, химических, лесных и других материальных ресурсов. Только в машиностроении и металлообработке должно было быть сэкономлено 18–20 % проката черных металлов. В строительстве улучшение использования материальных ресурсов должно было за девятое пятилетие обеспечить экономию металлопроката на 9–11 %, цемента – на 8–10 %, лесоматериалов – на 18–20 %.

Задания возникли как результат решения балансового уравнения «насколько должна вырасти эффективность производства, чтобы выполнить партийные требования к пятилетке», а не исходя из реально имевшихся идей, за счет чего их можно достичь.

Эти задания изначально были малореальными, и сами плановики это понимали. К примеру, заместитель начальника отдела строительства и строительной индустрии Госплана СССР Ф.Г. Пахомов дважды отказывался выполнять требования своего непосредственного руководителя изыскивать способы сэкономить за счет конструктивно-планировочных решений 1 млн тонн металлопроката в 1975 году, называя их нереальными[131].

В феврале 1970 года ЦК КПСС и Совет министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ обратились к советским трудящимся с письмом об улучшении использования резервов производства и усилении режима экономии в народном хозяйстве. XXIV съезд партии указал, что использование всех резервов, усиление режима экономии, борьба с бесхозяйственностью, расточительством и излишествами – не кратковременная кампания, а одно из важнейших направлений повседневной деятельности партийных, советских, хозяйственных, профсоюзных и комсомольских организаций. В дальнейшем призывы и постановления об экономии цемента, топливно-энергетических ресурсов, металла и тому подобного выходили примерно два раза в год в течение всей пятилетки.

Теоретически резервы в народном хозяйстве действительно были. Страницы документов Госплана СССР пестрят впечатляющими цифрами потерь продукции при производстве и транспортировке. Проблема была в том, что просто указать на потери или даже выпустить партийный призыв было совершенно недостаточно. Фактически в девятой пятилетке шел ежегодный рост материалоемкости общественного продукта на 0,2 %, энергоемкости – на 0,9 %, металлоемкости – на 0,9 %. Каждая дополнительная единица продукции требовала все больше сырья и энергии – отчасти из-за «затратного» ценообразования, о котором шла речь выше.

Чтобы у предприятий не было стимулов завышать материалоемкость продукции для накручивания цен и упрощенного выполнения плановых заданий, в 1973 году начался эксперимент по проверке целесообразности применения показателя чистой продукции в качестве основного. В таком случае предприятие получало задание не по стоимости продукции, а по стоимости продукции за вычетом стоимости сырья и материалов, то есть учитывалась только добавленная стоимость, создаваемая именно данным предприятием. Оказалось: как старый показатель вызывал искусственный рост материалоемкости, так новый стал вызывать искусственный рост трудоемкости.

Рост благосостояния

Как уже отмечалось, при подготовке девятой пятилетки партия требовала от плановиков продолжать активно повышать уровень жизни, одновременно найдя способ подтянуть развитие отраслей группы «А». По директивам за годы пятилетки минимальная зарплата должна была возрасти до 70 рублей, средняя зарплата рабочих и служащих – до 148 рублей. Планировалось досрочно начать погашение государственных займов, которые активно размещались среди населения в 1930–1940‑е годы. Общественные фонды потребления, из которых финансировалось здравоохранение и образование, должны были вырасти на 40 %.

Предусматривалось ввести денежные пособия на детей в малообеспеченных семьях, увеличить оплату отпуска по беременности, повысить пенсии и стипендии, продолжить активное жилищное строительство.

Средняя зарплата за пятилетку выросла на 20 %, выплаты из общественных фондов – на 41 %, и в результате реальные доходы населения увеличились на 24 %. В дополнение к росту зарплат с 1 ноября 1974 года вводились пособия на детей малообеспеченным семьям (с доходом менее 50 рублей в месяц) в размере 12 рублей на ребенка, то есть пособие сразу увеличивало доход семьи на 24 %. Пособия платились до достижения ребенком 8-летнего возраста. С 1 мая 1975 года были введены дополнительные льготы для инвалидов Великой Отечественной войны и членов семей погибших военнослужащих. Помимо денежных выплат инвалидам-колясочникам, к примеру, полагались бесплатный «Запорожец» с ручным управлением, бесплатные лекарства, проезд в общественном транспорте, льготы по коммуналке и так далее. С 1 декабря 1975 года увеличивались пособия по временной нетрудоспособности. Продолжался рост пенсий, пособий и стипендий.

Было построено 545 млн кв. м жилья (для сравнения: за восьмую пятилетку – 518 млн кв. м.), причем после 1969 года на смену хрущевкам пришли брежневки – панельное жилье повышенной комфортности, в котором уже были лифты, мусоропровод, раздельные санузлы и прочие бытовые удобства, которые сейчас воспринимаются как нечто само собой разумеющееся.

Значительно улучшилась структура питания: за пятилетку на 15 % сократилось потребление хлеба и картофеля, вместо которых граждане стали больше есть овощей (на 27 %), ягод и фруктов (на 68 %), мяса (на 43 %) и рыбы (на 70 %), молочных продуктов (на 32 %). Наибольший прогресс был достигнут по яйцам: благодаря индустриализации птицеводства удалось за одну пятилетку увеличить обеспечение населения яйцами на 83 %. Однако по состоянию на 1975 год потребление мяса все еще составляло 69 % от рекомендуемой диетологами нормы, овощей – 61 % [329, C. 10]. С одеждой и бытовыми товарами ситуация была похожей: обеспеченность населения быстро росла, но по-прежнему существенно отставала от так называемых рациональных потребительских норм, характеризующих разумную достаточность.

По состоянию на 1975 год потребление тканей составляло 69 % от рациональной нормы, трикотажных изделий – только 50 %, белья – и вовсе только 41,5 %. В 1975 году на 100 семей приходилось 5,8 легкового автомобиля при нормативе 30, мотоциклов и мотороллеров – 8 (норматив – 18), мопедов и мотовелосипедов – 7,3 (норматив – 11), холодильников – 61 (норматив – 110), телевизоров – 74 (норматив – 135) [329, C. 11–12].

В целом производство предметов потребления должно было развиваться быстрее, чем производство средств производства. Первый раз такие пропорции заложили еще во второй пятилетке и с тех пор закладывали почти в каждый пятилетний план, но ни разу за всю историю СССР (не считая конверсии после окончания Великой Отечественной войны) реализовать это соотношение не удалось. В реальности из-за ряда неурожайных лет и нерешенных проблем со строительством, а также из-за отставания реального роста производительности труда от заложенного в план производство ширпотреба опять отстало от тяжелой промышленности. Производство средств производства за девятую пятилетку выросло на 146 %, то есть чуть больше плана (директивы XXIV съезда предписывали рост на 141–145 %), а производство предметов потребления – на 137 % против 144–148 % по директивам. Примерно на столько же увеличился и розничный товарооборот (136 %).

Рост доходов населения соответствовал плану, а рост их товарного покрытия от плана существенно отстал, поэтому дефицит усилился. Именно ко времени девятой пятилетки (1974 год) относится знаменитая юмореска Аркадия Райкина «Дефицит»: «Я через завсклад(а), через директор(а) магазин(а), через товаровед(а), через заднее крыльцо достал дефицит…»[132]

Поскольку и партийные, и хозяйственные органы требовали увеличивать производство потребительских товаров, в ситуации нехватки ресурсов предприятия поневоле стремились производить не то, что требует торговая сеть, а то, что проще произвести. Как итог, в 1973 году экономисты отмечали, что структурная несбалансированность платежеспособного спроса населения и его товарного обеспечения носит более острый характер, чем общая несбалансированность, что приводит одновременно к затовариванию и резкому росту дефицитности отдельных групп товаров. К 1980 году в общем объеме денежных сбережений населения около 30 % составляли излишние средства [272, C. 41].

В пищевой промышленности давление не обеспеченного сельским хозяйством потребительского спроса на производителей продуктов питания стало приводить к ползучему снижению качества за счет уменьшения содержания питательных веществ в конечной продукции. Так, в 1972 году началось производство «Крестьянского» сливочного масла с содержанием жира 72,5 % вместо 82,5 % в «Традиционном» сливочном масле [330, C. 8].

Член коллегии Госплана В.В. Коссов рассказывал мне, что по поручению Байбакова Госплан подготовил доклад о скрытой инфляции, выражавшейся в ухудшении рецептуры продуктов. Доклад был направлен А.Н. Косыгину и вызвал «грандиозный скандал, но никуда не вышедший» [331, C. 200].

В 1977 году советские экономисты писали, что затраты сельскохозяйственного сырья на единицу продукции пищевой промышленности изменялись «по параболической траектории»: в 1950‑е годы росли, на рубеже 1960‑х годов стабилизировались, а затем стали падать [272, C. 106]. С некоторой натяжкой из этого можно сделать вывод, что самая качественная колбаса в СССР была на рубеже 1950‑х – 1960‑х годов.

Сейчас популярно мнение, что советская легкая промышленность отставала от моды якобы из-за неповоротливости плановой системы. 22 апреля 1974 года вышло постановление ЦК КПСС и Совмина СССР, которым централизованное планирование в натуре товаров легкой промышленности вообще прекращалось. Предприятиям спускали лимиты сырья и материалов (тканей, кожи и тому подобного) и задания по производству определенного объема одежды и обуви в деньгах. Что конкретно производить, чтобы выполнить эти задания, предприятия отныне решали сами, ориентируясь на заявки торговых организаций. Это значит, что если несоответствие фасонов вкусам покупателей имело место, то виноваты в этом были дефицит нужного сырья либо незаинтересованность фабрик, но не чрезмерная централизация планирования.

Одним из простых в производстве и при этом доходных потребительских товаров была водка. В течение 1970‑х годов доля алкогольных напитков в розничной торговле неизменно увеличивалась. Если в 1950 году алкогольные напитки в общей продаже продовольственных товаров составляли 21,4 %, то в 1969‑м – уже 27,5 %[133]. В 1975 году на алкогольные напитки приходилось 13 % всех расходов населения [272, C. 36].

Наличие на руках у населения не обеспеченных товарами денежных средств создавало хорошую почву для развития теневой экономики. По некоторым оценкам, за период 1975–1980 годов количество хищений государственного имущества увеличилось в стране на одну треть, выявленных случаев взяточничества – почти на 50 %, спекуляций – на 40 %. О нравственном состоянии самой КПСС красноречиво говорит тот факт, что в общем числе осужденных в 1980 году советскими судами за взяточничество почти треть составили члены и кандидаты в члены партии [332]. По свидетельству Г.И. Ханина, который обобщил оценки западных экономистов, доля теневой экономики в СССР в конце 1970‑х годов составляла 7–8 % ВВП [6, C. 349].

Сельское хозяйство

Особенностью развития сельского хозяйства в 1970‑е годы было драматическое несоответствие между величиной вкладываемых в него средств и отдачей. В девятой пятилетке вложения в сельское хозяйство составляли 26 % всех государственных капитальных вложений, укреплялась материально-техническая база сельского хозяйства. За пятилетие капитальные вложения составили 131 млрд рублей – на 49 млрд рублей больше, чем в восьмой пятилетке. Сельское хозяйство получило 1,7 млн тракторов, свыше 1,1 млн грузовых автомобилей, на 15,8 млрд рублей сельскохозяйственных машин и много другой техники. Колхозам и совхозам было поставлено свыше 300 млн т минеральных удобрений. При этом три года из пяти (1972, 1973 и 1975) были крайне засушливыми, отчего в эти годы объем продукции сельского хозяйства падал, несмотря на все работы по мелиорации, новую технику и удобрения.

Надо сказать, что руководство страны старалось оперативно реагировать на ситуацию. Уже в марте 1972 года (видимо, получив неутешительные прогнозы) Совмин СССР издал распоряжение об отпуске из госрезервов топлива для посевной, усилении работы Министерства внешней торговли по закупке дополнительных сельхозмашин в странах СЭВ[134]. В сентябре 1972 года вышло секретное постановление ЦК КПСС и Совмина СССР об увеличении в 1973 году закупок сельхозмашин и оборудования в странах СЭВ, а также запчастей к ним[135].

В сатирическом журнале «Крокодил» тех лет можно найти много карикатур про очереди перед мясокомбинатами, в которых животные теряют в весе. Поскольку оплата скота государством шла по весу, получалось, что колхозы из-за очередей теряли доход. В августе 1972 года вышло постановление, предписывающее Министерству мясной и молочной промышленности, Министерству сельского хозяйства и Министерству заготовок организовать постепенный переход на приемку скота непосредственно в колхозах, чтобы потери от очередей на мясокомбинат ложились на государство, а не на колхозников [326, C. 172].

Почти одновременно вышло другое постановление, предписывающее Выставке достижений народного хозяйства (ВДНХ) усилить пропаганду передовых методов ведения сельского хозяйства.

В сентябре 1973 года выходит постановление с критикой харьковчан за недостаточные объемы производства и темпы внедрения трактора Т-150, а также постановление об увеличении производства кормов для животноводства. Последним предписывалось до конца пятилетки создать 2 млн га орошаемых пастбищ, то есть фактически расширить работы по мелиорации. Одновременно предписывалось увеличить производство земляных машин, сушилок для кормов, витаминных, белковых и других добавок и тому подобного [326, C. 260]. При этом всего через месяц, в октябре, вышло очередное постановление о мелиорации, в котором отмечалось, что и прежние объемы капитальных вложений не осваиваются полностью, планы ввода не выполняются – в общем, народное хозяйство с заложенными в планы объемами мелиорации не справляется. В октябрьском постановлении было буквально записано, что работы по мелиорации являются основным звеном программы партии по развитию сельского хозяйства, то есть в рассматриваемый период подход к развитию села оставался сугубо функциональным: молчаливо предполагалось, что нехватка продукции связана с плохим состоянием земель, нехваткой техники и агрономических знаний, но не с общим безразличием колхозников к труду и стремлением побыстрее переехать в город.

В ноябре 1972 года партия запустила очередное социалистическое соревнование за успешную зимовку скота и получение в 1973 году высоких урожаев зерна. Награждение было организовано странно, по иерархическому принципу: ЦК КПСС выделял красные знамена и денежные премии республикам, районам и национальным округам, а уже на местах должны были решать, награждать ли конкретных колхозников деньгами или ограничиться грамотой [326, C. 327]. В то же время власти пытались ограничивать колхозы и колхозников, которые стремились заработать не на колхозных полях, а какой-нибудь другой деятельностью. В 1973‑м вышли постановления сначала об упорядочивании работы подсобных производств, а потом об упорядочивании найма колхозников-отходников. В обоих случаях смысл постановлений сводился к осуждению складывавшейся ситуации, при которой колхозники, привлекаемые более высокой зарплатой, работают не в сельском хозяйстве.

Все эти меры, казалось, дали эффект: в 1973 году был собран рекордный урожай – 222,5 млн тонн зерна (для сравнения: в 1972 году урожай составил 168,2 млн тонн). Правда, закрепить успех не удалось, в 1974 году собрали только 195,7 млн тонн, а в 1975 году урожай зерновых рухнул до 140 млн тонн, откатившись на уровень 1962 года.

Скромный результат никак не соответствовал вложенным средствам и силам. За 10 лет (с мартовского пленума 1965 года, обозначившего новую, постхрущевскую модель взаимоотношений государства с сельскими тружениками по начало десятой пятилетки) энергетические мощности сельского хозяйства удвоились, объем вносимых удобрений почти утроился, было мелиорировано 14 млн га земель, а производство сельскохозяйственной продукции на одного жителя возросло меньше чем на четверть.

Вероятно, это непостоянство в результатах работы сельского хозяйства подтолкнуло Госплан СССР и политическое руководство страны к переходу от кипы постановлений, посвященных отдельным вопросам (удобрения, семена, корма, сельхозтехника и так далее), к разработке комплексных программ развития сельского хозяйства. Первой такой программой стала принятая в 1974 году программа подъема Нечерноземья. Поскольку реализовывалась она уже в десятой пятилетке, рассказ о ней будет в следующем разделе.

Развитие планирования

В 1970‑е годы, на мой взгляд, произошла определенная рецентрализация в планировании, повышение роли Госплана СССР и комплексности составляемых им планов. К сожалению, эта централизация не была дополнена повышением ответственности за исполнение планов, из-за чего далеко не все намеченные мероприятия оказывались выполненными. Кроме того, параллельно с попытками Госплана планировать народное хозяйство более сбалансированно усиливалось лоббистское давление отдельных министерств и ведомств, а также групповой эгоизм предприятий, о чем уже неоднократно шла речь выше.

Развитие планирования шло одновременно «вглубь», «вширь» и «вдаль»:

1. Расширялся плановый горизонт, в практику предплановых расчетов прочно вошло составление прогнозов, начались работы над Комплексной программой научно-технического прогресса (КП НТП), задававшей горизонт развития на 15–20 лет вперед.

2. Развивался программно-целевой подход к планированию, согласованное развитие многих взаимосвязанных отраслей, работающих на общий результат. Самым известным примером такого подхода была, конечно, Продовольственная программа, которая увязывала воедино развитие производства сельскохозяйственной техники и удобрений, самого сельского хозяйства, а также переработки сельскохозяйственной продукции, хранения и доставки продуктов потребителям.

3. Усилилось территориальное планирование со специализацией отдельных экономических районов страны и выстраиванием компактно расположенных комплексов взаимосвязанных производств, отражением чего стало появление в экономическом лексиконе тех лет понятия «территориально-производственный комплекс», ТПК.

4. Госплан СССР старался активнее, чем прежде, координировать планы развития СССР с планами развития стран – членов СЭВ. Правда, последние далеко не всегда шли навстречу.

Долгосрочное планирование

Рубеж 1960‑х – 1970‑х годов был серединой периода действия «Генеральной перспективы», разрабатывавшейся в 1960 году Госэкономсоветом для хрущевской программы построения основ коммунизма к 1980 году. Однако через 10 лет об этой работе старались не вспоминать. Госплан дважды – в 1969 году и в 1970 году – вносил в правительство предложения о разработке нового генерального плана на период до 1990 или даже до 2000 года[136]. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Состоявшийся весной 1971 года XXIV съезд КПСС поставил задачу создания долгосрочного перспективного плана.

9 августа 1972 года ЦК КПСС и Совмин СССР приняли постановление № 594 «О разработке долгосрочного перспективного и пятилетнего (на 1976–1980 годы) планов развития народного хозяйства СССР». Этим постановлением в Госплане СССР была начата работа над проектом «Основные направления развития народного хозяйства СССР на 1976–1990 годы», то есть на 15 лет вперед. Тем же постановлением в Академии наук СССР и ГКНТ была начата работа над «Комплексной программой научно-технического прогресса СССР» на соответствующий период. Комплексная программа должна была стать основой для подготовки «Основных направлений».

Основной идеей КП НТП была следующая: ученые анализировали предыдущие 20 лет развития страны и выявляли основные проблемы и негативные тенденции, которым надо противодействовать. Параллельно проводился сбор информации от отраслевых институтов об их видении направлений технического прогресса на следующие 15–20 лет. Ученые должны были не просто сообщать о новинках техники, которые в перспективном периоде дойдут до производства, но писать, какова будет экономическая эффективность этой новой техники, какие проблемы может решить ее внедрение. Затем готовились сводные, самые важные тома КП НТП, для которых отбирались те предложения по развитию науки и техники, которые помогут справиться с выявленными негативными тенденциями.

Это была огромная работа, в которой участвовали сотни научных институтов и тысячи специалистов. Подготовкой сводных разделов занимался Центральный экономико-математический институт, работу курировали выдающиеся экономисты Анчишкин и Яременко. В 1980‑х годах от ЦЭМИ отпочковался существующий до сих пор Институт народнохозяйственного прогнозирования, основной задачей которого была подготовка новых версий КП НТП. Всего было сделано четыре программы с горизонтом до 1990, до 2000, до 2005 и до 2010 года. Тома этих программ содержат уникальную информацию о состоянии советской экономики, а также о том, какими ведущие умы видели пути ее преобразования.

К сожалению, из-за упомянутого выше соперничества Госплан СССР отнесся к КП НТП крайне ревниво. В марте 1973 года в Госплане был создан Совет по рассмотрению крупных социальных и экономических проблем перспективных планов и результатов исследований по экономическим наукам, который должен был работать совместно с ГКНТ, служить мостом между учеными и плановиками[137]. Насколько успешной была деятельность совета, неизвестно, но уже в мае Госплан проводит подряд два заседания коллегии, на которых обсуждается подготовка заключения на доклад Академии наук и ГКНТ «О комплексной программе научно-технического прогресса на 1976–1990 годы и его социально-экономических последствиях». Для редактирования заключения Госплан даже собрал специальную редакционную группу. В протоколе заседания коллегии был пункт о включении в нее ученых из исследовательских организаций Госплана и Академии наук. Этот пункт вычеркнут от руки[138]. Коллегия Госплана решила, что в таком деликатном деле посторонние будут только мешать.

Необходимо сказать пару слов о том фоне, на котором Госплан готовил свои замечания на КП НТП. В официальном журнале Госплана СССР «Плановое хозяйство» в 1972–1973 годах вышла серия статей с разносом идеи СОФЭ (системы оптимального функционирования экономики), которая к тому времени уже была «брендом» ЦЭМИ. В ответ в «Правде» в июне 1973 года вышла статья некоего И. Соловьева «Странная позиция» с требованием прекратить травлю [333]. Подобная отповедь в «Правде» ставила весь журнал под угрозу оргвыводов, но «Плановое хозяйство» не собиралось сдавать позиции, а предложило устроить открытую дискуссию с приверженцами СОФЭ и СКП с целью «выявить правильное направление в плановой науке»[139]. Дискуссия проходила на редколлегии журнала «Плановое хозяйство» 28 июня 1973 года и превратилась в «смотр сторонников» в этой теоретической (и административной, что не проговаривалось, но явно подразумевалось обеими сторонами) битве [334]. По итогам этого «смотра» Госплан СССР принял решение… проигнорировать статью в «Правде» и продолжить критиковать ЦЭМИ[140].

В такой ситуации у совместной работы ЦЭМИ и ГКНТ (которой и была «Комплексная программа…») практически не было шансов получить в Госплане хороший отзыв. Кроме того, ученые не успевали закончить работу над первой КП НТП в срок, когда Госплану уже надо было приступать к «Основным направлениям на долгосрочную перспективу». Из-за этого КП НТП и «Основные направления…» разрабатывались параллельно.

В конечном счете Н.К. Байбаков подготовил доклад в ЦК КПСС и Совет министров, в котором свалил вину на задержку с подготовкой «Основных направлений…» на авторов Комплексной программы, которые не нашли для Госплана способов обеспечить желаемые темпы роста за счет научно-технического прогресса (насколько реальны были эти пожелания, Байбаков не уточнял). Он писал, что «программа ограничивается в значительной степени рекомендациями, которые носят описательный характер», «не содержит предложений о мере и последовательности осуществления предлагаемых научно-технических мероприятий и связанного с этим ожидаемого экономического эффекта…»[141]

В дальнейшем Академия наук подготовила еще три Комплексных программы (на период до 2000, 2005 и 2010 годов), последняя КП НТП вышла уже в перестройку, в 1987–1988 годах. Академики во многом учли замечания, с каждой новой программой ее объем и глубина проработки возрастали. Но все они встречались Госпланом СССР так же ревниво.

Территориальное планирование

Еще при подготовке предыдущей, восьмой пятилетки ученые из НИЭИ предлагали перейти от планирования размещения отдельных заводов к планированию машиностроительных кустов, включающих взаимосвязанные заводы-смежники. Предлагалось начать формирование трех территориальных промышленных комплексов (узлов): Западносибирского на базе нефтегазовых ресурсов Тюменской области, в Западном Казахстане на базе нефтегазовых ресурсов и в Красноярском крае на базе гидроресурсов и полезных ископаемых Саяно-Шушенского района[142]. Свою реализацию эти идеи получили уже в 1970‑е годы, когда в экономическую географию и практику планирования прочно вошло понятие территориально-производственных комплексов (ТПК). В девятой пятилетке стали создаваться Западно-Сибирский, Саянский, Братско-Илимский, Канско-Ачинский ТПК.

Координация планов стран СЭВ

Идея согласованного развития экономик стран СЭВ витала в воздухе чуть ли не со времен создания этой организации. Первые подходы к учету в плане развития СССР планов стран народной демократии были предприняты еще в шестой пятилетке.

В 1960 году МИД СССР подготовил проект письма в ЦК КПСС с говорящим названием «Об улучшении разделения труда между социалистическими странами с целью усиления темпов экономического развития и взаимозависимости». В проекте предлагалось превратить СЭВ в надгосударственный орган в области экономической политики, решения которого были бы обязательными для стран-членов [335, C. 128].

В октябре 1961 года на XXII съезде (том самом, принявшем третью программу КПСС с обещанием основ коммунизма к 1980 году) и на XVI внеочередной сессии Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) в июне 1962 года первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров СССР Н.С. Хрущев развернул перед делегатами амбициозную программу превращения экономик стран СЭВ в единое целое с созданием надгосударственного планового органа. На заседании Президиума ЦК КПСС 5 ноября 1962 года Хрущев развивал тему: «Нам же надо не отрываться, а через экономику идти к слиянию государств…»

В 1962 году в Праге было создано Центральное диспетчерское управление объединенной энергосистемы стран – членов СЭВ, но тогда этим дело и кончилось. Страны СЭВ, на словах поддержав советского лидера в 1962 году, уже в 1963 году продемонстрировали нежелание передавать свои полномочия в области экономической политики кому бы то ни было. Особенно сопротивлялись слаборазвитые страны, в первую очередь Румыния и Болгария, которые беспокоились, что в мировом социалистическом разделении труда им достанется роль производителей овощей и фруктов [335]. Новую попытку согласованно развивать экономики стран СЭВ предприняли в конце 1960‑х годов, когда была подготовлена Комплексная программа социалистической интеграции, принятая при сопротивлении все той же Румынии в 1971 году. Эта программа была принципиальным рамочным документом, установившим, что интеграции экономик соцстран – все-таки быть. Но она должна была быть подкреплена черновой повседневной работой плановых органов всех стран-участниц по взаимной увязке национальных планов развития.

15 августа 1972 года вышло постановление Совета министров СССР «О координации народнохозяйственных планов СССР и стран СЭВ на 1976–1990 годы в связи с реализацией Комплексной программы развития социалистической экономической интеграции». Постановление готовилось Госпланом, который свалил почти всю работу по налаживанию совместных производств на отраслевые министерства. Сам Госплан всё больше сосредотачивался на снабжении стран СЭВ топливом и сырьём, для чего совместными усилиями в СССР строились объекты добывающей промышленности типа Усть-Илимского ЦБК, ЛЭП, газо- и нефтепроводы в Восточную Европу.

Я в рамках гранта Института всеобщей истории РАН изучал, почему Госплан СССР в тот период с одной стороны противился расширению функций СЭВ по коллективному планированию экономик входящих в него стран, а с другой спустил большинство важных вопросов на уровень министерств, у которых объективно не могло быть полной картины [336]. Вероятно, разгадка заключается в том, что при тогдашних условиях внешней торговли (до скачка мировых цен) решения о расширении экспорта топлива и сырья из СССР были самыми невыгодными для Союза. По расчетам тех лет, чтобы увеличить экспорт на 1 валютный рубль, в машиностроение достаточно было вложить 60 коп., а в топливно-сырьевых отраслях соответствующие затраты достигали 2 руб. 40 коп[143]. Зная это, Госплан старался все топливно-сырьевые вопросы сконцентрировать у себя, чтобы страны СЭВ не могли «продавливать» убыточные для СССР соглашения. А на остальное у него не хватало сил.

Госплан пытался опереться на науку, но получалось не очень: в 1973 году в материалах Госплана констатировалось, что Совет по изучению производительных сил (СОПС) подготовил Генеральную схему размещения промышленности без учета сотрудничества СССР со странами СЭВ и та же практика повторяется при разработке Единой энергосистемы, которая не учитывает ресурсы польского угля или дунайских ГЭС[144]. Коллегия Госплана, обсудив вопрос, обязала все отделы при разработке планов развития всех отраслей включать в них предложения по развитию экономического сотрудничества со странами СЭВ. Тогда же коллегия Госплана приняла решение, что в плане на десятую пятилетку нужен специальный раздел по международной социалистической интеграции[145]. Централизованное планирование постепенно выходило за рамки отдельных государств.

Компьютеризация планирования

В девятой пятилетке начатые несколькими годами ранее работы Госплана СССР над собственной компьютерной системой получили значительное развитие.

В сентябре 1970 года коллегия Госплана СССР постановила провести расширенное заседание Госплана, посвященное созданию автоматизированной системы плановых расчетов (АСПР) и использованию компьютеров при подготовке плана девятой пятилетки.

Годом ранее существовавшая в Госплане с 1966 года комплексная группа по АСПР представила аванпроект будущей системы[146]. Предлагалось с использованием методологии сетевых графиков подробно описать движение информации между отделами Госплана, чтобы потом перевести весь документооборот в электронный вид. Весь процесс составления плана разбивался на части, каждый отдельный расчет характеризовался входной информацией, определенными преобразованиями этой информации и выходной информацией, которая передавалась в соседний отдел. Такой взгляд на планирование позволял оцифровывать работу Госплана по кусочкам. Машина могла выполнять отдельный расчет, результат распечатывался и передавался живому плановику, который выполнял следующий расчет «по старинке», затем результат мог снова загружаться в машину и так далее.

Постепенно расчеты должны были становиться все более и более комплексными.

22 февраля 1971 года Госплан СССР издал постановление № 11 «О мерах по созданию автоматизированной системы плановых расчетов Госплана СССР и госпланов союзных республик и отраслевых автоматизированных систем управления министерств и ведомств», которым дал старт подготовке технического задания на первую очередь своей компьютерной системы. В августе 1971 года руководитель Главного вычислительного центра Госплана Н.П. Лебединский направил проект технического задания Байбакову[147].

Вскоре после этого, в октябре 1971 года, директор ЦЭМИ Н.П. Федоренко послал в Госплан СССР письмо, в котором заявил, что «ЦЭМИ АН СССР подтверждает свое согласие участвовать в разработке АСПР в качестве головной организации по научно-методологическим проблемам проекта»[148]. Интрига в том, что в архивном деле не отложилось никаких документов, указывающих на то, что кто-то в Госплане звал ЦЭМИ поруководить.

Федоренко направил в Госплан альтернативный проект АСПР, «Предложения по эскизному проекту АСПР, часть 1 – система комплексного планирования – СКП», и настаивал, что его надо рассмотреть совместно с ТЗ, подготовленным Главным вычислительным центром.

Запахло скандалом. Госплан СССР собирался пригласить на расширенное заседание председателей госпланов союзных республик, руководителей министерств и ведомств, ведущих ученых-кибернетиков, включая академика В.М. Глушкова. Прилюдно ругаться с ЦЭМИ не хотелось.

В тот раз до прямого противостояния дело не дошло, в материалах к обсуждению проекта технического задания сохранилось упоминание, что за месяц до заседания состоялась встреча Н.П. Лебединского и Н.П. Федоренко, на которой был выработан координационный план совместных работ. В соответствии с этим планом в программу работ над АСПР были включены дополнительные работы для ЦЭМИ[149]. На мой взгляд, ситуация весьма напоминает выплату ЦЭМИ отступных за согласие отозвать альтернативный проект.

Подробнее удивительная история создания АСПР описана в серии моих статей [225, 294, 295], здесь же для краткости отмечу только, что летом 1972 года техническое задание на первую очередь АСПР было наконец утверждено.

Головной организацией по разработке АСПР был утвержден Главный вычислительный центр Госплана СССР, в работах активно участвовали НИЭИ Госплана СССР, СОПС, НИИПиН, сибирский Институт экономики и организации промышленного производства (ИЭиОПП), республиканские госпланы и вездесущий ЦЭМИ. Первая очередь должна была быть готова в 1975 году, отдельные подсистемы планировалось задействовать уже при подготовке десятого пятилетнего плана на 1976–1980 годы.

Летом 1972 года коллегия Госплана приняла решение об организации систематической разработки межотраслевых балансов. Опыты по использованию межотраслевого баланса шли в Госплане с 1968 года, а первые подходы к этому инструменту комплексного анализа делались с момента создания вычислительного центра Госплана в 1959 году. Теперь на повестку ставилась задача превратить МОБ из экспериментального инструмента в неотъемлемую часть повседневной плановой работы[150]. К тому времени в Госплане уже составляли межотраслевые балансы по 260 видам продуктов по данным утвержденной девятой пятилетки, отдельные расчеты к планам на 1973 и 1974 год и на перспективу до 1990 года. Размах работ иллюстрирует такой факт: для разработки коэффициентов прямых затрат к натурально-стоимостному балансу на 1976–1990 годы были привлечены десятки научно-исследовательских институтов всех промышленных министерств[151].

На базе МОБа в Госплане уже в то время строили оптимизационную модель, которая показывала, как отклонения в производстве той или иной продукции влияют на межотраслевые пропорции. С помощью этой модели оценивалось влияние нехватки проката и топлива на развитие народного хозяйства[152]. Однако коммунисты на заседаниях партийного комитета Госплана указывали, что использовать эти результаты для годового планирования не получается, составление МОБа оказывается таким трудоемким делом, что в нем не успевают учитывать изменения в схемах производства, произошедшие с начала пятилетки. Решение виделось в скорейшем создании автоматизированной системы нормативов (АСН) как составной части АСПР и методики увязки МОБа с другими разделами плана. Требовалось не просто создать компьютерную систему, которая могла бы быстрее производить расчеты по межотраслевому балансу, но перестроить под нее всю нормативную базу, чтобы министерства и ведомства сразу предоставляли необходимые данные в нужном разрезе и в электронном виде.

Отвлекаясь от советской истории, замечу, что эта задача не решена и поныне. К примеру, Федеральная таможенная служба (ФТС России), ОАО «Российские железные дороги» и Росстат используют три разных классификатора продукции, и сопоставить данные о произведенной продукции, перевезенной по железной дороге продукции и отправленной на экспорт продукции оказывается весьма непростым делом. Тогда же, в начале 1970‑х, идея будущей цифровизации уже была, а почти никакой материальной, программной, нормативной базы для ее воплощения еще не существовало. Но Госплан СССР был полон решимости это исправить. Забегая вперед, отметим, что в 1977 году первая очередь АСПР была введена в эксплуатацию.

Комплексное планирование и предложения Госплана о реформах

В декабре 1972 года состоялся очередной пленум ЦК КПСС, посвященный утверждению плана на 1973 год. План этот был существенно ниже, чем должен был быть исходя из заданий пятилетки, из-за чего Л.И. Брежнев устроил на пленуме форменный разнос и министрам, и Госплану, и другим ответственным работникам. Он указывал, что никакого поворота к интенсивному типу роста, исправления проблем в строительстве не происходит, потому что Госплан не в состоянии сопротивляться напору ведомственных и местнических интересов и не может осуществить крупный экономический маневр[153].

Отвечая на критику, Госплан СССР весной 1973 года подготовил проект реорганизации собственной структуры. Предлагалось объединить отделы Госплана в 14 комплексов.

Еще в 1969 году заведующий сектором международных экономических сопоставлений НИЭИ Госплана СССР Л. Зломанов, анализируя причины отставания советского сельского хозяйства от стран СЭВ, писал, что «на один рубль капитальных вложений в сельское хозяйство мы получаем в 1,5–2 раза меньше продукции, чем в странах СЭВ», и указывал, что причина не только в климате, но и в распыленности, отсутствии комплексности в затратах на осуществление определенных программ[154].

Он предлагал разработать комплексные программы по мясу, а также по овощам и фруктам. «Такая программа должна охватывать как материально-технические и экономические факторы увеличения производства в сельском хозяйстве, так и необходимые для этой цели изменения в объемах производства и структуре связанных с ним отраслей промышленности, строительства, транспорта», – пояснял он.

В том же 1969 году директор НИЭИ Госплана Ефимов подготовил доклад о развитии прогнозирования как базы будущего долгосрочного плана, в котором писал: «Было бы ошибкой пустить работу по долгосрочной перспективе по обычным отраслевым “рельсам”… Только межотраслевой, комплексный подход может обеспечить правильную народнохозяйственную оценку проблем развития…»[155] Он предложил список из 11 комплексных долгосрочных программ, включая такие, как «развитие систем связи», «ликвидация малообеспеченности», «большие города и загрязнение воздуха». Этим идеям наконец решили дать ход. Комплексным программам должны были соответствовать комплексы отделов Госплана.

Первый, самый главный комплекс отделов (народнохозяйственный комплекс) должен был включать сводный отдел народнохозяйственного плана, сводный отдел долгосрочного плана, сводный отдел капитальных вложений, сводный отдел материальных балансов и планов распределения. Сводный отдел народнохозяйственного плана совместно со сводным отделом капитальных вложений должны были разрабатывать лимиты капитальных вложений по крупным народнохозяйственным комплексам (топливно-энергетический, машиностроительный, товаров народного потребления и другие). В свою очередь в рамках народнохозяйственных комплексов сводные отделы будут определять направление капитальных вложений по отдельным отраслям и подотраслям, обеспечивать прогрессивные межотраслевые и внутриотраслевые пропорции, первоочередное развитие наиболее эффективных производств[156]. Таким образом, предполагалось выйти на новый уровень обобщения, планируя не отдельные отрасли, а взаимосвязанные комплексы отраслей. Также предлагалось создать в Госплане комплекс территориального планирования, комплекс социальных проблем и уровня жизни, комплекс эффективности общественного производства, а также крупные отраслевые комплексы.

Предлагалось повысить роль республиканских госпланов, чтобы они разрабатывали проекты планов развития «своих» территорий независимо от ведомственной подчиненности, передать в министерства и ведомства разработку и утверждение большинства планов производства, балансов и планов распределения «их» продукции, то есть разгрузить Госплан СССР от тактических вопросов, чтобы он мог сосредоточиться на стратегических. Видимо, понимая, что Госплан СССР не имеет достаточного административного веса, чтобы следить за министерствами, члены коллегии Госплана предлагали создать Бюро Совета министров СССР по координации промышленности и строительства, то есть во многом вернуться к схеме управления, которая существовала в позднесталинские годы.

Помимо предложений по административной перестройке в проекте Госплана звучала и отчетливая критика всякого рода интервенций в планы. Госплан указывал, что предприятия и местные органы злоупотребляют просьбами о выделении дополнительных ресурсов, и предлагал законодательно закрепить, что любые предложения должны вноситься в рамках процедуры подготовки годовых либо пятилетних планов, а не в обход нее[157]. Вместо коллегии предлагалось создать президиум Госплана по образцу существовавшего в 1920‑е годы органа, в который наряду с плановиками вошли бы руководители основных хозяйственных ведомств. Для повышения роли народнохозяйственных планов предлагалось разработать и принять закон о планировании, который закрепил бы единую систему долгосрочных (на 15 лет), пятилетних и годовых планов.

Предлагалось частично пересмотреть постановление от 4 октября 1965 года о косыгинской реформе, вернув централизованное планирование производительности труда и качества продукции. Также предлагалось, по существу, ликвидировать категорию нецентрализованных капиталовложений (то есть вложений за счет собственных средств предприятий). Выполнение планов министерствами, ведомствами и предприятиями должно было, по задумке госплановцев, оцениваться в зависимости от выполнения ими обязательств по поставке продукции по номенклатуре в соответствии с заключенными договорами, то есть не в деньгах, а в натуре[158].

Самому себе Госплан в цитируемом проекте постановления поставил задачи по повышению числа и уровня детализации материальных балансов. Всю документацию для составления планов предлагалось унифицировать и перевести в электронный вид. Про АСПР в проекте постановления было написано, что ее создание – важнейшее направление дальнейшего совершенствования планирования, а министерства и ведомства должны обеспечить первоочередное финансирование работ по ее вводу в действие.

В целом 50 страниц предложений плановиков можно резюмировать примерно так: «В ухудшении качества планирования виноваты не мы, а вы. Отмените косыгинскую реформу, помогите нам создать компьютерную систему для составления планов, дайте Госплану полномочия заставлять исполнителей укладываться в прогрессивные нормативы эффективности, прекратите вмешиваться в уже составленные планы, не платите денег строителям за недоделанные объекты, и вы получите новое качество планирования, которое от нас требуете».

Результатом этих предложений стало… ничего. Советская экономическая история вошла в цикл. Через год, в декабре 1973 года, опять состоялся пленум ЦК КПСС. И на нем Брежнев опять громил Госплан СССР за неспособность обеспечить сбалансированность планов. И в следующем, 1974 году Госплан опять чуть не целый год готовил предложения по улучшению собственной работы. Основным их автором был зампред Госплана СССР А.В. Бачурин.

В них ясно видна идея, что Госплан не должен быть единственным органом в стране, который беспокоит несбалансированность планов. Госплан предлагал возложить задачи по удовлетворению потребительского спроса на производителей, задачи по балансированию потребностей и ресурсов основных видов продукции – на министерства, которые эту продукцию выпускают, выполнение плана оценивать по выполнению договорных обязательств перед потребителями продукции. Кроме того, Госплан подчеркивал необходимость «резко ограничить вынесение всякого рода постановлений и решений, обуславливающих внесение поправок в утверждаемые пятилетние и текущие планы производства и капитальных вложений»[159].

Чтобы читатель яснее представлял, о каких объемах вмешательства в утвержденный план идет речь, приведу цифры о количестве поручений ЦК КПСС и Совмина СССР, которые Госплан должен был выполнять. За 1972 год поступило почти 12 тысяч поручений, в том числе 3450 поручений, требующих подготовки докладов либо заключений, за 1973 год – 3380 поручений, то есть почти по 10 поручений в сутки. 56 % поручений касались развития отдельных отраслей и экономических районов, 15 % – внешнеэкономических связей, 10 % – материально-технического снабжения[160]. Такой вал поручений означал, что никакой стабильности ни пятилетний, ни годовые планы не имели. Три четверти поручений поступали в Госплан по инициативе министерств и ведомств либо республиканских властей. Проще говоря, министерства, получив в Госплане отказ, шли в ЦК или в Совмин с просьбой надавить на Госплан.

Госплан в своих предложениях хотел сделать распределение ответственности более равномерным. По мысли Госплана, за невыполнение планов, перерасход смет или превышение затрат министерства должны были нести материальную ответственность. Стройки должны были оплачиваться заказчиками только по завершении, а до того времени финансироваться за счет банковского кредита[161]. Что до совершенствования собственной работы, тут госплановцы просили создать территориальные представительства Госплана для контроля за ходом выполнения планов, то есть предлагали восстановить существовавший в 1938–1949 годах институт уполномоченных Госплана[162].

В итоге многие предложения Госплана вошли в набор постановлений, принятый в 1979 году (так называемый «695-й механизм», речь о котором пойдет в конце главы), но перераспределить ответственность на министерства не удалось. В самом Госплане вместо создания комплексов отделов стали создавать специализированные отделы по наиболее насущным проблемам. В 1974 году были созданы отделы: по охране природы, по территориальному планированию нечерноземной зоны РСФСР, по экономическому сотрудничеству с зарубежными странами. Сводный отдел народнохозяйственного плана был разделен на два сводных отдела: текущих и перспективных планов[163]. Вместо повышения комплексности планирования его, наоборот, дробили.

Десятая и одиннадцатая пятилетки (1976–1982)

Десятая и одиннадцатая пятилетки ни по целям, ни по задачам не отличались от девятой. Отличие заключалось лишь в том, что поскольку задачи не решались, а ресурсов для дальнейшего развития становилось все меньше, эффективность общественного производства продолжала снижаться.

Из-за этого Госплану пришлось пойти на снижение темпов экономического развития. Рост национального дохода уменьшался с 28 %, достигнутых в девятой пятилетке, до 24–28 %, рост продукции промышленности – с 43 % до 35–39 %, и особенно значительно по капитальным вложениям – с 40 % до 24–26 %. Темпы роста капитальных вложений намечалось сократить почти в два раза, потому что строительный комплекс очевидным образом не справлялся с уже строящимися объектами [289, C. 110]. Продолжающееся удорожание строительства и оборудования означало, что в реальности (с поправкой на рост цен) инвестиции сокращаются еще сильнее.

При этом еще в 1973 году ученые писали, что для полной реализации научно-технической революции в 1976–1990 годах потребуется капитальных вложений минимум в 1,5 раза больше, чем можно будет выделить в действительности [325, C. 68].

Из-за исчерпания источников экстенсивного роста (увеличение основных фондов и привлечение дополнительных занятых) и нерешенной задачи по переходу на интенсивный рост пришлось уменьшить вложения в социально-культурные отрасли, стабилизировать жилищную программу на уровне предыдущей, девятой пятилетки – 550 млн кв. м. Доля капитальных вложений в объекты непроизводственного назначения снизилась с 33 % в 1960 году до 27 % в 1981–1985 годах [289, C. 157]. Еще одной приметой «режима экономии» стало закрытие в 1977 году лунной программы. «Луноход-3», уже готовый к полету на Луну вслед за своими старшими братьями, остался на Земле.

Официальный старт разработке десятой пятилетки был дан постановлением Совмина СССР от 24 мая 1973 года. «Основные направления…» Госплану предписывалось разработать к июлю 1974 года, министерствам и ведомствам – сформировать на их основе свои предложения к январю-февралю 1975 года, после чего Госплан на базе этих предложений должен был подготовить проект новой пятилетки в июне 1975 года [326, C. 515].

По факту «Основные направления…» были утверждены только 3 марта 1976 года, а закон СССР о плане десятой пятилетки был принят 29 октября 1976 года, то есть первые 10 месяцев новой пятилетки страна опять жила без «официального» плана. Новую пятилетку в печати называли «пятилеткой эффективности и качества», в мягкой форме намекая читателям, что это единственный оставшийся путь развития.

Структурные сдвиги

В «Основных направлениях развития народного хозяйства…» в десятой пятилетке была поставлена задача обеспечить более быстрое развитие отраслей, определяющих научно-технический прогресс, увеличение производства сельскохозяйственной продукции и промышленных товаров народного потребления, расширение сферы обслуживания населения.

Особенностью структурных сдвигов десятой пятилетки было практически полное отсутствие структурных сдвигов. В своем анализе советской экономики Г.И. Ханин отмечал: «Столкнувшись с сильным невыполнением плана девятой пятилетки <…> советское руководство план десятой пятилетки составило, ориентируясь на ее [экономики] фактическое развитие в девятой пятилетке. Теперь уже пришлось отказаться и от попыток более быстрыми темпами развивать группу “Б”» [6, C. 407].

Хотя в основном десятая пятилетка действительно продолжала тенденции девятой, можно выделить отдельные новые приоритеты в развитии промышленности. В первую очередь это создание в широких масштабах атомного машиностроения. Несмотря на благоприятную мировую конъюнктуру цен на нефть, наращивание добычи углеводородов по мере освоения все более и более дальних месторождений становилось все более и более капиталоемким делом. Кроме того, перекачка нефти и газа и перевозка угля на тысячи километров перегружали и так работающую с перегрузкой транспортную систему.

Поправить ситуацию должно было массовое строительство атомных электростанций. Имеющихся производственных мощностей для столь амбициозной задачи не хватало, и в 1974 году в городе Волгодонске был заложен крупнейший в СССР завод атомного машиностроения – Атоммаш, который должен был обеспечить поточное производство оборудования для атомной промышленности. Уникальность завода была именно в поточном принципе сборки: на поточное производство ядерных реакторов в то время не претендовал никто в мире.

Атоммаш официально вступил в строй в конце 1978 года. По проекту при выводе предприятия на полную производственную мощность к 1990 году предполагалось изготавливать ежегодно восемь комплектов водо-водяных энергетических реакторов (ВВЭР-1000) мощностью 1000 МВт каждый. Этим была заложена база для резкого роста выработки электроэнергии на АЭС в 1980‑е годы.

Еще одной ударной стройкой десятой пятилетки был КамАЗ – новый завод большегрузных автомобилей и новый город Набережные Челны при нем, построенные за 1970‑е годы. К строительству завода приступили в начале 1970 года, а первый автомобиль сошел с первой очереди конвейера в 1976 году. Однако всю десятую пятилетку завод достраивался и наращивал выпуск автомобилей. На втором году массового выпуска автомобилей (1978) КамАЗ стал рентабельным, а еще через пять лет, доведя парк КамАЗов до 668,9 тысячи машин, полностью окупил вложенные в него инвестиции [337].

Продолжались попытки сделать научно-технический прогресс неотъемлемой частью механизма повышения эффективности производства. Основным инструментом тут выступали комплексные межотраслевые программы, предусматривающие решение важнейших научно-технических проблем. В отличие от использовавшихся ранее координационных планов все они, будучи составной частью планов социально-экономического развития соответствующих отраслей, должны были быть в полной мере обеспечены материальными средствами. Всего на 1976–1980 годы было разработано 200 комплексных программ, предполагавших выполнение около шести тысяч различных заданий, большинство из которых представляли собой создание конкретных объектов новой техники. Это была лишь часть научных исследований, проводимых в СССР, общий объем которых был намного больше. Но именно комплексные программы, носившие межотраслевой характер, имели особенно важное значение.

Прежде всего в комплексных программах были намечены крупные мероприятия по развитию и совершенствованию машиностроения – основы технического перевооружения всех отраслей народного хозяйства. Ставка делалась на создание систем машин, целиком охватывающих весь технологический процесс, механизацию и автоматизацию трудоемких видов производства, прежде всего в отраслях, где значительное число рабочих все еще занято тяжелым ручным трудом. Учитывая возрастающее значение данной отрасли в народном хозяйстве страны, ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли в 1978 году и в 1980 году постановления о дальнейшем развитии машиностроения в годы десятой пятилетки [315, C. 199].

Вместе с тем более скромный, чем прежде, прирост капиталовложений при ухудшающейся отдаче от них стал приводить к сбоям в развитии ряда отраслей. В десятой пятилетке впервые за послевоенную историю стала сокращаться добыча угля, производство проката и цемента. После пика в 1978 году (723,5 млн т угля и 105,4 млн т проката) наступил спад, преодолеть который по металлу и цементу удалось только в 1983 году, а по углю – и вовсе в 1985 году. Это было уже не снижение темпов роста, а просто снижение объемов производства – пока в отдельных, но важных отраслях. Недостаток металла сдерживал развитие машиностроения и всю программу технической модернизации. Недостаток цемента усугублял ситуацию с долгостроями.

В сельском хозяйстве также после 1978 года наступил спад, который продолжался два года, что отчасти было связано с неблагоприятными погодными условиями, а отчасти свидетельствовало о том, что курс на производственное строительство на селе без соответствующих вложений в социальную инфраструктуру себя не оправдал. Сокращение ресурсов металла и стагнация сельскохозяйственного производства вынуждали все больше увеличивать закупки зерна и материалов за рубежом. Это сокращало объем ресурсов, которые можно было выделить на техническое перевооружение, даже несмотря на рост мировых цен на нефть.

Цепное невыполнение планов приводило к необходимости постоянных корректировок. Но если можно сослаться на «объективные причины», то есть соблазн делать это чаще действительно необходимого. Н.К. Байбаков в мемуарах особо отмечал, что в десятой пятилетке плановая дисциплина снизилась, вместо борьбы за выполнение плана руководители всех уровней развертывали борьбу за снижение плановых заданий: «У ряда руководителей – от директоров крупных заводов до министров – появилось убеждение, что главным местом в борьбе за выполнение плана являются проспект Маркса и Кремль, а не практическая работа на местах» [289, C. 118].

Вместе с плановой падала и обычная, трудовая дисциплина. При этом провал задач по трудосбережению, механизации вспомогательных работ и на этой базе – по высвобождению излишних сотрудников привел к дефициту рабочей силы, из-за которого руководителям приходилось мириться с прогулами и пьянством. Если в 1966–1970 годах прирост численности рабочей силы составил 2,3 млн человек, то в 1971–1975 годах он снизился до 2,1 млн человек, а в 1976–1980 годах до 1,7 млн человек и в 1981–1985 годах до 0,9 млн человек.

Помимо состоявшихся структурных сдвигов уместно упомянуть и те направления структурной перестройки экономики, которые обсуждались в многочисленных докладах научных институтов в плановые органы, но не были реализованы. Так, работавший в Госплане Л. Гребнев рассуждал, что вместо закупок зерна для откорма скота можно было бы закупать за рубежом готовую продукцию, то есть мороженое мясо. Это снижало бы потребность в животноводческих комплексах, заготовительных пунктах, развитии собственной комбикормовой промышленности. А зерно, которого на пищевые цели хватало, можно было бы экспортировать – как и происходит в России сейчас [338].

Организационные мероприятия

Основные проблемы, которые надо было преодолевать в десятой-одиннадцатой пятилетках, были те же, что в девятой: снижение эффективности капитальных вложений, несбалансированное развитие и дефициты, отставание производства товаров народного потребления от роста зарплат и вызванная всем этим скрытая инфляция.

По данным ЦСУ СССР, в десятой пятилетке нормативная продолжительность строительства была превышена на 75 % обследованных объектов, а нормативная продолжительность освоения уже формально введенных в строй производственных мощностей превышалась более чем в два раза, так как «освоение» зачастую фактически было достройкой [272, C. 153].

Власти пошли по уже привычному пути социалистических призывов. Уже с января 1976 года стала разворачиваться очередная кампания по социалистическому соревнованию за сокращение сроков строительства [339, C. 135]. В начале 1977 года вышло постановление с требованием снизить расход металла и цемента на производстве железобетонных конструкций за счет более совершенных форм железобетонных панелей и активнее наращивать их выпуск. Весной того же года ЦК КПСС предложил всем строительным министерствам ориентироваться на опыт Министерства химического и нефтяного машиностроения, которое первым в машиностроении начало поставлять стройкам для основных технологических процессов полностью скомплектованное оборудование высокой заводской и монтажной готовности, включая аппараты, механизмы и приборы, выпускаемые другими министерствами.

Из этих призывов и, в общем-то, очевидных советов, которые Центральный комитет КПСС без устали рассылал по всем министерствам, может сложиться впечатление, что действительно в министерствах сидели безынициативные люди, которые не догадывались, что, если на стройку поставить только часть оборудования, стройка застрянет. Но, как мы помним, корень проблем был в том, что в стране в принципе начиналось больше строек, чем можно было обеспечить ресурсами. Минхиммаш был молодцом потому, что сумел защитить «свои» стройки от этих нехваток.

В 1981–1985 годах, чтобы обеспечить прирост объемов добычи угля на 1 млн тонн, надо было затратить в два раза больше капиталовложений, чем в 1971–1975 годах. По черным металлам надо было тратить больше в 1,6 раза, а по нефти – в целых шесть раз [289, C. 158]. Основным способом увеличения производительности труда является увеличение его фондовооруженности. Хочешь, чтобы человек работал производительней, – обеспечь его более производительными орудиями труда. Но в десятую пятилетку при росте фондовооруженности труда в машиностроении в два раза производительность труда выросла только на 75 %. Если отдача от вложений меньше самих вложений, то расширенное воспроизводство рано или поздно становится невозможным.

В 1976 году вышло постановление с требованием снижать объемы запасов материальных ресурсов на предприятиях. Спасаясь от дефицита, предприятия накопили «впрок» огромные средства, которые лежали на складах мертвым грузом. Министерства и ведомства СССР и совмины союзных республик должны были за десятую пятилетку «вытрясти» из своих предприятий излишние запасы на 11 млрд рублей [339, C. 398].

Множество постановлений ЦК и Совмина по самым частным вопросам – от работы городского транспорта до развития гостиничного хозяйства – неизменно содержали фразы о том, что необходимо все улучшить, и требования к нижним этажам управления разработать конкретные мероприятия, которые позволят это сделать. Кто и как разрабатывал потом «конкретные мероприятия» и разрабатывал ли вообще – неизвестно, но результата они не принесли. Здесь уместно вспомнить вышедший в 1977 году фильм «Служебный роман». Его особенностью было крайне ироничное изображение трудовой деятельности главных героев, которые в офисе красятся, сплетничают, устраивают личную жизнь, но в чем, собственно, заключается их работа, для зрителей остается загадкой.

Рост благосостояния

В политике уровня жизни десятая пятилетка была прямым продолжением предыдущих. Росли зарплаты и пенсии, улучшалось социальное обеспечение, продолжал сокращаться разрыв в зарплатах между разными профессиями и разными квалификациями. Однако общее сокращение прироста капиталовложений в десятой пятилетке замедлило развитие непроизводственной сферы. Если капиталовложения в эту сферу в 1970 году увеличились по сравнению с 1965 годом на 9,2 млрд рублей, то в 1975 году по сравнению с 1970 годом этот прирост составил 5,6 млрд рублей, а в 1980 году по сравнению с 1975 годом – лишь 4,6 млрд рублей [329, C. 5].

Как следствие, объем строительства жилья стабилизировался на уровне порядка 110 млн кв. м в год, что означало 2,2 млн новых квартир ежегодно. С одной стороны, каждый год 11 миллионов человек улучшали свои жилищные условия, с другой – стабильные объемы строительства при росте населения означали, что количество вводимого жилья на тысячу жителей по сравнению с 1960‑ми годами стало сокращаться.

Каждую пятилетку жилищная обеспеченность возрастала на 1 кв. м на человека: в 1961–1965 годах она составляла 10 кв. м общей площади на человека, в восьмой пятилетке – 11 кв. м, в девятой – 12 кв. м, в десятой – 13 кв. м. Для страны с более чем двухсотмиллионным населением это был большой прогресс, но вместе с тем это означало, что такими темпами рациональная норма в 20 кв. м общей площади на человека будет достигнута только через семь пятилеток, то есть к 2015 году.

Новое благоустроенное жилье появлялось в основном в городах, где был приток населения. Но нехватка индустриального домостроения на селе приводила к тому, что к концу 1970‑х годов только 22 % сельских домов были оборудованы водопроводом и менее 18 % – канализацией [329, C. 15]. Из-за разницы в качестве жизни продолжался отток молодежи из сел в города. Этот отток во многом обесценивал усилия государства по мелиорации земель, строительству механизированных коровников и птичников, поставкам техники: на селе просто некому было работать.

По плану доходы населения должны были вырасти на 20–22 %. Уже в декабре 1976 года прошло очередное повышение минимальной зарплаты, которое затронуло 31 млн работников. Зарплата была повышена в среднем на 18 %. При этом выпуск товаров народного потребления по плану должен был увеличиться в 1,7 раза. В конце 1976 года вышло специальное постановление, направленное на то, чтобы это требование не осталось на бумаге. Постановление предписывало развернуть выпуск новинок технического прогресса: стиральных машин-автоматов, кухонных комбайнов, цветных телевизоров с дистанционным управлением, аудио- и видеомагнитофонов, видеокамер для них, улучшенных моделей электропылесосов, мотоциклов, велосипедов, часов, калькуляторов и так далее. Газеты и телевидение должны были регулярно освещать достижения в производстве новых товаров.

В среднем в десятую пятилетку денежные доходы населения росли на 5,1 % в год, причем пенсии и стипендии росли опережающими темпами относительно зарплаты, а предоставление бесплатных и льготных услуг за счет общественных фондов росло быстрее, чем доходы (Таблица 17). Другими словами, советское государство с каждым годом становилось все более социальным. За 10 лет (с 1970 по 1980 год) фонды социального и пенсионного обеспечения увеличились в два раза, число пенсионеров выросло на 8 млн человек.

Таблица 17. Среднегодовые темпы роста показателей благосостояния, %

К сожалению, при ежегодном росте доходов на 5,1 % объем потребления населением материальных благ и услуг увеличивался только на 4,65 % в год из-за того, что рост товарного покрытия денежных доходов отставал от роста доходов. Это означает, что каждый год дефициты увеличивались, а материальные стимулы к труду, наоборот, падали (зачем зарабатывать больше, если не можешь потратить заработанное?). Но продолжала улучшаться структура питания: население стало есть меньше хлеба и картошки и больше мяса, молока, овощей и фруктов.

Увеличивалось потребление культурных благ: росли тиражи газет, журналов и книг, появлялись новые телепрограммы, с каждым годом снималось все больше фильмов, расширялся охват территории страны теле- и радиовещанием. Однако в случае культурной продукции, так же как с едой и товарами длительного пользования, высокие темпы роста сочетались со скромными абсолютными значениями. Стартовав с достаточно низкой базы и потратив половину своего существования на подготовку к войнам и восстановление разрушенного, Советский Союз, несмотря на все усилия, все еще был далек от социалистического идеала, предполагающего доступ к культуре для всех людей. Согласно выборочным социологическим обследованиям 1979 года, «более половины населения страны проживает всю свою жизнь, так и не побывав ни разу в театре, и едва ли не три четверти – в картинной галерее» [329, C. 23]. Отчасти это объяснялось тем, что даже после введения двух выходных дней свободного времени у населения в среднем было около трех часов в сутки, из них на культуру (в основном чтение и просмотр телевизора) тратилось всего около одного часа.

Для воспитания разносторонне развитых строителей коммунизма надо было меньше работать, но скромный уровень обеспечения всеми видами материальных благ и снижение эффективности производства вынуждали, наоборот, работать больше.

Сельское хозяйство

В августе 1974 года Совет министров СССР утвердил новое «Положение о паспортах в СССР», согласно которому были смягчены правила прописки, а паспорта стали без дополнительных условий выдавать в 16 лет всем гражданам, в том числе сельским жителям. Это решение, безусловно правильное с социальной точки зрения, тем не менее означало, что отток сельского населения в города в десятой пятилетке усилится. Людей на селе требовалось заменить техникой.

На февральском пленуме 1976 года Брежнев не преминул отметить, что за весь период советской власти в сельское хозяйство было вложено 320 млрд рублей, из них за восьмую-девятую пятилетки (то есть за то время, пока он был у власти) 213 млрд рублей, или две трети всех средств[164] (тут надо оговориться, что советская статистика демонстративно игнорировала инфляцию, так что все-таки речь идет о рублях с разной покупательной способностью). На десятую пятилетку намечалось вложить в сельское хозяйство 172 млрд рублей, на 41 млрд больше, чем в девятой. Более чем 30-процентный рост вложений должен был обеспечить рост объемов продукции сельского хозяйства на 14–17 %.

Важнейшей кампанией десятой пятилетки в области сельского хозяйства была рассчитанная на пять лет программа развития Нечерноземья, принятая в 1974 году.

Под Нечерноземьем понималась огромная территория, охватывающая 29 областей и автономных республик центра европейской части РСФСР, которая с середины 1950‑х годов выпала из внимания властей на фоне усилий по подъему целины и развития наиболее плодородных южных регионов. В Нечерноземье производилось около 40 % молока и яиц, треть мяса, более половины картофеля от общего объема их производства в РСФСР.

По этой программе к 1980 году объем производства сельхозпродукции должен был вырасти в 1,5, а к 1990 году – в 2–2,5 раза, с упором на развитие мясо-молочного скотоводства и перевод его на промышленную основу. Свиноводство и птицеводство также должны были развиваться путем концентрации в крупных специализированных и механизированных хозяйствах. Основными путями достижения этих задач должны были стать работы по мелиорации и улучшению почв, дальнейшее насыщение села техникой и квалифицированными кадрами, замена ручного труда механизированным, а также – и это было новацией программы – улучшение жилищных условий, культурно-бытового обслуживания сельского населения и расширение дорожного строительства. Впервые в многолетних попытках повышения производительности сельского хозяйства меры по повышению уровня жизни рассматривались как составная часть мер по повышению продуктивности. Насколько это было своевременно, показывают такие цифры: в РСФСР в середине 1970‑х годов только 12 % сельских поселений имели средние школы, 9 % – больницы, 23 % – детские дошкольные учреждения, 19 % – столовые [329, C. 16].

Правда, реализовывать инициативы по повышению качества жизни планировалось путем сселения к 1990 году жителей мелких населенных пунктов в крупные поселки [340, C. 122]. Государство было не в состоянии построить канализацию, школу, больницу, поликлинику, баню, почту и магазин в каждой деревне.

Это решение вскоре стало вызывать все более и более широкую критику и привело к появлению целого нового направления в советском искусстве, представленного писателями-почвенниками, или «деревенщиками». Это направление было в целом традиционалистским, антимодернистским и в самой своей сути содержало критику советского модернизационного проекта как такового. К числу наиболее известных почвеннических произведений относятся «Прощание с Матерой» Валентина Распутина (1976), «Последний поклон» Виктора Астафьева (1968) и, конечно, рассказы и фильмы Василия Шукшина.

Литературная деятельность писателей-деревенщиков смыкалась с общественно-публицистической, подкрепляемая трудами миллионов членов Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК). Общество было основано еще в 1965 году, но пик его активности пришелся на 1970–1980‑е годы. Исследователь Николай Митрохин показал, как на базе общества ВООПИиК и при идейной поддержке деревенщиков формировалась неофициальная «русская партия», позднее давшая начало многим националистическим, антисоветским, ксенофобским, шовинистическим, традиционалистским общественным движениям [341]. При этом члены общества ВООПИиК действительно спасли много ценных памятников старины от разрушения, а писатели-деревенщики говорили от имени молчаливого русского крестьянина, много выстрадавшего в ХХ веке.

По программе из 140 тысяч деревень и сел Нечерноземья более 100 тысяч попали в разряд неперспективных. Строительство домов, школ, больниц, домов культуры, прокладка дорог осуществлялись только в перспективных деревнях – «центральных усадьбах» крупных колхозов. Государство выделяло средства на переселение из неперспективных деревень, жизнь в которых постепенно замирала. К концу 1980‑х годов из 100 тысяч неперспективных деревень 30 тысяч исчезли, а многие оставшиеся обезлюдели [342, C. 52].

Согласно пятилетней программе, на развитие Нечерноземья (сельского хозяйства и смежных с ним отраслей) было израсходовано более 7 миллиардов рублей, что в три раза превышало вложения в девятой пятилетке. Сельское хозяйство получило более 770 тысяч тракторов, 176 тысяч комбайнов, более 480 тысяч грузовиков, 47 миллионов тонн минеральных удобрений. Было введено в действие 608 тысяч гектаров орошаемых и 2,1 миллиона гектаров осушенных земель. Наконец, вложения в непроизводственную сферу тоже стали рассматриваться как неотъемлемая часть мероприятий по росту объемов сельхозпроизводства, были построены жилые дома общей площадью 655 миллионов квадратных метров, детские ясли на 381 тысячу мест и школы на 781 тысячу мест, также 72 тысячи километров новых дорог с твердым покрытием [215, C. 181].

Интересно, что если в 1950‑е техника и ресурсы из Нечерноземья перебрасывались на освоение целины, то теперь начался обратный процесс: в 1975 году мелиораторы и строители из Узбекистана развернули помощь по развитию сельского хозяйства Ивановской и Новгородской областей.

Продолжалась индустриализация сельского хозяйства. Постановление ЦК КПСС и Совмина СССР от 31 января 1975 года вводило массовое строительство типовых животноводческих комплексов и птицефабрик, проекты которых теперь принципиально не отличались от проектов заводов. Особые успехи были достигнуты в развитии птицеводства. Именно оно стало первой полностью индустриализированной отраслью сельского хозяйства. Советский Союз лидировал по производству яиц, доведя объемы выпуска до 12 кг птицы и 320 яиц на человека в год к 1990 году.

Постановлением ЦК КПСС от 28 мая 1976 года «О дальнейшем развитии специализации и концентрации сельскохозяйственного производства на базе кооперации и агропромышленной интеграции» был начат новый этап развития сельского хозяйства на базе специализации и агропромышленной интеграции. В постановлении указывалось, что затраты труда на единицу продукции в специализированных хозяйствах в 2,5–3 раза ниже, чем в неспециализированных, и ставилась задача сделать специализированными как можно больше хозяйств. От крестьянского многопрофильного хозяйства, в котором были и куры, и свиньи, и коровы, и разные виды растительной продукции, планировалось перейти к крупным хозяйствам, специализируемым на какой-либо одной культуре. Специализировавшиеся колхозы и совхозы должны были в складчину создавать вспомогательные предприятия, которые снабжали бы сразу несколько колхозов кормами, семенами, выполняли бы работы по мелиорации, оказывали бы услуги по хранению и перевозке продукции, производству стройматериалов для колхозного строительства и тому подобному. При этом специализированные предприятия должны были быть объединены в производственную цепочку, чтобы обеспечить единый процесс производства, хранения и переработки сельскохозяйственной продукции.

Через год, в апреле 1977 года, было утверждено типовое положение о межхозяйственном объединении в сельском хозяйстве. Такое объединение должно было образовываться как кооператив колхозов, которые бы в виде паев вкладывали в его образование свои ресурсы. Правда, работа этих объединений не была внутренним делом колхозов, потому что межхозяйственные объединения тоже получали государственные планы закупок, с оговоркой, что закупаемая продукция, как правило, реализуется в основном там же, где производится. Если бы этим объединениям разрешили открывать свои магазины, можно было бы говорить о новом издании потребительской кооперации с государственным содействием.

Еще через год, 7 декабря 1978 года, появилось положение о производственном объединении в сельском хозяйстве [343, C. 597]. Нетрудно заметить, что сельское хозяйство с отставанием в пять лет повторяло путь промышленности, в которой с 1973 года резко ускорили создание производственных объединений. Вместо концентрации капитала стихийно, снизу, советское государство пыталось обеспечить ее административно, сверху. Одновременно в 1977 году вышло очередное постановление о недопустимости ущемления личных приусадебных участков и подсобных хозяйств, а также организации закупок сельхозпродукции, выращенной частным образом. Руководство страны, видимо, само уже не очень надеялось на административную перестройку.

В 1978 году июльский пленум ЦК КПСС опять поставил задачу увеличения производства продуктов питания: мяса, молока, яиц. Пленум ЦК ориентировал все сельское хозяйство на ту же дорогу индустриализации, по которой уже шел Птицепром. В пределе производство свинины не должно было принципиально отличаться от производства болтов: стабильные воспроизводимые условия гарантируют стабильный стандартизированный результат. Но главная историческая роль этого пленума заключалась в том, что именно на нем секретарем по сельскому хозяйству был избран работавший до этого в Ставропольском крае Михаил Сергеевич Горбачев.

Для индустриализации сельского хозяйства создавались вертикально интегрированные агропромышленные комбинаты. Если межколхозные объединения с долевым участием колхозов были формой «горизонтальной» интеграции, то по вертикали интеграция шла путем создания комбинатов, где головное предприятие (например, по переработке сырья) имело право руководить другими звеньями производственной цепочки (заготовкой и сбытом). В зависимости от того, кто в производственной цепочке был главным, выделялись агропромышленные (АПК), промышленно-аграрные (ПАК), промышленно-аграрно-учебные (ПАУ), научно-аграрно-промышленные (НАПК), аграрно-промышленно-торговые (АПТК) и другие комбинаты.

Курс на специализацию и кооперирование выглядел логично, но всего через полгода, в декабре 1978‑го, появилось постановление о развитии подсобных сельских хозяйств при крупных предприятиях [343, C. 594]. Это был возврат к практике довоенных еще ОРСов – отделов рабочего снабжения, кормивших «своих» рабочих. Производительность труда в таких хозяйствах по умолчанию должна была быть ниже, чем в специализированных агрохолдингах, но правительство, видимо, цеплялось за любые идеи по решению продовольственной проблемы. При этом, повторюсь, речь шла не об угрозе голода, а о приведении структуры питания в соответствие с запросами немного разбогатевшего населения, которое желало есть больше мяса, овощей и фруктов.

Ради индустриализации сельского хозяйства июльский пленум 1978 года предписывал Госплану СССР в следующей, одиннадцатой пятилетке направить в сельское хозяйство еще больше капиталовложений, чем прежде. С этим предписанием связан яркий эпизод, показывающий и уровень экономических знаний нового секретаря по сельскому хозяйству М.С. Горбачева, и характер взаимоотношений партийных и плановых органов.

Госплан в 1977 году ввел в действие первую очередь своей компьютерной системы АСПР и отработал к тому времени возможности проведения многовариантных расчетов с помощью модели межотраслевого баланса. Расчеты показывали, что максимальные темпы роста экономики в одиннадцатой пятилетке будут достигнуты при направлении в сельское хозяйство 18 % капиталовложений. Если дать сельскому хозяйству больше, то из-за недостаточного развития других отраслей темпы роста экономики в целом будут ниже возможных. Однако в аппарате ЦК КПСС потребовали поднять долю с 18 % до 27,2 %, мотивируя это тем, что «такой решили считать долю сельского хозяйства в национальном доходе страны, а потому – такой же должна быть доля капитальных вложений в эту отрасль» [178, C. 117].

Работавший в сводном отделе Госплана СССР В.В. Коссов при обсуждении этих расчетов попытался растолковать Горбачеву, что надо не пытаться поднять долю капвложений в сельское хозяйство до доли этой отрасли в национальном доходе, а задуматься, почему доля сельского хозяйства в национальном доходе так велика, потому что высокий удельный вес сельского хозяйства вообще-то свидетельствует об отсталости страны. В результате Коссов на много лет впал в немилость, а сельское хозяйство получило столько ресурсов, сколько считали нужным в ЦК.

Неутешительным итогом развития сельского хозяйства в десятую пятилетку стало введение в октябре 1979 года «рыбного дня» в советском общепите. В столовых теперь по четвергам предписывалось готовить только рыбные блюда, что должно было немного смягчить отставание производства мяса от спроса на него.

Почему результаты всех этих масштабных и дорогих кампаний и программ были относительно скромными? Если за восьмую пятилетку валовый объем продукции сельского хозяйства вырос на 21 %, то за девятую – лишь на 13 %, а за десятую – всего на 9 % [289, C. 98, 103, 114]. Помимо уже упомянутого чрезмерного крена в сторону производственного строительства в ущерб улучшению социально-бытовых условий жизни на селе причина кроется в распределении огромных государственных средств, выделенных за 1970‑е годы на подъем сельского хозяйства. Бо́льшая часть из них досталась государственным же подрядчикам и поставщикам – производителям сельхозтехники и исполнителям работ по мелиорации. К примеру, самой масштабной инициативой в сельском хозяйстве в следующем десятилетии (1980‑е годы) должна была стать переброска части стока северных и сибирских рек на юг для продолжения мелиорации. Огромные средства, выделенные на рытье каналов и устройство гидротехнических сооружений, должны были пройти мимо села Министерству мелиорации СССР, проектным институтам, строителям и прочим государственным подрядчикам. По оценкам 1977 года, из-за нехватки производственной инфраструктуры (дорог, овощехранилищ и элеваторов, а также транспорта для перевозки) потери сельскохозяйственного сырья достигали по отдельным видам сельхозпродукции 20–30 % [272, C. 209]. Относительно небольшое перераспределение средств от мелиорации и производственного строительства на инфраструктуру и бытовые условия жизни колхозников могло бы существенно поправить дело, но оно шло вразрез с интересами Министерства мелиорации, производителей сельхозтехники и других заинтересованных лиц. Более того, щедрые государственные вливания вызвали инфляцию, рост цен на сельскохозяйственную технику стабильно обгонял улучшение ее качества.

В 1978 году вышло постановление с говорящим названием «О предотвращении фактов отвлечения средств, предназначенных для развития сельского хозяйства». В нем указывалось, что за 1975–1977 годы республиканскими и местными властями из сельского хозяйства было самовольно изъято и передано в другие отрасли более 250 млн рублей средств. Кроме того, распространилась практика добровольно-принудительного строительства за колхозный счет зданий и сооружений в городах и райцентрах с последующим «дарением». Только за 1974–1976 годы колхозы передали безвозмездно различным организациям здания и сооружения стоимостью более 1 млрд рублей [343, C. 407].

По данным работника отдела сельского хозяйства Госплана СССР А.А. Краснопивцева, за период 1966–1979 годов общая сумма повышения закупочных цен составила 232,5 млрд рублей. Но при этом расходы колхозов за тот же период выросли на 266,6 млрд рублей, из которых 127,1 млрд рублей были направлены на увеличение оплаты труда и 139,5 млрд рублей – на компенсацию роста стоимости материальных ресурсов. В результате к 1980 году рентабельность колхозов и совхозов значительно снизилась, количество убыточных хозяйств перевалило за 25 тысяч и составило 54 %. В хозяйствах стало убыточным производство сахарной свеклы, молока, мяса крупного рогатого скота, свиней и шерсти. Их прибыль уменьшилась с 8,4 млрд рублей в 1966–1970 годах до 4,6 млрд рублей в 1976–1980 годах, а в расчете на 100 рублей валовой продукции она составила соответственно 12 и 5 рублей.

Основная часть хозяйств, не имея собственных средств, вынуждена была осуществлять свою деятельность за счет кредитов. Общая задолженность по ссудам банка возросла с 1966 по 1980 год с 9,1 до 95,2 млрд рублей, в том числе по долгосрочным ссудам с 5,3 до 42,2 млрд рублей [288, C. 170].

В 1978 году вышло правительственное постановление, которое списало долги колхозов Госбанку СССР на 7,3 млрд рублей и одновременно повысило с 1 января 1979 года закупочные цены на молоко, шерсть и овощи на 3,2 млрд рублей [343, C. 395].

При этом после Новочеркасска власти делали все, чтобы розничные цены на продовольствие не росли. В результате все увеличивающийся разрыв между закупочными ценами на сельскохозяйственную продукцию и розничными ценами на продукты питания в магазинах покрывался все большими дотациями из бюджета, но теперь уже предприятиям пищевой промышленности.

В результате за 20 лет (с 1965 по 1986 год) при практически неизменной розничной цене на мясо и молоко государственные дотации выросли в несколько раз, в 1986 году килограмм говядины в магазинах обходился покупателю в 1 рубль 77 копеек, а государство приплачивало сверху еще еще 3 рубля 60 копеек (Таблица 18).

Таблица 18. Государственные дотации пищевой промышленности

С 1983 года стали дополнительно применяться ценовые надбавки на продукцию, реализуемую убыточными и низкорентабельными хозяйствами. Параллельно была задействована схема «двух прейскурантов», когда агропредприятия приобретали средства производства по ценам ниже оптовых цен промышленности, а соответствующая разница покрывалась из госбюджета [344, C. 97]. В результате цены в сельском хозяйстве вообще утрачивали функцию экономического ориентира, а прибыль – функцию показателя эффективности работы предприятия.

Продовольственная программа

Последней и одновременно самой известной инициативой брежневского периода в области сельского хозяйства стала Продовольственная программа, принятая в 1982 году. Ее основной задачей было достижение научно обоснованных норм потребления продовольственных товаров – в первую очередь рост среднегодовых объемов производства зерна с 205 млн т в десятой пятилетке до 250–255 млн т в двенадцатой пятилетке и мяса, соответственно, с 14,8 до 20–20,5 млн т в убойном весе.

По мнению Н. Митрохина, непосредственной предпосылкой ее разработки стало советское вторжение в Афганистан, решение о котором было принято узким кругом членов Политбюро в конце 1979 года. В ответ на него США ввели эмбарго на поставки зерна в СССР, одним махом лишив советскую пищевую промышленность и животноводство 17 млн тонн зерна. Поскольку к тому времени уже сложилась модель откорма скота и птицы на привозном зерне, это не просто ставило под угрозу прежние планы по росту обеспечения населения мясом, но делало актуальным вопрос о введении карточек на него [15, C. 97].

Идея Продовольственной программы была оглашена Брежневым на XXVI съезде КПСС в феврале-марте 1981 года, а сама программа принята в мае следующего, 1982 года на специально созванном для этого пленуме ЦК КПСС.

Программа была логическим продолжением усилий предшествующих лет по повышению взаимоувязанности и согласованности действий различных частей агропромышленного комплекса. В целях координации деятельности министерств и ведомств агропромышленного комплекса, их местных органов и подведомственных предприятий и организаций в районах создавались районные агропромышленные объединения – РАПО. В состав объединения включались: колхозы, совхозы, межхозяйственные формирования, другие предприятия сельского хозяйства, а также предприятия и организации, обслуживающие их и связанные с сельскохозяйственным производством и переработкой продукции.

Высшим органом управления районного агропромышленного объединения был Совет объединения, образуемый районным Советом народных депутатов. Над РАПО создавались областные, краевые и республиканские объединения. На верху пирамиды располагалась комиссия президиума Совмина СССР по вопросам АПК. Советы РАПО имели право распределять доводимые до них объемы госзакупок сельхозпродукции по колхозам и совхозам, рассматривать проекты планов всех входящих в РАПО предприятий и организаций и вносить по ним предложения в вышестоящие инстанции, перераспределять финансовые и материальные ресурсы между входящими в РАПО организациями, специализировать сельскохозяйственные предприятия, контролировать выполнение планов организациями АПК – в общем, комплексно решать на своей территории все задачи, связанные с производством сельскохозяйственной продукции [345, C. 440–448].

Вознаграждение работников Сельхозтехники и Сельхозхимии привязывалось к объемам производства сельхозпродукции в обслуживаемых районах, вознаграждение заготовительных организаций – к объемам заготовки [345, C. 451]. В совхозах планировалось развивать коллективный (бригадный) подряд, премирование за перевыполнение показателей и параллельно начать практиковать натуральную оплату труда сельхозпродукцией [345, C. 455].

Помимо организационных мероприятий, для выполнения Продовольственной программы с 1 января 1983 года в очередной раз повышались закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию на общую сумму 16 млрд рублей. Кроме того, на строительство жилья, культурно-бытовых объектов и дорог в отстающих колхозах из бюджета выделялось ежегодно 3,3 млрд рублей, с колхозов списывались долги Госбанку СССР на 9,7 млрд рублей и предоставлялась отсрочка на 10 лет по ссудам Госбанка на 11 млрд рублей [345, C. 448–449].

К Продовольственной программе вернулись в 1985 году, когда ее основной автор, Михаил Сергеевич Горбачев, стал генеральным секретарем КПСС и получил возможность реализовать те свои задумки, которые в 1982–83 годах воплотить в жизнь не удалось. К тому времени стало понятно, что РАПО оказались не в состоянии обеспечить координацию действий множества вовлеченных в агропромышленный комплекс предприятий, принадлежащих разным ведомствам. Решение виделось в том, чтобы создать единый центр управления АПК и переподчинить ему предприятия, занимающиеся поставкой и обслуживанием сельхозтехники, производством сельхозпродукции, ее заготовкой и переработкой в продукты питания. 22 ноября 1985 года под давлением Горбачева вышел указ президиума Верховного Совета СССР об образовании Государственного агропромышленного комитета, Госагропрома (ГАП). ГАП создавался путем слияния Министерства сельского хозяйства СССР, Министерства плодоовощного хозяйства СССР, Министерства мясной и молочной промышленности СССР, Министерства пищевой промышленности СССР, Министерства сельского строительства СССР и Государственного комитета СССР по производственно-техническому обеспечению сельского хозяйства. Еще ряд министерств должны были координировать с ним свою работу. Также в систему ГАП включались вся пирамида агропромышленных объединений (республиканские, краевые, областные и РАПО) и все подведомственные им предприятия и совхозы, а также колхозы.

Получившийся бюрократический монстр оказался трудноуправляемым. Выстроить исполнительную и контрольную вертикаль в столь большом ведомстве объективно было сложно, да к тому же всего через несколько месяцев после создания ГАП до агропромышленного комплекса дошли веяния, связанные с повышением самостоятельности предприятий, и теперь Госагропрому и всем его территориальным органам предписывалось организовать перевод всех предприятий агропромышленного комплекса на хозрасчет. Такой подход делал Госагропром по сути не нужным, и в 1989 году он был ликвидирован.

Развитие планирования

Десятая пятилетка в планировании, как и в развитии экономики в целом, продолжала тенденции девятой. Парадоксальным образом Госплан СССР учился работать все более комплексно, но при этом развитие планирования из-за вышеописанных проблем не приводило к ускорению экономического роста.

Долгосрочное планирование

Десятая пятилетка разрабатывалась параллельно с разработкой долгосрочного плана на период до 1990 года, о чем шла речь выше. И хотя первый опыт взаимодействия Госплана и Академии наук при работе над Комплексной программой научно-технического прогресса и «Основными направлениями развития народного хозяйства» на долгосрочную перспективу оказался не очень удачным, эта работа была продолжена. С 1976 года началась подготовка второй версии КП НТП на период 1981–2000 годов. В Совете по развитию производительных сил были разработаны генеральные схемы размещения производительных сил в стране на 1976–1990 и на 1986–2000 годы. Были составлены схемы для Якутии, Чечено-Ингушетии, Калмыкии, Камчатской области, Ханты-Мансийского автономного округа, а также еще для 25 территорий.

Повышение внимания к планированию социального развития и экологических мероприятий

Отличием плана десятой пятилетки было появление в нем специального раздела, посвященного народному благосостоянию: «Программы социального развития и повышения уровня жизни народа», а также специального раздела, посвященного мероприятиям по охране природы с заданиями по сокращению выбросов вредных веществ в атмосферу и воду, обеспечению рационального использования и охраны земельных, водных и лесных ресурсов. Начиная с десятой пятилетки решение социальных задач стало рассматриваться как неотъемлемая часть решения задач производственных.

Примером нового подхода служит принятое в первый месяц новой пятилетки, в январе 1976 года, постановление ЦК КПСС и Совмина СССР о комплексной застройке Набережных Челнов – города при заводе КамАЗ, в котором указывалось, что для нормальной работы предприятия необходимо ввести в эксплуатацию жилые дома, школы, детские сады, объекты ЖКХ, общепита, бытового обслуживания и прочую инфраструктуру для нормальной жизни.

Несколько позднее, в 1982 году, в структуре Госплана появился сводный отдел социальных проблем и народонаселения.

Развитие территориального планирования

Дальнейшее развитие получили территориально-производственные комплексы как цельные плановые единицы, специализированные на производстве взаимосвязанных видов продукции. Создание цепочек взаимосвязанных производств (как правило, вокруг крупных месторождений полезных ископаемых либо крупных электростанций) позволяло получать дополнительную отдачу от специализации и кооперирования, углубляя территориальное разделение труда. За десятую пятилетку объем промышленной продукции ТПК (в литературе тех лет выделяли порядка десяти ТПК) удвоился; они обеспечили весь общесоюзный прирост добычи нефти и газа, производства тракторов, значительную часть прироста выработки электроэнергии, добычи железной руды и угля, около половины прироста грузовых автомобилей.

Компьютеризация планирования

В 1977 году первая очередь АСПР была принята в эксплуатацию. В составе первой очереди было алгоритмизировано и переведено на машинную основу более 3300 плановых задач и отдельных экономических расчетов. Около 80 % из них составляли задачи прямой обработки данных – в первую очередь сводные расчеты, когда надо было просуммировать заявки тысяч ведомств. По итогам внедрения первой очереди АСПР 60 % плановых документов готовились, как тогда говорили, «в машинном исполнении».

Отдельную сложность представляла техническая задача обеспечения взаимодействия АСПР с компьютерными системами министерств и ведомств, особенно с учетом того, что модели ЭВМ у всех были разные, а также правовая задача обеспечения методического единства планирования в АСПР и в ведомственных системах. Госплан должен был не только создать свою систему, но и проследить, чтобы алгоритмы в системах министерств соответствовали ей.

Главной задачей второй очереди АСПР, техническое задание на которую было утверждено в 1980 году, было объединение этих разрозненных расчетов в систему, обеспечивающую сквозное составление всего народнохозяйственного плана на компьютере. Важнейшей частью второй очереди АСПР должен был стать центральный комплекс задач (ЦКЗ) для многовариантной проработки основных показателей экономического и социального развития страны, решения основных проблем сбалансированности, темпов и пропорций народного хозяйства.

Ядром ЦКЗ была 18-отраслевая межотраслевая динамическая модель советской экономики. Он объединил 254 важнейшие задачи в единое целое, позволив связать между собой балансовые расчеты ресурсов, фондов, производственных мощностей, капитальных вложений, товарооборота и его материального покрытия. В эксплуатации ЦКЗ принимали участие 37 отделов Госплана [296, C. 338].

ЦКЗ представлял собой сочетание двух балансов: динамического межотраслевого баланса на 18 отраслей и натурально-стоимостного баланса на 320 продуктов. Внедрение ЦКЗ позволило перейти к многовариантным расчетам в масштабе народнохозяйственного плана в целом. Появилась возможность рассчитать, как изменения в той или иной области повлияют на остальную экономику. По существу ЦКЗ представлял собой первую в стране прикладную (базирующуюся на реальных данных) межотраслевую динамическую модель советской экономики.

Руководили созданием ЦКЗ Борис Моисеевич Смехов и Яков Моисеевич Уринсон. Уринсон после 1991 года на мощностях бывшей АСПР обеспечивал расчеты последствий радикальных экономических реформ, а с 1994 года сам стал министром экономики Российской Федерации. В интервью со мной в 2019 году Яков Моисеевич говорил, что ему по-прежнему нравятся идеи народнохозяйственного планирования и социализма, только он считает их утопичными.

Конец «разрядки»

Высшей точкой политики разрядки стало подписание главами 35 государств заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе в Хельсинки 1 августа 1975 года. В экономической области Хельсинкские соглашения устанавливали курс на развитие международной торговли и постепенное снятие торговых барьеров, развитие деловых контактов, обмен экономической информацией, включая данные статистики, законы и регламенты и прочую информацию, полезную при экономических контактах, развитие служб маркетинга для изучения рынков друг друга, развитие промышленного сотрудничества, особенно в виде совместных проектов в сфере энергетики, транспорта и связи. Для этого страны, помимо обмена информацией, организации совместных комиссий, межправительственных соглашений, перевода законодательства, обязывались постепенно гармонизировать национальные стандарты и технические условия, развивать деловые и научно-технические обмены, а также международный туризм.

Наряду с экономической «корзиной» (на сленге дипломатии тех лет) в соглашениях были также военно-политическая (о признании границ и взаимном отказе от попыток их поменять военной силой) и гражданско-правовая (о признании прав человека и гражданина). Советская печать подавала Хельсинкские соглашения как триумф дипломатии и миролюбивой советской политики, в то время как современные комментаторы интерпретируют их как официальный отказ СССР от идеи мировой революции и переход от расширения сферы своего влияния к защите статус-кво [346].

В экономической сфере разрядка заключалась в основном в компенсационных соглашениях, по которым иностранцы «под ключ» обставляли новые советские заводы, а СССР расплачивался за оборудование продукцией этих же заводов. На 1978 год их было 47 [318, C. 410], а к 1982 году их по-прежнему было «более 45» [321], то есть после 1978 года эта форма сотрудничества практически исчезла.

Повод для сворачивания «разрядки» дал сам СССР, но это был именно повод, а не причина. В 1976 году «без серьезного обсуждения» политбюро поддержало предложение Брежнева и Устинова заменить стоявшие на вооружении в странах СЭВ и к тому времени уже устаревшие РСД-4 и РСД-5 (СС-4 и СС-5) на новые РСД-20 (СС-20) [347, C. 10]. Этим воспользовались США, которые стали обсуждать установку в Западной Европе новых ракет «Першинг» и «Томагавк». Параллельно президент Картер сделал ядром своей политики защиту прав человека, которые СССР пообещал соблюдать, подписав Хельсинкские соглашения. Работа Хельсинкских групп, регулярно передававших на Запад сведения о нарушении прав человека в СССР, давала достаточно предлогов для сворачивания сотрудничества.

В середине декабря 1979 года блок НАТО принял решение о размещении в Европе новых ракет, сразу после этого СССР принял решение о вводе войск в Афганистан. Западные страны отреагировали бойкотом московской Олимпиады 1980 года и экономическими санкциями. Если в 1975 году высокотехнологичные изделия составляли 32,7 % советского импорта товаров, то в 1983 году – только 5 % [348, C. 39]. В частности, сорвалась очередная сделка «газ в обмен на технологии его добычи» («Уренгой-6»). К тому времени крупнейшими статьями импорта СССР были подъемно-транспортное оборудование, суда, сельскохозяйственные машины; ввоз нефтегазового оборудования за 1970−1983 годы в стоимостном выражении увеличился в 80 раз, а его физический объем – в 38 (!) раз [349, C. 46].Также были введены санкции на экспорт в СССР зерна, что в свою очередь послужило одной из предпосылок разработки Продовольственной программы, о чем уже шла речь в соответствующем разделе.

Причины сворачивания разрядки, на мой взгляд, следует искать в экономической области. Начало 1970‑х годов отмечено, с одной стороны, экономическими и энергетическими кризисами в развитых капстранах, а с другой – еще относительно высокими темпами роста советской экономики. К началу 1980‑х годов западные страны обеспечили себе каналы поставки углеводородов, а СССР демонстрировал невозможность использовать технологии, получаемые за свои природные ресурсы, для комплексного перевооружения собственной промышленности, как это было в 1930‑е годы. В итоге администрация нового, боевито настроенного президента США Р. Рейгана решила, что баланс качнулся в их сторону и СССР можно попробовать добить – от сворачивания сотрудничества ему будет больнее, чем капстранам. В целом расчет оказался верным.

Реформа 1979 года, или «695-й механизм»

В 1979 году три аспиранта, Анатолий Чубайс, Григорий Глазков и Юрий Ярмагаев, собрались на картошке и стали обсуждать постановление Совмина и ЦК «О совершенствовании хозяйственного механизма». Спорщики не удовлетворились идеями этого постановления и создали кружок экономистов, который стал негласно разрабатывать собственную программу реформ. Через 12 лет из этого кружка выросло первое правительство новой России [350].

Как знать, может быть, если бы постановление ЦК и Совмина от 12 июля 1979 года № 695 «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы» удовлетворило молодых советских аспирантов, то история нашей страны сложилась бы совсем по-другому.

«695-й механизм», как для краткости называли комплект документов из этого постановления и полусотни методических рекомендаций, выпущенных в 1979–1982 годах, был последней крупной попыткой повысить эффективность работы советской экономики «в плановом русле».

Основные идеи «механизма» почти дословно повторяют предложения Госплана об улучшении работы, подготовленные еще в 1974 году[165]. Однако те предложения Госплана, где он настаивал на перенесении части ответственности за сбалансированность развития на министерства, в итоговом документе практически полностью отсутствовали.

Постановление не отказывалось от идеи хозрасчета и материального стимулирования предприятий, но предлагало противопоставить ей целую систему норм и нормативов, которые должны были закрыть дыры в системе планирования и отчетности, пользуясь которыми предприятия до той поры имели возможность извлекать прибыль, играя с ценами и ассортиментом продукции.

Выходу постановления предшествовала длительная подготовительная работа, а также целый ряд экономических экспериментов.

С 1977 года в планировании и оценке деятельности Министерства тяжелого и транспортного машиностроения вместо показателя товарной и реализованной продукции применялся показатель нормативной чистой продукции [351, C. 13]. Нормативная чистая продукция (НЧП) отличалась от просто чистой продукции тем, что предприятию «в зачет» шли не все его трудозатраты, а только определенная норма. Теперь любое количество пришитых карманов учитывалось как один карман, если по нормативу на рубашке должен был быть один карман. Фонд зарплаты привязывался к выполнению плана по НЧП. Отчисления в фонды материального поощрения теперь были привязаны не к рентабельности активов, а к рентабельности затрат живого труда.

По экономическому смыслу нормативы НЧП должны были соответствовать общественно необходимым затратам труда и ограничивать излишние вложения труда. Проблема с НЧП была в том, что требовалось утвердить нормативы на всё, а потом еще и регулярно их актуализировать. Было решено, что по тем отраслям, где нормативы НЧП пока не установлены, план по реализованной продукции, сумме прибыли и фонд зарплаты утверждают хозяйственные министерства либо совмины союзных республик (в зависимости от того, кому подчиняется предприятие).

НЧП, как уже отмечалось, тестировали с 1977 года, постепенно расширяя на все новые и новые министерства, а по «695‑му механизму» должны были распространить на все отрасли промышленности.

С того же 1977 года шли эксперименты в строительстве: в Минпромстрое Белорусской ССР и в Минстрое Литовской ССР. Деятельность строителей оценивалась по показателю товарной строительной продукции и по вводу готовых мощностей и объектов, чтобы пресечь практику, когда для строителей было приемлемо не завершать стройку, так как они получали деньги за процесс, а не за результат [351, C. 14].

В планировании «695-й механизм» окончательно давал юридическую прописку Комплексным программам научно-технического прогресса. В то время шла разработка уже третьей по счету КП НТП. Было установлено, что на основе КП НТП разрабатываются «Основные направления экономического и социального развития СССР» на 10 лет вперед, а вся система планов (долгосрочные, пятилетние и годовые) должна быть взаимно согласованной. Балансы основных видов сырья и материалов теперь должны были составляться на весь пятилетний срок и предусматривать резервы на покрытие непредвиденных дефицитов. В планах отдельно должны были предусматриваться задания по производству продукции высшего качества и по экономии сырья, материалов и других видов ресурсов. Для этого повышалась роль натуральных показателей, должна была существенно возрасти детализация планирования. К примеру, в машиностроении число натуральных показателей с примерно двух тысяч должно было вырасти примерно до шести тысяч, то есть в три раза.

В чем-то предлагавшийся подход напоминал подход современного коммерческого арендодателя к сдаче коммерческих площадей: определяется некий уровень эффективности бизнеса и устанавливается фиксированный платеж (арендная плата). Если бизнес может работать более эффективно, чем эта граница, – прекрасно, если нет – он должен уступить место другому. При этом арендодатель не интересуется, почему арендатор не может платить по средней ставке. Развитие системы нормативов должно было повысить ответственность исполнителей и дать объективную основу для «торга» между плановиками и хозяйственниками, а в идеале – совсем ликвидировать этот торг.

Если многие участники дискуссии, предшествовавшей косыгинской реформе, верили, что предприятия сами будут принимать напряженные планы, полностью используя свои производственные возможности, чтобы получать больше прибыли, то теперь эту работу должны были делать плановики на основе «паспортов производственного объединения», в которых содержалась информация о производственных мощностях и их техническом уровне.

Усиливался удельный вес целевых комплексных программ, теперь пятилетка должна была состоять в основном из межотраслевых целевых программ, например программы по экономии топлива и металла, развитию зоны БАМа, сокращению ручного труда, увеличению производства новых потребительских товаров, охране окружающей среды и тому подобному.

Поскольку планирование было иерархичным и конкретный перечень продукции, которую надо было произвести, определяло само предприятие в рамках спущенных ему сверху заданий и лимитов, было установлено, что предприятия еще на стадии составления планов должны искать потребителей, обсуждать с ними номенклатуру продукции и заключать хозяйственные договоры на пятилетний период. Научные работы тоже собирались вести по нормативам. Отношения предприятий-заказчиков с научными и исследовательскими институтами должны были быть переведены на коммерческую основу в виде хозрасчетных договоров, в которых закреплялось, что результатом работы является не просто научный отчет, а внедрение новой техники.

За 1980 год должна была быть проведена оценка технического уровня выпускаемых машин и другой техники, чтобы разработать программу мероприятий по его повышению. Здесь тоже планировалось опираться на нормативы, стандарты качества, учитывающие все технические достижения. Для работы со всеми этими нормативами должна была получить дальнейшее развитие Автоматизированная система нормативов, разрабатывавшаяся в 1970‑е годы как одна из подсистем АСПР Госплана СССР.

Результаты «695‑го механизма»

Г.И. Ханин в своей работе приводит свидетельства целого ряда экономистов: Д. Валового, Е. Ясина, И. Бирмана, В. Селюнина, которые сходятся на том, что «695-й механизм» и не собирались реализовывать. Валовой связывает это с отставкой и смертью Косыгина, сделавшими реформу «беспризорной». Остальные экономисты просто считали механизм мертворожденным [6, C. 326].

Некоторые аспекты реформы все же реализовывались, особенно в том, что касалось повышения детализации и сбалансированности планирования. В плане одиннадцатой пятилетки увеличилось число разрабатываемых материальных балансов (всего Госпланом и Госснабом было разработано 640 балансов, в том числе 409 – Госпланом СССР). Впервые были утверждены балансы производственных мощностей по 88 видам промышленной продукции. По расширенной схеме с разбивкой по годам был разработан на пятилетку сводный финансовый баланс государства и баланс доходов и расходов населения [280, C. 54].

Однако сместить центр тяжести с годовых на пятилетние планы и расширить горизонт планирования не получалось, поскольку предприятия по-прежнему оценивались по выполнению показателей годовых планов, планы часто корректировались, и в результате годовые планы «подминали» под себя пятилетние.

Попытка на практике внедрить постановлением 1979 года показатель нормативной чистой продукции (близкий к добавленной стоимости) осталась на бумаге в том смысле, что он фактически оказался в роли расчетного, то есть информационно-вспомогательного, а не реального критерия оценки деятельности предприятий и министерств [245, C. 56]. Отчасти это было связано с трудностями подготовки нормативной базы. За пять лет с момента принятия постановления удалось разработать несколько тысяч научных расходных норм, а в стране выпускалось порядка 25 миллионов видов продукции, и на большинство из них требовалось больше одного вида материалов [352]. Если поставить задачу составлять нормативы на всё, то нормативов потребуются миллионы.

К 1983 году нормативы заработной платы были установлены только для 25 министерств, но и для них они дифференцировались по предприятиям и корректировались по фонду заработной платы, то есть по сути отсутствовали, условия оплаты труда по-прежнему были не «одни для всех», а подгонялись индивидуально под каждое предприятие [280, C. 54]. Норматив распределения прибыли на одиннадцатую пятилетку был установлен только семью министерствами и почти нигде не был доведен до предприятий. Вдобавок параллельно с ним предприятиям продолжали устанавливать абсолютные плановые значения платежей в бюджет. Получалось, что предприятие платит не процент от своего дохода, а заранее фиксированную сумму, то есть норматив по сути не применялся [280, C. 71].

Я.М. Уринсон видел причину провала не в недостатках нормативов, а в том, что в реальности их игнорировали. В интервью мне он подчеркивал, что в жизни поставки сырья и материалов шли не по нормативам, а по принципу: «Выпил с директором – поставил что нужно, не выпил с директором, поставщиком завода – он не поставил. Вот и всё».

Другими словами, к 1979 году вертикаль управления с ежегодными призывами «работать лучше» деградировала настолько, что реализовывать, в общем-то, разумное постановление было уже некому. Эта история объясняет, почему новый руководитель страны Юрий Андропов, получивший власть в конце 1982 года, решил начать с укрепления дисциплины, понимая, что без восстановления управляемости никакие реформы невозможны.

Политэкономическое резюме

Пожалуй, главным выводом из анализа развития нашей страны в девятой-одиннадцатой пятилетках является то, что СССР 15 лет деятельно пытался быть более социальным государством, чем у него на это хватало ресурсов.

В докладах с грифом «для служебного пользования», которые регулярно готовились для высших хозяйственных и плановых органов, раз за разом повторялось, что социальные мероприятия, увеличивающие денежные доходы населения, проводятся без должной увязки с возможностями обеспечения прироста потребительских благ и услуг [329, C. 14]. Но политическое руководство страны было непоколебимо: оно железной рукой гнуло плановиков, заставляя закладывать в планы более высокие темпы роста благосостояния, выраженные в объемах производства товаров, повышения пенсий и зарплат, строительства квартир, развития систем образования, здравоохранения и социального обеспечения, чем это позволял достигнутый уровень эффективности производства.

Возможно, самым характерным примером здесь являются все увеличивавшиеся закупки зерна для откорма скота, чтобы советские люди могли есть больше мяса, и непоколебимые розничные цены на основные продукты питания. Если производство сельскохозяйственной продукции дорожало, государство увеличивало дотации пищевой промышленности, но цены в магазинах стояли как вкопанные. В 1982 году, когда государству стало невмоготу поддерживать искусственно заниженные цены, были подготовлены предложения по пересмотру цен на хлеб, сахар и растительное масло, но Леонид Ильич умер и своей смертью отложил их реализацию [288, C. 416].

Эпоха Брежнева совершенно заслуженно вспоминается ностальгирующими представителями старшего поколения и романтизируется молодыми любителями soviet wave как комфортное время роста уровня жизни, период спокойствия и предсказуемости. Пожалуй, в истории нашей страны не было больше никакого другого времени, когда бы руководство страны не просто заявляло о желании повысить благосостояние граждан, но делало бы это главным фокусом всей своей работы.

К сожалению, второй особенностью периода «развитого социализма» была неспособность решить острые экономические проблемы, главной из которых была необходимость сократить число строек и сроки строительства, преодолеть сокращение ресурсов еще не вовлеченной в общественное производство рабочей силы и повысить продуктивность уже занятых работников – и перейти от экстенсивного к интенсивному типу роста. Как следствие, с каждой пятилеткой ресурсов для продолжения роста благосостояния становилось все меньше, каждая дополнительная тонна нефти, стали, зерна, каждый дополнительный миллион рублей национального дохода давался все тяжелее.

У этой беспомощности в решении обсуждаемых год за годом проблем были как экономические, так и политические причины.

Главной экономической причиной, на мой взгляд, был непреодоленный товарный характер советской экономики, а конкретно – сохранение вознаграждения предприятий за промежуточный результат труда (факт приемки продукции заводом-потребителем, сдачи объекта приемочной комиссией), а не за конечный результат в виде полезного эффекта у конечного потребителя. В ситуации дефицита и ограничения конкуренции это стимулировало производителей искать и находить множество способов получать вознаграждение в объемах больших, чем реальная дополнительная польза. В результате и затраты, и цены росли, хотя согласно марксистской теории должны были по мере роста производительности труда снижаться.

Второй экономической причиной была все более усиливавшаяся дефицитность, которая заставляла мириться с продукцией ненадлежащего качества (некачественная лучше, чем никакая), составлять слишком напряженные планы, которые потом не выполнялись, что усиливало несбалансированность, пренебрегать закрытием предприятий на реконструкцию и так далее. Она, в свою очередь, была следствием двух политических причин: неготовности политического руководства отказываться от части экономических, социальных, политических программ (правительство пыталось развивать «всё понемногу», сохраняя соревновательные амбиции с США) и неспособности политического руководства обуздать отраслевых и региональных лоббистов.

Ползучее стремление производителей накручивать цены приводило к тому, что ресурсы для маневра с каждым годом сокращались: в 1980 году на 100 млн рублей вложений можно было построить и произвести меньше, чем в 1960‑м. А неготовность отказываться от каких-то направлений развития по мере относительного сокращения ресурсов вела к тому, что развитие замедлялось и пробуксовывало по всем направлениям. Это чем дальше, тем яснее подводило советских граждан к мысли, что выбранный экономический механизм как таковой – негодный.

Мог ли СССР развиваться медленнее, но более сбалансированно? Советский проект с самого начала позиционировал себя как вызов существующему мировому порядку. Доказательством правоты выбранного пути должна была служить более высокая, чем при капитализме, производительность труда – основа достижения изобилия. Ставки еще больше выросли с крушением колониальной системы, так как весь мир превратился в глобальную шахматную доску, на которой включение любой развивающейся страны в «твою» орбиту влияния автоматически означало, что у «коллективного Запада» становится меньше источников первичных ресурсов.

В такой ситуации демонстрация красивого фасада была по-своему рациональной стратегией. Чем больше стран удалось бы убедить примкнуть к социалистическому лагерю достижениями СССР, тем больше ресурсов было бы у социалистического блока, чтобы продолжать соревнование и в конце концов экономически обескровить империализм.

К сожалению, вместо создания единого надгосударственного Госплана и единого хозяйственного комплекса всех социалистических стран Совет экономической взаимопомощи остался аморфной структурой, на площадке которой «собратья» по строительству социализма в основном отстаивали узконациональные интересы [162].

Можно сказать, что СССР подчинил свою реальную экономическую стабильность задаче более высокого порядка – демонстрации своего экономического превосходства, так как эта демонстрация одновременно была важным аргументом в мировой политике и имела экзистенциальное значение для всего советского проекта. Ведь если выяснится, что социализм («развитой социализм») на самом деле не позволяет развиваться быстрее, то зачем была нужна революция?

Валерий Легостаев отмечал, что популярная в перестройку фраза, будто «партия подменила собой государство», в корне ошибочна: на самом деле это государственная машина шаг за шагом втягивала в свои жернова партийные структуры, приспосабливая их для нужд хозяйственного управления [332]. Когда человек из отрасли переходил на государственную или партийную работу, он зачастую сохранял ведомственный взгляд на вещи и воспринимал всю остальную экономику как источник ресурсов для «своей» отрасли [305, C. 26]. Госплан в предложениях по улучшению планирования, которые он год за годом готовил в середине 1970‑х, писал, что нужно повысить ответственность министерств и ведомств за последствия тех шагов, которые они предпринимают, за использование ресурсов, которые они требуют. Он предлагал, чтобы ключевые производители каждого вида ресурсов сами бы отвечали за отсутствие дефицитов, работая с потребителями, а новые стройки начинались бы за собственные средства министерств или кредиты банка, то есть перестали бы быть «бесплатными» для заявителей. Эта же проблема – отношение хозяйственников к централизованно перераспределяемым ресурсам как к «дармовым», если хорошо попросить, ранее вызвала косыгинскую реформу, а еще раньше – совнархозную.

В общем-то, отсюда уже недалеко до перестроечных идей о полном хозрасчете, самоокупаемости, самостоятельности и собственной ответственности каждого предприятия за результаты своей деятельности. Не в силах победить коллективную безответственность, управленческая мысль вскоре пришла к идее, что никаких общественных ресурсов остаться не должно – должны быть только частные, потому что «свои» ресурсы каждый собственник тратит более осмотрительно.

Глава 15

Андропов и подготовка перестройки (1983–1984)

Политэкономическое вступление

Каждые пять лет большой коллектив советских ученых готовил новую версию Комплексной программы научно-технического прогресса СССР на 20-летнюю перспективу. И с каждым разом тональность этих сборников становилась все более беспокойной.

Тенденции фондоемкости, материалоемкости, производительности труда складывались таким образом, что выполнение социальных задач (достижение рекомендованной диетологами структуры питания, обеспечение одеждой и бытовой техникой на уровне рациональных норм, обеспечение жильем в объеме 21–22 кв. м на душу, рост зарплат, улучшение положения женщин (более длинные декретные отпуска, больше детских садов, предприятий общепита и бытового обслуживания), ликвидация тяжелого и неквалифицированного труда) откладывалось на все более неопределенный срок [272, C. 58].

Во второй по счету КП НТП, подготовленной в конце 1970‑х годов и охватывающей период с 1981 по 2000 год, указывалось, что для решения этих задач хотя бы к 2000 году потребовалось бы:

• повысить среднегодовой темп прироста производительности труда в промышленности с 5,5 % в 1971–1980 годах до 6–7 % в 1981–2000 годах; в сельском хозяйстве – соответственно с 4 % до 5–6 %;

• остановить снижение фондоотдачи (в 1971–1980 годах она снижалась на 2,5 % в год);

• найти способ сократить численность занятых в производственной сфере ради развития непроизводственной, повысить долю занятых в непроизводственной сфере с 26 % в 1980 году до 32 % в 2000 году, а долю капитальных вложений в непроизводственную сферу – с 21,5 % в 1971–1980 годах до 30 % в 1991–2000 годах.

Ученые подчеркивали, что если сохранятся сложившиеся в 1970‑е годы тенденции, то ни одну из крупных социальных задач не удастся решить до конца ХХ века [272, C. 65].

Необходимость добиться дальнейшего роста объемов производства без привлечения новых трудящихся обуславливалась еще и тем, что их уже практически неоткуда было брать. В 1975–1980 годах численность населения трудоспособного возраста выросла на 11 млн человек, но демографические прогнозы показывали, что в 1981–1985 годах она вырастет только на 3,3 млн [272, C. 19].

В общем, балансы, которые всегда были основой советского планирования, перестали сходиться. Надо было одновременно решить все те задачи, с которыми не удалось справиться за предшествующие 20 лет.

Первый министр экономики новой России (в 1992–1993 годах) Андрей Нечаев позднее вспоминал, как развивались события, когда ученые получили эти результаты:

«Я был из другой школы, в которой как раз до последнего верили, что социализм можно улучшить и придать ему человеческое лицо. Тогда мы делали очень серьезную работу. <…> И называлась она “Комплексная программа научно-технического прогресса и его социально-экономические последствия”. И потом головным институтом для этой программы стал как раз институт Александра Анчишкина. И у нас все время получалось, даже в самом первом варианте программы развития до 2000 года, который, по-моему, в 1980 году мы подготовили, что темпы роста были 1,5–2,0 %. Когда собирались научно-технические достижения отраслевые и смотрели, какие могут быть экономические последствия. И ЦК КПСС был очень недоволен этим результатом. Было специальное совещание, где было приказано поднять темпы роста до 3 %. Анчишкин с Яременко были люди достаточно принципиальные и по-научному упертые. И Анчишкин сказал, что нет, у нас получается 1,5, максимум 2 %. И больше мы ничего не можем выкрутить. И тогда нашли такое компромиссное решение, что 1,5–2 % роста получаем за счет научно-технических и материальных факторов, а еще 1 % – за счет совершенствования хозяйственного механизма. Этот раздел в комплексную программу должен был написать Евгений Григорьевич Ясин сотоварищи, что он и проделал. И все остались довольны, что в целом прогноз 1,5 %, но еще плюс процент за счет реформирования хозяйственного механизма» [350].

Евгений Григорьевич Ясин, в свою очередь, позднее вспоминал, что стал антикоммунистом еще в 1968 году, после вторжения советских войск в Чехословакию. Подготовленный при его участии раздел КП НТП увидел свет в 1983 году и содержал обоснование необходимости развивать самостоятельность предприятий и частично свернуть плановую систему («партийный диктат»).

Министр труда в первом правительстве новой России Александр Шохин вспоминал, что тогда же, в 1980–1981 годах, Григорий Явлинский тоже подготовил доклад с аргументами в пользу того, что «695-й механизм» не сработает и нужна коренная перестройка управления экономикой [353].

Таким образом, на рубеже 1980‑х годов в среде советских ученых-экономистов, причем именно тех, кто обязан был заниматься вопросами эффективности и экономического роста, постепенно начинает формироваться убеждение, что сложившийся экономический механизм не позволяет решить социальные задачи и подлежит коренному реформированию.

Причем зеленый свет исканиям в области самостоятельности и рынка дало само партийное руководство, которое требовало ускорить темпы роста, не особо вникая, каким образом это будет делаться.

Когда все попытки Андропова, Черненко и Горбачева подправить положение дел небольшими частными изменениями потерпели крах и советское правительство стало оглядываться в поисках новых идей, предложения по радикальному переходу к рыночному капитализму уже были готовы если не в деталях, то на уровне консенсуса внутри профессионального сообщества.

Концепции реформ Абалкина, Явлинского, Гайдара отличались друг от друга не вектором (в какую сторону идти), а предполагаемой скоростью процесса.

Американский исследователь Адам Лидс, взявший интервью у множества людей, которые представляли международные организации, Всемирный банк, МВФ, команду Джеффри Сакса, свидетельствовал, что они все в один голос утверждали, что их влияние на политику в России было минимальным: «Они все говорили, что все русские, которых они здесь встречали по приезде, уже знали, что они хотят делать» [354].

В стремлении избавиться от планового механизма сошлись интересы предприятий и хозяйственных министерств, которым надоели перебои в снабжении и жесткие плановые задания, ученых, которые не видели путей для реализации своих предложений «на старых рельсах», и политического руководства страны, которое не собиралось отказываться от социальных обязательств и задач по росту благосостояния, рассуждая, что если «полный хозрасчет и самоокупаемость» позволят повысить производительность, то «не так уж важно, какого цвета кошка».

Организационные мероприятия

12 ноября 1982 года состоялся внеочередной пленум ЦК КПСС. Внеочередным он был из-за смерти Брежнева, руководившего страной долгие 18 лет. Новым генеральным секретарем коммунистической партии был избран Юрий Владимирович Андропов, много лет возглавлявший Комитет государственной безопасности.

Андропов на посту генсека запомнился главным образом инициативами по повышению дисциплины, которые иногда принимали несколько гротескные формы: например, посетителей дневного сеанса кино могли опрашивать, почему они не на работе в рабочее время.

И действительно, 22 ноября, всего через 10 дней после своего избрания, в речи, посвященной проекту плана на 1983 год, Андропов сказал, что плохая работа отныне будет «самым непосредственным и неотвратимым образом сказываться и на материальном вознаграждении, и на служебном положении, и на моральном авторитете работников», и заявил, что собирается «решительнее повести борьбу против любых нарушений партийной, государственной и трудовой дисциплины» [345, C. 627].

Анекдотичные «облавы на граждан» на поверку оказались не такими уж бессмысленными: быстро выяснилось, что многие прогуливают работу, чтобы попасть в магазины, часы работы которых совпадают с часами работы заводов, и уже 17 января 1983 года вышло постановление с требованием пересмотреть дни и часы работы предприятий, организаций и учреждений сферы услуг «с таким расчетом, чтобы они были наиболее удобны для трудящихся».

В действительности корректнее вести речь о двух параллельных кампаниях: резком усилении борьбы с экономическими преступлениями и собственно кампании по повышению дисциплины, включающей ужесточение трудового законодательства и другие меры борьбы с прогульщиками, пьяницами и лодырями.

Всего через месяц после смерти Брежнева был смещен с должности руководитель Министерства внутренних дел Н.А. Щелоков, вскоре началось резонансное «узбекское дело» о массированных приписках и системной коррупции при производстве хлопка (впервые за несколько десятилетий был арестован первый секретарь обкома – Каримов), дела о коррупции в системе торговли (арестовано 7,5 % штатной численности работников Главторга, включая 2121 руководителя, расстрелян директор магазина «Елисеевский» Ю. Соколов). За крупные аферы были арестованы сотни членов латвийской компартии, «чистки» прошли по всей стране. По оценкам Е.К. Лигачева, к концу 1983 года было сменено около 20 % первых секретарей обкомов партии, 22 % членов Совета министров, а также значительное число высшего руководства аппарата ЦК (заведующие и заместители заведующих отделами).

Наведением порядка «программа Андропова», конечно, не ограничивалась. Сказав о дисциплине, буквально в следующем предложении своей «тронной» речи свежеизбранный генсек добавил, что настала пора расширять самостоятельность объединений и предприятий, совхозов и колхозов. По свидетельству министра автомобильной промышленности В.Н. Полякова, он сразу же предложил участникам пленума вносить любые предложения по улучшению дел в экономике, добавив, что «преследований не будет» [355, C. 66].

Предложения, которые в спешном порядке подготовил Минавтопром, дают яркое представление о направлении мыслей руководителей советских заводов. Автомобилестроители предлагали следующее:

• Акционирование предприятий;

• Создание коммерческого банка автомобильной промышленности;

• Самофинансирование предприятий.

Основной проблемой им виделась деятельность Минфина, который изымал прибыль от производства и продажи автомобилей и перераспределял ее другим отраслям. «Свой» банк должен был служить «заначкой», гарантирующей, что у автомобильных заводов будут средства на развитие.

Помощником по экономике Ю.В. Андропов взял Аркадия Ивановича Вольского, который ранее работал на ЗИЛе (до 1969 года), потом в секторе автомобильной промышленности отдела машиностроения ЦК, а руководить вновь созданным экономическим отделом аппарата ЦК КПСС назначил Николая Ивановича Рыжкова, который ранее возглавлял Уралмаш, работал замминистра тяжелого и транспортного машиностроения и недолго – в Госплане СССР.

Таким образом, экономические реформы должны были разрабатывать недавние руководители крупных предприятий, которые смотрели на экономику с позиций директорского корпуса. Директора видели, что плановая система изымает и перераспределяет «их» ресурсы, которые потом приходится выпрашивать обратно, а плановая система снабжения работает со сбоями из-за несбалансированности и дефицитности почти всех видов продукции. Разумеется, предприятия, которые считали себя обделенными при переделе ресурсов, хотели от него защититься.

Уже 15 декабря 1982 года Совмин поручил Госплану СССР подготовить «предложения по дальнейшему расширению хозяйственной самостоятельности предприятий и объединений и усилению их ответственности за результаты работы». В ответ в феврале 1983 года Байбаков направил Тихонову «Тезисы доклада о расширении хозяйственной самостоятельности промышленных объединений и предприятий и повышении их ответственности за результаты хозяйственной деятельности».

Все в том же 1983 году появилась третья по счету Комплексная программа научно-технического прогресса, и в том числе ее раздел 3.7, посвященный совершенствованию хозяйственного механизма, который я упоминал во вступлении к настоящей главе. В его написании принимали участие такие известные в будущем рыночники-«демократы», как Е.Г. Ясин, Г.Х. Попов, Н.Я. Петраков…

К основным вызовам нового времени («научно-технической революции»), с которыми старая система справлялась плохо, авторы относили:

1. требование высокой гибкости производства, его быстрой адаптации к меняющимся потребностям;

2. требование повышения специализации и кооперирования производств, что предполагает их межотраслевой характер, а также необходимость повышения надежности поставок, чтобы производственные объединения не пытались создать полный цикл производства внутри «своих» предприятий;

3. требование материальной ответственности за перерасход первичных ресурсов, перенос фокуса внимания с объемных показателей работы производства на качественные;

4. повышение значимости творческой работы, что в свою очередь требует ускорения автоматизации рутинного труда.

Авторы заявляли, что качественные показатели, в отличие от количественных, планировать централизованно не получается, поэтому для технологического обновления производства и повышения его экономичности нужно повышение трудовой и социальной активности исполнителей. В свою очередь это требует связи их материального стимулирования с полезными результатами такой активности [280, C. 11–17].

Сложившаяся к тому времени модель управления экономикой, по мысли авторов, не позволяла обеспечить подобную взаимосвязь по двум основным причинам:

1. Централизованное распределение плановых заданий и ресурсов для их выполнения стимулировало предприятия лоббировать получение заниженных планов и завышенных объемов ресурсов, так как напряженные планы не подкреплялись адекватным вознаграждением, а получаемые ресурсы были для предприятия «бесплатными». Предпринятая в ходе косыгинской реформы попытка экономически стимулировать предприятия, чтобы они производили больше, в условиях искаженной системы цен, не отражающих реальные общественные потребности, привела только к росту дисбалансов и появлению у предприятий «лишних» финансовых средств, для которых не было материального покрытия. Это, в свою очередь, привело к восстановлению административных ограничений и гипертрофированному развитию финансовой системы для изъятия части прибыли, заработанной предприятиями за счет игры с ценами и ассортиментом.

2. Материальное обеспечение доходов трудящихся систематически отставало от роста зарплат. Зарплата была привязана к достижению разного рода промежуточных, а не конечных результатов труда, другими словами, заявленный и оплаченный трудовой вклад был систематически выше, чем действительный прирост потребительских благ. Невозможность купить желаемые вещи ослабляла материальные стимулы к труду и создавала «денежный навес» в виде вынужденных накоплений на сберкнижках [280, C. 25–32].

Авторы предлагали для борьбы с этими явлениями довести до логического конца принципы косыгинской реформы: обеспечить полный хозрасчет, то есть полную финансовую ответственность предприятий за результаты своей деятельности [280, C. 58]. Государство при таком подходе превращалось бы в рантье, который сдает предприятиям внаем трудящихся и оборудование и получает за это часть их дохода. Другой важной функцией государства должен был стать арбитраж: контроль за исполнением предприятиями взаимных обязательств. Необходимой предпосылкой для такой реформы должно было быть восстановление материально-финансовой сбалансированности народного хозяйства: накопление государством резерва потребительских товаров и сокращение объема накопленных доходов населения, например за счет расширения ассортимента платных услуг. Вся реформа должна была растянуться на 20 лет, до 2005 года [280, C. 42].

Забегая вперед, отметим, что процесс реформирования действительно пошел в сторону предоставления предприятиям все большей самостоятельности и демонтажа плановой системы, но указанные предпосылки созданы не были, наоборот, чем больше прав получали предприятия, тем больше возможностей для выплаты незаработанной зарплаты у них появлялось и одновременно тем меньше ресурсов становилось у государства для накопления необходимых резервов.

В январе 1983 года по поручению Андропова была создана комиссия Политбюро ЦК КПСС по совершенствованию системы управления народным хозяйством во главе с Н.И. Рыжковым. При Рыжкове сформировалась группа экономистов-практиков во главе с заместителем председателя Госплана С.А. Ситаряном, в которую вошли также начальник отдела финансов, себестоимости и цен Госплана В.С. Павлов, сотрудники Министерства финансов. Деятельность группы не афишировалась. Практической реализации ее предложения не получили (по мнению Ситаряна, из-за ухудшения здоровья Андропова), но всего через четыре года на их основе был подготовлен закон «О кооперации», ставший одной из главных новаций перестройки.

Другая кампания перестройки – гласность – тоже берет начало от Андропова. С 11 декабря 1982 года стали публиковаться регулярные еженедельные сообщения «В Политбюро ЦК КПСС». А 23 ноября 1983 года секретариат ЦК КПСС санкционировал публикацию материалов о хозяйственных преступлениях.

Андропов лично начал пересмотр официальной советской версии марксизма, опубликовав весной 1983 года статью «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР», в которой заявил, что СССР находится в начале длительного исторического этапа развитого социализма и этот развитой социализм предполагает ступени роста, то есть будет становиться все более и более развитым. В этих формулировках нетрудно вычитать признание, что даже до развитого социализма СССР еще далеко. Андропову же принадлежит знаменитая фраза о том, что партийцы не изучили общества, в котором живут, и потому вынуждены действовать путем проб и ошибок: позднее она активно использовалась для обоснования пересмотра основ советских социальных наук.

Цели преодолеть отчужденное отношение трудящихся к бесконечным призывам «работать лучше» служил принятый 17 июня 1983 года «Закон о трудовых коллективах». Разрешалось участвовать в обсуждении планов и коллективных договоров, принципов расходования фондов оплаты труда – пока только в совещательной форме. 7 апреля 1983 года вышло постановление, запрещающее (с оговорками) министерствам и ведомствам вносить предложения о развитии отдельных отраслей и территорий, не увязанные с утвержденными перспективными и текущими планами. 11 апреля вышло постановление о недостатках в соблюдении договорных обязательств – с требованиями повысить ответственность за их нарушение.

В июле появилось постановление о проведении с 1984 года экономического эксперимента, которому я решил посвятить отдельный раздел.

В декабре 1983 года уже больной Андропов в своей речи на очередном пленуме ЦК КПСС поставил задачу разработки комплексной программы совершенствования всего механизма управления.

В начале января 1984 года президиум Совмина СССР поручил готовить эту программу Госплану СССР, а остальным ведомствам – направлять в Госплан свои предложения.

Уже через полтора месяца, 23 февраля, Госплан представил в СМ СССР записку «Об организации работы по дальнейшему совершенствованию управления экономикой»[166].

Его предложения в целом сводились к организационным и дисциплинарным мерам:

• Разработка двухлетки для усиления преемственности планов.

• Разработка пятилетних программ технического перевооружения отраслей и предприятий.

• Оставлять амортизацию предприятиям, чтоб они самостоятельно обновляли фонды (то есть осуществлять процесс воспроизводства на принципах хозрасчета).

• Переход на двухсменную работу в строительстве.

• Отход от множества индивидуальных норм расхода сырья в пользу единых укрупненных нормативов (так как министерства систематически обманывают), практика увеличения плановых заданий по выпуску (в деньгах) без соответствующего увеличения отпуска сырья и материалов для стимулирования сбережения.

• Повышение зарплаты за счет средств предприятий (так как за счет средств бюджета делать это невозможно – денег нет) с одновременным пересмотром норм (отмечено, что халтурная работа связана с нехваткой трудовых ресурсов, из-за чего предприятия вынуждены конкурировать за работников, в том числе переманивать их необоснованно высокой зарплатой).

• Создание в порядке эксперимента республиканского межотраслевого промышленно-хозяйственного комплекса, несущего полную ответственность за удовлетворение спроса населения Эстонии на продукцию легкой промышленности (по сути это возвращение к идее совнархозов в пищевой и легкой промышленности).

• Расширение продажи товаров для дачного строительства (стройматериалы и тому подобное) с целью создать новый канал траты денег населением.

• Повышение финансовой ответственности предприятий, введение института взаимного кредита, прекращение практики безвозмездного изъятия свободного остатка прибыли в бюджет, ужесточение банковского кредитования.

Анализ этих предложений показывает: Госплан был настроен консервативнее, чем отраслевые и академические экономисты, но комплексной программы совершенствования всего механизма управления представить не смог. Идейная слабость сотрудников традиционных управленческих структур была не последним по важности фактором перестройки.

Вместо комплексной программы с середины 1984 года Госплан совместно с советами министров РСФСР и Эстонской ССР, а также профильными союзными министерствами по поручению Совмина СССР начал работу над проектом постановления «О дальнейшем развитии форм индивидуальной и коллективной трудовой деятельности граждан в сферах производства товаров народного потребления и оказания услуг населению».

На обсуждениях проекта в Госплане прямо указывалось, что постановление понадобилось, так как у государства не хватает ресурсов на развитие сферы производства товаров и услуг, поэтому надо разрешить развивать ее частникам [356, C. 9]. Правда, частники могли получить ресурсы только у того же государства.

Постановление ЦК и Совмина «О дальнейшем развитии форм индивидуальной и коллективной трудовой деятельности граждан в сферах производства товаров народного потребления и оказания услуг населению», принятое 25 февраля 1985 года, разрешало государственным предприятиям продавать материалы, старое оборудование и инструменты, отходы и вторсырье, некондиционные товары предприятиям и организациям бытового обслуживания, торговли и общественного питания, а также непосредственно гражданам по доверенности предприятий и организаций.

Продажа оборудования, пусть и старого, гражданам, пусть и по доверенности, означала, что помимо общественной собственности на средства производства возникала еще и частная, что нарушало Конституцию СССР.

Это решение было принято за две недели до прихода М.С. Горбачева к власти.

Широкомасштабный экономический эксперимент

Дизайн эксперимента

Первым серьезным изменением андроповского периода стал «широкомасштабный экономический эксперимент». Постановление о его проведении было принято 14 июля 1983 года.

Этот эксперимент почти не получил отражения в исторической литературе, а между тем принятые в нем направления реформирования показывают, как могла бы развиваться перестройка, если бы у Ю.В. Андропова оказалось более крепкое здоровье и экономические реформы не наложились бы на политическую и бюджетную дестабилизацию, вызванную инициативами команды Горбачева.

Изучение этого эксперимента позволяет с определенными оговорками понять, какой потенциал был бы у выбранного направления реформирования экономики, если бы высшее руководство страны решило ограничиться экономическими преобразованиями и сохранило политическую вертикаль.

По свидетельству работавшего в Госплане СССР Л.С. Гребнева, дизайн эксперимента разрабатывался начальником отдела совершенствования планирования и экономического стимулирования Госплана СССР Дмитрием Владимировичем Украинским и его подчиненными [338, C. 516]. По сути, эксперимент возвращал предприятиям-участникам те права в распоряжении поощрительными фондами, которые у них потихоньку отобрали в 1970‑е годы.

Как мы помним, косыгинскую реформу пришлось сворачивать из-за фундаментального противоречия: невозможности материально обеспечить растущие фонды развития производства, социально-культурных мероприятий и оплаты труда. Предприятия правдами и неправдами зачисляли себе больше денег, чем создаваемый ими прирост продукции, а правительство оказалось не готово снимать ресурсы с централизованных программ развития ради финансирования нецентрализованных планов развития предприятий.

Основным нововведением эксперимента по сравнению с косыгинской реформой был отказ от установки планового задания в рублях (если премировать за перевыполнение плана, то предприятия всегда будут скрывать резервы, чтобы получать «легкий» план). Вместо этого образование фондов поощрения привязывалось к выполнению договоров на поставку продукции потребителям, к освоению новой техники, росту производительности труда и снижению себестоимости. Это должно было материально заинтересовать предприятия в техническом прогрессе.

Второй важной особенностью эксперимента был «приростный» характер нормативов. Они зависели не от перевыполнения планового задания, а от процента прироста количественных и качественных показателей к уровню базового года. Это должно было мотивировать предприятия прекратить скрывать резервы.

Эксперимент первоначально охватывал пять хозяйственных министерств: 1) тяжелого и транспортного машиностроения; 2) электротехнической промышленности; 3) пищевой промышленности Украинской ССР; 4) легкой промышленности Белорусской ССР; 5) местной промышленности Литовской ССР. Всего в подчинении этих министерств находилось порядка 700 предприятий.

В централизованном порядке до предприятий теперь доводились только задания по производству важнейших видов продукции в натуре, выпуску новой техники и экспортной продукции, а также лимиты государственных капитальных вложений и материально-технических ресурсов. Также планировались задания по росту производительности труда и снижению себестоимости, реализации программ технического обновления производства. Задания по общему объему производства в деньгах вообще не устанавливались.

Насколько сократился спускаемый предприятиям перечень показателей, можно видеть на следующем примере: по министерству легкой промышленности Белоруссии производство продукции в натуральном выражении планировалось в 1983 году по 124 позициям, а в 1984‑м – по 24 [357, C. 48].

Выполнение договоров поставки было основным критерием оценки работы предприятия, за 100 % выполнения договорных обязательств фонд материального поощрения разрешалось увеличить сразу на 15 %, а за каждый процент недовыполнения его размер, наоборот, урезался на 3 %. Экономические нормативы (условия и проценты отчислений от прибыли в фонды) должны были устанавливаться на всю пятилетку и доводиться до предприятий заранее.

Фонд оплаты труда (ФОТ) должен был формироваться на базе стабильных нормативов по вариантам:

• как процент от стоимости реализованной либо нормативной чистой продукции;

• либо как процент от процента прироста объемов производства;

• либо на основе норматива зарплаты на единицу продукции в натуральном выражении.

Фонд оплаты труда делился на две части: базовую и приростную. Базовая часть ФОТ на плановый год была такой же, как в предыдущем (базовом) году, но при условии, что рост производительности труда в плановом году был не меньше, чем в отчетном. Если темп роста производительности труда замедлялся, сокращалась и базовая часть ФОТ. Приростная часть ФОТ зависела от увеличения объемов выпуска. За каждый процент прироста нормативной чистой продукции (НЧП) было разрешено увеличивать ФОТ на определенный процент (в большинстве случаев – 0,35 %). Ранее ФОТ так или иначе зависел от численности работников и средней заработной платы – сокращая работников, предприятие лишалось части ФОТ. Новый порядок должен был это исправить.

За освоение продукции, которая по качественным показателям соответствует лучшим мировым и отечественным образцам, предусматривались дополнительные премии, которые могли достигать трех окладов в год. Также надбавки к зарплатам разрешалось выплачивать за счет экономии фонда оплаты труда при сокращении работников, то есть восстанавливались принципы щекинского метода.

Фонд материального поощрения тоже делился на две части: базовую и приростную, но зависел не от роста производительности труда, а от снижения себестоимости. При этом если задания по производительности труда не выполнялись, средства фонда материального поощрения принудительно переводились в фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства. В совокупности это должно было обеспечить привязку вознаграждения к обоим ключевым показателям эффективности (производительность и себестоимость).

Восстанавливалась урезанная в предшествующее десятилетие самостоятельность предприятий в расходовании фонда развития производства (ФРП), помимо него финансировать обновление основных фондов разрешалось за счет кредитов и средств на капитальный ремонт. За каждый 1 % прироста прибыли фонд развития производства увеличивался на 1 % по сравнению с фондом развития производства базового года.

Строительство за счет собственных средств рекомендовалось вести преимущественно хозспособом, так как профессиональных строителей на все стройки хронически не хватало. Предполагалось, что рабочие, высвобожденные с основного производства благодаря росту эффективности, пойдут на стройки новых цехов и жилых домов для самих себя.

Помимо этих фондов на каждом предприятии с начала одиннадцатой пятилетки существовал еще Единый фонд развития науки и техники (ЕФРНТ) министерства, куда отчислялся определенный процент от стоимости продукции (3–7 %). По смыслу ЕФРНТ им распоряжалось министерство, но для участников эксперимента было сделано исключение: они могли оставлять себе 5 % от плановых отчислений в ЕФРНТ, 50 % отчислений от поощрительных надбавок к ценам, 100 % отчислений от выручки от реализации опытной продукции, если ее создание ранее было профинансировано за счет ЕФРНТ.

Важным новшеством было разрешение предприятиям оставлять часть валютной выручки себе. Это размывало введенную еще в 1918 году монополию внешней торговли, но гарантировало предприятиям, что валюта от экспорта «их» продукции останется у них и они смогут потратить ее на иностранные технологии.

Не менее важной новацией было упрощение процесса оформления цен на новую продукцию. Оптовые цены на опытные образцы (партии) предприятия могли теперь утверждать самостоятельно, по согласованию с заказчиком, если на них отсутствовали утвержденные цены. Другими словами, на новую продукцию вводилось рыночное ценообразование, которое Госкомцен должен был упорядочивать лишь постфактум.

Важнейшим в постановлении об эксперименте было требование к Госплану и Госснабу обеспечивать текущую и инвестиционную деятельность участников эксперимента ресурсами в полном объеме.

Результаты эксперимента

Андропов стал практически полностью неработоспособен в конце 1983 года и 9 февраля 1984 года умер. Его сменил на посту генсека Константин Устинович Черненко, который правил страной чуть больше года и не отметился никакими новациями в экономической политике. На ход эксперимента он влияния не оказывал.

Несмотря на то что в чистом виде эксперимент продлился менее двух лет, в его реализации успела проявиться та же внутренняя противоречивость, которая была свойственна косыгинской реформе.

Пожалуй, главным в эксперименте было требование к Госплану, Госснабу и Госстрою обеспечивать ресурсами стройки, ведущиеся за счет предприятий, так же как и стройки, осуществлявшиеся за государственный счет. Правда, было неясно, как сочетается июльское (1983 год) требование к Госплану обеспечивать стройки участвующих в эксперименте предприятий ресурсами с апрельским запретом (того же года) министерствам и ведомствам начинать новые не учтенные в пятилетнем плане стройки.

Первый зампред Госплана Литовской ССР, на территории которой проводился эксперимент в местной промышленности, писал по этому поводу в журнале «Плановое хозяйство»: «Образование нецентрализованных капитальных вложений в свое время уже имело место, однако пришлось от них отказаться ввиду нерешенных вопросов обеспечения материально-техническими ресурсами и мощностями подрядных организаций» [358, C. 57].

Приоритетное снабжение можно было обеспечить первым участникам, но очевидно, что при расширении охвата ресурсы бы закончились, тем более что предприятия с энтузиазмом взялись наращивать фонд развития производства. К примеру, львовское производственное объединение «Светоч» запланировало в 1984 году увеличить планируемый объем капиталовложений сразу на 61,9 % [359, C. 72].

Летом 1984 года сотрудник Госплана СССР В.А. Ржешевский на страницах «Планового хозяйства» признавался, что материально обеспечить фонд развития производства получится не раньше двенадцатой пятилетки, так как «единовременное уменьшение централизованных капитальных вложений на сумму указанного фонда практически невозможно. Это может привести к свертыванию начатых работ» [360, C. 40]. Чуда не произошло. Увеличить нецентрализованное строительство, не сокращая централизованные государственные программы, было нельзя.

В результате план по вводу в действие основных производственных фондов за первые пять месяцев 1984 года был выполнен в Минпищепроме Украинской ССР всего лишь на 43 %, в Минлегпроме Белорусской ССР – на 66 % и в Минместпроме Литовской ССР – на 88 % [361, C. 61]. Основной причиной были недопоставки оборудования [362, C. 58], из-за которых срывались планы предприятий по техническому перевооружению. Со снабжением текущей производственной деятельности сырьем было полегче: заявки участников эксперимента помечались красной полосой и удовлетворялись в приоритетном порядке. Характерная деталь: после первого года эксперимента большинство руководителей все равно считали, что его успех в первую очередь будет зависеть от улучшения материально-технического снабжения (а не от новых правил стимулирования) [363, C. 67].

С расширением эксперимента обеспечивать приоритетное снабжение становилось все сложнее: начальник планово-экономического отдела Кыштымского машиностроительного завода приводил в «Плановом хозяйстве» данные, что в 1984 году заводу выделялось проката, электродвигателей, подшипников, магнитных пускателей в среднем на 7 % меньше потребности, а в 1985 году, когда число участников эксперимента выросло в несколько раз, – уже на 24 % меньше потребности [328, C. 49]. Основным критерием оценки работы участников эксперимента было выполнение ими договоров поставок, предприятия писали, что нужно ввести право отмены или отсрочки договора, для выполнения которого органами материально-технического снабжения не выделены ресурсы, чтобы не быть без вины виноватыми. Снова начались игры с отчетностью: учет велся в укрупненных показателях, что позволяло платить штрафы торговым организациям за срыв поставок конкретных товаров и при этом иметь 100 % выполнения договорных обязательств.

Что до непосредственных результатов работы, картина была аналогичной косыгинской реформе: все финансовые показатели работы предприятий улучшились, но при этом объемы роста прибыли и отчислений в фонды стимулирования, несмотря на все ограничения, намного опережали прирост производства продукции.

По итогам всего 1984 года объемы производства и темпы роста производительности труда по всем министерствам, участвующим в эксперименте, выросли в среднем на 1,5–2 процентных пункта, а объемы прибыли – на 7 процентных пунктов. Основным способом накрутки прибыли и премиальных фондов был выпуск товаров со знаком качества и индексом «Н» (новинка). За 1984 год темпы роста всей товарной продукции составляли по разным министерствам от 2,5 до 5 %, а темпы роста продукции со знаком качества и индексом «Н» – от 4,4 до 18 % [362, C. 52]. По Минтяжмашу и Минэлектротехпрому по итогам 1984 года прирост отчислений в фонд материального поощрения был обусловлен прибылью от «новинок» на 62 % и 41 % соответственно [362, C. 57]. Министерства вовсю пользовались данным им правом самостоятельно назначать цены на новую продукцию, результатом чего стал резкий рост производства псевдоновой продукции, которая отличалась от старой только повышенной ценой.

Минлегпром БССР в 1985 году перевыполнил плановое задание по «новинкам» в 1,5 раза, правда, как выяснилось, половина «новых» тканей отличалась от старых только обновлением рисунка. Таким нехитрым путем Минлегпром БССР выполнил условия, позволившие ему увеличить отчисления в фонд материального стимулирования по этому источнику на 40,3 %. Более дорогая продукция номинально увеличивала производительность труда, так что увеличение премиальных фондов шло как за освоение «новинок», так и за рост производительности труда.

Госбанк СССР в докладе в Совет министров СССР о выполнении плана 1984 года в части денежного обращения специально остановился на поведении предприятий, участвовавших в эксперименте. Председатель правления Госбанка СССР В.С. Алхимов писал: «Госбанк СССР считает необходимым доложить, что на предприятиях ряда министерств, участвующих в экономическом эксперименте, соотношение между ростом производительности труда и его оплаты сложилось значительно хуже, чем в целом по промышленности. <…> Поскольку правильное соотношение между производительностью труда и его оплатой является одним из обязательных условий устойчивости денежного обращения и учитывая, что круг министерств, участвующих в эксперименте, расширится, Госбанк СССР просит Совет министров СССР поручить Госплану СССР и соответствующим министерствам осуществить меры, обеспечивающие коренное улучшение этого соотношения» [220, C. 125].

Проще говоря, расширение эксперимента означало неминуемый бюджетный кризис и рост товарного дефицита. И все это происходило еще до прихода к власти Горбачева.

Развитие эксперимента

С января 1985 года число участников эксперимента было резко расширено. В него дополнительно включили 1850 предприятий промышленности и свыше 3 тысяч предприятий бытового обслуживания населения. С 1985 года вводился дополнительный критерий: затраты на 1 рубль товарной продукции требовалось ежегодно снижать на 1,5–2 %. При выполнении задания по снижению материальных затрат фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства предприятий увеличится на 10 % за каждый процент снижения по сравнению с базовым годом, а при невыполнении соответственно уменьшится. Это должно было дополнительно мотивировать предприятия сокращать себестоимость [361, C. 64]. Кроме того, с 1985 года подробнее детализировались задания по выпуску экспортной продукции, а также запчастей к ней.

Совершенно исключительные условия эксперимента с 1985 года выбили себе АвтоВАЗ и Сумское машиностроительное производственное объединение имени М.В. Фрунзе. Этим двум объединениям были позволены немыслимые ранее льготы.

По постановлению Совмина СССР от 28 января 1985 года № 97 «О дальнейшем развитии экономического эксперимента по расширению прав производственного объединения “АвтоВАЗ”» ему разрешалось оставлять себе 47,5 % прибыли против разрешенных ранее 15 %. Также АвтоВАЗу разрешили направлять в фонд развития производства 40 % валютной выручки от продажи автомобилей в капиталистические страны, 50 % валютной выручки от продажи запчастей в капиталистические страны и 10 % валютной выручки от продажи автомобилей в страны СЭВ [364, C. 9]. По расчетам, это должно было обеспечить наполнение 36 % ФРП свободно конвертируемой валютой.

Такие средства позволили бы приобретать иностранное оборудование, комплексно модернизируя всю производственную цепочку. ВАЗ мог передавать до четверти своего валютного фонда предприятиям-смежникам для закупки импортного оборудования, а также передавать часть фонда стимулирования своим поставщикам и подрядчикам для поощрения за своевременные поставки.

При этом плановое централизованное снабжение объединения необходимыми для реконструкции производства материалами и оборудованием сохранялось и гарантировалось. Фонд развития предприятия должен был «обеспечиваться выделением оборудования, лимитами подрядных работ и другими ресурсами в первоочередном по сравнению с централизованными капитальными вложениями порядке» [364, C. 8].

Таким образом, основное содержание эксперимента свелось к тому, чтобы радикально пересмотреть взаимоотношения объединения и государственного бюджета, оставляя в распоряжении АвтоВАЗа гораздо больше средств, чем прежде. ВАЗ со смежниками и поставщиками переставали зависеть от правительственных решений о выделении средств на капиталовложения. Но одновременно это означало, что государственный бюджет получает меньше доходов от АвтоВАЗа, а значит, имеет меньше финансовых возможностей развивать другие отрасли экономики. Сумское производственное объединение получило аналогичные привилегии.

Автором «вазовского» варианта эксперимента был директор Волжского автомобильного завода (ВАЗа) по экономике и планированию Петр Макарович Кацура. В октябре 1985 года Н.И. Рыжков предложил П.М. Кацуре возглавить отдел по вопросам совершенствования управления народным хозяйством Совмина СССР и потребовал с 1 января 1986 года распространить эксперимент на всю экономику [355, C. 89].

Позднее сослуживцы Кацуры в правительстве отмечали, что эксперимент на ВАЗе базировался именно на исключительных условиях функционирования завода. Работавший с ним Э.А. Карапетян говорил: «Вылезал же АвтоВАЗ на том, что ему направлялись все необходимые ресурсы для проведения эксперимента…» [355, C. 89]. Работавший в Госкомитете по науке и технике В.А. Покровский был столь же критичен: «Эксперименты были крайне примитивными – мы тебе даем бюджетные деньги, а ты работай, как будто в рыночных условиях. И предприятия, конечно, прекрасно себя чувствовали в этих условиях» [355, C. 68].

В то же время тенденции развития эксперимента, которые проявились в его вазовском и сумском вариантах, явно показывали, к чему стремились руководители предприятий: полная самостоятельность и оставление в своем распоряжении всех доходов, но при сохранении гарантированного снабжения по твердым ценам. Снабжаться как при социализме, а работать как при капитализме.

Постановлением ЦК КПСС и СМ СССР от 12 июля 1985 года № 669 условия эксперимента с 1 января 1986 года должны были распространиться на все отрасли промышленности, транспорта и бытового обслуживания, на условиях эксперимента должны были начать работать предприятия, выпускающие половину всей промышленной продукции. Но если эксперимент держался на привилегированном снабжении участников, то расширение эксперимента означало его конец.

Структурные сдвиги

В своей первой экономической речи на посту генсека при обсуждении плана на будущий 1983 год Ю.В. Андропов указал на несколько отраслей, требующих повышенного внимания. В первую очередь он отметил важность выполнения Продовольственной программы, затем остановился на необходимости расширения производства потребительских товаров, в том числе на предприятиях ВПК. Для экономии топливно-энергетических ресурсов он предложил создать в Верховном Совете СССР постоянные комиссии по энергетике, а также остро раскритиковал МПС за плохую работу железных дорог, отметил провалы в черной металлургии и застаревшие проблемы в строительстве.

В конце марта 1983 года была принята программа развития электроэнергетики Сибири на период до 1990 года.

За 15 месяцев правления Андропова существенных структурных сдвигов не произошло, да и не могло произойти, но значительный интерес представляют взгляды ученых на желаемые изменения. В «Комплексных программах» структурный маневр и более рациональное распределение инвестиций были одним из основных предлагаемых «рецептов» выправления ситуации в экономике.

Исходя из потребностей других отраслей ученые предлагали немного снизить долю капитальных вложений, направляемых в сельское хозяйство: с 29,3 % в 1970‑е годы до 27–28 % в 1980‑е годы [272, C. 114]. Внутри сельского хозяйства надо было перераспределить ресурсы в пользу строительства холодильников, фруктохранилищ, элеваторов и складов, а также дорог к ним, чтобы лучше сохранять уже произведенный урожай.

Предлагаемый на одиннадцатую пятилетку переход к снижению доли нового строительства и увеличению доли реконструкции должен был не только помочь решить проблему с нехваткой рабочих рук для новых заводов, а также повысить технический уровень действующих предприятий, но и высвободить ресурсы строительных организаций для жилищного, культурно-бытового и прочего непроизводственного строительства [272, C. 104].

Для этого, в свою очередь, нужно было увеличить вложения в машиностроение, чтобы было чем реконструировать действующие производства. За девятую-десятую пятилетки сложилось недофинансирование машиностроения, которое все больше и больше привязывало СССР к поставкам иностранной техники. Одиннадцатая пятилетка тоже была сверстана так, что в тяжелое и транспортное машиностроение вкладывалось в 28 раз меньше средств, чем в отрасли, для которых оно изготовляло машины; в машиностроение для сельского хозяйства – в 18 раз; в химическое и нефтяное машиностроение – в 47 раз [365, C. 48].

В этом плане стратегия «ускорения» с упором на машиностроение, которую проводили в начале перестройки (в 1985–1987 годах), действительно была необходимой мерой, которая, однако, в тех условиях только еще больше разбалансировала бюджет.

Бюджетная несбалансированность

В.В. Коссов, работавший в Госплане СССР до начала 1980‑х годов, говорил мне, что он отвечал за материальное производство, но по работе вообще не касался проблемы бюджетных денег. Представители отраслевых отделов обсуждали с ним суммы капитальных вложений, подразумевая их обеспеченность или необеспеченность подрядными строительно-монтажными работами, а также введение новых мощностей, но вопрос о том, что в бюджете может не быть денег, чтобы все это профинансировать, даже не ставился[167].

Возможно, именно таким «легким» отношением к бюджету объясняется то, что с начала 1980‑х годов бюджетные проблемы ощущались все явственнее. К концу перестройки они станут чуть ли не главными.

В связи с тем, что за три года одиннадцатой пятилетки (1981–1983) прирост по важнейшим показателям развития хозяйства отстал от запланированного уровня, существенно возросло напряжение в реальном балансе доходов и расходов государства. Только недобор прибыли по народному хозяйству против расчетов по пятилетнему плану за три года составил 30 млрд рублей, а выплаты зарплаты превысили плановые на 4,4 млрд рублей. Разрыв между доходами и расходами составил 36 млрд рублей.

При этом министерства и ведомства демонстрировали ту же беспечность по отношению к бюджетным вопросам, что и В.В. Коссов: по предложениям министерств, ведомств и советов министров союзных республик, представленным в Госплан СССР в связи с разработкой проекта плана на 1984 год, разрыв между доходами и расходами государства должен был достигнуть 73 млрд рублей.

В этих условиях Госбанк СССР все активнее предоставлял Минфину СССР займы на покрытие бюджетных расходов из средств населения. Впервые такая практика возникла в 1968 году. Займы предоставлялись под 3 % годовых и фактически не имели срока погашения. К началу 1984 года общая задолженность бюджета Госбанку достигала 88 млрд рублей [278, C. 163], а к началу 1986 года – уже 106,7 млрд рублей.

Население клало деньги в банк, банк этими средствами затыкал дыру в бюджете. В 1976 году на эти цели было использовано 7 млрд рублей, в 1979 году – 9 млрд рублей, в 1980 году – 5,5 млрд рублей, по плану на 1984 год – 6 млрд рублей.

Общая сумма средств населения на вкладах в Госбанке СССР увеличилась за 15 лет (1971–1985 годы) на 238,1 млрд рублей, или в 4,3 раза, и достигла 309,8 млрд рублей.

При оценке этой финансовой схемы надо помнить, что значительная часть вкладов населения на сберкнижках была вынужденной, вызванной нехваткой нужных товаров, принудительным отложенным спросом.

Складывался порочный круг: предприятия выплачивали работникам зарплату, объективно не заработанную, и не выполняли планы по выпуску, прибыли и отчислениям в бюджет. Эффективность бюджетных вложений продолжала падать, надо было вкладывать все больше и больше, чтобы получать все меньше и меньше. Население несло деньги в Госбанк, а он выдавал из них кредиты Минфину на покрытие все увеличивающегося бюджетного дефицита. С каждым циклом дыра в бюджете, а также «денежный навес», как вскоре стали называть не обеспеченные товарами средства населения, увеличивались.

Экономический эксперимент ускорил эти процессы, так как его участники, получив больше финансовой свободы, тут же начали ею злоупотреблять.

Но настоящие испытания ждали бюджетную систему в связи с инициативами нового генерального секретаря КПСС М.С. Горбачева, избранного на этот пост в марте 1985 года после смерти К.У. Черненко.

Политэкономическое резюме

Значимость короткого правления Андропова и Черненко для истории советской экономики в том, что в эти полтора года были намечены те направления реформ, которые М.С. Горбачев усилил и углубил, а кое-где и довел до гротеска.

В какой-то мере повторилась ситуация начала 1950‑х годов, когда основные направления реформ (десталинизация, повышение экономической заинтересованности колхозников, развитие потребительского сектора, сокращение оборонных расходов, демократизация управления) начал проводить Маленков, но затем его инициативу перехватил Хрущев.

К моменту избрания Михаила Сергеевича Горбачева генеральным секретарем уже были обозначены кампании по пересмотру отдельных теоретических догм о природе советского социализма, оживлению общественной инициативы и повышению открытости работы государственных органов, приняты постановления об участии трудовых коллективов в управлении предприятиями (пока – с правом совещательного голоса), разрешена индивидуальная трудовая деятельность и продажа государственной собственности частным лицам.

Наконец, к марту 1985 года в стране уже больше года шел «широкомасштабный экономический эксперимент». Его большая историческая ценность заключается в том, что он в очень короткие сроки выявил все противоречия косыгинской реформы, показал, что они являются не результатом противодействия брежневского окружения, боязни Пражской весны или недостаточной прозорливости самого А.Н. Косыгина. Повторение спустя 20 лет того же результата (опережающий рост выпуска дорогой продукции, денежных доходов и поощрительных фондов, нарастание бюджетного дефицита и невозможность материально обеспечить инвестиционные программы предприятий) означало, что выбранный путь реформирования через рост самостоятельности предприятий при сохранении их монопольного положения, нерыночных цен и централизованного снабжения объективно ведет к разбалансировке экономики.

Опыт косыгинской реформы, а затем опыт эксперимента и перестройки, так же как и опыт реформ в восточноевропейских странах, свидетельствует, что в централизованных экономиках советского типа предприятия продолжают функционировать как разъединенные звенья общественного механизма, сохраняющие частный характер присвоения. Зарплаты и премии работников были привязаны к промежуточным показателям производства, будь то валовый выпуск, объем отгруженной продукции, выпуск продукции, аттестованной как «новинка», и так далее, но не к конечному полезному эффекту для потребителя.

В капиталистической экономике, исключая монопольные и квазимонопольные рынки, стремление производителя получать повышенное вознаграждение уравнивается со стремлением покупателя получать качественную вещь через конкуренцию и свободные рыночные обмены, через действие закона стоимости.

Любое расширение финансовых прав предприятий в той экономической системе, которая сложилась к середине 1960‑х годов, ведет к злоупотреблению монопольным положением в виде увеличения цен на свою продукцию и одновременно к попыткам вытянуть из государственной системы снабжения максимум ресурсов.

Важнейшим выводом из всего опыта советского социализма является то, что даже после изгнания частных владельцев и создания единого народнохозяйственного комплекса труд не приобретает непосредственно-общественного характера, и если устремлениям предприятий не противостоит воля центральной власти, то начинается стихийный передел ресурсов, пусть даже номинально все ресурсы имеют одного собственника в виде советского народа.

Документы начала 1980‑х годов и воспоминания основных участников рисуют картину единого вектора экономической мысли: речь шла о демонтаже директивной плановой системы и переходе к «полному хозрасчету», то есть к экономической независимости производителей и, по сути, к рыночным отношениям между ними и госбюджетом. Далеко не все советские экономисты хотели капиталистической реставрации, и наверняка почти никто не хотел «дикого капитализма» 1990‑х годов, но они не видели другого способа придать экономической системе гибкость и при этом обуздать групповой эгоизм предприятий.

Те же аналитические доклады советских экономистов, где все настойчивее звучит мысль о самостоятельности предприятий, показывают, что при сохранении тенденций девятой-одиннадцатой пятилеток СССР вскоре был бы вынужден сократить объем своих социальных обязательств либо отказаться от части программ развития. Повышать эффективность сложившейся централизованной системы распределения ресурсов СССР не мог, а отказываться от социальных целей не хотел.

Сейчас можно рассуждать, насколько ведомственный эгоизм в принципе может быть побежден сочетанием контроля как «сверху», со стороны центральных плановых органов, так и «снизу», со стороны конечных потребителей. Но ясно, что такой контроль требует такой информационной прозрачности и такой системы политического представительства, каких в СССР не было. Хуже того, не было социальной силы, которая бы прямо поставила вопрос о ее создании.

С Горбачевым или без, но СССР ждал неизбежный трансформационный кризис с переводом экономики на рыночные рельсы. Команда Горбачева своими действиями предельно обострила этот кризис и в итоге не справилась с трансформацией, но начала ее не она.

Глава 16

Перестройка (1985–1991)

Если по каждой из эпох до 1985 года можно с трудом найти несколько обобщающих экономико-исторических работ, то короткому, но яркому этапу с момента прихода к власти Горбачева до его ухода с поста президента СССР посвящены десятки исследований.

В первую очередь отмечу книги «История экономики СССР и России в конце ХХ века (1985–1999)»[366]; «История современной России: Истоки и уроки последней российской модернизации (1985–1999)»[367] и другие издания Фонда современной истории. Также нельзя не упомянуть интересную книгу «Революция Гайдара» П. Авена и спорную книгу «Гибель империи» самого Е.Т. Гайдара [16]. Про перестройку в финансовой системе писал Р.Г. Кирсанов (книги «Перестройка. “Новое мышление” в банковской системе СССР» и «Экономика и финансы СССР. 1979–1991 годы» [368]), о многочисленных проектах экономических реформ и закулисной борьбе вокруг них феноменально интересную, хоть и плохо структурированную книгу выпустил Н.А. Кротов («Акела промахнулся, запускайте Берлагу. Попытка понять смысл экономических реформ 1980‑х годов»[355]). Кроме того, этот период затронут в уже упоминавшемся двухтомнике Н. Митрохина [14, 15], очень содержательны работы Р.Г. Пихои [342, 356, 369] – и это я еще не начал перечислять зарубежных авторов. Работ по перестройке, где экономические реформы затронуты только как часть общей картины, кратно больше. Это дает мне возможность описать процесс лишь в общих чертах, отослав читателя за деталями к упомянутым книгам.

В наиболее общем виде перестройка в экономике представляла собой итеративный процесс нарастания нескольких кризисов: бюджетного кризиса, кризиса системы управления и контроля и последовавшего за ними кризиса распада прежних хозяйственных связей.

Предпринимаемые шаги сокращали возможности бюджета по финансированию необходимых мероприятий и возможности союзного центра по контролю за поведением предприятий и руководителей союзных республик. Получая меньше средств, местные руководители взамен требовали больше свободы, что в свою очередь приводило к следующим шагам по перераспределению средств и полномочий. Те предприятия, которым повезло производить востребованную потребительским или мировым рынком продукцию, с получением все большей оперативной свободы в условиях резкого расхождения внутрисоюзных и мировых цен, высокого уровня монополизма и запаса «лишних» денег у населения находили все больше и больше возможностей для извлечения сверхприбылей, переориентируя продажи своей продукции на более выгодные рынки и тем самым обрекая своих прежних потребителей на банкротство.

Накопленная за предыдущие годы дефицитность ресурсов означала, что даже небольшое сокращение производства в любом из звеньев производственной цепочки вызывает «эффект домино», так как резервы сырья и комплектующих отсутствуют.

Спад в экономике еще больше сокращал возможности бюджета и давал все больше козырей критикам союзного центра. Нескольких лет такого самоусиливающегося процесса распада хватило, чтобы некогда могучее государство прекратило свое существование.

До сих пор я старался сосредотачиваться исключительно на экономической сфере, но при анализе перестройки разделить экономику, политику и общественную жизнь просто невозможно. Перестройку, на мой взгляд, необходимо анализировать как единство трех процессов:

1. Идеологическая дестабилизация.

2. Экономическая дестабилизация.

3. Политическая дестабилизация.

Идеологические кампании по ревизии советского марксизма и продолжению десталинизации готовили общество к экономическим реформам, направленным на разрушение плановой модели, и так уже работавшей с перенапряжением. Предприятия пользовались свободой для присвоения государственных ресурсов, что усугубляло экономическую ситуацию и создавало благодатную почву для политического противостояния в виде «поиска виноватых». Чем хуже становилась экономическая ситуация, тем больше аргументов появлялось в пользу того, чтобы дальше разрушать плановую систему, так как стремительно усугублявшиеся проблемы с бюджетным и товарным дефицитом объявлялись все более и более неопровержимым доказательством нежизнеспособности плановой экономики.

Член коллегии Госплана СССР В.В. Коссов в интервью со мной говорил, что Советский Союз уничтожили два решения:

1. Антиалкогольная кампания, которая пробила дыру в бюджете.

2. Закон о государственном предприятии 1987 года, официально отменивший правило, согласно которому зарплата не может расти быстрее производительности труда, благодаря чему директора получили право «рисовать» незаработанную зарплату[168].

Соглашаясь с Коссовым в оценке этих инициатив, добавлю еще два решения, внесших важный вклад в развал экономической системы:

1. Отмена государственной монополии на внешнеэкономическую деятельность, что позволило производителям сырья, цены на которое на внешнем рынке были выше внутренних, продавать его за рубеж, оставляя без него советские заводы.

2. Разрешение частного предпринимательства (одиночного и кооперативного, включая создание частных банков) на льготных условиях, что вызвало огромный переток ресурсов из государственного в частный сектор и нарушение устоявшихся производственных цепочек, кризис снабжения и сбыта в государственном секторе экономики, резкий рост количества наличных денег в обращении, не подкрепленный ростом объемов товаров, и, как следствие, усиление инфляции и дефицитов.

Вместе с принятыми решениями важно также отметить решения, которые были необходимы, но не были приняты.

1. Не был ликвидирован или хотя бы сокращен «денежный навес», накопленный за предыдущие годы избыток не обеспеченных товарами денег на руках у населения. Наоборот, он резко вырос. Это создавало поистине золотые возможности для спекуляции любыми товарами.

2. Не была ликвидирована или хотя бы сокращена структурная несбалансированность экономики, из-за установки на форсированный рост и «мягких бюджетных ограничений» чуть ли не все ресурсы были в дефиците. В такой ситуации любой, кто смог бы предоставить их советским предприятиям, пусть по завышенным ценам, получил бы сверхприбыль. С другой стороны, это означало, что любое сокращение предложения ресурсов (например, из-за их продажи за рубеж или спекулянтам) тут же вело к «эффекту домино», резервов смягчить дефицит не было.

Часто перестройку делят на два этапа: первый, 1985–1987 годы, связываемый с концепцией «ускорения», когда Горбачев якобы пытался повышать темпы роста привычными административными методами, и второй, после 1987 года, когда было принято решение о переходе к рынку. В действительности, как мы знаем, в 1985 году уже было принято решение о распространении с 1986 года «широкомасштабного экономического эксперимента» на всю экономику, а на ВАЗе и Сумском ПО имени Фрунзе уже обкатывались более радикальные варианты эксперимента с полной хозяйственной самостоятельностью предприятий и сохранением за ними основной части прибыли и валютной выручки.

Поэтому, на мой взгляд, правильнее говорить не об этапах, а об акцентах экономической политики. В 1985–1986 годах такими акцентами были «ускорение» и антиалкогольная кампания; с 1987 года – «полный хозрасчет» и сама идея возврата к рыночной экономике; с 1989 года – борьба программ перехода к рынку и «война законов», переманивание союзных предприятий в республиканские юрисдикции и отстаивание приоритета республиканского законодательства (в том числе экономического) над общесоюзным.

Прежде чем перейти к основным реформам этого этапа, отмечу две их особенности:

1. У Горбачева и его команды не хватало терпения дождаться результатов предшествующих этапов реформирования, чтобы по ним скорректировать последующие. Андроповский «широкомасштабный эксперимент» решили распространить на всю экономику через полтора года после его начала, первоначальную концепцию «ускорения» стали править уже через год после начала и тому подобное. И если с 1988 года их все больше подгонял экономический и политический кризис, то первые шаги можно объяснить только желанием «быстрых результатов». Вот свидетельство Явлинского о подготовке «Закона о госпредприятии»: «Закон должен был вступить в силу только в 1991–1992 годах. На обсуждении концепции С.А. Ситарян заявил мне: “Вы что?! Закон нужен завтра!” Я удивился: “Как вы сделаете его так быстро, ничего же для него не готово! Можно, конечно, оставить все как есть, только названия поменять!” И получил ответ: “Никто не собирается ждать! Мне это в верхах даже не дадут сказать! Меня просто выгонят с Политбюро. Все хотят провести реформы в самое кратчайшее время. Поэтому я даже слушать вас не буду!”» [355, C. 450]. Как мы знаем, Явлинский вскоре сам поддался этому настроению и стал готовить программы перехода к рынку то за 400, то за 500 дней.

2. Концепции реформ разрабатывались в период, когда прямо говорить о переходе к рынку было невозможно, и людьми, которые капиталистическую экономику изучали только по книгам и часто неофициально. Риторика «улучшения хозяйственного механизма» переводила разговор в политически приемлемую плоскость, но одновременно не позволяла обсуждать многие содержательные аспекты реформ. Кроме того, неадекватная исследовательская «оптика», выработанная под специфические задачи советских общественных наук по идеологическому обслуживанию политических решений, сформировала искаженные представления реформаторов о том, как общество будет реагировать на «свободы».

Антиалкогольная кампания

Первой инициативой нового генсека стал комплекс мер по борьбе с пьянством. Соответствующая комиссия работала в Политбюро еще с 1984 года в рамках андроповского вектора на укрепление дисциплины. К тому времени потери от пьянства на производстве оценивались в 85–100 млн рублей ежегодно.

Проблема заключалась в том, что продажа водки была одним из наиболее простых способов насытить потребительский рынок и сбалансировать бюджет. Н.К. Байбаков в мемуарах признает, что находился в весьма противоречивой позиции, будучи одновременно главой Госплана СССР и членом комиссии Политбюро ЦК КПСС по борьбе с алкоголизмом: «С одной стороны, как руководитель планового органа я был заинтересован в увеличении производства спиртных напитков, прибыль от реализации которых, как известно, занимает весомое место в доходной части госбюджета, а с другой – как член комиссии должен был во имя сохранения здоровья общества решительно выступать против вредных обычаев и поднимать престиж трезвого образа жизни» [370, C. 144].

В действительности соображения бюджетной сбалансированности в этом противоречии год за годом брали верх: производство и продажа водки постоянно увеличивались. Если в 1950 году алкогольные напитки в общем объеме продаж продовольственных товаров составляли 21,4 %, то в 1969 году – уже 27,5 %[169]. В 1970 году на алкогольные напитки и табак приходилось 13,5 % всех расходов населения, а в 1980 году – уже 14,1 % при неуклонном росте зарплат [371, C. 96].

По приводимым Байбаковым данным, в плане на 1985 год водка занимала в товарообороте 24 % (!) [370, C. 148].

Постановлениями ЦК КПСС и Совмина СССР от 7 мая 1985 года было принято решение развернуть массовую агитационную кампанию против пьянства, запретить продажу алкоголя лицам, не достигшим 21 года, в рабочие дни алкоголь продавать только с 14 часов дня, начиная с 1986 года проводить ежегодное сокращение объемов производства водки и ликеро-водочных изделий, а к 1988 году полностью прекратить выпуск плодово-ягодных вин. Через 10 дней вышел указ об административной ответственности за распитие спиртных напитков в общественных местах.

Постановление реализовывалось «с перегибами на местах», что привело к сокращению выпуска не только водки и плодово-ягодных вин, но и вина, шампанского, коньяков. Продажа спиртного всех видов в пересчете на абсолютный алкоголь сократилась с 230,3 млн декалитров в 1980 году до 92,8 млн декалитров в 1987 году, то есть на 60 % [197, C. 459].

По плану на 1985 год, принятому до антиалкогольных постановлений, от реализации алкогольных напитков намечалось получить 60 млрд рублей прибыли. После принятия решений было получено в 1985 году 47,7 млрд, в 1986 году – 37,0 млрд, в 1987 году – 36,6 млрд, а в 1988 году, в связи с отменой антиалкогольной кампании, – чуть больше 40 млрд рублей [197, C. 457].

Поступление в бюджет одного только налога с оборота от продажи алкоголя сократилось с 36,7 млрд рублей в 1984 году до 27,0 млрд рублей в 1986 году [16, C. 238].

Все доходы от продажи алкоголя (включая налог с оборота и отчисления от прибыли) давали 15 % поступлений в бюджет. В 1986–1987 годах бюджетные доходы падали на 3–4 %, или в денежном выражении на 10–15 млрд рублей в год: за четыре года реформы казна недополучила 63 млрд [355, C. 123].

Помимо сокращения бюджетных доходов, кампания начиная с 1986 года вызвала резкий рост спроса на сахар, одеколон, жидкости для очистки стекол и другие спиртосодержащие товары бытовой химии. Росли продажи не только заменителей алкоголя, но и всех потребительских товаров. Начальник Главного управления информации при Совмине СССР (Главинформ) В.В. Коссов докладывал в правительство, что с середины 1985 года (то есть после старта антиалкогольной кампании) темпы продаж непродовольственных товаров удвоились. Но рост продаж уже к середине 1986 года натолкнулся на сокращение запасов в торговле[170]. Люди действительно стали меньше покупать алкоголь, но промышленность оказалась не готова предложить им другие способы траты денег.

Начиная с 1988 года реформу принялись тихо сворачивать. Официально решение о прекращении антиалкогольной кампании было принято после бурного обсуждения на Политбюро ЦК КПСС 8 сентября 1988 года [197, C. 460].

«Ускорение»

Как мы помним, в десятой-одиннадцатой пятилетках правительство было вынуждено пойти на сокращение темпов прироста капитальных вложений, так как фронт строительных работ существенно превышал возможности строительного комплекса и производителей инвестиционной продукции. Два десятилетия звучали призывы сократить число одновременно проводимых строек, чтобы быстрее их заканчивать. Однако призывы эти оставались на бумаге.

Согласно данным, подготовленным председателем правления Стройбанка СССР М.С. Зотовым по поручению М.С. Горбачева и Н.И. Рыжкова 6 августа 1984 года, на тот момент в стране в стадии строительства находилось 67,7 тысячи производственных строек. Зотов предлагал заморозить 40 % всех строек, чтобы быстрее закончить оставшиеся 60 %. Аналогичные призывы звучали с 1960‑х годов, но старое руководство было не в состоянии достаточно жестко сократить перечень строительства. Оказалось, что новое тоже не в состоянии.

Первое программное выступление М.С. Горбачева в роли генсека состоялось на апрельском пленуме 1985 года. Михаил Сергеевич заявил о необходимости интенсификации экономики и ускорения научно-технического прогресса, «перевооружения» всех отраслей народного хозяйства «на основе современных достижений науки и техники».

Для такого перевооружения нужно было сперва развить машиностроение, продукцией которого перевооружались бы другие отрасли. Горбачев потребовал уже в двенадцатой пятилетке ускорить темпы роста машиностроительной продукции в 1,5–2 раза.

Политика интенсификации появилась в речи генсека не на пустом месте. В 1984 году под руководством Ленинградской партийной организации Госпланом СССР, ГКНТ и президиумом АН СССР была утверждена территориально-отраслевая программа «Интенсификация-90», одобренная ЦК КПСС. Суть программы заключалась в техническом перевооружении предприятий на базе комплексной автоматизации с широким использованием ЭВМ. Если вспомнить, что основным политическим соперником Горбачева в борьбе за пост генерального секретаря одно время считали первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Г.В. Романова, то можно предположить, что Горбачев, недолго думая, позаимствовал политическую программу у своего менее удачливого конкурента.

11–12 июня 1985 года в ЦК КПСС состоялось совещание, посвященное вопросу ускорения научно-технического прогресса. На нем М.С. Горбачев поставил задачу увеличить капиталовложения для гражданских отраслей машиностроительных министерств в 1,8–2 раза по сравнению с одиннадцатой пятилеткой [365, C. 48].

Чего в выступлении Горбачева не было, так это указаний, развитие каких отраслей надо притормозить, чтобы перенаправить средства в машиностроение. Получалось, что нужно исхитриться развивать и остальные отрасли, но при этом найти дополнительные инвестиции в машиностроение.

Помимо чисто инвестиционных решений предлагались и организационные. Опять много говорилось и писалось о специализации предприятий и концентрации усилий.

12 сентября 1985 года вышло решение о проведении аттестации рабочих мест с тем, чтобы перевести сотрудников, работающих на современном оборудовании, на график с тремя сменами.

22 января 1986 года было принято решение о создании межотраслевых научно-технических комплексов для концентрации усилий на решении научных проблем, затрагивающих развитие сразу нескольких отраслей.

С 25 февраля по 6 марта 1986 года проходил XXVII съезд КПСС, ключевой идеей которого в экономической области стало требование удвоения общих объемов советской экономики к 2000 году. На съезде было озвучено решение направить на реконструкцию и техническое перевооружение производства свыше 200 млрд рублей капитальных вложений – больше, чем за предшествующие десять лет. Эта программа перестройки должна была стать самой дорогой. Для сравнения: все капитальные вложения по плану двенадцатой пятилетки первоначально составляли 170 млрд рублей. Заявление о выделении такой суммы было сделано уже в то время, когда антиалкогольная кампания, расширение экономического эксперимента и снижение цен на нефть на мировом рынке пробили дыру в союзном бюджете, а порядок в строительстве так и не был наведен. В 1985 году инвестиции из бюджета в народное хозяйство (производственную сферу) впервые превысили поступление доходов от нее в бюджет [372, C. 73]. Первоначальная технократическая концепция ускорения была расширена, зазвучали слова о необходимости расширения прав и самостоятельности коллективов промышленных предприятий.

Наконец, 21 марта 1986 года было создано Бюро Совмина СССР по машиностроению, образован Государственный комитет по вычислительной технике и информатике. Бюро совмина по машиностроению создавалось по образу Государственной комиссии по военно-промышленному комплексу, объединявшей все министерства и ведомства, работавшие на оборону. Появление системы бюро Совмина сократило полномочия министерств и снизило уровень ответственности их работников. Предполагалось, что это позволит повысить качество гражданской машиностроительной продукции, то есть была предпринята попытка скопировать в гражданском секторе систему военной приемки.

Решение о введении в гражданских отраслях военной приемки продукции было принято в мае 1986 года, сама военная приемка должна была заработать с начала 1987 года. К октябрю 1986 года службы госприемки контролировали порядка 30 % производимой в СССР продукции, к началу 1987 года они были развернуты практически на всех крупных предприятиях. Существенных улучшений деятельность этих служб не принесла: в условиях дефицита борьба за качество не имела смысла, раскупалось практически все, что попадало на рынок, а вдобавок в том же 1987 году законодательство стало меняться в сторону дальнейшего увеличения самостоятельности предприятий. Госприемка в этот тренд не вписывалась.

Последствия политики «ускорения», даже если бы ее удалось последовательно проводить несколько лет, должны были сказаться только в 13-й пятилетке. Нужно было сперва развить машиностроение, чтобы потом обновить оборудование в прочих отраслях. В краткосрочном периоде эта политика вызвала перенапряжение бюджета и еще больший рост недостроев. Огромное число заложенных в рамках «ускорения» предприятий так и остались на стадии котлована.

В 1988 году со вводом в действие закона о госпредприятии резко расширились права предприятий по распоряжению фондами материального стимулирования, что привело к резкому перераспределению капитальных вложений в непроизводственную сферу. Однако поскольку строительных материалов больше не появилось, с началом непроизводственных строек тормозились стройки производственные. Почти пятая часть всех капитальных вложений 1988 года пошла на рост омертвляемых в «незавершенке» материальных ценностей. В 1988 году были заморожены строительные объекты общей стоимостью 24,2 млрд рублей, но в то же время начаты новые стройки на сумму 59,1 млрд рублей [373, C. 26].

На конец 1989 года объем незавершенного строительства составил 180,9 млрд рублей, в том числе сверхнормативный – 39 млрд рублей. За четыре года (1986–1989) незавершенное строительство увеличилось на 60,5 млрд рублей, в том числе в 1989 году – на 22,6 млрд рублей [16, C. 228].

Я вырос в «городе советской электроники» Зеленограде, где в мае 1986 года в рамках «ускорения» решили строить огромный Центр по информатике и электронике (ЦИЭ), состоящий из 12 НИИ, КБ и связанных с ними опытных заводов четырех министерств и ведомств: Академии наук, Минэлектронпрома (МЭП), Минрадиопрома, Госкомитета СССР по вычислительной технике и информатике.

Комплекс ЦИЭ представлял собой круг диаметром почти километр со вписанными в него зданиями общей площадью 420 тысяч квадратных метров. Там должно было работать 20 тысяч человек, для чего рядом начали строить микрорайон на 150 тысяч жителей [374].

В 1990‑е и 2000‑е годы исполинские руины ЦИЭ с уходящими на несколько уровней под землю катакомбами были любимой игровой площадкой зеленоградских подростков, в том числе и меня. Циклопические развалины завораживали и будили фантазию о том, каким мог бы быть Зеленоград, если бы «ускорение» удалось.

Официально политику «ускорения» никто не отменял. Наоборот, дальнейшие реформы подавались в том ключе, что если раскрепостить работников предприятий и убрать висящий над ними бюрократический диктат, то ускоряться они будут еще лучше. Ускорение закончилось «явочным путем», когда, с одной стороны, в бюджете кончились деньги, а с другой – была разрушена прежняя система централизованного планирования и снабжения и предприятия-производители получили возможность не выполнять заказы на поставку оборудования, если считали их невыгодными для себя.

Условным концом ускорения можно считать 1989 год, когда для предприятий машиностроительного комплекса доля государственного заказа в общем объеме производства была резко сокращена до 25,3 % против 86 % в 1988 году. В частности, в госзаказе на этот год вообще не были предусмотрены поставки продукции машиностроения, изготовляемой предприятиями для собственных нужд и для министерств машиностроительного комплекса [375, C. 18–19].

Гласность

Проводимая с начала 1986 года политика гласности играла важную экономическую роль, без нее радикальные изменения в экономике и политике вряд ли были бы возможны. Гласность не означала свободы слова. Это была информационная политика, четко направляемая отделом пропаганды ЦК КПСС, который в 1985 году возглавил Александр Яковлев.

В феврале 1986 года в «Правде» была опубликована статья журналистки Т. Самойлис «Очищение», в которой утверждалось, что «вязкий партийно-административный слой» средних чиновников – главное препятствие преобразований в стране. В борьбе с той частью партийно-государственного аппарата, которая по тем или иным причинам не испытывала восторга от политики нового генсека, Горбачев решил опереться на прессу. М.С. Горбачев в 1986 году изложил свое представление о роли прессы как о своеобразной оппозиции власти, заменяющей отсутствующую настоящую политическую оппозицию [356, C. 10]. Огласка должна была помочь преодолеть бюрократизм и коррупцию, а также тихий саботаж решений, принимаемых верховной властью, средними этажами управления.

Второй задачей прессы в период гласности была подготовка общественного мнения к переходу к рынку. В декабре 1986 года при обсуждении проекта закона о государственном предприятии директор Института экономики АН СССР Л.И. Абалкин говорил: «Сегодня общественное мнение пока не готово к восприятию радикальных мер по перестройке хозяйственного механизма. Неподготовленность средств массовой информации к разъяснению закона об индивидуальной трудовой деятельности породила массу вопросов и пересудов, порой негативное отношение к нему. Нужна хорошо продуманная, последовательная и непременно упреждающая работа по разъяснению самой концепции и основных идей нового закона, его места в стратегии ускорения»[171].

Знаковых публикаций, меняющих отношение читателей к советской модели, было много. Отмечу статьи:

• Г.Х. Попова «С точки зрения экономиста» («Знамя», № 10–11, 1986 год). Статья была посвящена публикации романа А. Бека «Новое назначение», но в ней Гавриил Харитонович впервые определил советскую экономическую систему как административно-командную. То, что выводы о сути советской экономики были сделаны на основе художественного произведения, в то время никого не смутило.

• Л. Пияшевой «Где пышнее пироги?» («Новый мир», № 5, 1987 год) – с выводом, что чем больше рынка, тем пышнее пироги.

Организационно политика «гласности» была реализована заменой главных редакторов большинства центральных газет и журналов («Известия», «Огонек», «Московские новости», «Комсомольская правда», «Аргументы и факты», «Московская правда», «Московский комсомолец», «Юность», «Новый мир» и другие) и проведением с ними регулярного инструктажа, которым занимался Яковлев в ЦК партии. Новый главред «Огонька» Виталий Коротич позже писал, что гласность вплоть до 1990 года развивалась под строжайшим надзором [348, C. 85].

В действительности гласность начала выходить из-под контроля уже в октябре 1987 года, после «бунта Ельцина», когда газеты стали создавать опальному политику ореол борца за правду.

Закономерным итогом этого процесса оказалось принятие 14 мая 1990 года закона № 1478–1 «О защите чести и достоинства президента СССР», который должен был оградить Горбачева от нападок прессы.

Рост своеволия прессы совпадал с укреплением альтернативных центров политической и экономической власти, которые тоже стремились использовать общественное мнение для защиты своих прав и своей собственности. Уже в 1988 году кооператоры активно использовали прессу, чтобы не допустить повышения налогообложения кооперативов, о чем еще пойдет речь ниже. Пресса чем дальше, тем больше препятствовала экономической политике союзного правительства.

Бюджетный дефицит

Помимо вышеописанных антиалкогольной кампании и ускорения, было еще несколько внешних и внутренних причин, повлиявших на рост дефицита бюджета и сокращение возможностей союзного правительства по финансированию экономики.

Самая известная из них – падение мировых цен на нефть в 1986 году. Если в ноябре 1985 года один баррель стоил 30 долларов, то через пять месяцев – всего 12. Этот фактор популяризировал Е.Т. Гайдар в своей книге «Гибель империи», где он отчасти снимает вину за развал СССР с Горбачева и его команды. Гайдар сначала рассуждает о том, что родовое свойство империй – распадаться, а затем подводит читателя к мысли о том, что раз уж зависимость СССР от экспорта углеводородов сложилась при Брежневе, то и вина за то, что Союз не пережил падения цен на нефть, тоже лежит в первую очередь на нем.

По оценке министра финансов Гостева, потери СССР от падения цен на нефть в 1986 г. составили 15 млрд рублей [355, C. 128]. Эта цифра сопоставима с ежегодными потерями от все той же антиалкогольной кампании, на которую мировые цены, разумеется, не влияли.

Однако для СССР в первую очередь была важна не общая сумма потерь, а потери валютной выручки. По данным Е.Т. Гайдара, сокращение притока валюты от продажи нефти в развитые капстраны составило 8 млрд инвалютных рублей [16, C. 237]. Гайдар делает вывод, что сокращение валютной выручки повлияло на сокращение закупок нового оборудования и иностранных потребительских товаров, но при этом сам же приводит данные, свидетельствующие, что ни в 1986, ни в 1987 году существенного сокращения импорта потребительских товаров не произошло, он сократился с 8,7 млрд инвалютных рублей в 1985 году до 7,9 млрд инвалютных рублей в 1987‑м, но эта цифра по-прежнему была выше уровня 1984 года, когда иностранного ширпотреба закупили на 7,6 млрд инвалютных рублей [16, C. 239].

Другое дело, что из-за антиалкогольной кампании вырос спрос населения на прочие потребительские товары, и прежнее их предложение уже не могло удовлетворить людей, но это не связано с ростом цен на нефть.

С. Ермолаев посвятил нефтегазовой зависимости Советского Союза целое исследование и пришел к следующему выводу: «Несмотря на столь сильное падение цены на нефть, нельзя однозначно утверждать, что это сыграло ключевую роль в распаде СССР» [349, C. 49]. Он же приводит данные, из которых следует, что СССР при продажах нефти ориентировался не на мировые цены и размер получаемой ренты, а на свои потребности в валюте. При себестоимости добычи и транспортировки порядка 5,33 доллара за баррель цена даже в 12 долларов обеспечивала маржу больше 100 %. Экспорт нефти вырос со 193,5 млн тонн в 1985 году до 215,6 млн тонн в 1989 году, что должно было сгладить последствия ценового шока.

Дальнейшее наращивание экспорта (а добыча нефти в том же 1989 году составила 607,2 млн тонн) уперлось в последствия крупнейшей в истории страны техногенной катастрофы: аварии на Чернобыльской АЭС.

Только первоначальные расходы на ликвидацию последствий аварии обошлись стране в 8 млрд рублей [348, C. 81], но, возможно, самым чувствительным были не прямые потери, а то, что авария на ЧАЭС поставила крест на всей программе массового строительства атомных электростанций, запущенной за 15 лет до этого. Бросовыми становились вложения в строительство Атоммаша и всего города Волгодонска, до расследования причин аварии были приостановлены работы на всех строящихся АЭС, которые потом так и не возобновились из-за безденежья и распада страны (исключение – Ростовская АЭС, достроенная в 2001–2018 годах).

Напомню, что грандиозный план строительства сначала завода по массовому производству реакторов (Атоммаша), а потом и самих АЭС должен был резко снизить долю нефтепродуктов в топливно-энергетическом балансе страны и тем самым позволить направлять на экспорт больше нефти. Эта возможность оказалась утраченной.

Еще большими оказались непредвиденные затраты на борьбу с последствиями страшнейшего землетрясения, произошедшего в Армении 7 декабря 1988 года. В результате землетрясения, по официальным данным, погибли 25 тысяч человек, еще 140 тысяч стали инвалидами, более 500 тысяч лишились крова. Только материальный ущерб от стихийного бедствия был оценен в 10 млрд долларов (порядка 13 млрд рублей) [376].

Еще не зная ничего обо всех грядущих проблемах, новое руководство в 1985–1986 годах увеличило зарплаты и социальные выплаты.

В мае 1985 года были приняты решения о росте пенсий, совершенствовании оплаты труда научных работников, конструкторов и технологов промышленности, в июле зарплаты повысили аграриям, в декабре – мастерам, начальникам цехов и участков в промышленности.

В январе 1986 года были повышены пособия на детей военнослужащих и выплаты вдовам, а также пособия для одиноких матерей, вводились надбавки к зарплате работникам ряда регионов, в мае прошло новое повышение пенсий для пенсионеров, проживающих на селе, в сентябре были установлены дополнительные льготы для ветеранов ВОВ [348, C. 68].

В 1987 году были увеличены зарплаты работникам просвещения, здравоохранения, социального обеспечения. Повышение зарплаты затронуло 7 млн человек, дополнительные расходы на эти цели составили 3,8 млрд рублей, в том числе 3,5 млрд рублей за счет государственного бюджета [375, C. 71].

Результатом всех вышеперечисленных факторов стало то, что за три года пятилетки (1986–1988) в сравнении с цифрами, предусмотренными пятилетним планом, доходы государства сократились на 31 млрд рублей, а расходы выросли на 36 млрд рублей [16, C. 241]. Бюджетный дефицит в СССР, составлявший в 1985 году 17 млрд рублей, к 1989 году достиг 91,8 млрд рублей, что составляло около 10 % валового национального продукта [377].

У правительства было несколько возможных способов борьбы с дефицитом бюджета (помимо очевидного – сокращения расходов). В предыдущие годы для этого активно использовались:

1. внутренние займы (Госбанк СССР давал Минфину СССР взаймы средства граждан, которые лежали на сберкнижках);

2. изъятие так называемого «свободного остатка прибыли» – средств предприятий, которые по закону должны были оставаться в их распоряжении, но не могли быть потрачены из-за дефицита инвестиционной продукции.

Также можно было:

1. увеличивать внешний долг;

2. проводить эмиссию, то есть выпуск необеспеченных денег;

3. ну и сокращать расходы.

Правительство в той или иной мере использовало все эти способы.

За 1985–1989 годы внутренний долг вырос с 141,6 млрд рублей до 398,2 млрд рублей. Размер эмиссии наличных денег вырос с 4 млрд рублей в 1985 году до 18 млрд рублей в 1989 году [377].

В 1984 году платежный баланс СССР в свободно конвертируемой валюте был положительным и составлял 0,6 млрд долларов США, то есть СССР продавал за валюту больше, чем покупал. За 1985–1989 годы сальдо платежного баланса стало отрицательным и достигло в 1989 году 25,1 млрд долларов США. Нехватку валюты для импортных закупок СССР покрывал внешними займами. Внешний долг СССР вырос с 27,2 млрд долларов США в 1985 году до 46,3 млрд долларов США в 1989 году и 57,6 млрд долларов США в 1990 году [369, C. 14]. К концу 1991 года, то есть к моменту распада СССР, внешний долг достигал 62 млрд долларов США, а валютные запасы страны сократились всего до 50–60 млн долларов США (по свидетельству А. Нечаева и П. Авена), то есть были в 1000 раз меньше внешнего долга (!) [378]. Правда, А. Илларионов (Минюст РФ признал иноагентом) оспаривает их данные, называя цифру в 2,8 млрд долларов, но и это в разы меньше внешнего долга.

Параллельно с нарастанием бюджетного дефицита росли прибыли предприятий, которые еще считались социалистическими. В 1988 году план по прибыли в промышленности был перевыполнен на 4,4 %, или на 5,4 млрд рублей, прирост прибыли по сравнению с 1987 годом составил 12,6 млрд рублей, а темп прироста – 10,8 % [375, C. 45]. Однако работавшая в прошлом тактика пополнения бюджета «позаимствовать часть средств у предприятий» в этот раз дала сбои. В экономику стремительно вмешивалась политика. Несмотря на то что собственность еще формально оставалась «единой» и «общенародной», предприятия дружно выступили против попыток изъятия их доходов.

14 марта 1988 года был издан указ президиума Верховного Совета СССР № 8614-XI о ставках подоходного налога на членов кооперативов. Налог был прогрессивным и рос с ростом месячного дохода, составляя от 12,1 % от дохода при доходах в 500 рублей в месяц (что по тем временам соответствовало двум средним месячным зарплатам рабочих и служащих) до 60 % и более при доходах порядка 2,5 тысячи рублей в месяц (10 месячных зарплат).

В указе был пункт, согласно которому «в случае укрытия кооперативами по производству и реализации продукции и оказанию услуг доходов, подлежащих налогообложению, вся сумма укрытых (заниженных) доходов взыскивается в бюджет района или города, исполнительным комитетом Совета народных депутатов которого зарегистрирован устав кооператива, а также взыскивается штраф в размере 10 процентов от этой суммы».

Указ вызвал массовое протестное движение кооператоров, которые привлекли на свою сторону центральную прессу – «Известия» и «Литературную газету». Кооператоры настояли, чтобы их включили в комиссию Верховного Совета, которая рассматривала проект готовившегося в то время Закона о кооперативах, и добились сначала приостановки действия указа, а потом (в начале 1989 года) отмены процитированного выше пункта, тем самым фактически легализовав укрытие доходов от налогообложения [379, C. 20].

Закон о кооперации был принят в мае 1988 года и регулировал налогообложение кооперативов (а не кооператоров, как вышеупомянутый указ), однако конкретные ставки налога, а также порядок их исчисления и уплаты в бюджет должен был принять Совет министров СССР. Минфин летом 1988 года подготовил расчеты ставок по аналогии с размером отчислений от прибыли государственных предприятий. Выходило, что прибыль кооперативов надо облагать по ставке примерно 20 %, но при обсуждении этого предложения на заседании президиума Совмина СССР первый и, как оказалось, единственный вопрос докладчику – первому заместителю министра финансов СССР Владимиру Георгиевичу Панскову – задал председатель правительства Николай Иванович Рыжков: «Товарищ Пансков, вы что, хотите нас поссорить с народом, предлагая такие ставки налогов?» [380]

В итоге 29 июля 1988 года президиум Верховного Совета принял указ № 9327-XI, которым приостановил действие своего же мартовского указа и «временно» установил, что доходы кооператоров облагаются по тем же ставкам, что и доходы рабочих и служащих.

Это означало, что ставки для кооперативов были установлены на порядок ниже, чем для государственных предприятий, что, разумеется, привело к переводу производства из государственных предприятий в кооперативы. Подавляющее число кооперативов было создано на производственных мощностях действующих производств. Они продолжали выпускать ту же самую продукцию, получая сырье и материалы по твердым государственным ценам, но платили государству гораздо меньше налогов.

Новые ставки для кооперативов были установлены только через год, в августе 1989 года, но и они не могли превышать 35 % от дохода, то есть были существенно ниже первоначальных проектировок.

В июне 1990 года союзное правительство предложило повысить ставку налога на прибыль государственных предприятий до 55 % (35 % предназначались для союзного бюджета, а остальные – для республиканских и местных бюджетов). Это предложение вызвало сопротивление депутатов Верховного Совета СССР, который к тому времени уже избирался на альтернативной основе. В результате принятый им закон от 14 июня 1990 года «О налогах с предприятий, объединений и организаций» установил налог на прибыль в союзный бюджет по ставке 22 % вместо запрашиваемых 35 %. Ставки налога, зачисляемого в республиканские и местные бюджеты, должны были устанавливаться республиками, но не могли быть больше 23 % [377, C. 68].

Такое же сопротивление встречали попытки повысить налогообложение простых трудящихся и, само собой, попытки поднять цены.

В 1989 году по инициативе Л.И. Абалкина был введен налог на прирост фонда заработной платы. Дело в том, что за девять месяцев 1989 года при увеличении валового национального продукта на 3,6 % и производительности общественного труда на 2,2 % фонд оплаты труда по народному хозяйству возрос на 9,5 % [373]. Но вскоре под напором многочисленных требований из налога на прирост зарплаты сделали столько исключений, что он потерял смысл [355, C. 188].

Таким образом, всего за три года команда Горбачева сократила доходы бюджета, увеличила его расходы и вдобавок политикой гласности и демократизации отрезала сама себе возможность изымать спекулятивные сверхдоходы кооперативов и промышленности.

Тем самым дальнейшее увеличение рыночной свободы предприятий становилось практически безальтернативным, ведь государство больше не могло само развивать их за счет бюджета.

Что до попыток поднять цены, то они достойны отдельного раздела.

Проблема либерализации цен

Основной проблемой реформы цен было то, что ее так и не провели до самого распада СССР. После кровавого подавления волнений рабочих в Новочеркасске в 1962 году советская власть зареклась трогать цены на потребительские товары, особенно на продукты питания. Рост государственных расходов на закупки продовольствия у колхозов покрывался государственными дотациями: чем лучше питались советские граждане, тем больше становилась дыра в бюджете, но благодаря общей устойчивости советской финансовой системы государство могло себе это позволить.

Помимо заниженных цен на продовольствие государство поддерживало низкие цены на продукцию добывающих отраслей. По мере смещения основных районов добычи все дальше на восток и на север и удорожания машиностроительной продукции, а также общего снижения эффективности работы экономики из-за недостроев и дисбалансов издержки на добычу каждой дополнительной тонны сырья росли, но государство неохотно повышало цены, предпочитая дотировать отдельные убыточные предприятия через финансовую систему. В 1966–1967 годах была проведена реформа оптовых цен, они были повышены на 7 %, в том числе в тяжелой промышленности – на 15 %. Очередной пересмотр оптовых цен был в 1973 году, цены на коксующиеся угли и руды черных металлов были повышены на 9 %, а с 1976 года цены на прокат черных металлов поднялись на 4 %.

Но в целом производителям сырья было сложнее обосновывать рост цен, чем машиностроителям: если обрабатывающая промышленность имела возможность хоть каждый год выпускать новую версию станка, так или иначе объясняя его удорожание, то придумать новую, более дорогую марку угля или нефти было сложно.

В 1989 году тогдашний министр финансов В.С. Павлов приводил такие цифры: «сегодня уголь реализуется потребителям по 12 рублей за тонну, а государству он обходится в 18 рублей. Или, скажем, пшеница у колхозов и совхозов закупается в среднем по 142 рубля за тонну, а хлебоприемные комбинаты приходуют ее по 111 рублей, и на хлебопечение она уходит уже по этой цене. На регулирование подобных различий, а лучше сказать – несуразиц мы расходуем пятую часть государственного бюджета и примерно четверть всей прибыли, остающейся в хозяйствах. <…> на каждый вырученный рубль от реализации продовольствия государство несет 50 % убытка» [375, C. 58].

Когда предприятиям в 1987–1988 годах разрешили прямой выход на внешний рынок, производители сырья быстро выяснили, что мировые цены значительно выше внутренних и при продаже сырья за рубеж можно заработать гораздо больше, чем при продаже его советским предприятиям. Внутренние цены на энергоносители были в 5–10 раз дешевле, а на машины и оборудование в 1,5–3 раза дороже мировых. Чтобы обрабатывающая промышленность не осталась без топлива и сырья, нужно было ограничить экспорт и приблизить внутренние цены к мировым. В 1992 году сотрудники ЦЭМИ Д. Львов и В. Пугачев в «Российской газете» обнародовали расчеты, согласно которым при переходе на мировые цены нефтегазовая, лесная и энергетическая отрасли должны были стать сверхприбыльными, а машиностроение, химическая, легкая промышленность, сельское хозяйство, строительство, транспорт и связь – убыточными [381]. Ученые предлагали обложить добывающую промышленность рентными платежами и компенсировать из них убытки другим отраслям, чтобы не допустить их уничтожения, но для этого от государства требовалась политическая воля и способность подавить отраслевых лоббистов.

Повышение розничных цен на продовольствие было подготовлено еще в 1982 году при Брежневе. Цена на хлеб должна увеличиться втрое, на ситец – вдвое. Пропорционально им должны были повыситься цены на всю потребительскую корзину [15, C. 297]. Смерть Брежнева остановила реализацию этих планов. Новый генсек решил начинать свое правление не с роста цен, а с более популярных в народе мер типа борьбы с коррупцией.

XXVII съезд КПСС и июньский пленум ЦК 1987 года определили, что экономическая реформа должна начаться с упорядочения цен и заработной платы, с укрепления финансов страны. К тому времени ценовые дотации в СССР превысили 100 млрд рублей, или 400 рублей на жителя страны.

Но появление оппозиции и начало открытой политической борьбы осложнили возможность проведения денежной реформы. Перешедший в 1988 году из Госплана в Госкомцен А. Краснопивцев с грустью писал: «Если в 1986 году взгляды членов отделения экономики АН СССР и практиков на проведение реформы цен в основном совпадали, то к 1988 году почти все они стали выступать против нее. Дескать, повышение розничных цен подорвет доверие народа к перестройке, его надо отложить» [288, C. 417].

При этом предприятия, пользуясь данными им в 1987 году правами в области ценообразования, все-таки повышали цены, но стихийно, кто на сколько смог. Это увеличивало дисбалансы, а население все настойчивей требовало от бюджета компенсаций, то есть роста социальных расходов.

Розничные цены выросли в 1988 году лишь на 0,6 %, в 1989 году – на 2 %. По данным Н.И. Рыжкова, в 1988 году реформа цен потребовала бы пересмотра на сумму 100 млрд рублей, а в 1990 году – уже на сумму 200 млрд рублей [355, C. 279].

24 мая 1990 года на третьей сессии Верховного Совета СССР Н.И. Рыжков выступил с докладом «Об экономическом положении страны и о концепции перехода к регулируемой рыночной экономике» и обнародовал планы правительства по повышению через месяц цены на хлеб и хлебопродукты в три раза. С января 1991 года большинство оптовых и розничных цен должны были вырасти на величину от 50 % до 100 %. Хотя реформа предполагала пакет компенсационных выплат, население отреагировало на эти планы потребительской паникой, скупая в магазинах то немногое, что еще оставалось на прилавках.

Депутаты подвергли Рыжкова критике, к которой присоединился и М.С. Горбачев. Параллельно Ельцин и правительство РСФСР продвигали альтернативную программу «500 дней». Одной из ее идей была продажа госсобственности населению, чтобы дать ему способ потратить деньги и одновременно провести приватизацию. Борьба программ продолжалась всю вторую половину 1990 года, в конце года у Рыжкова случился инфаркт и он ушел в отставку, а реформа цен так и не началась.

Новый глава советского правительства В.С. Павлов в начале 1991 года попытался провести ограниченную конфискационную денежную реформу. 22 января 1991 года вышел указ об обмене пятидесяти- и сторублевых купюр. Вводились жесткие сроки обмена, и 500 рублями ограничивалась сумма, которую разрешалось взять из сберкассы. Реформа вызвала недовольство населения, но именно в силу того, что она затрагивала накопления населения, а не структуру цен, принципиально положение дел она не улучшила.

С 1 апреля 1991 года были в три раза повышены розничные цены на многие потребительские товары, но с учетом того, что всего за две недели до этого состоялся референдум о том, сохранится ли СССР, пусть и в обновленном виде, на либерализацию цен союзное правительство так и не решилось.

Демонтаж плановой экономики

При том, что общий тренд на рост самостоятельности, переход к полному хозрасчету и прямым хозяйственным связям (то есть прямой оптовой торговле) был обозначен еще в ходе «широкомасштабного экономического эксперимента», а также при том, что с начала 1985 года в рамках дальнейшего расширения эксперимента АвтоВАЗ и Сумское ПО имени Фрунзе уже действовали как независимые экономические агенты, новое руководство до крайности ускорило этот процесс.

Скорость изменений сама по себе была важным фактором успеха либо неудачи преобразований. Я считаю достаточно убедительной описанную во введении к главе 14 концепцию многоуровневой экономики Ю.В. Яременко, из которой следует, что за десятилетия существования при определенном уровне доступа к тем или иным ресурсам и определенном уровне цен на них этот установленный порядок приоритетов отпечатался в технологиях каждой отрасли. Причем большинство отраслей привыкли существовать в условиях дешевых массовых ресурсов, избыточный расход которых компенсировал нехватку дефицитных качественных ресурсов, – привыкли настолько, что единовременно выделенные прежде дефицитные качественные ресурсы просто не могли быть должным образом усвоены и использованы отраслью, которой они выделялись. В свою очередь, из этого следовало, что любое резкое изменение в доступности или в стоимости привычных ресурсов приведет к сокращению выпуска, потому что отрасли советской экономики находятся на разных технологических уровнях и не могут произвольно заменять свою «диету» на «диету» соседа.

И если еще в 1983 году в Комплексной программе научно-технического прогресса авторы предлагали растянуть смену экономической модели на 20 лет, то стремление нового генсека к скорейшей «революционной перестройке» само стало фактором, делающим позитивный результат практически невозможным.

Закон о государственном предприятии

Как мы помним, автором «вазовского» варианта экономического эксперимента был П.М. Кацура, которого Н.И. Рыжков летом 1985 года перевел в Москву, сделав начальником отдела по вопросам совершенствования управления народным хозяйством Совмина СССР и поручив с 1986 года распространить условия эксперимента на все отрасли экономики, переведя на них предприятия, выпускающие примерно половину всей промышленной продукции, транспортные организации и сферу бытового обслуживания (постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 12 июля 1985 года № 669).

В феврале-марте 1986 года состоялся XXVII съезд КПСС, на котором произошло расширение первоначальной концепции реформ. Вместо структурной перестройки экономики на базе ускорения развития машиностроения зазвучали слова о перестройке хозяйственного механизма и системы управления в целом. Основной целью экономических реформ должны были стать раскрепощение деятельности предприятия и создание стимулов для его эффективной работы.

В своем докладе Горбачев упомянул, что перестройка предполагает прежде всего перестройку деятельности центральных экономических органов, в частности Госплана СССР, который должен быть освобожден от текущих хозяйственных вопросов, чтобы сосредоточиться на «перспективных вопросах планирования, обеспечении пропорционального и сбалансированного развития экономики, проведении структурной политики, создании экономических условий и стимулов для достижения в каждой ячейке народного хозяйства наивысших конечных результатов» [382, C. 20].

Можно вспомнить, что при хрущевском реформировании Госплана использовалась схожая риторика.

В течение примерно полугода после съезда происходила конкретизация выдвинутых положений. Выкристаллизовалось два аспекта преобразований: экономический (стоимостные критерии, товарно-денежные отношения, частная собственность и личная заинтересованность) и политический (демократизация, низовой активизм, снижение директивной роли партии и госорганов).

Летом 1986 года началось распространение более радикальных вариантов экономического эксперимента («вазовского» и «сумского»). 14 августа 1986 года вышло несколько постановлений Совмина СССР о переводе на полный хозрасчет по образцу этих производственных объединений всех предприятий Министерства химического и нефтяного машиностроения СССР, Минприбора и Министерства нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности, а 23 октября на полный хозрасчет была переведена автомобильная отрасль.

Тогда же, во второй половине 1986 года, вышли постановления, которые ликвидировали действовавшую еще с 1918 года государственную монополию внешней торговли.

19 августа 1986 года появилось постановление ЦК КПСС и Совмина СССР № 991 «О мерах по совершенствованию управления внешнеэкономическими связями». Более чем 20 министерств и около 70 предприятий получили право с 1 января 1987 года самостоятельно выходить на внешний рынок. В декабре 1986 года были утверждены положения о хозрасчетных внешнеторговых организациях министерств, ведомств, объединений, предприятий и организаций, а в начале 1987 года – порядок создания совместных предприятий с иностранными фирмами.

Необходимо понимать, что в тех условиях внешняя торговля отдельными видами сырья и продукции была феноменально выгодна из-за существенного разрыва между мировыми и внутренними ценами, а также твердого курса рубля к доллару, весьма условно отражавшего реальное соотношение покупательной способности этих валют.

Осенью 1986 года по инициативе руководства страны одновременно началась подготовка двух пленумов ЦК КПСС: по экономической реформе и по перестройке работы партии и ее кадровой политики.

Экономический пленум планировали провести в конце 1986 года, но состоявшаяся в ноябре 1986 года всесоюзная конференция «Проблемы научной организации управления экономикой» выявила отсутствие единой позиции по вопросам путей и пределов демократизации управления и самостоятельности предприятий. Участники согласились только, что в первую очередь надо обеспечить перестройку ценообразования, финансово-кредитного механизма, материально-технического снабжения [355, C. 103].

В итоге политический пленум состоялся в январе 1987 года (от него иногда отсчитывают «второй этап перестройки», а экономический – только от июня 1987 года).

Параллельно с работой «партийных» рабочих групп (по идеологии под руководством А.Н. Яковлева и по экономике под руководством В.А. Медведева) реформы разрабатывались по линии Совмина.

8 октября 1986 года президиум Совета министров СССР поручил министерствам и ведомствам подготовить предложения к проекту закона «О социалистическом предприятии (объединении)». Для изучения предложений министерств и ведомств была создана рабочая группа под руководством Г.А. Алиева. Тон в ней задавал С.А. Ситарян, непосредственно координировавший работу по подготовке закона [379, C. 17].

Состав участников «партийной» и «министерской» рабочих групп во многом пересекался. В обоих списках мелькают фамилии Медведева, Аганбегяна, Ситаряна, Абалкина.

В марте 1987 года рабочая группа по подготовке пленума представила документ «Целостная концепция перестройки хозяйственного механизма в условиях перевода экономики на интенсивный путь развития». Видимо, его можно считать первой перестроечной программой экономических реформ. Она появилась, когда реформы шли уже три с лишним года (считая с начала «широкомасштабного эксперимента»).

Проект закона о госпредприятии поступил в Верховный Совет 5 мая 1987 года. Его представлял депутатам С.А. Ситарян, который заявил, что будущий закон – это исходный пункт реформирования всей экономической системы.

11 июня на заседании Политбюро рассматривался вопрос «О переводе объединений, предприятий и организаций отраслей народного хозяйства на полный хозяйственный расчет и самофинансирование». Докладывал опять Ситарян.

Степан Арамаисович Ситарян был совершенно непубличным человеком, занимавшим после перестройки должность президента Международной академии менеджмента – такой же малоизвестной организации, как и сам ее глава. А между тем по роли в перестройке его следовало бы поставить в один ряд с Рыжковым или Гайдаром. Ситарян курировал разработку обоих основных перестроечных законов: о предприятии и о кооперации, а ранее был участником всех реформаторских рабочих групп начиная с периода подготовки косыгинской реформы. В своих крайне лаконичных мемуарах он рассказывает, что его отец был репрессирован, а на самом Степане много лет висело клеймо «сына врага народа», из-за чего он не смог поступить ни в один технический вуз и вынужденно сделал жизненный выбор в пользу экономики [383, C. 56]. Тогдашние «органы» явно недооценили степень вреда, который может нанести советскому строю хороший экономист.

Проект закона о госпредприятии получил полную политическую поддержку на июньском (1987) пленуме ЦК КПСС (25–26 июня). Горбачев призвал к радикальной реформе управления экономикой: к ослаблению централизованного планирования и реформе цен. Через три дня после пленума, 30 июня 1987 года, закон о государственном предприятии и «пакет» из одиннадцати совместных постановлений ЦК и Совмина СССР, конкретизирующих его, были приняты Верховным Советом СССР.

Закон вводил «полный хозрасчет», то есть полную финансовую самостоятельность предприятий и их обособленность от бюджета. В законе было записано, что государство не отвечает по обязательствам предприятия, а предприятие – по обязательствам государства. Все развитие производства должно было финансироваться из прибыли, зарплата работникам также платилась из дохода предприятия, существовавшая ранее схема оплаты труда из бюджета при условии выполнения производственной программы отменялась. Это снимало действовавшие ранее ограничения на размер фонда оплаты труда.

Директивное планирование заменялось госзаказом, который должен был охватывать только часть производственной программы предприятия. Вне рамок госзаказа предприятия получали полную рыночную свободу.

Фондированное распределение дефицитной продукции отменялось, предприятия получили право свободного приобретения материальных ресурсов (конечно, если у них были на это деньги). Эта новация делала фактически ненужным существование Госснаба.

Собственность, находящаяся в распоряжении предприятий, продолжала считаться государственной, но предприятия получили право продавать, обменивать, сдавать в аренду любое движимое и недвижимое имущество другим предприятиям и организациям, а также оплачивать подрядные работы других организаций. Эта норма дополнила закон кооперации: госпредприятия стали активно выводить производственные фонды в кооперативы и брать их на субподряд, так как ставки налогообложения для кооперативов были гораздо ниже. Схема запустила процесс «первоначального накопления капитала» на выполнении госзаказов – за счет бюджета.

В отношении ценообразования закон занимал половинчатую позицию. Предприятия при продаже продукции «по прямым связям» непосредственно потребителю имели право самостоятельно устанавливать цены, но обязаны были «руководствоваться» при этом централизованно установленными ценами, вводя к ним доплаты или скидки. При этом «необоснованная» прибыль, полученная за счет завышенных цен, могла изыматься – правда, механизм такого изъятия в законе прописан не был.

Ограничения не распространялись на новую продукцию, в первые два года ее реализации предприятие могло устанавливать на нее любые цены по договоренности с торговыми организациями. Вполне ожидаемо, что по результатам проведенной в начале 1990 года проверки на фабрике «Большевичка» доля продукции с индексом «Н» (новинка) превысила четыре пятых от всего объема производства, другие предприятия не отставали [384].

За 1971–1988 годы рост потребительских цен (с учетом изменения структуры продаж) составил 142,2 %, или 2,1 % в год. Но в 1971–1985 годах он рос на 1,8 %, а в 1986–1988 годах – на 3,5 % в год. При этом по неизменному набору товаров (прейскурантным ценам) рост цен в 1986–1988 годах составлял только 1,7 % в год [385], то есть основным каналом инфляции были как раз ассортиментные сдвиги, внедрение «новинок», цены на которые предприятия могли назначать самостоятельно.

Закон вводил на предприятиях выборность руководителей. Трудовой коллектив должен был избирать директора на пять лет голосованием. Это означало, что директор завода «выпадал» из номенклатуры, значительно меньше зависел от партийных кураторов. При этом многие руководители пошли по пути предвыборного популизма, обещая повышение зарплат, если их изберут.

За 1986–1987 годы фонд оплаты труда рабочих и служащих вырос на 23 млрд рублей, а за 1988 год – на 24 млрд рублей. Другими словами, после вступления в силу закона о госпредприятии темпы роста зарплат сразу удвоились. В промышленности в 1988 году темпы роста зарплат превышали темпы роста производительности труда в 1,7 раза, в строительстве – в 1,07 раза. Средняя зарплата выросла на 7 %, а производительность труда – на 5,1 %.

Рост зарплат резко обгонял плановые проектировки двенадцатой пятилетки, а рост производства товаров народного потребления столь же резко отставал. В 1986–1988 годах из 40 товаров, по которым были предусмотрены задания Комплексной программы развития производства товаров народного потребления и сферы услуг на 1986–1990 годы, они не были обеспечены по 22, в том числе в 1988 году – по 20. В результате на начало 1988 года объем неудовлетворенного спроса населения оценивался в 70 млрд рублей [386], а на 1989 год – уже в 100 млрд рублей [387].

Получившие права самоуправления трудовые коллективы сделали решительный выбор не в пользу будущего развития, а в пользу текущего потребления. В 1975 году на накопление шло 21,4 % национального дохода, в 1980 году – 20 %, в 1985 году – 19,1 %, в 1988 году – 18,4 %, в 1989 году – 16,3 %, а планом на 1990 год намечалось только 14 % [388, C. 5].

В условиях полного хозрасчета и самофинансирования в начале 1988 года работало более 76 тысяч объединений, предприятий, колхозов, совхозов, организаций с численностью занятых около 51 млн человек. На их долю приходилось более 60 % промышленного и сельскохозяйственного производства, 100 % услуг предприятий связи, 97 % розничного товарооборота, 37 % объема подрядных работ. В режиме самофинансирования действовало 88 % транспортных и более половины предприятий бытового обслуживания населения [373, C. 64].

За первый год хозяйствования в условиях действия закона о госпредприятии план по прибыли в промышленности был перевыполнен на 4,4 %, или на 5,4 млрд рублей. По сравнению с 1987 годом на предприятиях, переведенных на полный хозрасчет, объем прибыли вырос на 10,8 %, на непереведенных – на 8,8 % [375, C. 45]. Прирост производительности труда за этот же период составил соответственно 6 % и 4,8 % [375, C. 85], причем при анализе темпов роста производительности труда нужно помнить о росте цен и сдвиге ассортимента в пользу более дорогой продукции, то есть, вероятно, действительный рост производительности труда был ниже.

Распоряжались предприятия деньгами по-своему рационально: максимально закупались сырьем.

Сворачивание деятельности Госснаба

После принятия закона произошла кардинальная перестройка Госснаба. Были упразднены союзглавснабсбыты, союзглавкомплекты подчинили министерствам. Деятельность центрального аппарата Госснаба СССР была переориентирована с централизованного распределения ресурсов на практическую организацию оптовой торговли. Для этого Госснаб занялся созданием на местах коммерческих оптовых баз снабжения на основе территориальных снабсбытов. Для наполнения этих коммерческих центров Госснаб выдавал предприятиям квоты, регламентирующие, какое количество продукции они могли направить в торговлю [389]. Предприятия, разумеется, хотели продавать продукцию на коммерческих условиях, а не отпускать по нарядам, то есть возникала «двухсекторная» модель экономики, в которой одна и та же продукция продавалась по разным ценам в зависимости от того, были это поставки в рамках госзадания или же поставки на свободный рынок.

Для развития конкуренции наряду с коммерческими территориальными органами Госснаба СССР создавалась сеть оптовой торговли через фирменные магазины и базы министерств и ведомств.

Перестройка снабжения велась теми же «кавалерийскими» темпами, что и принятие закона. Уже в 1988 году число нарядов, выдаваемых органами Госснаба на поставку продукции, сократилось в три раза, а объемы оптовой торговли выросли в четыре раза. В 1988 году они достигли 40 млрд рублей, а в 1990 году превысили 200 млрд рублей, то есть за три года увеличились более чем в 20 раз [375, C. 35–38].

Другими словами, закон запустил грандиознейший передел рынка сразу всех видов продукции.

Предприятия, наблюдая развал централизованной системы снабжения и подозревая, что оптовая торговля на ее месте может заработать как-то «не так», решили на всякий случай увеличить запасы сырья и материалов, чтобы гарантировать себя от перебоев со снабжением. Для примера: сверхнормативные запасы только в машиностроительном комплексе и только за первое полугодие 1988 года выросли на 34 %, или на 900 млн рублей [375, C. 22]. Была запущена спираль инфляционных ожиданий, ажиотажный спрос порождал дефицит, который в свою очередь вызывал еще больший спрос и еще больший дефицит.

Министерства реагировали на новый закон тоже по-своему логично. Государственный заказ на 1988 год, который утверждался Советом министров СССР, охватывал от 60 до 70 % готовой продукции. Однако министерства, боясь потерять сложившиеся производственные связи, сами установили госзаказы на производство продукции, которая должна выпускаться предприятием (в том числе и по внутриминистерской кооперации). Тем самым они добавили к госзаказам, установленным Советом министров СССР, еще от 5 до 17 % от общего объема производства продукции [375, C. 18].

Желание сохранить наработанные годами производственные связи было объявлено прессой и политическим руководством проявлением бюрократизма и косности. Из-за приближающегося к 100 % госзаказа Госплан и министерства были подвергнуты критике.

В плане на 1989 год объем государственного заказа был резко снижен. К примеру, в машиностроении доля государственного заказа в общем объеме производства была сокращена до 25,3 % против 86 % в 1988 году, о чем я уже упоминал, считая это концом «ускорения». Нет ничего удивительного в том, что с ноября 1989 года в советской экономике начался спад [390, C. 14].

Корректировки закона

В августе 1989 года Верховный Совет СССР по предложению директора Института экономики академика Л.И. Абалкина, который к тому времени уже был руководителем Государственной комиссии Совмина СССР по экономической реформе, внес поправки в закон о госпредприятии.

Поправками всем без исключения предприятиям законодательно разрешили вести внешнеторговую деятельность, а также выпускать акции и осуществлять операции на рынке ценных бумаг. Госзаказ теперь устанавливался только Госпланом (но не министерствами) и не мог составлять 100 % производственной программы.

Также из новой редакции закона исключили требование, согласно которому рост зарплат не должен опережать рост производительности труда. Десятилетиями эта пропорция была основой соблюдения бюджетной сбалансированности. Абалкин заявил, что этот норматив все равно не выполняется, и предложил заменить его дополнительным налогом на рост фонда оплаты труда, который включался бы при превышении темпа роста ФОТ свыше 3 % в год [355, C. 465]. Как уже отмечалось в разделе о бюджетном дефиците, этот налог был принят, но потом из него сделали столько исключений, что он фактически перестал работать. Среднемесячная зарплата за девять месяцев 1989 года выросла на 9,5 % и достигла 236 рублей.

В конце 1989 года правительство под воздействием все более и более тревожных сводок о состоянии экономики и финансов попыталось немного ограничить «вольницу», введенную законом о госпредприятии. Постановлением Верховного Совета СССР от 20 ноября 1989 года право устанавливать договорные цены на основные продукты питания было приостановлено. Тем же постановлением приостанавливалось право предприятий отправлять на экспорт товары народного потребления и сырье для их производства сверх установленных планом квот.

В середине 1990 года вышел новый закон от 04.06.1990 № 1529–1 «О предприятиях в СССР», который заменил закон о госпредприятии 1987 года. Основным отличием нового закона стала отмена выборности директоров. Руководителя теперь назначал собственник имущества предприятия, кто бы он ни был. Свою деятельность предприятия планировали теперь полностью самостоятельно. Никаких ограничений ни размера зарплат, ни внешнеэкономической деятельности в новом законе не было, но сохранялись ограничения, касавшиеся ценообразования.

Новый закон о предприятиях действовал всего полгода, пока не утратил силу на территории Российской Федерации в связи с принятием постановления ВС РСФСР от 25.12.1990 № 446–1 в рамках развернувшейся к тому времени «войны законов».

Политические последствия закона

Помимо экономических последствий «Закона о государственном предприятии» необходимо сказать и о политических.

Практически сразу министерства поставили вопрос о министерском хозрасчете, а республики – о республиканском. Другими словами, как только предприятиям дали право свободно распоряжаться своими доходами и расходами, таких же прав захотели и другие экономические агенты.

Уже 26 сентября 1987 года в Тарту вышла статья эстонских экономистов С. Калласа, Т. Маде, Э. Сависаара и М. Тийтмы, которые настаивали на введении в республике хозрасчета, передаче ей всех союзных предприятий, переводе отношений с другими республиками на рыночные отношения и возможности выхода из рублевой зоны [356, C. 14]. Вскоре требование республиканского хозрасчета стало ядром экономической программы нарождающихся националистических движений.

Союзное правительство 31 августа 1988 года создало рабочую группу для разработки принципов и механизма территориального самофинансирования, включив в нее представителей прибалтийских республик, Белорусской ССР и Татарской АССР, то есть всех проявившихся к тому времени национальных движений [355, C. 659]. Но всего через несколько месяцев Эстония попыталась принять декларацию о суверенитете, и вопрос из плоскости территориального самофинансирования перешел в плоскость подготовки нового союзного договора.

Из «республиканского хозрасчета» вытекал распад СССР или как минимум его новая конфигурация как конфедерации независимых государств, в которой республики отчисляют на общесоюзные задачи ровно столько, сколько посчитают нужным.

Из министерского хозрасчета получился «Газпром». Виктор Черномырдин вспоминал: «Мы решили использовать этот закон о предприятии применительно к нашей отрасли, преобразовать министерство в концерн». Логика этого решения была такая же, как и у вазовцев несколькими годами ранее, – министерство зарабатывает, а доходы перераспределяются на какие-то другие задачи: «Заработанная валюта вся забирается, а и добывающую, и транспортную системы постоянно поддерживать надо, реконструировать, средства нужны, и средства громадные…» В августе 1989 года по инициативе Черномырдина постановлением Совета министров СССР Министерство газовой промышленности СССР было преобразовано в государственный газодобывающий концерн «Газпром». Главой «Газпрома» остался Черномырдин [391], а заработанную валюту теперь можно было оставлять себе.

Разумеется, опыт «Газпрома» захотели повторить другие. 21 ноября 1990 года постановлением Совмина СССР № 1168 на базе предприятий Министерства строительного, дорожного и коммунального машиностроения СССР образовывались концерны «Трансмаш» и «Гидромаш», а 15 декабря того же года из оставшихся предприятий министерства был создан концерн «Тяжэнергомаш». Возглавил концерн бывший министр В. Величко.

Верховный Совет СССР 1 апреля 1991 года принял постановление, по которому кабинету министров СССР предписывалось «провести в течение 1991–1992 годов работу по организации государственных корпораций <…> других структур рыночного типа на базе действующих государственных органов и организаций».

Последние годы существования СССР О.В. Крыштановская и Р.Г. Пихоя в один голос называют «тихой» или «номенклатурной» приватизацией. Считается, что в это же время КПСС теряла власть, но вышеизложенные особенности развития бизнеса в СССР заставляют признать, что отдельные функционеры власть не теряли, скорее они обменивали ее на собственность.

Неофициально государственные предприятия приватизировались с середины 1980‑х теми, кто получал возможность управлять ими к своему обогащению. Это были либо директора, либо, чаще, руководители посреднических (кооперативных или комсомольских) структур, через которые предприятие «делало деньги». Петр Авен в яркой книге «Время Березовского» отмечал, что Березовскому не нужно было контролировать АвтоВАЗ и «Аэрофлот» официально, достаточно было поставить «своих» людей и приватизировать финансовые потоки.

Явная приватизация началась с конца 1988 года, 15 октября вышло постановление № 1195 «О выпуске предприятиями и организациями ценных бумаг». Теперь госпредприятие могло акционироваться, и купивший акции становился его собственником. Через полтора года вышло постановление Совмина СССР от 19.06.90 № 590 «Об утверждении положения об акционерных обществах и обществах с ограниченной ответственностью и положения о ценных бумагах», которое закрепило права акционеров [392, C. 9].

Сворачивание деятельности Госплана

Перевод работы Госснаба на коммерческие начала я описал выше, рассказывая про закон о госпредприятии, а Госплану решил посвятить отдельный раздел. Надеюсь, читатель простит мне это небольшое нарушение логики повествования. Госплан СССР достоин отдельного раздела, даже если речь идет о его ликвидации.

По воспоминаниям Байбакова, недовольство горбачевского руководства Госпланом проявилось практически сразу после избрания нового генсека. За две недели до апрельского пленума 1985 года, на котором Горбачев объявил о начале ускорения, Госплан направил в ЦК проект основных направлений развития народного хозяйства на 1986–1990 годы и на период до 2000 года. Из документа следовало, что догнать Америку не получится и на этом временном горизонте, что вызвало явное недовольство Е.К. Лигачева [370, C. 6].

В августе того же 1985 года при обсуждении проекта плана на 1986 год Горбачев раскритиковал его и заявил, что проектировки Госплана следует рассматривать как минимальные и надо думать, как сделать больше [370, C. 7].

Повторялась ситуация середины 1950‑х годов, когда Никита Сергеевич фонтанировал идеями, а Госплан сообщал, что условий для их реализации нет, и подвергался критике за косность и ретроградство. Видимо, Байбаков решил, что второй раз играть в это он не хочет. В мемуарах он пишет, что в октябре 1985 года попросился в отставку сам.

Новым руководителем Госплана с 14 октября 1985 года стал Николай Владимирович Талызин. Он многие годы работал в Министерстве связи СССР, в конце концов возглавив его, и пробыл министром с 1975 по 1980 год. Затем он пять лет работал заместителем председателя Совета министров.

Официальный журнал Госплана «Плановое хозяйство» встретил нового руководителя молчанием. Мне не удалось найти ни сообщения о назначении Талызина, ни какой-либо его программной статьи.

В апреле 1987 года на Политбюро рассматривался проект закона о госпредприятии. Горбачев раскритиковал Талызина за то, что доклад о перестройке Госплана, по мнению генсека, был недостаточно радикальным. Талызин пытался защищаться, говоря «мы до предела доводим самостоятельность предприятий», но Горбачев был непреклонен. Вторым пунктом критики стал статус контрольных цифр. Горбачев требовал отказаться от установления в контрольных цифрах плана по прибыли, чтобы предприятия платили прибыли в бюджет не в размере планового задания, а по нормативу, как процент от ее общего объема [393, C. 168].

Вместе с законом о госпредприятии вышел пакет постановлений правительства о перестройке различных государственных ведомств в соответствии с новой экономической моделью, предполагавшей самостоятельность и самофинансирование предприятий. Пакет включал в себя постановление ЦК КПСС и Совмина СССР от 17.07.1987 № 816 «О перестройке планирования и повышении роли Госплана СССР в новых условиях хозяйствования».

В конечном счете прямо перед июньским пленумом 1987 года, на котором был одобрен закон о госпредприятии и пакет сопроводительных документов, осторожного Талызина «продавили» и в текст постановления было включено ясное указание на то, что контрольные цифры не имеют директивного характера [355, C. 138].

В постановлении перечислялся длинный перечень претензий к прежней работе Госплана, которые сводились к тому, что он не обеспечивал сбалансированности планов, а при их директивном характере это дезорганизовывало народное хозяйство, так как предприятия пытались выполнить то, что выполнить было невозможно в принципе. Бороться с этим предлагалось сразу двумя способами:

1. повышением научного уровня планирования, степени его сбалансированности;

2. необязательным характером планов – чтобы если Госплан все-таки что-то напутает, министерства и предприятия могли это проигнорировать.

Государственное планирование в СССР стало индикативным, как в капиталистических странах. Годовые планы отменялись. Пятилетние и долгосрочные планы развития должны были задавать ориентиры, к которым следует стремиться министерствам и предприятиям, но не более того.

Количество отраслевых отделов Госплана сокращалось, вместо них упор должен был делаться на комплексное межотраслевое планирование. Для обеспечения согласованности планов создавался Экономический совет, в котором Госплан, Госбанк, Минфин, ГКНТ, Госкомтруд, Госкомцен и ЦСУ сообща вырабатывали бы концепцию развития страны. Положение об Экономическом совете было утверждено 10 ноября 1987 года, но никаких реальных следов его деятельности мне обнаружить не удалось.

В самом Госплане в соответствии с вышеизложенным постановлением отделы объединялись в комплексы – с сокращением штатов. Напомню, что сам Госплан СССР предлагал создать комплексы из своих отделов еще в 1973 году – правда, не вместо отраслевых отделов, а «над» ними. С 1985 по 1990 год число работников Госплана СССР сократилось на 35 %.

Критику в адрес Госплана можно было бы признать справедливой, если забыть, что несбалансированные планы появлялись не по его прихоти, а из-за постоянного давления на Госплан как «сверху», со стороны ЦК КПСС и Совмина, так и «снизу», со стороны министерств и союзных республик. Слабость положения Госплана во властной иерархии, из-за которой он не мог отказываться от таких «просьб», поставили ему же в вину.

Быстро выяснилось, что ни индикативный характер планов, ни разрушение партийного диктата не спасают Госплан СССР от лоббизма. Народные депутаты оказались еще более безответственными, чем советские министры.

В конце 1989 года сотрудник сводного отдела Госплана СССР Е. Иванов признавался, что в плане на 1990 год им пришлось учесть внутренне несовместимые требования: нужно было максимально сократить затраты, при этом увеличить производство товаров народного потребления, в 3–3,5 раза увеличить расходы на социальные нужды, а также инвестиционные расходы для формирования заделов на XIII пятилетку. Госплан для выполнения внутренне несовместимых требований воспользовался традиционным рецептом: «нарисовал» резкий рост эффективности. Если за 1986–1988 годах прирост производительности труда составлял 2,8 % в год, то на 1990 год его заложили на уровне 4,1 %. Материалоемкость в те же годы снижалась на 0,3 % в год, а в плане снижение установили на 2,1 %. Объем незавершенного строительства увеличился со 120,4 млрд рублей в 1985 году до 158,4 млрд в 1989 году, а по проекту плана на 1990 год было намечено снизить его размеры до 148 млрд рублей [388]. План оказался сбалансированным на бумаге, но полностью оторванным от реальности.

В феврале 1988 года Талызина на посту председателя Госплана СССР сменил Юрий Дмитриевич Маслюков, до этого всю жизнь работавший в оборонке. Летом 1989 года он представил депутатам Верховного Совета СССР свою программу работы Госплана. Самыми примечательными в ней были пункты о разработке вопросов, как вообще должно функционировать централизованное планирование и регулирование экономики в условиях самофинансирования предприятий и что вообще такое социалистический рынок. Проще говоря, за два года Госплан СССР так и не определился, в чем теперь его роль.

В феврале 1991 года новый премьер союзного правительства Валентин Павлов представил депутатам Верховного Совета СССР новую структуру кабинета министров. В ней больше не было Госплана, Госснаба и Госкомцена. Депутаты месяц обсуждали эту структуру, предлагали сохранить многие ликвидируемые министерства, но против исчезновения Госплана не выступил ни один. С 1 апреля Госплан СССР был реорганизован в Министерство экономики и прогнозирования СССР. Его новым руководителем стал В.И. Щербаков.

Маслюков оставил свой след в экономической истории перестройки, но не как председатель Госплана СССР, а как член множества комиссий, разрабатывавших планы реформ.

В сентябре 1988 года он был назначен председателем Комиссии по совершенствованию управления, планирования и хозяйственного механизма при Совете министров СССР, которая работала с конца 1985 года, и сохранил свой пост после ее реорганизации 5 января 1989 года в Комиссию по совершенствованию хозяйственного механизма. Обновленная комиссия на основе предложений Института экономики (Л.И. Абалкина) должна была готовить программу рыночных реформ для представления первому съезду народных депутатов в июне 1989 года.

После съезда работа продолжилась, и 14 апреля 1990 года Маслюков выступил в Кремле на совместном заседании Совета Федерации и Президентского совета СССР с докладом «О переходе к регулируемой рыночной экономике в СССР». В нем содержались оценки последствий радикального перехода к рыночным отношениям: в течение двух лет сокращение валового внутреннего продукта составит 18–20 %, реальных доходов населения – 20 %, спад инвестиций достигнет 60 %, потребительские цены вырастут, безработица достигнет 40 млн человек [394, C. 115].

По свидетельству работавшего в те годы в ГВЦ Госплана СССР В.Л. Соколина, подобные расчеты проводились одновременно двумя рабочими группами: группа под руководством академика Аганбегяна работала в ГВЦ Госплана, а группа под руководством академика Яременко – в возглавляемом им Институте народнохозяйственного прогнозирования, который параллельно с ГВЦ занимался межотраслевыми балансами.

«Они наш советский межотраслевой баланс 1989 года пересчитали в мировые цены и посмотрели, какие отрасли будут конкурентоспособны. И впоследствии практика подтвердила эти расчеты. По расчетам конкурентоспособными оказалась только фондоемкие отрасли – ТЭК, химия, металлургия и отдельные виды ВПК. А все остальное (легкая, многие виды машиностроения и так далее) было не конкурентоспособно. Но самое главное – это то, что результаты расчетов этих групп получились очень близкими. Так, по расчетам группы Яременко выходило, что при переходе на рыночные рельсы в ближайшие два года из 140 млн занятых в советской экономике 40 млн человек станут безработными; по расчетам группы Гайдара число безработных оценивалось в 41 млн человек. По расчетам группы Яременко вилка повышения розничных цен в первый год либерализации цен оценивалась в 26–28 раз; у группы Гайдара – в 24–26 раз. В реальности, напомню, цены возросли в 24,5 раза» [395, C. 16].

Таким образом, при Маслюкове Госплан превратился в штаб по разработке вариантов рыночных реформ. Благодаря налаженной работе с межотраслевыми балансами и наличию вычислительного центра удалось достаточно точно просчитать их последствия. К сожалению, эта работа была выполнена только в 1990 году, когда переход к рынку уже начался и развивался по своей внутренней логике, которая включала сфокусированность участников на переделе доходов и власти, а не на строгом следовании какой-либо единой программе, пусть даже обещающей смягчение последствий трансформации.

Как знать, каким образом развивались бы события, если бы М.С. Горбачев и его сподвижники получили эти оценки в начале 1985 года? Тогдашний руководитель ГВЦ Госплана СССР, а позднее министр экономики Российской Федерации Я.М. Уринсон описал свой доклад Рыжкову о последствиях перехода к рынку – об огромном внутреннем и внешнем долге, высокой инфляции, снижении уровня жизни, да еще и безработице в 20 % экономически активного населения СССР. Рыжков не выдержал, остановил доклад и потребовал пересмотреть те меры программы, которые ведут к такой безработице [355, C. 422]. Продвигая идею самостоятельности предприятий, бывший директор Уралмаша явно представлял себе ее последствия как-то по-другому.

Закон о кооперации и легализация негосударственного сектора экономики

Принятию закона о кооперации предшествовал ряд шагов по либерализации индивидуальной и кооперативной хозяйственной деятельности.

Как мы помним, первые предложения такого рода готовила еще образованная Андроповым комиссия под руководством С.А. Ситаряна в 1983 году. В 1984 году эти предложения дорабатывались в Госплане СССР совместно с советами министров РСФСР и Эстонской ССР и профильными союзными министерствами, результатом чего стало принятие 25 февраля 1985 года постановления «О дальнейшем развитии форм индивидуальной и коллективной трудовой деятельности граждан в сферах производства товаров народного потребления и оказания услуг населению».

Закон об индивидуальной трудовой деятельности должен был стать следующим шагом. Группу по подготовке закона об индивидуальной трудовой деятельности возглавлял председатель Государственного комитета СССР по труду и социальным вопросам СССР Юрий Петрович Баталин (сын репрессированных родителей, 35 лет проработал «на северах», перешел в Госкомтруд с должности замминистра строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности).

В рабочую группу входили: его помощник Г.Г. Меликьян (будущий министр труда Российской Федерации), начальник управления Госкомтруда В.И. Щербаков (до Госкомтруда работал с Кацурой на ВАЗе, затем директором КамАЗа по экономике) и еще два-три человека.

Переход Щербакова с КамАЗа в Госкомтруд, где он сразу включился в разработку проекта закона об индивидуальной трудовой деятельности, был связан с его статьей в «Правде» от 8 июня 1985 года. В совместной с Г.Х. Поповым публикации «Подряд для завода» Щербаков заявил, что для ускорения НТП нужен перевод предприятий на полный хозрасчет, самоокупаемость и самофинансирование, а также переход на прямые договора с потребителями. За эту статью Щербаков был исключен из партии, но потом быстро восстановлен [355]: оказалось, что он всего лишь ненамного опередил «генеральную линию».

Первая версия законопроекта отличалась крайним либерализмом: предпринимателями становились все, кто хотел. Предполагалось разрешить свободно производить товары и услуги, продавать результаты своего труда на рынке. Этот вариант обсуждался на Политбюро и не был одобрен, законопроект дополнили списком разрешенных для «индивидуалов» видов трудовой деятельности, и в таком виде со второго раза идея «прошла» Политбюро в ноябре 1985 года. Результатом стало решение Политбюро ЦК КПСС разработать постановление ЦК и Совмина «О развитии индивидуальной трудовой деятельности», из которого выросло и предпринимательство, и кооперативное движение.

На доработку ушел почти год, проект продвигал лично Н.И. Рыжков, а Баталин в декабре 1985 года ушел из Госкомтруда на повышение в Совмин его заместителем.

За это время сначала в первой половине 1986 года вышли постановления, ужесточающие ответственность за занятия запрещенными для индивидуальных производителей, кустарей и членов кооперативов видами трудовой деятельности, а также за укрывательство доходов, а потом почти сразу – постановления, расширяющие список дозволенного.

Важнейший для дальнейшего развития российского капитализма документ появился 25 июля 1986 года. В этот день ЦК КПСС, согласившись с предложениями ВЛКСМ, принял положение о структуре и руководящих органах единой общественно-государственной системы научно-технического творчества молодежи (НТТМ). Сеть центров НТТМ (ЦНТТМ) должна была вовлечь молодежь в программу «ускорения». Для этого центры НТТМ могли заключать договора с государственными предприятиями. Сами центры действовали на основе хозяйственного расчета [396].

Закон (а не постановление) «Об индивидуальной трудовой деятельности» был принят 19 ноября 1986 года. Было легализовано частное производство девяти групп потребительских товаров и частное оказание бытовых и образовательных услуг в 20 сферах деятельности. Частники должны были пройти регистрацию в исполкоме местного Совета народных депутатов, а их доходы первоначально облагались высоким подоходным налогом, который, впрочем, был снижен в мае 1988 года. Гражданам разрешалось не только использовать собственный инвентарь и сырье, но и покупать средства производства и материалы у государственных или кооперативных предприятий и в торговой сети, а также привлекать к трудовой деятельности членов семьи. Таким образом, после 70 лет советской власти восстанавливалась и частная собственность на средства производства, и эксплуатация наемного труда.

С началом 1987 года получила продолжение история центров НТТМ. 28 января было утверждено «Положение о центре научно-технического творчества молодежи». Эти центры не просто могли заниматься хозяйственной деятельностью, в том числе внешнеэкономической, они освобождались от уплаты подоходного налога и платы за фонды, от ограничений по зарплате, а также могли сами решать, почем продавать иностранные товары, и создавать свои банки, что позволило сформироваться слою «комсомольцев-предпринимателей». Центры занимались обналичкой государственных денег и спекуляцией иностранным ширпотребом [392, C. 10]. На конец 1987 года действовало 60 центров НТТМ, а к весне 1990 года при комитетах комсомола разных уровней существовало уже четыре тысячи различных хозяйственных формирований, включая 600 центров НТТМ, коммерческие банки, внешнеэкономическое объединение «ЮНЕКС» и другое [396, C. 10]. Пожалуй, самым известным центром НТТМ был «Менатеп» Михаила Ходорковского (Минюст РФ признал иноагентом). Однако Ходорковский был далеко не единственным олигархом, выросшим из «комсомольской экономики». О.В. Крыштановская, посвятившая «комсомольской экономике» и становлению новой российской элиты не одну статью, подчеркивала, что в то время возможность заниматься подобным бизнесом была привилегией и «профессиональные комсомольцы» получили ее на пару лет раньше, чем другие слои граждан [396, C. 14]. Наконец, 26 мая 1988 года был принят закон СССР № 8998-XI «О кооперации в СССР». Ситарян писал, что закон приняли в той редакции, которую предложил он, но мы уже знаем, что в написании закона поучаствовали и сами кооператоры, добившиеся своего включения в рабочую группу при Верховном Совете.

Кооперативы теперь могли создаваться во всех сферах экономики. Им было предоставлено право непосредственного участия во внешнеторговых операциях. Если на 1 апреля 1988 года в кооперативах работало 369 тысяч человек, то в 1990 году – уже 3,1 млн человек.

На 1 июля 1990 года в стране действовало 210 тысяч кооперативов, причем 86 % из них были организованы при государственных предприятиях. Причина такого симбиоза была проста: предприятие снабжало кооператив дефицитными ресурсами и оборудованием, а кооператив предоставлял госпредприятию услуги по обналичке средств, а также позволял производить ходовую продукцию из государственного сырья и толкать ее на сторону, вдобавок платя с этого минимум налогов.

Объединения кооперативов могли создавать свои кооперативные банки. Кооперативные банки занялись тем же, чем и комсомольские предприятия, – обналичкой денег государственных предприятий. Формально созданные для обслуживания малого бизнеса, они начали финансировать крупные предприятия и объединения: «Аэрофлот», АвтоВАЗ, московскую мэрию [392, C. 10]. На 1 января 1989 года в СССР был 41 коммерческий банк; на 1 июля 1989 года – 143, в том числе 54 – кооперативные, а к середине 1991 года их стало более полутора тысяч. Большинство крупных банков было создано путем реорганизации отделений государственных спецбанков. Отраслевые банки (Нефтехимбанк, Автобанк и другие) создавались на базе финансовых управлений соответствующих министерств. Приближенные к государству банки получали статус его «уполномоченных» и возможность использовать средства тех или иных государственных ведомств.

VI пленум ВЦСПС 8 сентября 1989 года принял заявление «Об извращениях в кооперативном движении», где требовал запретить государственным предприятиям продавать кооперативам дефицитные товары и не регистрировать кооперативы, которые не будут производить товары или оказывать дополнительные услуги, необходимые населению. Большой резонанс получило дело кооператива АНТ («Автоматика. Наука. Технология»), созданного бывшим сотрудником 9‑го главного управления КГБ Владимиром Ряшенцевым. Кооператив занимался продажей за границу через новороссийский порт списанных танков в обмен на компьютеры. Осталось неизвестным, продавались ли танки на металлолом или «АНТ» сбывал действующие машины. Первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС Иван Полозков в январе 1990 года с помощью подконтрольных ему местных силовиков поймал «антовцев» за руку при попытке вывезти 12 очередных Т-72 и устроил скандал [397].

Но борьба с кооперативами не задалась. Широко известной стала история Артема Тарасова, «первого советского миллионера» (на самом деле, конечно, не первого, только прежние миллионеры получали свои миллионы иначе: например, Курчатову выплатили миллион за создание ядерной бомбы). Тарасов открыл кооператив и занимался буквально чем угодно, главным образом помогая государственным предприятиям вести деятельность, заниматься которой они не имели права, а также торгуя с заграницей, например экспортируя медь или фосфаты и импортируя компьютеры. Стоит ли говорить, что ни медь, ни фосфаты сам кооператив не производил. Через два года бурной деятельности, когда кооперативом заинтересовались органы, он уже насчитывал 1500 сотрудников и имел на счетах 100 миллионов рублей. Чтобы обналичить эти деньги, Тарасов выплатил самому себе зарплату в три миллиона рублей и честно заплатил с нее налогов на 180 тысяч рублей, а его зам, получив один миллион рублей и будучи членом КПСС, заплатил партийный взнос 90 тысяч [398]. Главным образом общественный резонанс вызвала даже не новость о том, что кооператив толкает за рубеж продукцию государственных предприятий, а то, что член коммунистической партии смог заработать миллион рублей и не попасть под расстрел.

В том же 1988 году, когда вышел «Закон о кооперации», группа «Наутилус Помпилиус» записала песню «Стриптиз», в которой были строки:

Страна умирает, как древний ящер,

С новым вирусом в клетках.

От соблазнов кооперативного движения коммунистическая мораль трещала не меньше, чем плановая экономика. Бывший министр химического и нефтяного машиностроения СССР В. Лукьяненко рассказывал, как директор отраслевого института с глазу на глаз признался ему: «Владимир Матвеевич, раз в жизни открылась такая возможность – крепко подзаработать. Грех ее было упускать» [384].

В 1989 году рост денежных доходов составил 64 млрд рублей, за год они увеличились на 12,9 %. Для сравнения: за всю одиннадцатую пятилетку доходы выросли на 78 млрд рублей [384]. Рост доходов населения опережал рост производства в восемь раз, а рост заработной платы в промышленности – в 5,9 раза.

В феврале 1990 года на очередном пленуме ЦК КПСС член Политбюро Н.И. Слюньков доложил, что за четыре года перестройки доходы населения превысили расходы на 160 млрд рублей, потому что развить производство товаров народного потребления в объемах, соответствующих росту зарплат, было невозможно. В результате народ на шальные деньги скупил вообще все, из 1200 ассортиментных групп товаров около 1150 попало в разряд дефицитных, вклады в сберкассах выросли в 1,5 раза, а запас наличных денег на руках – на треть [394, C. 116]. К началу 1991 года на вкладах населения хранился 361 млрд рублей, при этом весь наличный денежный оборот составлял 111 млрд рублей.

Отмена руководящей роли компартии

Коммунистическая партия Советского Союза руководила развитием экономики как на макро-, так и на микроуровне.

На макроуровне инструментами контроля были директивы к пятилетним планам, задающие основные ориентиры развития, а также заведенный порядок, по которому любые принципиальные постановления или законы принимались Советом министров либо Верховным Советом не иначе как после одобрения на Политбюро.

На микроуровне контроль за отдельными предприятиями осуществлялся с помощью номенклатурного принципа подбора кадров и партийной дисциплины. Ни один крупный руководитель не мог быть назначен на свой пост без согласия партийной организации, и, как правило, для назначения необходимо было быть членом партии. Любого директора завода можно было заставить выполнить то или иное решение «по партийной линии», а в крайнем случае снять с должности.

Партийный контроль над экономикой все годы советской власти подвергался критике со стороны хозяйственников, которые требовали не вмешиваться в оперативное руководство предприятиями. Но этот же контроль сглаживал ущерб от «лазеек» в экономическом механизме. Любой руководитель должен был считаться не только с соображениями личной выгоды, но и с политикой партии в отношении того или иного способа подзаработать, особенно если этот способ шел вразрез с общественными интересами.

Выше уже отмечалось, что Горбачев не сам создал тренд на децентрализацию и перевод предприятий на рыночные условия хозяйствования, но он предельно ускорил процесс, фактически не дав экономическим агентам возможности адаптироваться к новым правилам игры.

Вторым важным вкладом в ход реформ, привнесенным лично Горбачевым, я считаю как раз отмену руководящей роли компартии.

В конце июля 1986 года Горбачев совершил поездку на Дальний Восток, из которой вернулся с убеждением, что «чиновная знать инстинктивно или сознательно игнорирует перестройку». С середины 1986 года он все настойчивее проводит мысль, что перемены идут недостаточно быстро из-за сохраняющейся пассивности масс и приверженности партийных организаций (управленческих структур) директивным формам управления.

Горбачев, видимо, чувствовал, что становится заложником разрыва между высокими общественными ожиданиями, которые он сам же и пробудил, и реальными возможностями тех инструментов управления, которые были в его руках.

Ожидания чувствовались по тематике песен советских рокеров, которые вместо квартирников собирали теперь стадионы. За месяц до поездки Горбачева на Дальний Восток в Ленинградском рок-клубе фронтмен группы «Кино» Виктор Цой впервые представил публике песню «Хочу перемен» с припевом:

Перемен! – требуют наши сердца.

Перемен! – требуют наши глаза.

В нашем смехе, и в наших слезах,

И в пульсации вен:

«Перемен! Мы ждем перемен!»

А через месяц после поездки Горбачева, в августе 1986 года, группа «Наутилус Помпилиус» записала альбом «Разлука», песня с которого «Скованные одной цепью», по мнению критика Артемия Троицкого, стала практически гимном перестройки [399].

В конце января 1987 года прошел пленум ЦК КПСС «О перестройке и кадровой работе». При подготовке пленума Горбачев и его соратники столкнулись со все усиливающимся сопротивлением со стороны работников ЦК КПСС. Сроки пленума переносились три раза.

На пленуме Горбачев презентовал новый внутриполитический курс страны. По его мнению, перестройка требовала широкой общественной поддержки, которую должны были обеспечить гласность и демократизация. С помощью гласности сторонники перестройки должны были сигнализировать о проблемах и трудностях в ее реализации, а демократизация должна была помочь им войти во власть, чтобы лично эти проблемы решать.

На пленуме было принято решение начать проведение выборов и в КПСС, и в Советы народных депутатов на альтернативной основе, то есть создать политическую конкуренцию [400, C. 17–18]. Это требование разрушало принцип номенклатурного подбора кадров (назначаемости), то есть ликвидировало один из инструментов партийного контроля над местными партийными, советскими и хозяйственными руководителями.

30 июня 1987 года Верховный Совет принял закон «О всенародном обсуждении важных вопросов государственной жизни».

В августе 1987 года в ответ на демонстрации в Москве Борис Николаевич Ельцин, который в 1985 году был переведен из Свердловска в Москву и в декабре 1985 года назначен первым секретарем Московского городского комитета КПСС, утвердил временные правила проведения митингов. Чуть раньше аналогичный документ был утвержден в Ленинграде. Решение Ельцина было раскритиковано на Политбюро ЦК КПСС 10 сентября 1987 года. Ответом стало прошение Ельцина об отставке, поданное сначала в частном порядке Горбачеву, а затем официально на пленуме ЦК КПСС 21 октября 1987 года.

Ельцин был подвергнут разгромной критике со стороны однопартийцев и в ноябре снят с должности первого секретаря Московского городского комитета КПСС, но это решение вызвало митинги в его поддержку в Свердловске, где он состоялся как руководитель.

Практически одновременно с митингами в поддержку Ельцина в Латвии состоялся митинг за независимость республики. Напомню, что экономической компонентой этого требования было желание ввести «республиканский хозрасчет» по аналогии с самостоятельностью предприятий, разрешенной законом о госпредприятии.

Митинги отразили процесс формирования реальной политической оппозиции, которая чем дальше, тем больше стала концентрироваться вокруг фигуры Ельцина.

С 1 января 1988 года вступал в силу закон о госпредприятии, который вводил выборность директоров и, соответственно, делал их неподотчетными ни партии, ни министерствам.

Одновременно с этим в начале 1988 года Горбачев при поддержке Рыжкова провел через Политбюро ЦК КПСС постановление «Об упорядочении деятельности Политбюро и секретариата ЦК КПСС», в соответствии с которым секретариат ЦК КПСС де-факто прекратил свое существование.

Секретариат ЦК КПСС играл важнейшую роль в повседневной работе партии. В его составе были отраслевые отделы, которые курировали все направления народного хозяйства, анализировали ход их развития и при необходимости вмешивались в это развитие прямо или косвенно. Секретариат отчасти дублировал работу бюро Совета министров, из-за чего был объектом ревности Совмина, которым как раз руководил Рыжков.

Помощник Е.К. Лигачева Валерий Легостаев позднее писал, что решение о сокращении полномочий секретариата ЦК было принято Горбачевым для того, чтобы снизить политический вес Лигачева, который этим секретариатом руководил [332].

Возможно, в ответ на эти действия Лигачев дал добро на распространение в печати статьи Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами», направленной против политики перестройки. Ответ на статью был подготовлен А.Н. Яковлевым и В.А. Медведевым и опубликован в «Правде» 5 апреля 1988 года, что знаменовало раскол политического поля уже на три части: радикалы, требовавшие ускорения преобразований, консерваторы, призывавшие, наоборот, к осторожности, и центристы, в первую очередь сам Горбачев, пытавшиеся лавировать между ними.

Весной 1988 года в Прибалтике «в поддержку перестройки» создаются «народные фронты» и общественные движения, из которых вскорости вырастут националистические партии.

С 28 июня по 1 июля 1988 года в Москве проходила XIX партийная конференция. Делегаты на нее впервые с 1920‑х годов избирались от первичных партийных организаций, что обусловило приоритет местных интересов в тематике выступлений. На конференции произошло организационное оформление партийных платформ, которое вскорости привело к созданию региональных партий, далеко не всегда коммунистических.

Партконференция приняла решение возродить съезды народных депутатов, отмененные конституцией 1936 года. На партконференции также было принято решение совместить должности главы партийного комитета и председателя совета соответствующего уровня. Руководители советов всех уровней должны были стать демократически избранными, что должно было утвердить легитимность власти. Вместо этого к руководству пришли сторонники демократических и националистических движений.

Параллельно Горбачев продолжал наступление на партийный аппарат. 8 октября 1988 года Политбюро рассматривало его записку, предполагавшую сокращение 700–800 тысяч аппаратчиков [369, C. 20].

30 сентября 1988 года секретариат ЦК вместе со своими отраслевыми отделами был уже официально ликвидирован. Комитеты КПСС были освобождены от «несвойственных им функций», фактически отстранены от государственного управления [400, C. 30]. Партийный контроль за промышленностью оказался утрачен.

Последствия не заставили себя долго ждать. В том же 1988 году Горбачев уже жаловался на Политбюро на чиновника, отказавшегося газифицировать станционный поселок в Сибири: «И что услышали в ответ? Пусть Политбюро и газифицирует» [379, C. 21].

С административным ослаблением КПСС усиливался идейный раскол в ее рядах. В то же время, осенью 1988 года, прошли съезды прибалтийских «народных фронтов», а 16 ноября Верховный Совет Эстонской ССР принял декларацию «О суверенитете Эстонской ССР» и в тот же день внес поправки в Конституцию Эстонской ССР, по которым все природные ресурсы на территории республики передавались в исключительное ведение Эстонской ССР. Из-под национального вопроса все явственнее проступал вопрос о собственности и о доходах от хозяйственной деятельности.

Верховный Совет СССР признал эстонскую декларацию незаконной, но после двух месяцев обсуждений ЦК КПСС решил пойти на уступки и высказался за существенное расширение экономической самостоятельности республик. С зимы 1988–1989 годов начинается работа над новым союзным договором, который должен был это закрепить.

На основании решений XIX партийной конференции в октябре 1988 года Верховный Совет СССР принял проект конституционной реформы. Была восстановлена (по образцу Конституции 1918 года) двухуровневая система представительных органов: Съезд народных депутатов и Верховный Совет, избираемый из депутатов съезда. Прежде высшим органом законодательной власти был Верховный Совет СССР, избиравшийся населением по территориальным и национально-территориальным округам. Теперь Верховный Совет должен был избираться Съездом народных депутатов, две трети которых, в свою очередь, должны были избираться населением. Остальную треть депутатов (750 человек) должны были выбирать «общественные организации», при этом наибольшее число депутатов выбирала КПСС.

В 1989 году прошли выборы народных депутатов. Из-за вышеупомянутых особенностей выборного процесса фактически все кандидаты разделились на две группы: те, кого поддерживал партийный аппарат, и те, кто шел на выборы вопреки ему. Как следствие, больше шансов пройти «вопреки» было у самых ярких «несогласных»: националистов, экологов, демократов и тому подобных антикоммунистов. У «непартийных левых» в таких условиях почти не было шансов, общественность воспринимала их как «недостаточно отличающихся» от КПСС.

С 25 мая по 9 июня 1989 года проходил первый Съезд народных депутатов СССР. 7 июня правительство СССР ушло в отставку, чтобы быть заново избранным делегатами съезда. Н.И. Рыжков остался главой правительства, став первым и последним избранным депутатами премьер-министром СССР. Председателем нового Верховного Совета СССР был избран М.С. Горбачев, который таким образом добился независимости от КПСС. Произошло практически полное обновление экономического блока.

С начала 1989 года при Совмине СССР работала Комиссия по совершенствованию хозяйственного механизма, преобразованная 5 января из Комиссии по совершенствованию управления, планирования и хозяйственного механизма. Она должна была на основе предложений Института экономики (Л.И. Абалкина) разработать экономическую программу нового правительства. Н.И. Рыжков представил эту программу первому Съезду народных депутатов.

В последний день своей работы, 9 июня, первый Съезд народных депутатов принял постановление «Об основных направлениях внутренней и внешней политики СССР». В нем ставилась задача перейти к новой модели экономики, включая обновление отношений собственности, становление социалистического рынка, отказ от вмешательства государства в оперативное управление предприятиями.

Таким образом, право утверждать те или иные варианты реформ перешло от КПСС к народным депутатам. Проект плана на следующий, 1990 год впервые был представлен Госпланом в Верховный Совет минуя Политбюро.

Может возникнуть вопрос: как партия фактически добровольно отказалась от власти? Отчасти ответ заключается в масштабных кадровых чистках, которые проводили Андропов, а затем Черненко и Горбачев.

К началу 1987 года было заменено 70 % членов Политбюро (своих постов последовательно лишились Г.В. Романов, Н.А. Тихонов, В.В. Гришин, Д.А. Кунаев, В.В. Щербицкий), 60 % секретарей обкомов, 40 % членов ЦК КПСС, получивших свои должности в период руководства Брежнева. С 1986 по 1988 год на уровне горкомов и райкомов было заменено 70 % руководителей. Еще более высокими темпами заменялись хозяйственные управленцы. Из 115 членов Совета министров СССР, назначенных до 1985 года, в первый год пребывания Горбачева у власти сменилась одна треть, в 1988 году их осталось 22, а в 1989 году – 10 человек [348, C. 71].

Тот же самый номенклатурный принцип подбора кадров, который был основой партийного контроля над экономикой, позволял новому руководству тихо и безболезненно удалять несогласных с занимаемых постов.

Вторая часть ответа, на мой взгляд, состоит в партийной дисциплине и в самом принципе воспитания партийных кадров. Членов партии ориентировали на выполнение решений вышестоящего звена, несогласные с этими правилами просто не делали партийной карьеры. Можно вспомнить, как Н.С. Хрущев фактически единолично навязывал такие серьезные изменения, как совнархозная реформа. В перестройку выяснилось, что с виду могущественная и многочисленная организация бессильна перед импульсом к самораспаду, если он идет непосредственно от генерального секретаря.

На пути к распаду

После описанных в предыдущем разделе изменений 1984–1988 годов историю советской экономики можно считать завершенной.

Да, политическая история СССР закончилась не в 1989‑м, но только в 1991‑м, а советы как форма власти были ликвидированы только в конце 1993 года. Однако если понимать под советской экономикой централизованное управление общественной собственностью в общегосударственном масштабе на основе директивных планов, то все решения, сделавшие ее дальнейшее функционирование невозможным, были приняты до 1989 года.

Если считать программой не пачку отдельных постановлений, а именно внутренне согласованный и комплексный набор необходимых мер, то нужно признать, что все программы рыночных реформ появились в 1989 году или позже, то есть когда ключевые решения уже были приняты.

Переход к рынку в СССР начался путем разрушения инструментов планового управления, и только когда все резче стали проявляться их социальные последствия, правительство попыталось создать условия для уже начавшегося перехода. Буквально по месяцам ухудшающаяся экономическая ситуация подогревала политический радикализм, а он, в свою очередь, делал невозможными никакие действия по стабилизации ситуации. Союзное правительство с 1989 года пыталось восстановить управляемость страной, но оказалось бессильным перед тем напором стихии рынка, который само же и вызвало к жизни.

Позднее Рыжков писал, что при том составе съезда и том раскладе политических сил, который сложился к середине 1989 года, никакая программа союзного правительства поддержки получить не могла [355, C. 170]. Команда Горбачева своими собственными руками разрушила рычаги управления, которые могли бы позволить ей проводить дальнейшие реформы.

Глава избирательного штаба Ельцина на выборах председателя Верховного Совета РСФСР Геннадий Эдуардович Бурбулис вспоминал, что сама стратегия по выходу России из СССР сформировалась вынужденно в 1989 году, когда он и другие члены Межрегиональной депутатской группы увидели, что ни Съезд народных депутатов, ни Михаил Сергеевич Горбачев стабилизировать ситуацию не в состоянии: «была принята стратегия: сосредоточиться на Российской Федерации <…> разыскать возможности и ресурсы управлять Российской Федерацией по всем правилам дееспособной власти» [401].

Можно предположить, что если бы Ельцин и его команда увидели возможность заполучить власть на уровне Союза и восстановить управляемость им, то они бы работали на сохранение СССР так же жестко и целеустремленно, как они работали на его распад.

Эти соображения заставляют меня пропустить рассказ о многочисленных программах реформ, появившихся в 1989–1991 годах. Во-первых, они уже не имеют отношения к советской экономике, а во-вторых, в тех политических обстоятельствах они были обречены на бесполезность. Историк Н.И. Кротов в 2019 году издал огромную книгу «Акела промахнулся» с подробным описанием этих попыток, к которой я и перенаправляю заинтересованных читателей. Менее усидчивым могу порекомендовать статью Полынова и Тарасовой на ту же тему [394].

Тактика российского правительства в отношении союзных программ чем-то напоминала тактику Петроградского совета в период двоевластия в 1917 году: критиковать любой промах Временного правительства, не беря, однако, на себя ответственности и мешая ему проводить любую более-менее жесткую политику, и ждать, пока оно себя дискредитирует.

Предельно четко стратегический выбор, который не смогло сделать ни правительство Рыжкова, ни последовавшее за ним правительство Павлова, сформулировал В.И. Щербаков.

Напомню, что Щербаков работал финансовым директором КамАЗа, когда в 1985 году в «Правде» потребовал дать всем предприятиям те же права, что уже выбили себе АвтоВАЗ и Сумское производственное объединение. За эту статью он поплатился должностью и членством в КПСС, но вскоре был замечен и взят в Москву, где в Госкомтруде готовил закон об индивидуальной трудовой деятельности, а потом дослужился и до вице-премьера советского правительства. В апреле 1991 года Госплан СССР был реорганизован в Министерство экономики и прогнозирования СССР, которое Щербаков и возглавил.

Анализ Минэкономики показывал, что в 1991 году валовый национальный продукт, по оптимистичным оценкам, сократится на 10 %, национальный доход на 15 %, бюджетный дефицит достигнет 200 млрд рублей, для его покрытия потребуется эмиссия наличных денег в размере 105 млрд рублей, а ничем не обеспеченные номинальные денежные доходы населения возрастут за один год в 1,8 раза (!).

В докладе в Верховный Совет СССР 16 августа 1991 года Щербаков сформулировал три стратегии борьбы с финансовым кризисом:

1. Возврат к командной экономике образца 1970‑х годов.

2. Немедленная либерализация всех цен с изъятием «лишних» денег у населения путем конфискационной денежной реформы и с обвалом курса рубля, что нанесет удар по производителям, занятости и уровню жизни граждан. Этот вариант, по прогнозам, означал экономический спад на 30 % и безработицу в 40 млн человек.

3. Сценарий «управляемого кризиса» с защитой базовых отраслей и продовольственного рынка от чрезмерной инфляции и от отсутствия материальных ресурсов для функционирования.

Два последних сценария предполагали не сдерживание инфляции, а ее использование по принципу «рынок так или иначе отрегулирует пропорции». Третий сценарий отличался от второго только тем, что спад производства и уровня жизни имели бы более социально приемлемые формы.

Но, на мой взгляд, интереснее причины, по которым Щербаков отвергал первый вариант – возврат к командной экономике.

Щербаков писал: «Возврат к этой модели возможен только с широкомасштабным применением мер, использованных в 1929 году при сворачивании НЭПа и “раскулачивании” крестьянства, затем восстановлении методов планирования, примененных в период 1940–1944 годов для перевода народного хозяйства на военный режим работы. Только после мер такого характера, проведенных в течение 3–4 месяцев, возможно “смягчение” механизма управления до модели конца 70‑х годов. Понятно, что в политической области не обойтись без применения репрессий» [402].

Реализовывать этот вариант было некому, поэтому Щербаков, обозначив его, сразу отказался от его дальнейшей проработки.

В 1930‑е годы коммунисты оправдывали применение силы построением в обозримом будущем справедливого и изобильного социалистического общества и необходимостью подготовки к маячившей на горизонте второй мировой войне.

В 1991 году «возврат к модели конца 1970‑х» означал бы возврат к тем же проблемам, которые обусловили отход от нее. Такая перспектива в те годы никого на новый «великий перелом» мобилизовать не могла.

8 декабря 1991 года в Беловежской пуще главы России, Украины и Белоруссии Ельцин, Кравчук и Шушкевич объявили, что переговоры о новом союзном договоре зашли в тупик, процесс выхода республик из СССР стал свершившимся фактом, а «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование».

25 декабря Горбачев сложил с себя полномочия президента СССР.

А с января 1992 года правительство Гайдара в новой, независимой России запустило либерализацию цен, а затем и приватизацию предприятий. Рецепт сработал: через многолетний спад производства, безработицу, падение уровня жизни и передел собственности «рынок так или иначе отрегулировал пропорции». Но это уже совсем другая история.

Политэкономическое заключение

Наш рассказ подходит к концу, и будет правомерным вопрос, что полезного можно из него вынести с учетом того, что Советский Союз давно ушел в прошлое, а история никогда не повторяется в точности.

Если отвлечься от задач, связанных с обстоятельствами определенных места и времени, типа превращения крестьян в сельскохозяйственных рабочих, от частных задач по развитию отдельных отраслей и многолетнему освоению Сибири и Дальнего Востока, от ответов на внешние политические и военные вызовы и взять эту историю в ее чистом, обезличенном, рафинированном виде, то можно выявить общие закономерности функционирования советской экономики как системы и соответствующие им общие противоречия, приведшие в конце концов к ее распаду.

Марксистская экономическая доктрина подразумевала, что избавление трудящихся от гнета эксплуататоров и исключение борьбы частных интересов из планирования общественного производства сами по себе ускорят экономическое развитие. Уже первые месяцы после Октября показали, что это не так, по крайней мере в такой отсталой и воюющей стране, как Россия.

После того как надежды на мировую революцию не сбылись, большевики оказались перед необходимостью строить коммунизм с опорой на собственные силы в стране, ни экономически, ни культурно не готовой к превращению в «сеть производительно-потребительских коммун». Признав поражение первых попыток наладить продуктообмен, они поставили целью проведение догоняющей модернизации «сверху», чтобы развить производительные силы и общественные отношения до уровня, делающего социализм возможным. Эта задача была объективно необходима не только с доктринальных позиций, но и для обеспечения безопасности и повышения уровня жизни. Однако ее достижение потребовало концентрации всех доступных ресурсов в единый «кулак» под управлением сильной государственной власти, что принципиальным образом поменяло взаимоотношения между государством и обществом. Вместо строя «цивилизованных кооператоров», в котором государство выступает лишь как посредник для координации усилий, возник строй, где центральная власть навязывала трудовым коллективам свою волю, пользуясь отобранными у них же ресурсами.

Трудовые коллективы в ответ демонстрировали оппортунистическое поведение, стараясь заполучить побольше общественных ресурсов и потратить их на свое благосостояние, а не на общегосударственные задачи. Проблема чрезмерной централизации была не только в том, что плановики не могли все учесть, но и в отчуждении трудящихся от принятия решений. В свою очередь это вело к безынициативности и безответственности исполнителей.

В полном соответствии с законами диалектики сильное государство, необходимое для «доразвития» в отсталой стране предпосылок социализма, само стало тормозом для социалистических отношений, в основе которых должно было лежать самоуправление трудящихся.

История советской экономики, взятая как целое, выявляет в проводимых экономических реформах явную цикличность, обусловленную попытками центральной власти перераспределить часть полномочий по управлению ресурсами на средние и низовые уровни управления.

На семьдесят лет между 1917 и 1987 годами приходится несколько циклов реформ, которые можно разделить на сменяющие друг друга волны централизации и децентрализации (Таблица 19).

Таблица 19. Циклы централизации и децентрализации в советской экономике.

Эти колебания были вызваны проблемой, которая выглядела неустранимой: чем более централизованной была система, тем более косной она становилась, тем меньше было шансов на проявление «инициативы снизу». Однако при попытках децентрализации получающие больше самостоятельности исполнители начинали принимать решения в интересах личной выгоды, а не системы в целом, и «инициативу снизу» приходилось раз за разом ограничивать.

При этом, допуская периодически самостоятельность в принятии управленческих решений на уровне отдельного цеха, завода, производственного объединения, государство только раз – в период совнархозов – предприняло попытку создать условия для того, чтобы трудящиеся с разных заводов могли объединять остающиеся в их распоряжении ресурсы для комплексного развития своего района. Вторая попытка приняла форму борьбы за «новый союзный договор», в котором главную роль играли бы республики, и закончилась развалом страны. Без механизма низовой координации усилий самостоятельность на уровне отдельного завода приводила только к групповому эгоизму на уровне отдельного завода.

Высоко централизованная экономическая система могла очень жестко ориентировать нижние звенья на выполнение определенных хозяйственных задач, но при злоупотреблениях этой «директивностью» исполнители все равно находили возможности для пассивного сопротивления, так как считали эти задачи навязанными извне. Наиболее наглядно это проявилось в четвертую пятилетку, когда, по моему представлению, Сталин «сорвал резьбу» в нажиме на министерства. Если в довоенные пятилетки перевыполнение плана становилось основанием для премий и прославления, то когда выяснилось, что промышленность перевыполнила планы 1946 и 1947 годов, это стало поводом повысить план на 1948 год. Кроме того, партия требовала, чтобы годовые планы по сумме превышали пятилетний, а производство росло от квартала к кварталу, невзирая на сезонность. Рациональным ответом предприятий и министерств стало сокрытие резервов и стремление к выполнению планов ровно на 100 %, максимум на 101 %.

Внутренне логичная и эффективная в достижении своих целей экономическая система, сложившаяся при Сталине, сочетала меры морального и материального поощрения, обеспечивала высокую самоотдачу исполнителей, но в качестве неотъемлемого элемента требовала разветвленной и эффективной системы контроля, которая не позволяла бы исполнителям уклоняться от директивных плановых заданий.

В решение о ее демонтаже внесли свой вклад и политические соображения борьбы за власть после смерти Сталина, но лишь потому, что средние и нижние этажи управления желали ее демонтажа и, выполнив их желания, можно было заработать политические очки.

Хрущевские попытки заменить конфликт «верхов и низов» общественным согласием при разработке плана шестой пятилетки выявили неготовность этих самых «низов» к коммунистическому труду, пусть даже ради собственного блага. Трудящиеся постоянно пробовали формулу социализма «От каждого – по способностям, каждому – по труду» на прочность, пытаясь заполучить из общественного «котла» немного больше, чем давал их собственный трудовой вклад.

Групповой эгоизм проявлялся на всех уровнях: предприятия требовали легких планов и больше ресурсов для их выполнения, совнархозы перевыполняли планы внутри своего экономического района и срывали поставки в соседние, министерства внутриведомственную кооперацию развивали гораздо активней, чем межведомственную.

Сохранение на всем протяжении советской власти этого разделения на «свой – чужой» объяснялось, на мой взгляд, привязкой вознаграждения всех участников производственной цепочки от министра до простого рабочего к определенным промежуточным результатам его труда, будь то норма выработки или пресловутый «план по валу». Производители оптимизировали именно эти частные, установленные для них критерии, не заботясь о том, насколько они соотносятся с конечной целью общественного воспроизводства: возрастанием общественного богатства, суммы полезных потребительских благ, работ и услуг. Если продукция была произведена и принята предприятием-потребителем, но в дальнейшем не принесла никакого полезного эффекта, предприятие-производителя это уже не волновало.

Начиная с 1960‑х в СССР (а в странах СЭВ и с 1950‑х годов) неоднократно повторялись попытки нащупать такие критерии поощрения производителей, которые бы адекватно отражали их действительный вклад в рост благосостояния, чтобы, максимизируя эти частные критерии, предприятия вели бы себя именно так, как нужно обществу. Эти инициативы потерпели крах, причем как в СССР, так и в странах СЭВ [403].

Сама идея вознаграждать производителя за востребованность продукции у потребителя вряд ли может вызывать возражения. Но проводить эту оценку пытались не прямо, а косвенно, через показатель прибыли, который учитывал одновременно востребованность продукции и издержки на ее производство. Однако это зеркало было кривым, причем в рамках социалистической системы – принципиально кривым.

В СССР цены согласовывали чиновники из Госкомцена, они определялись не взаимодействием продавца и покупателя, а взаимодействием производителя и государственного контролера. В результате цены не в полной мере отражали общественные потребности в конкретных видах продукции. Поскольку плановые задания всегда были обобщенными (хотя плановики и стремились наращивать детализацию, постоянно упираясь при этом в вычислительные возможности и численность бюрократического аппарата), предприятия действовали в рамках, очерченных планом, но внутри этих рамок они максимизировали свое вознаграждение, стараясь выпускать простую в изготовлении и при этом дорогую продукцию, которая позволяла им проще выполнить «план по валу» в деньгах и получить бо́льшую прибыль.

В результате усилия предприятий, старающихся максимизировать свое вознаграждение, привязанное к частным, промежуточным отчетным показателям, мешали, а не помогали выполнению плана и только увеличивали дисбалансы между производством и потребностями в различных видах продукции.

Также росли и дисбалансы между материальными благами и отражением движения этих материальных благ в финансовой системе. Рост производства в деньгах систематически обгонял рост производства в натуре, а рубль национального дохода с каждым годом вмещал в себя все меньше реальных потребительских благ. Это значит, что часть зарплат и отчислений в фонды материального поощрения в действительности была не заработанной. При попытке отоварить эти деньги трудящиеся сталкивались с дефицитом потребительских товаров, а предприятия – с дефицитом мощностей подрядных строительных организаций и нехваткой стройматериалов.

Рост дисбалансов приводил к сворачиванию реформ и отбиранию у предприятий части ранее предоставленных им прав в планировании собственной деятельности.

В рамках «волн централизации» как минимум дважды, в военный коммунизм и в начале первой пятилетки, система была близка к тому, чтобы вообще исключить влияние цен на поведение предприятий. Но оба раза оказывалось, что если пренебрегать денежным учетом, то исполнители начинают транжирить ресурсы, потому что, если себестоимость изделия не влияет на вознаграждение или вообще не рассчитывается, у них нет стимулов к экономии.

Для того чтобы цены адекватно отражали общественно необходимые затраты труда, они должны формироваться в результате множества добровольных обменов независимых товаропроизводителей. Эта независимость должна включать и независимость от государства, то есть «жесткие бюджетные ограничения» (в терминах Корнаи), а значит, использование государством только косвенных (ставки налоговых отчислений, банковских процентов и другие нормативы) инструментов экономической политики.

Также, чтобы цены отражали общественно необходимые затраты труда, обмены должны быть эгоистичными, не превращаться в благотворительность. А независимые эгоистичные экономические агенты, перефразируя Ленина, «рождают капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе».

Проще говоря, чтобы получать информацию об удовлетворенности потребителей через цены, нужно восстанавливать капитализм. Эти соображения, кстати, привели многих советских экономистов-товарников в стан рыночных демократов.

Крайне интересными были идеи В.С. Немчинова, Л.В. Канторовича и ряда других экономистов-математиков 1960‑х годов о возможности рассчитывать «идеальные» цены без рынка, на основании исчерпывающей информации об общественных потребностях и производственных возможностях предприятий. Их оппоненты возражали им, что если бы удалось собрать такую информацию, то цены и вовсе были бы не нужны.

Организатор новосибирского Академгородка академик Лаврентьев на одной из конференций ехидно возражал идеологу ОГАС академику В.М. Глушкову: «Да, все будет работать, но вы учтите, что под вымя каждой коровы нужно будет поставить электронный датчик»[172]. Для 1960‑х годов (да, пожалуй, и всего ХХ века) такие идеи были фантастикой. Теперь уже нет. Будущее наступило, под вымя каждой коровы можно поставить электронный датчик. Экономическая модель Советского Союза в чем-то опередила свое время.

Проблема осознавалась, на XXVI съезде КПСС в 1981 году была поставлена задача в новой, одиннадцатой пятилетке «усилить ориентацию на достижение лучших конечных народнохозяйственных результатов <…> усилить зависимости заработной платы и премий каждого работника от его личного трудового вклада и от конечных результатов работы коллектива».

В настоящее время, с появлением электронных систем прослеживания производственных цепочек, подобный сквозной контроль можно было бы организовать. В России уже действуют системы «Меркурий», «Честный знак», ФГИС «Зерно» и им подобные, которые позволяют узнать путь товара от производителя до прилавка, включая все промежуточные технологические операции, перевозки, смену собственника и тому подобное. Также привычными стали отзывы покупателей о товарах на сайтах интернет-магазинов. Посредством подобных систем можно было бы организовывать перерасчет вознаграждения производителей постфактум, чтобы сделать игры с ценами бессмысленными.

Перспективным инструментом решения вышеобозначенных проблем представлялась разработка системы нормативов расхода сырья, материалов и живого труда на любую продукцию. Однако, во-первых, Госплан СССР со своим Научно-исследовательским институтом планирования и нормативов и близко не подошел к тому, чтобы сформировать нормативы на всё, а во-вторых, если у предприятий будет сохраняться групповой интерес к обману плановиков ради более легкой жизни, то у них будет интерес к накрутке нормативной трудо- и материалоемкости. То есть проблема вознаграждения, соответствующего действительному вкладу отдельного предприятия в общественное производство, переходит из плоскости взаимоотношений между предприятием-изготовителем и предприятием-потребителем в плоскость взаимоотношений между предприятием и организацией, утверждающей нормативы.

Нормативный учет позволял эффективно снижать издержки и повышать эффективность производства в ситуациях, когда у плановых органов хватало сил для действительной предметной проверки качества нормативов и их обоснованной корректировки. К примеру, в период Великой Отечественной войны очень пристально изучались все составляющие себестоимости основных видов боеприпасов и вооружения, что позволяло снижать их стоимость и наращивать объемы выпуска.

Еще одним фактором высокой эффективности советской экономики в период войны я склонен считать как раз наглядность конечных результатов. Производители военной техники ясно понимали, чего от них ждут, и работали на победу, военное производство приблизилось к тому, чтобы стать непосредственно-общественным. Остается открытым вопрос, можно ли добиться такого единства целей разных уровней управления в мирное время.

Таким образом, путем постоянных колебаний между централизацией и децентрализацией система пыталась найти состояние, в котором сумма проблем, вызываемых искажающим действием неадекватных действительной общественной потребности ценовых стимулов, и проблем, вызываемых чрезмерной централизацией (ограниченной способностью планового органа получать и обрабатывать информацию о потребностях), была бы минимальной.

Однако, как мы знаем, эти колебания накладывались на определенный нисходящий тренд. Эффективность работы советской экономики десятилетие за десятилетием снижалась. Двумя основными причинами снижения эффективности были:

1. Рост удельных издержек;

2. Рост дисбалансов.

Рост издержек, помимо объективных причин типа ухудшения условий добычи сырья и роста социальных расходов, вызывался «затратным» ценообразованием: одним из способов обосновать рост цен на новую продукцию было заложить в нее повышенную стоимость материалов и/или повышенную трудоемкость.

Рост дисбалансов вызывался усиливающимся давлением на Госплан как сверху, со стороны директивных органов, так и снизу, со стороны отраслевых и территориальных лоббистов. Партия требовала одновременного ускоренного развития всех направлений и скорейшего повышения уровня жизни. А министры, депутаты и республиканские секретари не уставали объяснять, что любая партийная цель лучше всего будет выполнена путем финансирования «их» объектов.

Это приводило к тому, что в стране систематически начиналось больше строек, чем можно было обеспечить ресурсами, а предприятиям систематически спускались планы, не подкрепленные в должной мере материальным обеспечением.

Количество людей, которые воспринимали единый народнохозяйственный комплекс Советского Союза действительно как единое целое, было исчезающе малым и в пределе сводилось к фигуре председателя правительства и сотрудникам сводного отдела Госплана СССР. Все остальные экономические агенты в большей или меньшей степени лоббировали преимущественное развитие «своих» отраслей, территорий и производств, воспринимая остальную экономику как ресурсное поле для своих амбиций.

Процесс был самоусиливающимся. Чем менее сбалансированными становились планы, тем активнее предприятия старались обезопасить себя, выбивая ресурсы.

Вышедшее вместе с законом о госпредприятии постановление о Госплане от 17.07.1987 № 816, прекратившее его деятельность в прежнем виде, поставило все дисбалансы и неувязки ему в вину. В действительности неспособность противостоять искажениям планов была не виной, а бедой Госплана.

В 1960–1980‑е годы деятельность лоббистов активизировалась из-за ослабления роли КПСС как арбитра, который встраивает автономные интересы отдельных отраслей и предприятий в общую экономическую стратегию развития страны.

Ослабление роли КПСС и Госплана СССР вызывалось не только старением лидеров (несменяемостью власти), но и усилиями отраслевых лоббистов по внедрению в эти инстанции «своих» людей. К примеру, начальник подотдела железнодорожного транспорта Госплана СССР В.Е. Бирюков писал в мемуарах, что министр путей сообщения СССР Б.П. Бещев лично направил его в Госплан, чтобы Бирюков отстаивал интересы железнодорожной отрасли [404, C. 117, 122].

Н. Митрохин исследовал биографии десятков сотрудников секретариата ЦК КПСС и показал, что они, как правило, воспринимали свою должность в аппарате как временную ступень карьеры, сохраняя тесную связь с прежней работой [14, ч. 2]. Ведомственная однобокость, неспособность видеть экономику и общество как целое все больше проникали и в центральные органы.

П.М. Кацура, который добился для ВАЗа права работать независимо и оставлять себе прибыль и валютные доходы, оставаясь при этом на государственном снабжении, Н.И. Рыжков, который потребовал распространить этот эксперимент на всю экономику, В.И. Щербаков, который в Госкомтруде готовил закон об индивидуальной трудовой деятельности, – все они сформировались как руководители крупнейших советских предприятий и все придерживались мысли, что косная плановая система мешает им нормально работать перебоями в снабжении и нереальными планами, а вдобавок изымает «их» прибыль.

Став руководителями правительства, они попытались освободить предприятия от «диктата» плана, не замечая, что с водой выплескивают и ребенка. Отчасти эта слепота объясняется состоянием советских общественных наук, в которых действительное изучение общества и экономики было подчинено пропагандистским задачам.

Разрушив прежнюю систему распределения хозяйственных заданий и вознаграждения за их выполнение, они запустили процесс стихийного перераспределения доходов. Стремление руководителей предприятий, министерств, республик поучаствовать в этом переделе доходов, а потом сохранить заработанное быстро сделало ход перестройки неуправляемым.

Таким образом, реформы в советской экономике и тенденции ее развития были, если абстрагироваться от конкретно-исторических вызовов, результатом наложения друг на друга двух фундаментальных процессов:

1. Колебаний от централизации к децентрализации и обратно в попытках найти равновесие между рисками конфликта интересов центральных хозяйственных органов и исполнителей и рисками бюрократизации, косности и пассивности.

2. Постепенного усиления интересов групп, стремящихся развивать «свои» отдельные части хозяйственного организма, над интересами развития народного хозяйства как целого.

В основе обоих процессов лежало сохраняющееся обособление звеньев хозяйственного механизма (предприятий, министерств, территориальных производственных комплексов) от общества в целом как в части целей (потребностей), так и в части вознаграждения.

Очевидно, что разделение на «свой – чужой» или на «ближний и дальний круг» в экономической системе, подобной советской, будет сохраняться до тех пор, пока не появятся механизмы, интернализирующие внешние эффекты хозяйственной деятельности, то есть возвращающие экономическому агенту и косвенный вред, и косвенную пользу, которую он приносит обществу.

Для появления таких механизмов необходима постоянная работа по доведению до всех трудящихся понимания их места в системе общественного производства. Компьютерная техника могла бы помочь в визуализации цепочек поставок и показа взаимосвязей между работой каждого звена и конечным результатом, но помимо фиксации требуется сила, пресекающая оппортунистическое поведение. Сила эта должна быть сочетанием государственного наказания и общественного порицания. А чтобы общественная активность не зачахла, она должна подкрепляться материально, ясной взаимосвязью, показывающей, что чем больше наш общественный вклад, тем лучше жизнь вокруг и наша собственная. Для этого, в свою очередь, требуется развитие экономической демократии, постановки общих целей и учета потребностей отдельных коллективов в едином плане не в результате бюрократических игр, а путем прозрачной и легитимной процедуры. Переход к рынку, начатый «сверху», не встретил особого сопротивления низов, потому что к тому времени слишком много людей разуверились в том, что плановая система «слышит» их нужды.

Создать общественную систему, которая умела бы увязывать цели и потребности своих элементов во внутренне стройные единые планы развития, а также умела бы вознаграждать исполнителей пропорционально их действительному трудовому вкладу в общее дело, не удалось. Оказалось, что ликвидация частной собственности на средства производства и завоевание трудящимися политической власти являются лишь первыми шагами на пути построения гармоничного общества.

Возможно, опыт Советского Союза поможет когда-нибудь пройти этот путь до конца.

Список литературы

1. Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век: в 5 т. Т. 1. На рубеже двух столетий. – Москва: ИздАТ, 1999. – 408 с.

2. Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век: в 5 т. Т. 2. Через революцию к НЭПу. – Москва: ИздАТ, 2000. – 422 с.

3. Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век: в 5 т. Т. 3. Тяжелые годы роста и обновления. – Москва: ИздАТ, 2002. – 400 с.

4. Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век: в 5 т. Т. 4. Экономика России в условиях «горячей» и «холодной» войн. – Москва: ИздАТ, 2004. – 412 с.

5. Белоусов Р.А. Экономическая история России: XX век: в 5 т. Т. 5. Драматический кризис в конце столетия. – Москва: ИздАТ, 2006. – 464 с.

6. Ханин Г.И. Экономическая история России в новейшее время: Монографии НГТУ: в 4 т. Т. 1. Экономика СССР в конце 30х-годов – 1987 год. – Новосибирск: НГТУ, 2008. – 516 с.

7. Ханин Г.И. Экономическая история России в новейшее время: Монографии НГТУ: в 4 т. Т. 2. Экономика СССР и РСФСР в 1988–1991 годах. – Новосибирск: НГТУ, 2010. – 408 с.

8. Ханин Г.И. Экономическая история России в новейшее время: Монографии НГТУ: в 4 т. Т. 3. Российская экономика в 1992–1998 годы. – Новосибирск: НГТУ, 2014. – 712 с.

9. Ханин Г.И. Экономическая история России в новейшее время: в 4 т. Т. 4. Экономика Российской Федерации в 1999–2016 годы. – Москва: Товарищество научных изданий КМК, 2019. – 343 с.

10. Gregory P.R., Stuart R.C. Soviet and post-Soviet economic structure and performance: The HarperCollins series in economics. – New York, HarperCollins College Publishers, 1994. – 392 с.

11. Nove A. The Soviet economic system. – 3rd ed. – Boston: Allen & Unwin, 1986. – 425 с.

12. Грегори П.Р. Политическая экономия сталинизма. Политическая экономия сталинизма. – Москва: РОССПЭН (Российская политическая энциклопедия), 2008. – 400 с.

13. Аллен Р.С. От фермы к фабрике: новая интерпретация советской промышленной революции: Экономическая история. Документы, исследования, переводы. – Москва: РОССПЭН, 2013. – 390 с.

14. Митрохин Н. Очерки советской экономической политики в 1965–1989 годах: Historia Rossica: в 2 т. Т. 1. – Москва: Новое литературное обозрение, 2023. – 504 с.

15. Митрохин Н.А. Очерки советской экономической политики в 1965–1989 годах: Historia Rossica: в 2 т. Т. 2. – Москва: Новое литературное обозрение, 2023. – 606 с.

16. Гайдар Е.Т. Гибель империи. Уроки дли современной России. Гибель империи. – 2‑е изд., испр. и доп. – Москва: РОССПЭН, 2006. – 448 с.

17. Радио на легендарном крейсере «Аврора». Россия – родина Радио. Исторические очерки. /// URL: https://tech.wikireading.ru/2469 (дата обращения: 01.08.2020).

18. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 39. Июнь – декабрь 1919. – 5. – Москва: Политиздат, 1974. – 624 с.

19. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии. – Москва: Политиздат, 1968. – 72 с.

20. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 34. Июль – октябрь 1917. – 5. – Москва: Политиздат, 1969. – 584 с.

21. Гриневецкий В.И. Послевоенные перспективы русской промышленности. – 1. – Харьков: Всероссийский Центральный Союз Потребительских Обществ, 1919. – 210 с.

22. Петров А.Ю. Жизнь и деятельность А.Г. Зверева на посту министра финансов страны // Федеральный справочник. – Москва: Центр стратегических программ, 2000. – Т. 7. – C. 71–76.

23. Соколов Е.Н. Финансовая политика Советской власти (октябрь 1917-август 1918 гг.). Финансовая политика Советской власти. – Рязань: Ряз. гос. ун-т имени С.А. Есенина, 2008. – 146 с.

24. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 36. Март – июль 1918. – 5. – Москва: Политиздат, 1969. – 741 с.

25. Гладков И.А., ред. Национализация промышленности в СССР. Сборник документов и материалов 1917–1920 гг. – Москва: Политиздат, 1954. – 824 с.

26. Зембатова Б.В. Планирование: простые и сложные истины: Экономика социализма. Планирование. – Москва: Наука, 1990. – 141 с.

27. Кактынь А.М. Очерки по организации народного хозяйства: Библиотека «Экономическая жизнь». – Москва: Газета «Экономическая жизнь», 1922. – Вып. 2. – 60 с.

28. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 35. Октябрь 1917 – март 1918. – 5. – Москва: Политиздат, 1974. – 634 с.

29. Кактынь А.М. Единый хозяйственный план и единый хозяйственный центр. – Москва: Редакционно-издательский отдел ВСНХ, 1920. – 48 с.

30. Юрий Ларин. Записки советского интеллектуала. /// URL: https://biography.wikireading.ru/194180 (дата обращения: 20.04.2020).

31. Ларин Ю. Интеллигенция и Советы. Хозяйство, буржуазия, революция, госаппарат. Интеллигенция и Советы. – Москва: ГИЗ, 1924. – 92 с.

32. Ларин Ю. Экономический отдел Ц.И.К. // Известия. – 1917. – № № 229. – C. 3.

33. Валк С.Н., ред. Декреты советской власти: Декреты советской власти: в 18 т. Т. 3. 11 июля-9 ноября 1918 г. Декреты советской власти. – Москва: Политиздат, 1964. – Вып. 3. – 664 с.

34. Милютин В.П. Современное экономическое развитие России и диктатура пролетариата (1914–1918 гг.). – Москва: ВЦИК Советов Р., С., Кр. и К. депутатов, 1918. – 112 с.

35. Дёрнберг С., Зайдевиц Х., Земсков И.Н., ред. Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. Сборник документов: в 2 т. Т. 1. – Москва: Политиздат, 1968. – 758 с.

36. Капитуляция в Брест-Литовске. /// URL: https://humus.livejournal.com/2896160.html (дата обращения: 17.06.2021).

37. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 50. Письма. Октябрь 1917 – июнь 1919. – 5. – Москва: Политиздат, 1970. – 623 с.

38. Санчес-Сибони О. Красная глобализация. Политическая экономия холодной войны от Сталина до Хрущева: Современная западная русистика. Красная глобализация. – Санкт-Петербург: Библиороссика, 2022. – 407 с.

39. Ленин В.И. Очередные задачи советской власти // ПСС. – Москва: Политиздат, 1969. – Т. 36. – C. 165–208.

40. Ларин Ю., Крицман Л.Н. Очерк хозяйственной жизни и организация народного хозяйства Советской России (1 ноября 1917—1 июля 1920 г.). Очерк хозяйственной жизни и организация народного хозяйства Советской России. – Москва: ГИЗ, 1920. – 142 с.

41. Малин В.Н., Коробов А.В., ред. Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам: Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам: в 4 т. Т. 1. 1917–1928 годы. Директивы КПСС. – Москва: Политиздат, 1957. – Вып. 1. – 880 с.

42. Валк С.Н., ред. Декреты советской власти: Декреты советской власти: в 18 т. Т. 1. 25 октября 1917 г.-16 марта 1918 г. Декреты советской власти. – Москва: Политиздат, 1957. – Вып. 1. – 626 с.

43. Литошенко Л.Н. Социализация земли в России. – Новосибирск: НИЦ «Сибирский хронограф», 2001. – 536 с.

44. Лопухин Ю.М. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина: Правда и мифы. Болезнь, смерть и бальзамирование В.И. Ленина. – Москва: Республика, 1997. – 239 с.

45. Валк С.Н. ред. Декреты советской власти: Декреты советской власти: в 18 т. Т. 4. 10 ноября 1918 г.-31 марта 1919 г. Декреты советской власти. – Москва: Политиздат, 1968. – Вып. 4. – 738 с.

46. Черномордик Д.И. Экономическая политика СССР. – Москва: Соцэкгиз, 1936. – 384 с.

47. Крицман Л.Н. Героический период Великой русской революции (опыт анализа т. н. «Военного коммунизма»). – 2. – Москва: ГИЗ, 1926. – 272 с.

48. Белоусов Р.А. Исторический опыт планового управления экономикой СССР. – 2‑е, перер. и доп. – Москва: Мысль, 1987. – 428 с.

49. Ленин В.И. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. Неизвестные документы. – Москва: РОССПЭН, 2000. – 607 с.

50. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 51. Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920. – 5. – Москва: Политиздат, 1975. – 574 с.

51. Гусев С.И., Кактынь А.М., Кржижановский Г.М., Крицман Л.Н. Об едином хозяйственном плане: (Работы 1920–1921 годов): Экономическое наследие. Об едином хозяйственном плане. – Москва: Экономика, 1989. – 286 с.

52. Гладков И.А. ред. К истории плана электрификации советской страны. Сборник документов и материалов 1918–1920 гг. К истории плана электрификации советской страны. – Москва: Политиздат, 1952. – 590 с.

53. Декреты Советской власти. Т. 13. 1 февраля – 31 марта 1921 г. Декреты Советской власти. Т. 13. – Москва: Политиздат, 1989. – 572 с.

54. Звездин З.К., ред. Протоколы президиума Госплана за 1921 год: Протоколы президиума Госплана за 1921–1922 годы: в 2 т. Т. 1. – Москва: Экономика, 1979. – Вып. 1. – 240 с.

55. Декреты Советской власти: Декреты советской власти: в 18 т. Т. 18. Август 1921 г. – Москва: РОССПЭН, 2009. – Вып. 18. – 671 с.

56. Суворова Л.Н. Нэповская многоукладная экономика: между государством и рынком: АИРО – Первая монография. Нэповская многоукладная экономика. – Москва: АИРО-XXI, 2013. – 304 с.

57. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 45. Март 1922 – март 1923. – 5. – Москва: Политиздат, 1970. – 729 с.

58. Петраков Н.Я. ред. НЭП и хозрасчёт: Экономическое наследие. – Москва: Экономика, 1991. – 364 с.

59. Коржихина Т.П. Из нелегалов в коммерсанты. Очерк о жизни и деятельности В.П. Ногина. Из нелегалов в коммерсанты. – Москва: РГГУ, 2018. – 164 с.

60. Дзержинский Ф.Э. Избранные произведения: в 2 т. Т. 1. – 2. – Москва: Политиздат, 1967. – 590 с.

61. Дзержинский Ф.Э. Избранные произведения: в 2 т. Т. 2. – 2. – Москва: Политиздат, 1967. – 416 с.

62. Гусаков А.Д., Дымшиц И.А. Денежное обращение и кредит СССР. – Москва: Госфиниздат, 1951. – 308 с.

63. Голанд Ю.М. Кризисы, разрушившие НЭП. – Москва: Международный НИИ проблем управления, 1991. – 96 с.

64. Госбанк СССР и Минфин СССР в процессе ресурсного регулирования (ведомственные материалы): По страницам архивных фондов Центрального Банка Российской Федерации. – Москва: Центральный Банк Российской Федерации, 2013. – Вып. 14. – 180 с.

65. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 53. Письма. Июнь – ноябрь 1921. – 5. – Москва: Политиздат, 1970. – 545 с.

66. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 52. Письма. Ноябрь 1920 – июнь 1921. – 5. – Москва: Политиздат, 1970. – 551 с.

67. В Президиуме Госплана // Бюллетени Госплана. – 1923. – № 8–9. – C. 80–105.

68. Струмилин С.Г. Проблемы планирования в СССР. – Ленинград: Изд-во Академии наук СССР, 1932. – 544 с.

69. Гладков И.А. К истории первого пятилетнего народнохозяйственного плана // Плановое хозяйство. – 1935. – № 4. – C. 106–142.

70. Залкинд А.И., Мирошниченко Б.П. Очерки развития народнохозяйственного планирования. – Москва: Экономика, 1980. – 256 с.

71. Хмельницкий Д.С. Имитация утопий. «Соцгорода» и метаморфозы разработки генплана народного хозяйства СССР // Проблемы российско истории. – 2015. – № XIII. – C. 280–292.

72. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК: в 15 т. Т. 4. КПСС в резолюциях. – Москва: Политиздат, 1984. – 576 с.

73. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 43. Март – июнь 1921. – 5. – Москва: Политиздат, 1970. – 561 с.

74. Н.Д. Кондратьев: кризисы и прогнозы в свете теории длинных волн. Взгляд из современности. Глава 4. С. 61 – 68. /// URL: https://www.socionauki.ru/book/files/%D0%BArizisy_i_prognozy_2_izd/61–68p.php (дата обращения: 18.11.2020).

75. Громан Владимир Густавович. Протокол допроса Громана В.Г. от 16 января 1931 г. /// URL: http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/27792-groman-vladimir-gustavovich-protokol-doprosa-gromana-v-g-ot-16-yanvarya-1931-g (дата обращения: 28.11.2020).

76. Ковалевский Н.А. Некоторые вопросы методологии народно-хозяйственного планирования (методология Громана, Базарова и их критики). – Москва: Всесоюзная плановая академия им. Молотова, 1933. – 17 с.

77. Сталин И.В. Политический отчет Центрального Комитета XVI Съезду ВКП(б). Доклад 27 июня 1930 г. // Правда. – 1930. – № № 177. – C. 1–5.

78. Гордон А. Плановые комплексы // Плановое хозяйство. – 1930. – № 2. – C. 125–134.

79. Рыков А.И. Директивы по составлению пятилетнего плана народного хозяйства. (Тезисы по докладам т. Рыкова и Кржижановского на XV партсъезде, одобренные пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 окт. 1927 г.). Директивы по составлению пятилетнего плана народного хозяйства. – Тифлис: Заккнига, 1927. – 68 с.

80. Арутинян А.А., Маркус Б.Л. ред. Развитие советской экономики. – Москва: Соцэкгиз, 1940. – 664 с.

81. Белковец Л.П., Белковец С.В. Экономическая политика Советской России (СССР). 1920–1930‑е гг. // Genesis: исторические исследования. – 2015. – № 6. – C. 560–691.

82. Околотин В.С. Налоговая политика советского государства в 1928–1932 гг. (на материалах Ивановской промышленной области). Налоговая политика советского государства в 1928–1932 гг. – Иваново: Ивановский государственный университет, 2001. – 133 с.

83. Хелльбек Й. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи: Библиотека журнала «Неприкосновенный запас». – 3‑е. – Москва: Новое литературное обозрение, 2023. – 424 с.

84. Халфин И. Автобиография большевизма: между спасением и падением: Библиотека журнала «Неприкосновенный запас». – Москва: Новое литературное обозрение, 2023. – 848 с.

85. Кржижановский Г.М. Итоги и очередные задачи социалистического строительства. Доклад в Выборгском доме культуры 20 декабря 1929 г. – Москва: Плановое хозяйство, 1930. – 32 с.

86. Данилов В.П., Хлевнюк О.В., Ватлин А.Ю. ред. Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.: Россия. 20 век. Документы: в 5 т. Т. 4. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 16–23 апреля 1929 г. Как ломали НЭП. – Москва: МФД, 2000. – 767 с.

87. Данилов В.П., Хлевнюк О.В., Ватлин А.Ю. ред. Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.: Россия. 20 век. Документы: в 5 т. Т. 2. Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г. Как ломали НЭП. – Москва: МФД, 2000. – 719 с.

88. Савельев М., Поскребышев А. ред. Директивы ВКП(б) по хозяйственным вопросам. – Москва: Соцэкгиз, 1931. – 878 с.

89. Полянский Ф.Я., Орлов Б.П., Шемякин И.Н. ред. История народного хозяйства СССР. Курс лекций. – Москва: Соцэкгиз, 1960. – 664 с.

90. Социалистическое строительство СССР (Статистический ежегодник). – Москва: ЦУНХУ Госплана СССР, 1936.

91. Томилин В.Н. Наша крепость. Машинно-тракторные станции Черноземного Центра России в послевоенный период: 1946–1958 гг. Наша крепость. – Москва: АИРО-XXI, 2009. – 400 с.

92. Зеленин И.Е. Сталинская «революция сверху» после «великого перелома». 1930–1939 : политика, осуществление, результаты. – Москва: Наука, 2006. – 313 с.

93. Данилов В.П. Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках. – Москва: Политиздат, 1963. – 560 с.

94. Ильиных В.А. Налогово-податное обложение сибирской деревни. Конец 1920‑х – начало 1950‑х гг. – Новосибирск: ГУП РПО СО РАСХН, 2004. – 167 с.

95. Афанасьев Ю.Н. ред. Судьбы российского крестьянства: Россия 20 век. – Москва: РГГУ, 1996. – Вып. 1. – 595 с.

96. Зеленин И.Е. «Революция сверху»: завершение и трагические последствия // Вопросы истории. – 1994. – № 10. – C. 27–41.

97. Девис Р., Хлевнюк О.В. Развернутое наступление социализма по всему фронту // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал: в 2 Т. – Москва: РГГУ, 1997. – Т. 1. – C. 120–172.

98. Жуков Г.А. Люди 30‑х годов. – Москва: Советская Россия, 1966. – 576 с.

99. Степанов Г.Н., Зыков В.Н., Лискун Е.Е., Липатов Н.П., Митрофанова А.В., Растоскуев Б.А. Подвиг на Енисее. Из истории строительства Красноярской ГЭС. – Москва: Мысль, 1972.

100. Иванова Г.М. История ГУЛАГа, 1918–1958: социально-экономический и политико-правовой аспекты. История ГУЛАГа. – Москва: Наука, 2006. – 437 с.

101. О ставках для коммунистов-хозяйственников и инженерно-технического персонала. Приложение № 2 к п. 9 пр. ПБ № 87 от 8.II.1932 г. | Проект «Исторические Материалы». – URL: http://istmat.info/node/54451 (дата обращения: 10.05.2021).

102. Диденко Д.В. Система приоритетов централизованного планирования // Экономический Журнал. – 2013. – № 2 (30). – C. 100–109.

103. Страницы памяти. О планах, планировании, плановиках: Страницы памяти. – Москва: Профиздат, 1987. – 368 с.

104. Кузьмин В.И. Исторический опыт советской индустриализации: История и современность. – Москва: Мысль, 1969. – 180 с.

105. Муралов А.И. ред. Сельское хозяйство СССР. 1935. Ежегодник. – Москва: Сельхозгиз, 1936. – 1468 с.

106. Вознесенский А.Н., Волошинский А.А. ред. Внешняя торговля СССР за первую пятилетку (за период с 1928 по 1933 г.). Статистический обзор. – Москва: Внешторгиздат, 1933. – 576 с.

107. Мишустин Д.Д. Внешняя торговля и индустриализация СССР. – Москва: В/О Международная книга, 1938. – 224 с.

108. Беленький Б.С., Берлин П.А., Галлоп А.Г., Громан В.Г., Кауфман М.Я., Коробочкин Л.В., Тейтельбаум М.И., Трояновский А.А., Туров В.З. ред. Энциклопедия советского экспорта. Т. 1. – 2. – Берлин: Торговое представительство СССР в Германии, 1928. – 580 с.

109. Шпотов Б.М. Западные источники индустриализации СССР (конец 1920‑х – 1930‑е гг.). /// URL: https://www.hse.ru/data/792/648/1237/guvshe.pdf (дата обращения: 23.01.2021).

110. Атлас З.В. Деньги и кредит (при капитализме и в СССР). – Москва: ГИЗ, 1930. – 460 с.

111. Сорокин Г.М. Социалистическое планирование народного хозяйства СССР: В помощь изучающим политическую экономию. – Москва: ОГИЗ, 1946. – 100 с.

112. Малин В.Н., Коробов А.В. ред. Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам: Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам: в 4 т. Т. 2. 1929–1945 годы. Директивы КПСС. – Москва: Политиздат, 1957. – Вып. 2. – 888 с.

113. Наркомфин СССР, ред. Денежные доходы, расходы и платежи деревни в 1930/31 г. (по данным выборочного обследования). – Москва: Госфиниздат, 1931. – 114 с.

114. Бородкин Л.И. Жизнь в городе в годы первой пятилетки: «улучшение материального положения» или падение реальной зарплаты? // Вестник истории и литературы. – 2010. – C. 385–398.

115. Рубин А.М. Организация управления промышленностью в СССР (1917–1967 гг.). Организация управления промышленностью в СССР. – Москва: Экономика, 1969. – 236 с.

116. Курский А.Д. Материальные балансы в народнохозяйственном плане: Библиотечка работника народнохозяйственного планирования. – Москва: Госпланиздат, 1940. – 60 с.

117. Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. – Москва: Издание Госплана СССР, 1933. – 278 с.

118. Статистические динамические ряды за 1913–1951 годы. – 1952.

119. Гладков И.К. Экономика СССР в годы Великой отечественной войны. – Ленинград: Военная краснознаменная академия связи, 1960. – 52 с.

120. Твердюкова Е.Д. Государственное регулирование торговли в СССР (конец 1920‑х – середина 1950‑х гг.): историко-правовой анализ: Historia Rossica XX vek. Государственное регулирование торговли в СССР. – Санкт-Петербург: Филологический факультет СПбГУ, 2011. – 326 с.

121. Соколин В.Л., Симчера В.М. История становления и развития балансовых работ в России. – Москва: ИИЦ «Статистика России», 2006. – 85 с.

122. Меренков И.С. Планирование советской торговли. – Москва: Госпланиздат, 1940. – 60 с.

123. Вознесенский Н.А. Академик Н.А. Вознесенский. Сочинения. 1931–1947. – Москва: Наука, 2018. – 644 с.

124. О перестройке работы Экономсовета при СНК Союза ССР: В Совете народных комиссаров // Правда. – 1940. – 18 апр. – C. 1.

125. Моев В.А. Бразды управления. Диалог с академиком В.М. Глушковым. Бразды управления. – 2. – Москва: Политиздат, 1977. – 254 с.

126. Восканян В., Соловьев А., Уваров Н., Устинов Д. О единоначалии и правах директора // Правда. – 1940. – № № 252. – C. 2.

127. Егоров Н. Авторитет руководителя предприятия // Правда. – 1940. – № № 268. – C. 3.

128. Корнев А. Что связывает руки директора // Правда. – 1940. – № № 262. – C. 3.

129. Белоусов Р.А. ред. Современная практика ценообразования. – Москва: Экономика, 1965. – 205 с.

130. Вознесенский Н.А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. – Москва: ОГИЗ, 1948. – 192 с.

131. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 38. Март – июнь 1919. – 5. – Москва: Политиздат, 1974. – 580 с.

132. Яковец Ю.В. Цены в плановом хозяйстве. – Москва: Экономика, 1974. – 224 с.

133. Большой террор. /// URL: http://lhistory.ru/statyi/bolshoj-terror (дата обращения: 23.05.2021).

134. Левин В.А. Система контрольных цифр 1930/31 г. // Плановое хозяйство. – 1930. – № 2. – C. 22–50.

135. Маслова Н.С. Производительность труда в социалистическом обществе: II. – Москва: Знание, 1953. – Вып. 72. – 40 с.

136. Маркевич А.М. Была ли советская экономика плановой? Планирование в наркоматах в 1930‑е гг. // Экономическая История: Ежегодник. – Москва: РОССПЭН, 2004. – Т. 2003. – C. 20–54.

137. Маркевич А.М. Отраслевые наркоматы и главки в системе управления советской экономикой в 1930‑е гг. // Экономическая История: Ежегодник. – Москва: РОССПЭН, 2004. – Т. 2004. – C. 118–140.

138. Война и мотивация советских людей. 1941–1945/Алексей Исаев и Артем Драбкин. /// URL: https://www.youtube.com/watch?v=h4iIfR8bLDI (дата обращения: 08.06.2021).

139. Лужин А.В. ред. Очерки по истории органов советской государственной власти (материалы к изучению истории советского государства и права). Очерки по истории органов советской государственной власти. – Москва: Государственное издательство юридической литературы, 1949. – 360 с.

140. Иванов Е.А. Динамика основных пропорций и параметров советской экономики в годы войны: реализация потенциала планово-мобилизационного хозяйствования // Российский Экономический Журнал. – 2015. – Динамика основных пропорций и параметров советской экономики в годы войны. – № 1. – C. 77–91.

141. Микоян А.И. Так было: размышления о минувшем: Мой 20 век. Так было. – Москва: Вагриус, 1999. – 636 с.

142. Комаров Н.Я. Государственный комитет обороны постановляет: документы, воспоминания, комментарии. Государственный комитет обороны постановляет. – Москва: Воениздат, 1990. – 428 с.

143. Государственный комитет обороны СССР (ГКО СССР). /// URL: https://w.histrf.ru/articles/article/show/gosudarstviennyi_komitiet_oborony_sssr_gko_sssr (дата обращения: 17.05.2019).

144. Хлевнюк О.В. Система высшей власти в СССР в годы Великой Отечественной войны: историография, источники и перспективы исследований // Вестник Российского Фонда Фундаментальных Исследований. Гуманитарные И Общественные Науки. – 2018. – Система высшей власти в СССР в годы Великой Отечественной войны. – № 1 (90). – C. 15–26.

145. Алексей Исаев про эвакуацию советской промышленности в 1941 году. – URL: https://www.youtube.com/watch?v=cymUUvTxXIs (дата обращения: 09.06.2021).

146. Николай Алексеевич Вознесенский. Стратег экономической победы в Великой Отечественной Войне и восстановления народного хозяйства СССР. Николай Алексеевич Вознесенский. Стратег экономической победы. – Рыбинск: Издательство «РМП», 2013. – 240 с.

147. Сорокин Г.М. Госплан в годы Великой Отечественной войны // Плановое хозяйство. – 1971. – № 1. – C. 50–59.

148. Клюев С.В. Мифы и правда. Критика буржуазных измышлений о причинах экономической победы СССР в Великой Отечественной войне. Мифы и правда. – Ленинград: Лениздат, 1969. – 216 с.

149. Страницы памяти. Сборник воспоминаний работников Госплана СССР о Великой Отечественной войне: Страницы памяти. – Москва: Профиздат, 1982. – 280 с.

150. Куманев Г.А., Серазетдинов Б.У. Военная экономика СССР – важнейший фактор Великой Победы (1941–1945 гг.). – Москва: Вече, 2015. – 509 с.

151. Володарский Л. Уполномоченные Госплана // Плановое хозяйство. – 1971. – № 1. – C. 60–66.

152. Экономический факультет МГУ имени М.В.Ломоносова Экономика в пятницу в пять. Александр Ломкин: «Финансовый фронт Великой Отечественной». /// URL: https://www.youtube.com/watch?v=Tlkrxd3jVrg (дата обращения: 23.05.2021).

153. Гладков И.А. ред. Советская экономика в период Великой отечественной войны 1941–1945 гг. – Москва: Наука, 1970.

154. Пшенников В.В. Система Грабина. – URL: https://ria-stk.ru/mmq/adetail.php?ID=93695 (дата обращения: 05.06.2021).

155. Сорокин Г.М., Брагинский Б.И., Гладков И.А., Курский А.Д., Иванов Е.А., Котов Ф.И., Крылов П.Н. По единому плану. – Москва: Экономика, 1971. – 223 с.

156. Рыжков Н.И. Фактор ленд-лиза // Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование. – 2015. – Т. 8. – № 3.

157. Сколько Россия заплатила США за Ленд-лиз – Рамблер/финансы. – URL: https://finance.rambler.ru/business/37972739-skolko-rossiya-zaplatila-ssha-za-lend-liz/ (дата обращения: 24.05.2021).

158. Harrison M. Soviet planning in peace and war, 1938–1945: Soviet and East European studies. – Cambridge [Cambridgeshire] ; New York: Cambridge University Press, 1985. – 315 с.

159. Соколов Б.В. Правда о Великой Отечественной войне (Сборник статей). – Санкт-Петербург: Алетейя, 1998. – 348 с.

160. Бутенина Н.В. Ленд-лиз: сделка века. Ленд-лиз. – Москва: Издательский дом ГУ ВШЭ, 2004. – 311 с.

161. Караваева И.В. ред. Экономический фундамент Победы: параллели истории и современности: Экономический фундамент Победы. – Москва: Институт экономики РАН, 2015. – 344 с.

162. Липкин М.А. Совет Экономической Взаимопомощи: исторический опыт альтернативного мироустройства (1949–1979). Совет Экономической Взаимопомощи. – 2019. – 184 с.

163. Trecker M. Red money for the global South: East-South economic relations in the Cold War: Routledge studies in modern history. Red money for the global South. – London ; New York: Routledge, Taylor & Francis Group, 2020. – 1 с.

164. Рыбаковский Л.Л. Людские потери СССР и России в Великой отечественной войне. – Изд. 2‑е, испр. и доп. – Москва: Экон-Информ, 2010. – 139 с.

165. Suny R.G. The Soviet experiment: Russia, the USSR, and the successor states. The Soviet experiment. – 2nd ed. – New York: Oxford University Press, 2011. – 588 с.

166. Бокарев Ю.П. Экономические отношения между СССР и США в первые послевоенные годы (1945 – 1948) // Экономический Журнал. – 2005. – № 1 (9).

167. Сорокин Г.М. Развитие промышленности в новой пятилетке // О пятилетием плане восстановления и развития народного хозяйства СССР на 1946–1950 гг. – Москва: Изд-во ВПШ при ЦК ВКП(б), 1946. – C. 28–40.

168. Тимошенко А.И. Совнархозовская реформа как попытка децентрализации управления экономикой СССР: сибирский региональный аспект // Историко-Экономические Исследования. – 2015. – Т. 16. – Совнархозовская реформа как попытка децентрализации управления экономикой СССР. – № 4.

169. Брагинский Б.И. Плановая система в первой послевоенной пятилетке (1946–1950 годы) // Плановое хозяйство. – 1971. – № 1. – C. 67–76.

170. Аврех А.Л. Из истории «Сталинского плана преобразования природы» в Тамбовской области: итоги ирригационного строительства (1948–1952 гг.) // Интернет-конференция «Демографические и экологические проблемы российской аграрной провинции в XX в.» – 2010.

171. Никонов А.А. Спираль многовековой драмы: аграрная наука и политика России (XVIII–XX вв.). Спираль многовековой драмы. – Москва: Энциклопедия российских деревень, 1995. – 573 с.

172. Никулин В.В., Слезин А.А., Тамбовский государственный технический университет Послевоенный Советский Союз: 1946–1991 гг. Послевоенный Советский Союз. – Тамбов: Изд-во ТГТУ, 2005.

173. Полынов М.Ф. Не повезло крестьянству в стране Советов. Аграрная политика Советского правительства в 1950‑х – первой половине 1980‑х гг. // Общество. Среда. Развитие. – 2008. – № 1 (6).

174. Круглов В.Н. «Последний сталинский голод»: кризис продовольственного обеспечения в СССР начала 1950‑х гг. // Экономическая История: Ежегодник. – 2014. – Т. 2013. – Последний сталинский голод.

175. Смирнов Н.Г. Река моей жизни. – Москва: По Волге, 2013. – 268 с.

176. Симонов М.А. Проект построения коммунистического общества в СССР по Генеральному хозяйственному плану 1951–1970 гг. // Вестник Вятского Государственного Университета. – 2017. – № 2. – C. 27–35.

177. Хлевнюк О.В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры: История сталинизма. Холодный мир. – Москва: РОССПЭН, 2011. – 229 с.

178. Коссов В.В. О планировании социального и экономического развития России – платформа для консолидации общества. Выводы из опыта Госплана СССР // Экономическая Наука Современной России. – 2013. – № 3 (62). – C. 101–121.

179. Кулегин А.М., Смирнов А.П. ред. Судьбы людей: «Ленинградское дело». Судьбы людей. – Санкт-Петербург: Норма, 2009. – 206 с.

180. Выписка из протокола № 63 заседания Президиума ЦК КПСС о деле Кузнецова, Попкова, Вознесенского и др. 3 мая 1954 г. | Проект «Исторические Материалы». URL: http://istmat.info/node/64109 (дата обращения: 18.06.2021).

181. Валовой Д.В. От застоя к развалу. – Москва: Наука, 1991. – 557 с.

182. Липкин М.А. ред. «Мировая система социализма» и глобальная экономика в середине 1950‑х – середине 1970‑х годов. – Москва: «Весь Мир», 2019. – 336 с.

183. Рябев Л.Д. ред. Атомный проект СССР: документы и материалы; Атомная бомба 1945 – 1954. Книга 1: в 3 т. Т. 2. Атомный проект СССР. – Москва: Наука, 1999. – 719 с.

184. Коссов В.В. «Советский Союз уничтожили два решения». Интервью А.В. Сафронову 25 июля 2019. Советский Союз уничтожили два решения. – 2019.

185. Дьяченко В.П. История финансов СССР (1917–1950 гг.): Проблемы советской экономики. – Москва: Наука, 1978. – 494 с.

186. Ваксер А.З. Возрождение ленинградской индустрии 1945 – начало 1950‑х гг. Возрождение ленинградской индустрии. – Санкт-Петербург: Остров, 2015. – 255 с.

187. Майзенберг Л. Ценообразование в народном хозяйстве СССР. – Москва: Политиздат, 1953. – 262 с.

188. Старовский В.Н. Записка начальника ЦСУ СССР В.Н. Старовского министру финансов СССР А.Г. Звереву о производстве важнейших товаров народного потребления и динамике розничных цен. – 1954.

189. Кузнецова Н.В. Снижение розничных цен и материальный уровень жизни населения СССР в 1947–1952 годах // Вестник Волгоградского Государственного Университета. Серия 4: История. Регионоведение. Международные Отношения. – 2008. – № 1 (13).

190. Лазарева Л.Н. «С каждым годом жить все лучше…» (Феномен снижения послевоенных цен) // Вестник Московского Государственного Областного Университета. Серия: История И Политические Науки. – 2018. – № 3.

191. Журавлев В.В., Лазарева Л.Н. ред. Сталинское экономическое наследство: планы и дискуссии. 1947–1953 гг.: Документы и материалы: Документы советской эпохи. Сталинское экономическое наследство. – Москва: РОССПЭН, 2017. – 646 с.

192. Гатовский Л.М., Гладков И.А., Кронрод Я.А., Лаптев И.Д. ред. Советская социалистическая экономика 1917–1957 гг. – Москва: Политиздат, 1957. – 664 с.

193. Чуев Ф.И., Молотов В.М. Молотов: Полудержавный властелин: Досье. Молотов. – Москва: Олма-пресс, 1999. – 734 с.

194. Маленков Г.М. Речь на пятой сессии Верховного Совета СССР 8 августа 1953 г. – Москва: Политиздат, 1953. – 48 с.

195. Данилов А.А., Косулина Л.Г., Пыжиков А.В. ред. XX – начало XXI века : Учеб. для 9 кл. общеобразоват. учреждений: История России. XX – начало XXI века. – 10. – Москва: Просвещение, 2003. – Вып. 9. – 339 с.

196. Малашевич Б. Лидер, которого помнят. К 100-летию Федора Викторовича Лукина // ЭЛЕКТРОНИКА: Наука, Технология, Бизнес. – 2008. – № 4. – C. 114–118.

197. Полынов М.Ф. Исторические предпосылки перестройки в СССР. Вторая половина 1940 – первая половина 1980‑х гг.: Историческая книга. Исторические предпосылки перестройки в СССР. – Санкт-Петербург: Алетейя, 2010. – 511 с.

198. Малышев И. Докладная записка заместителя начальника ЦСУ И. Малышева «Некоторые материалы по вопросам бюджета, капитального строительства и товарооборота». – 1953.

199. Феоктистов К.П. Траектория жизни: между вчера и завтра: Мой 20 век. Траектория жизни. – Москва: Вагриус, 2000. – 379 с.

200. Капитальное строительство в СССР. Статистический сборник. – Москва: ЦСУ СССР, 1975. – 340 с.

201. Кантор Л.М. Ценообразование в СССР. – Москва: Экономика, 1964. – 182 с.

202. Безнин М.А., Димони Т.М. Капитализация в российской деревне 1930–1980‑х годов. – Москва: Либроком, 2009. – 127 с.

203. Фурсенко А.А., Российский Государственный Архив Новейшей Истории, ред. Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления: Архивы Кремля: в 3 т. Т. 2. Постановления 1954–1958. Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. – Москва: РОССПЭН, 2006. – 1120 с.

204. Вуттке Е.П. Определение себестоимости продукции в колхозе: В помощь экономическому образованию. – Саратов: Саратовское книжное издательство, 1956. – 38 с.

205. Постановления Центрального комитета КПСС и Совета министров СССР по вопросам промышленности и строительства (1952–1955 гг.). – Москва: Политиздат, 1956. – 148 с.

206. Хрущев Н.С. Речь Н.С. Хрущева на Всесоюзном совещании работников промышленности / Н.С. Хрущев // Правда. – 1955. – 19 мая. – C. 1–2.

207. Фурсенко А.А., Российский Государственный Архив Новейшей Истории, ред. Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления: Архивы Кремля: в 3 т. Т. 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. – Москва: РОССПЭН, 2003. – 1344 с.

208. К вопросу о конкуренции на алмазном рынке: некоторые особенности социалистического соревнования СССР и De Beers (часть 1). – URL: https://www.rough-polished.com/ru/analytics/42804.html (дата обращения: 23.06.2021).

209. Щеглова Т.К., Контев А.В. ред. История Алтайского края. XVIII–XX вв.: научные и документальные материалы. История Алтайского края. – Барнаул: Барнаульский государственный педагогический университет, 2005. – 424 с.

210. Пасс А.А., Рыжий П.А. Огосударствление промысловой кооперации в СССР во второй половине 1950‑х гг.: причины и последствия // Социум И Власть. – 2012. – Огосударствление промысловой кооперации в СССР во второй половине 1950‑х гг. – № 5 (37).

211. Печалов А.К. Ликвидация промысловой кооперации Ставрополья и Карачаево-Черкесии // Научные Проблемы Гуманитарных Исследований. – 2010. – № 12.

212. Благих И.А. Хозяйственные реформы Н.С. Хрущева: волюнтаризм или необходимость? // Из истории экономической мысли и народного хозяйства России. Часть 1. – Москва: Институт экономики РАН, 1993. – C. 190–214.

213. Некрасов В.Л. Реформа Госплана СССР 1955 г.: разработка новой модели планирования экономики // Вестник Томского Государственного Университета. – 2013. – Реформа Госплана СССР 1955 г. – № 368. – C. 99–103.

214. Некрасов В.Л. Должность председателя Госплана СССР в системе высшего политического руководства (1955–1964 гг.) // Гуманитарные науки в Сибири. – 2012. – № 4. – C. 66–70.

215. Байбаков Н.К. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 5. От Сталина до Ельцина. – Москва: Международный фонд «Фонд инноваций имени Н.К. Байбакова», 2011. – 352 с.

216. Чигвинцев И.Н. Заработная плата при социализме. – Москва: Политиздат, 1955. – 88 с.

217. Иванова Г.М. Формирование советской модели пенсионного обеспечения в середине 1950‑х годов // Известия Самарского Научного Центра Российской Академии Наук. – 2013. – Т. 15. – № 5. – C. 129–136.

218. Байбаков Н.К., Сабуров М.З. Постановление Пленума ЦК КПСС о завершении работ по составлению шестого пятилетнего плана и о направлении уточнений контрольных цифр на 1956–1960 г.г. и народнохозяйственного плана на 1957 г. / Н.К. Байбаков, М.З. Сабуров. – 1956. – 25 дек. – C. 1.

219. Жирнов Е. Подписка о невыплате. /// URL: https://www.kommersant.ru/doc/750895 (дата обращения: 28.06.2021).

220. Кашин Ю.И. ред. Денежное обращение в СССР в 1976–1985 годах (ведомственные материалы): По страницам архивных фондов Центрального Банка Российской Федерации. – Москва: Центральный Банк Российской Федерации, 2009. – Вып. 8. – 133 с.

221. Мерцалов В.И. Происхождение и эволюция реформы управления промышленностью и строительством 1957–1965 гг. – 2‑е изд., перераб. и доп. – Чита: ЗабГУ, 2015. – 257 с.

222. Госплан СССР Передовая // Плановое хозяйство. – 1956. – № 1. – C. 3–14.

223. Струмилин С.Г. ред. Экономическая жизнь СССР. Хроника событий и фактов 1917–1959. Экономическая жизнь СССР. – 1. – Москва: Советская энциклопедия, 1961. – 780 с.

224. Позиция Якутии 55 лет назад: И если нам доверяют, так пусть доверяют до конца… /// URL: https://www.1sn.ru/50198.html (дата обращения: 31.07.2021).

225. Сафронов А.В. Компьютеризация управления плановой экономикой в СССР: проекты ученых и нужды практиков // Социология науки и технологий. – 2020. – Т. 11. – № 3. – C. 22–41.

226. Горлов В.Н.Н.С. Хрущев и принятие решения о создании совнархозов // Вестник Московского Государственного Областного Университета. Серия: История И Политические Науки. – 2012. – № 2.

227. Яковлев А.Н. ред. Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы.: Россия. 20 век. Документы. Молотов, Маленков, Каганович. 1957. – Москва: Международный Фонд «Демократия», 1998. – 843 с.

228. Подольский С.И., Давыдов А.Ю. «Система совнархозов является безусловно прогрессивной»: из истории Ленинградского Совета народного хозяйства (1957 – 1966 годы) // Новый Исторический Вестник. – 2016. – Система совнархозов является безусловно прогрессивной. – № 4 (50).

229. Первые шаги работы совнархозов // Плановое хозяйство. – 1957. – № 9. – C. 3–9.

230. Ивонин И., Слюсаренко В. Мощный резерв производства // Правда. – 1962. – № № 240. – C. 2.

231. Хлевнюк О.В. ред. Региональная политика Н.С. Хрущева. ЦК КПСС и местные партийные комитеты. 1953–1964 гг.: Документы советской эпохи. Региональная политика Н.С. Хрущева. – Москва: РОССПЭН, 2009. – 773 с.

232. Демичев Е.В. Реформа управления промышленностью и строительством 1957–1965 гг. в контексте специфики отечественной истории. – 2‑е, перераб. и доп. – Москва: РОССПЭН, 2011. – 292 с.

233. Ямпольская Ц.А. Технико-экономический совет при совнархозе. – Москва: Госюриздат, 1960. – 64 с.

234. Полянский Д.С. Несостоявшийся доклад «Таковы, товарищи, факты» // Источник. – 1998. – № 2. – C. 101–125.

235. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: в 16 т. Т. 5. 1962–1965 гг. – Москва: Политиздат, 1968. – 750 с.

236. Зверев А.Г. Внутрихозяйственные резервы – на службу семилетке // Правда. – 1959. – № № 24. – C. 3–4.

237. Фурсенко А.А., Российский Государственный Архив Новейшей Истории, ред. Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний: Стенограммы. Постановления.: Архивы Кремля: в 3 т. Т. 3: Постановления. 1959–1964. Президиум ЦК КПСС. – Москва: РОССПЭН, 2008. – 1270 с.

238. Некрасов В.Л. Оценка реформы управления нефтегазовой промышленностью СССР (1957–1963 гг.) // Историко-Экономические Исследования. – 2009. – Т. 10. – № 1.

239. Левин М. Советский век: СССР. – Москва: Издательство «Европа», 2008. – 678 с.

240. Хрущев Н.С. Речь Н.С. Хрущева на митинге строителей Волжской ГЭС // Правда. – 1958. – № № 223. – C. 2–3.

241. Хромов Е.А., Некрасов В.Л. Реформы системы управления и планирования в СССР: перераспределение полномочий, проблемы реализации, результаты (1957–1962 гг.) // Вестник Сургутского Государственного Педагогического Университета. – 2015. – Реформы Системы Управления И Планирования В Ссср. – № 5 (38). – C. 154–159.

242. Баканов С.А., Фокин А.А. «А при коммунизме все будет…»: государственное планирование уровня жизни советского человека к 1980 г. // Новейшая История России. – 2019. – Т. 9. – А при коммунизме все будет… – № 2.

243. Некрасов В.Л. Советский экономический реформизм эпохи Н.С. Хрущева: авторитарный реформатор, партийно-государственная система и академическое сообщество // Новый Исторический Вестник. – 2017. – № 4 (54). – C. 71–91.

244. Анчишкин А.И., Суворов А.В., Институт народнохозяйственного прогнозирования, ред. Прогнозирование темпов и факторов экономического роста. – Москва: Макс Пресс, 2003. – 300 с.

245. Ольсевич Ю.Я., Грегори П.Р. Плановая система в ретроспективе. Анализ и интервью с руководителями планирования СССР. Плановая система в ретроспективе. – Москва: Теис, 2000. – 159 с.

246. Малышев И.С. Экономическая наука и хозяйственная практика: Обсуждаем проблемы совершенствования планирования. – Москва: Экономика, 1964. – Вып. 5. – 96 с.

247. Хачатуров Т.С. ред. Экономическая эффективность капитальных вложений и новой техники. – Москва: Соцэкгиз, 1959. – 615 с.

248. Петров Л. О порочном планировании и его результатах // Правда. – 1954. – № № 278. – C. 2.

249. Ставчиков А.И. 110 лет со дня рождения B.C. Немчинова – основоположника экономико-математических исследований в России // Экономическая Наука Современной России. – 2004. – № 2. – C. 145–148.

250. Типовая методика определения экономической эффективности капитальных вложений и новой техники в народном хозяйстве СССР. – Москва: Госпланиздат, 1960. – 22 с.

251. Нуреев Р.М., Латов Ю.В. ред. Упущенный шанс или последний клапан? (к 50-летию косыгинских реформ 1965 г.) : монография. Упущенный шанс или последний клапан? – Москва: КНОРУС, 2018. – 352 с.

252. Косыгин А.Н. За тесную связь науки с жизнью. Речь первого заместителя Председателя Совета Министров СССР А.Н. Косыгина на Всесоюзном совещании научных работников // Правда. – 1961. – № № 166. – C. 2–3.

253. Белых А.А. История российских экономико-математических исследований: первые сто лет. История российских экономико-математических исследований. – Москва: УРСС: Изд-во ЛКИ, 2007.

254. Немчинов В.С. Основные контуры модели планового ценообразования. – Москва: Акад. наук СССР. Науч. совет по применению математики и вычислит. техники в экон. исследованиях и планировании, 1963. – 44 с.

255. Эйдельман М.Р. Межотраслевой баланс общественного продукта (теория и практика его составления). – Москва: Статистика, 1966. – 376 с.

256. Немчинов В.С. О дальнейшем совершенствовании планирования и управления народным хозяйством: Обсуждаем проблемы совершенствования планирования. – 2‑е изд. – Москва: Экономика, 1965. – Вып. 11. – 74 с.

257. Кутейников А.В. Проект общегосударственной автоматизированной системы управления советской экономикой (ОГАС) и проблемы его реализации в 1960–1980‑х гг. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук / А.В. Кутейников. – МГУ им. М.В. Ломоносова, 2011.

258. Кутейников А.В. Академик В.М. Глушков и проект создания принципиально новой (автоматизированной) системы управления советской экономикой в 1963–1965 гг. // Экономическая история. Обозрение. – 2011. – № 15. – C. 139–156.

259. Давыдов Ю., Лопатников Л. ред. Экономисты и математики за круглым столом. – Москва: Экономика, 1965. – 207 с.

260. Сотников Г. Поиски нового и права совнархозов // Правда. – 1962. – № № 260. – C. 2.

261. Жолкевич Л., Иванов Е. Самое главное, самое важное // Правда. – 1962. – № № 273. – C. 2.

262. Лазарева Л.Н. Экономическая реформа 1965 года: предпосылки, ход, итоги : монография. Экономическая реформа 1965 года. – Москва: МГОУ, 2021. – 309 с.

263. Лисицына Л.Н. Из истории подготовки экономической реформы 1965 г. // История СССР. – 1971. – № 2. – C. 3–16.

264. Можайскова И.В. Судьба ученого и трагедия науки (К 80-летию со дня рождения Я.А. Кронрода). Судьба ученого и трагедия науки. – Москва: Наука, 1992. – 211 с.

265. Бабкина Н.М. Междуведомственная комиссия при Госплане СССР (1965–1971 гг.): Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук / Н.М. Бабкина. – Москва: МГУ им. М.В. Ломоносова, 2018. – 241 с.

266. Попов Г.Х. Экономисты о новой хозяйственной реформе // Наука и жизнь. – 1966. – № 9. – C. 77–83.

267. Протопопов В.А. Экономическая реформа и хозяйственный расчет. – Москва: Московский рабочий, 1970. – 112 с.

268. Бирман А.М. Учись хозяйствовать. Рассказы об экономике предприятия. Учись хозяйствовать. – 3‑е, переработ. и доп. – Москва: Политиздат, 1966. – 367 с.

269. Иванченко В.М. Мониторинг экономических реформ в избранных публикациях автора за 1956–2003 годы: в 3 т. Т. 1. Мониторинг экономических реформ. – Москва: Мастер, 2004. – 300 с.

270. Кочнева К.А. Процесс проведения реформы А.Н. Косыгина. Как и почему был искажен замысел преобразований // Мобилизационная модель экономики: исторический опыт России ХХ века. – Челябинск: ООО «Энциклопедия», 2009. – C. 79–88.

271. Иванченко В.М. Планирование как исторический феномен жизнедеятельности человека и общества: Экономическая теория и стратегия развития. – Москва: Наука, 2009. – 319 с.

272. Академия наук СССР, ГКНТ Комплексная программа научно-технического прогресса и его социально-экономических последствий. Том 14. Комплексные проблемы развития народного хозяйства на основе ускорения научно-технического прогресса. Т. 14. КП НТП 2000. Т. 14. – Москва, 1977. – 245 с.

273. Климентов Г.А. Вопросы методологии измерения производительности и интенсивности труда: Диссертация на соискание ученой степени кандидата экономических наук / Г.А. Климентов. – Ленинград: Ленинградский финансово-экономический институт им. Н.А. Вознесенского, 1972. – 177 с.

274. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: в 16 т. Т. 7. июль 1968 г. – 1969 гг. – Москва: Политиздат, 1970. – 686 с.

275. Кашин Ю.И. ред. Из неопубликованного. Вопросы денежного обращения (1919–1982 годы) (Ведомственные материалы): По страницам архивных фондов Центрального банка Российской Федерации. – Москва: ЦБ РФ, 2014. – Вып. 15. – 256 с.

276. Игнатовский П.А., Щегловский В.И. Советская экономика: опыт и перспективы. Советская экономика. – Москва: Политиздат, 1989. – 270 с.

277. Фетисов Т.И. ред. Премьер известный и неизвестный: Воспоминания о А.Н. Косыгине. Премьер известный и неизвестный. – Москва: Республика, 1997. – 254 с.

278. Кашин Ю.И. ред. Из неопубликованного (ведомственные материалы): По страницам архивных фондов Центрального банка Российской Федерации. – Москва: ЦБ РФ, 2014. – Вып. 16. – 185 с.

279. Кацура П.М. АвтоВАЗ и его время. – 2‑е, доп. – Тольятти, 2012. – 204 с.

280. Академия наук СССР, ГКНТ Комплексная программа научно-технического прогресса СССР на 1986 – 2005 годы (по пятилетиям). Т. 3.7. Проблемы совершенствования планирования и управления народным хозяйством. – Москва: ВИНИТИ, 1983. – 310 с.

281. Иванов Е.А. Госплан СССР: попытка воплотить в жизнь великую мечту // Экономическая Наука Современной России. – 2010. – Госплан СССР. – № 4 (51). – C. 115–130.

282. Иванов Е.А. Десятилетие экономического прагматизма // Экономическая история СССР. Очерки. – Москва: Инфра-М, 2007. – C. 64–98.

283. Иванов Е.А. Нужен поиск новой модели государственного управления экономикой (а нельзя ли для этого что-нибудь взять из советского планирования?). Нужен поиск новой модели государственного управления экономикой. – Москва: Анкил, 2018. – 240 с.

284. Дегтев С.И. Внешнеэкономические аспекты хозяйственной реформы 1965 г. (на примере нефтяной промышленности СССР) // Нефть страны Советов. Проблемы истории нефтяной промышленности СССР (1917–1991)/ ред. В.Ю. Алекперов. – Москва: Древлехранилище, 2005. – C. 456–490.

285. Народное хозяйство СССР в 1965 г. Статистический ежегодник. – Москва: Статистика, 1966. – 910 с.

286. Валовой Д.В. Экономика абсурдов и парадоксов: Очерки-размышления. Экономика абсурдов и парадоксов. – Москва: Политиздат, 1991. – 431 с.

287. Иванова Г.М. На пороге «государства всеобщего благосостояния»: социальная политика в СССР (середина 1950‑х – начало 1970‑х годов). На пороге «государства всеобщего благосостояния». – Москва: Институт российской истории РАН, 2011. – 282 с.

288. Краснопивцев А.А. Жажда справедливости: политические мемуары: в 2 т. Т. 1. Жажда справедливости. – Москва: Алгоритм, 2013. – 544 с.

289. Байбаков Н.К. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 3. В экономическом штабе страны. В экономическом штабе страны. – Москва: Научно-издательский центр «Луч», 2016. – 416 с.

290. Бобер А.А. Ценообразование. – Владивосток: ДВГУ, 2001. – 140 с.

291. Коников Л.А., Гинзбург Ц.С., Столяров И.А. ред. Методические указания к разработке государственных планов развития народного хозяйства СССР. – Москва: Экономика, 1974. – 791 с.

292. Безруков В.Б., Кравченко Т.К., Мациев Д.А. Методы и модели АСПР: итоги и перспективы. – Москва: Экономика, 1989. – 239 с.

293. Лебединский Н.П. Автоматизированная система плановых расчетов. – Москва: Экономика, 1980. – 376 с.

294. Сафронов А.В. Автоматизированная система плановых расчетов Госплана СССР как необходимый шаг на пути к Общегосударственной автоматизированной системе учета и обработки информации (ОГАС) // Экономическая История. – 2019. – Т. 15. – № 4 (47). – C. 395–409.

295. Сафронов А.В. Бюрократические и технологические ограничения компьютеризации планирования в СССР // Экономическая политика. – 2022. – Т. 17. – № 2. – C. 120–145.

296. Лебединский Н.П. Развитие автоматизации плановых расчетов // Страницы памяти. О планах, планировании, плановиках: Страницы памяти/ ред. В.Е. Вучетич. – Москва: Профиздат, 1987. – C. 322–345.

297. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: в 16 т. Т. 6. Январь 1966 – июнь 1968 г. – Москва: Политиздат, 1968. – 816 с.

298. Бачурин А.В., Ефимов А.Н., Лебединский Н.П., Трапезников В.А., Мартынов Н.В., Ситнин В.К., Сухаревский Б.М., Румянцев А.Ф., Мохов Н.И., Хачатуров Т.С., Гатовский Л.М., Обломский Я.А., Крылов П.Н., Колосов А.Ф., Старостин С.С. ред. Совершенствование планирования и улучшение экономической работы в народном хозяйстве (Материалы Всесоюзного экономического совещания). – Москва: Экономика, 1969. – 399 с.

299. Синицын Ф.Л. Концепция «развитого социализма» как ответ СССР на идеологические и социально-экономические вызовы времени (1964–1982): История. Международные отношения. // Известия Саратовского университета. Новая серия. – 2022. – Т. 22. – № 1. – C. 29–39.

300. Сафронов А.В. Практики работы Госплана СССР в брежневский период // Истоки: 150 лет маржиналистской революции: Альманах «ИСТОКИ». – Москва: Издательский дом ВШЭ, 2023. – Вып. 10. – C. 529–559.

301. Рубин Ю.Б. Противозатратный хозяйственный механизм. – Москва: Экономика, 1989. – 173 с.

302. Корнаи Я. Дефицит. – Москва: Наука, 1990. – 608 с.

303. Попов В.В. Почему снижались темпы роста советской экономики в брежневский период? // Журнальный зал. – 2007. – № 2(52).

304. Попов В.П. Закат плановой экономики. – URL: https://expert.ru/expert/2009/01/zakat_planovoi_ekonomiki/ (дата обращения: 18.05.2023).

305. Яременко Ю.В. Экономические беседы. – Москва: Центр исследований и статистики науки, 1998. – 343 с.

306. Хазин М. Распад СССР и мировое разделение труда. – URL: https://khazin.ru/raspad-sssr-i-mirovoe-razdelenie-truda/ (дата обращения: 05.06.2023).

307. Хазин М. О разделении труда. – URL: http://worldcrisis.ru/crisis/1364159 (дата обращения: 05.06.2023).

308. Бурлацкий Ф.М. Вожди и советники: О Хрущеве, Андропове и не только о них… Вожди и советники. – Москва: Политиздат, 1990. – 384 с.

309. Абалкин Л.И., Иванов Е.А., Сорокин Д.Е., Институт экономики (Российская академия наук), ред. Экономическая история СССР. Очерки. Экономическая история СССР. – Москва: Инфра-М, 2007. – 496 с.

310. Замятина Н.Ю. Сага о трубах большого диаметра: Госплан, освоение Севера и проблемы импортозамещения. Сага о трубах большого диаметра. – [б. м.]: Издательские решения, 2022. – 86 с.

311. Павленко О.В. СССР и ФРГ в годы разрядки: От вынужденного взаимодействия к прагматичному партнерству // Россия И Современный Мир. – 2021. – СССР и ФРГ в годы разрядки. – № 1 (110). – C. 166–201.

312. Ваганов Б.С. ред. Внешняя торговля СССР в послевоенный период. – Москва: Международные отношения, 1979. – 312 с.

313. Внешняя торговля СССР за 1970 год. Статистический обзор. – Москва: Международные отношения, 1971. – 298 с.

314. Внешняя торговля СССР в 1980 г. Статистический сборник. – Москва: Финансы и статистика, 1981. – 279 с.

315. Журавлев В.В. ред. На пороге кризиса: нарастание застойных явлений в партии и обществе. На пороге кризиса. – Москва: Политиздат, 1990. – 446 с.

316. Симонов Н.С. Несостоявшаяся информационная революция: условия и тенденции развития в СССР электронной промышленности и средств массовой коммуникации. Несостоявшаяся информационная революция. – Москва: Русский Фонд содействия образованию и науке, 2013. – 280 с.

317. Султанов Р.Р. Россия и Франция: торгово-экономическое сотрудничество в 1960–1970‑х гг. по материалам РГАЭ // История и архивы. – 2019. – № 2. – C. 97–105.

318. Якупова Д.В., Якупов Р.А. Разрядка как фактор модернизации СССР в 1970‑х – начале 1980‑х гг. в аналитических обзорах Центрального разведывательного управления // Историко-Экономические Исследования. – 2019. – Т. 20. – № 3. – C. 398–424.

319. Оргвыезд. – URL: https://www.kommersant.ru/doc/4365465 (дата обращения: 02.07.2020).

320. КОКОМ: из прошлого в настоящее. – URL: https://www.imemo.ru/news/events/text/kokom-iz-proshlogo-v-nastoyashtee (дата обращения: 29.07.2023).

321. По просьбе читателя. Сотрудничество на компенсационной основе. /// URL: https://archive.aif.ru/archive/1657203 (дата обращения: 29.07.2023).

322. Сафронов А.В. Координация Советом экономической взаимопомощи технической помощи развивающимся странам в 1961–1967 гг. // Электронный Научно-Образовательный Журнал «История». – 2021. – Т. 12. – № 4 (102).

323. Давайте разберемся. Компенсационные соглашения: кому они выгодны. – URL: https://archive.aif.ru/archive/1658856 (дата обращения: 29.07.2023).

324. Абалкин Л.И., Белик Ю.А., Владимиров Б.Г. Экономическая политика КПСС: Учеб. пособие. Экономическая политика КПСС. – 3. – Москва: Политиздат, 1983. – 351 с.

325. Проблемы эффективной сбалансированности народного хозяйства и интенсификации общественного производства с учетом достижений научно-технического прогресса (проект раздела Сводного доклада): КП НТП 1990. Проблемы эффективной сбалансированности народного хозяйства. – ЦЭМИ АН СССР, 1973. – 68 с.

326. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 9. Февраль 1972 г. – сентябрь 1973 г. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. – Москва: Политиздат, 1974. – 671 с.

327. Конференция «Советская экономика в 1930–1970 гг.» /// URL: http://www.hist.msu.ru/Labs/Ecohist/OB7/zvenig.htm (дата обращения: 28.06.2023).

328. Богомолов С. Прежде всего – соблюдать условия // Плановое хозяйство. – 1985. – № 1. – C. 47–50.

329. Академия наук СССР, ГКНТ Комплексная программа научно-технического прогресса и его социально-экономических последствий. Том 18. Повышение народного благосостояния и культуры на основе ускорения научно-технического прогресса. Т. 18. КП НТП 2000. Т. 18. – Москва, 1979. – 114 с.

330. Арсеньева Т.П. Технология сливочного масла: Учеб. пособие. – Санкт-Петербург: НИУ ИТМО; ИХиБТ, 2013. – 303 с.

331. Коссов В.В. Работа Госплана СССР как искусство возможного. Беседа Алексея Сафронова с Владимиром Коссовым // Неприкосновенный Запас. Дебаты О Политике И Культуре. – 2020. – № 5 (133). – C. 189–206.

332. Легостаев В. Целлулоид ГКЧП. – URL: https://zavtra.ru/blogs/2002–08–1361 (дата обращения: 16.07.2023).

333. Соловьев И. Странная позиция // Правда. – 1973. – № № 155. – C. 2.

334. Актуальные проблемы планирования // Плановое хозяйство. – 1973. – № 10. – C. 152–157.

335. Липкин М.А. «Мировой кооператив народов»: Совет Экономической Взаимопомощи, который пытался построить Н.С. Хрущев // Новый Исторический Вестник. – 2017. – № 4 (54). – C. 121–144.

336. Сафронов А.В. Сотрудничество СССР со странами СЭВ в области плановой деятельности (1950‑е – 1960‑е гг.) // Электронный Научно-Образовательный Журнал «История». – 2023. – Т. 14. – № 11 (133).

337. К юбилею «КАМАЗа»: история в цифрах и фактах. /// URL: https://soyuzmash.ru/news/companies-news/k-yubileyu-kamaza-istoriya-v-tsifrakh-i-faktakh/ (дата обращения: 03.07.2023).

338. Гребнев Л.С. Советская экономика: вид из Госплана СССР 1970–1980‑х годов // Истоки. – 2019. – Советская экономика. – № 9. – C. 446–541.

339. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 11. Ноябрь 1975 г. – июнь 1977 г. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. – Москва: Политиздат, 1977. – 736 с.

340. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 10. Октябрь 1973 г. – октябрь 1975 г. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. – Москва: Политиздат, 1976. – 552 с.

341. Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы: Библиотека журнала «Неприкосновенный запас». Русская партия. – Москва: Новое литературное обозрение, 2003. – 624 с.

342. Пихоя Р.Г., Соколов А.К. История современной России: кризис коммунистической власти в СССР и рождение новой России. Конец 1970‑х – 1991 г. История современной России. – Москва: РОССПЭН, 2008. – 423 с.

343. Черненко К.У., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 12. Июль 1977 г. – март 1979 г. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. – Москва: Политиздат, 1979. – 766 с.

344. Гумеров Р.Р. Косыгинская реформа: революция или эволюция? (по поводу статьи Ю.М. Голанда и А.Д. Некипелова) // Российский Экономический Журнал. – 2011. – Косыгинская реформа. – № 6. – C. 91–98.

345. Боголюбов К.М., Смиртюков М.С. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 14. Апрель 1981 г. – декабрь 1982 г. – Москва: Политиздат, 1983. – 703 с.

346. Неактуальное соглашение: почему невозможен новый Хельсинкский акт. /// URL: https://www.forbes.ru/mneniya/mir/296173-neaktualnoe-soglashenie-pochemu-nevozmozhen-novyi-khelsinkskii-akt (дата обращения: 01.08.2023).

347. Шубин А.В. От «застоя» к реформам. СССР в 1977–1985 гг. От «застоя» к реформам. – Москва: РОССПЭН, 2000. – 768 с.

348. Барсенков А.С. Реформы Горбачева и судьба союзного государства: 1985–1991. Реформы Горбачева и судьба союзного государства. – Москва: Изд-во МГУ, 2001.

349. Ермолаев С. Формирование и развитие нефтегазовой зависимости Советского Союза. – Москва: Московский Центр Карнеги, 2017. – 62 с.

350. Москва-Питер. 25 лет реформ. /// URL: http://25yearsago.gaidarfund.ru/articles/2729/tab3 (дата обращения: 21.02.2020).

351. Гостев Б.И., Румянцев А.Ф. ред. Совершенствование хозяйственного механизма. – Москва: Правда, 1980. – 272 с.

352. Селюнин В. Глубокая реформа или реванш бюрократии? // Знамя. – 1988. – № 7.

353. «Мы взяли столько власти, сколько было возможно» | Новости. – URL: https://www.forbes.ru/ekonomika/vlast/57738-my-vzyali-stolko-vlasti-skolko-bylo-vozmozhno (дата обращения: 09.05.2020).

354. Семинар «Состояние нашего знания о советской и постсоветской российской экономической науке» // Стенограмма VIII Международная конференция «Деловая этика и национальные модели поведения». – Санкт-Петербург: СПбГЭУ, 2019. – C. 59.

355. Кротов Н.И. Акела промахнулся, запускайте Берлагу. Попытка понять смысл экономических реформ 1980‑х годов. – Москва: Товарищество научных изданий КМК, 2019. – II+708 с.

356. Пихоя Р.Г. О периодизации системного кризиса Советского Союза // Российская История. – 2019. – № 2. – C. 3–29.

357. Нагибович Л.Н. Экономический эксперимент в легкой промышленности Белоруссии // Плановое хозяйство. – 1984. – № 2. – C. 47–52.

358. Зайкаускас Б.А. Эксперимент в отрасли // Плановое хозяйство. – 1983. – № 11. – C. 54–59.

359. Наумова В., Козорис М., Ковылина З. Объединение в условиях эксперимента // Плановое хозяйство. – 1984. – № 3. – C. 70–72.

360. Ржешевский В.А. Расширение прав и повышение ответственности предприятий промышленности // Плановое хозяйство. – 1984. – № 6. – C. 35–42.

361. Украинский Д.В., Бусяцкая Л.А., Черепанов В.А. Первые результаты работы в новых условиях // Плановое хозяйство. – 1984. – № 9. – C. 60–64.

362. Украинский Д.В. Итоги работы в новых условиях // Плановое хозяйство. – 1985. – № 6. – C. 49–60.

363. Экономический эксперимент: итоги первого года и пути дальнейшего совершенствования // Плановое хозяйство. – 1985. – № 4. – C. 59–73.

364. Кацура П.М., Ясинский А.И., Смирнов В.М. Экономический эксперимент в производственном объединении АвтоВАЗ. – Москва: НИИНавтопром, 1985. – 36 с.

365. Голоднов В.В. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 16. Ч.1. Май 1985 г. – февраль 1986 г. – Москва: Политиздат, 1988. – 304 с.

366. Клишас А.А. ред. История экономики СССР и России в конце XX века (1985–1999): История современной России. История экономики СССР и России. – Москва: Изд-во МГУ, 2011. – 266 с.

367. Яник А.А. История современной России: Истоки и уроки последней российской модернизации (1985–1999): История современной России. История современной России. – Москва: Изд-во МГУ, 2012. – 757 с.

368. Кирсанов Р.Г. Экономика и финансы СССР. 1979–1991 гг.: Научная мысль. – Москва: Инфра-М, 2019. – 219 с.

369. Пихоя Р.Г. Власть. Номенклатура. Собственность. Об одной из причин распада СССР. – 2016. – C. 7–22.

370. Байбаков Н.К. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 4. Сорок лет в правительстве. – Москва: Научно-издательский центр «Луч», 2011. – 352 с.

371. Академия наук СССР, ГКНТ Комплексная программа научно-технического прогресса СССР на 1991 – 2010 годы (по пятилетиям). Т. 3.2. Социальные проблемы, повышение народного благосостояния и развитие культуры. – Москва: ВИНИТИ, 1988. – 145 с.

372. Абалкин Л.И. Страницы исторической памяти. – Москва: Институт экономики РАН, 2007. – 229 с.

373. Лацис О. Как идёт экономическая реформа в СССР // Проблемы мира и социализма. – 1989. – № 12. – C. 24–28.

374. Елена П. «Нарисовали круг диаметром в километр». История проекта ЦИЭ – от грандиозного замысла до развалин. – URL: https://www.zelenograd.ru/story/istoriya-cie/ (дата обращения: 30.08.2023).

375. Вознесенский Л.А. ред. К экономическим методам управления. По следам телепередач «Перестройка: проблемы и решения». К экономическим методам управления. – Москва: Политиздат, 1989. – 94 с.

376. Армения S. Бездонная бочка зоны бедствия: куда исчезли выделенные Армении после землетрясения суммы? /// URL: https://ru.armeniasputnik.am/20191207/Bezdonnaya-bochka-zony-bedstviya-kuda-ischezli-vydelennye-Armenii-posle-zemletryaseniya-summy-21348420.html (дата обращения: 27.08.2023).

377. Сидоров А.В. От кризиса к распаду: СССР в 1990–1991 гг. // Вестник Московского Университета. Серия 21: Управление (государство И Общество). – 2016. – От кризиса к распаду. – № 1. – C. 64–99.

378. «Неприлично во всех грехах обвинять прежнюю власть» | Новости. /// URL: https://www.forbes.ru/ekonomika/vlast/60059-neprilichno-vo-vseh-grehah-obvinyat-prezhnyuyu-vlast (дата обращения: 01.04.2020).

379. Пихоя Р.Г. Как разваливалась социалистическая экономика в СССР (об одной из причин распада страны) // Социально-Политические Науки. – 2016. – № 4. – C. 14–22.

380. Финансовая история России. /// URL: https://web.archive.org/web/20210509070157/http://finance.alpina.ru/person/panskov (дата обращения: 28.08.2023).

381. Львов Д.С., Пугачев В. Цены на нефть можно отпустить, если отменить налоги // Российская газета. – 1992. – № 72. – C. 3.

382. Тягай Е.А., Ажаев К.В. ред. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сборник документов.: в 16 т. Т. 16. Ч.2. Февраль – декабрь 1986 г. – Москва: Политиздат, 1988. – 559 с.

383. Ситарян С.А. Уроки будущего: Российская классическая библиотека. Экономика и духовность. – Москва: Экономическая газета, 2010. – 550 с.

384. Романюк В. Незаработанная зарплата // Известия. – 1990. – № 69. – C. 2.

385. Госкомстат СССР. Анализ инфляционных процессов в СССР. – Документ – Архив Егора Гайдара – база данных документов. /// URL: https://www.gaidar-arc.ru/databasedocuments/theme/details/4147 (дата обращения: 02.09.2023).

386. Справка Госбанка СССР «К вопросу о размере неудовлетворенного платежеспособного спроса населения» – Документ – Архив Егора Гайдара – база данных документов. /// URL: https://www.gaidar-arc.ru/databasedocuments/theme/details/2223 (дата обращения: 02.09.2023).

387. Общая оценка экономического и социального положения накануне девяностых годов. – Документ – Архив Егора Гайдара – база данных документов. /// URL: https://www.gaidar-arc.ru/databasedocuments/theme/details/4182 (дата обращения: 02.09.2023).

388. Иванов Е.А. Особенности плана на 1990 г. // Плановое хозяйство. – 1989. – № 11. – C. 3–8.

389. Анисимов С. «Это был какой-то кошмар». Министр торговли и материальных ресурсов в правительстве Гайдара о последних днях существования СССР и не только. /// URL: https://www.forbes.ru/ekonomika/vlast/64065-eto-byl-kakoi-koshmar (дата обращения: 09.05.2020).

390. Григорьев Л.М. Хронология реформ. Экономические реформы конца XX в.: опыт и уроки новейшей истории // Мир России. Социология. Этнология. – 2012. – Т. 21. – Хронология реформ. Экономические реформы конца XX в. – № 1. – C. 11–23.

391. История «Газпрома». /// URL: http://www.tadviser.ru/index.php/Статья: История_Газпрома (дата обращения: 25.11.2019).

392. Пихоя Р.Г. Как власть обменяли на собственность // Социология Власти. – 2011. – № 8. – C. 5–11.

393. Черняев А., Вебер А., Медведев В. ред. В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). – 2‑е, испр. и доп. – Москва: Горбачев-Фонд, 2008. – 800 с.

394. Полынов М.Ф., Тарасова Е.А. Переход к рыночной экономике в СССР в годы перестройки: борьба за создание концепции. 1989–1991 гг. // Новейшая История России. – 2017. – Переход к рыночной экономике в СССР в годы перестройки. – № 1 (18). – C. 113–127.

395. Соколин В.Л. Перспективы развития статистических работ // Доклады, статьи, материалы Международная научно-практическая конференция «Межотраслевой баланс – история и перспективы». – Москва: ГУ ИМЭИ, 2010. – C. 13–17.

396. Крыштановская О.В. Бизнес-элита и олигархи: итоги десятилетия // Мир России. Социология. Этнология. – 2002. – Т. 11. – Бизнес-элита и олигархи. – № 4. – C. 3–60.

397. Кооперативы 80‑х: хотели как лучше, вышло как всегда. – URL: https://www.bbc.com/russian/russia/2013/05/130523_ussr_cooperatives_history (дата обращения: 05.09.2023).

398. Бородина О. Построил миллионный бизнес в эпоху перестройки: история первого советского миллионера Артёма Тарасова – Офлайн на vc.ru. – URL: https://vc.ru/offline/105388-postroil-millionnyy-biznes-v-epohu-perestroyki-istoriya-pervogo-sovetskogo-millionera-artema-tarasova (дата обращения: 05.09.2023).

399. Каких «Перемен» ждал Цой? Почему песня из «Ассы» стала гимном протестов в 2021‑м. /// URL: https://sobesednik.ru/kultura-i-tv/20210315-kakih-peremen-zhdal-coj (дата обращения: 03.09.2023).

400. Шахрай С.М., Фонд современной истории, ред. История современной России: Хроники «эпохи перемен» (1985–1999) = The history of contemporary Russia: the chronicles of the «Era of changes» (1985–1999): История современной России: в 2 т. Т. 1. История современной России. – Москва: Изд-во МГУ, 2012. – 555 с.

401. «Ельцин служил нам!» | Новости. – URL: https://www.forbes.ru/ekonomika/vlast/53407-eltsin-sluzhil-nam (дата обращения: 01.04.2020).

402. Щербаков В.И. Доклад В.И. Щербакова «О неотложных мерах по нормализации финансов и денежного обращения в стране». – Минэкономики СССР, 1991.

403. Kontorovich V. Soviet Economic Reform. – Rochester, NY, 2006.

404. Бирюков В.Е. Жизнь особого назначения. – Москва: Вече, 2004. – 304 с.

Примечания

1

Минюст РФ считает Николая Митрохина иностранным агентом

2

Вторая половина ленинского определения классов из статьи «Великий почин». Первая половина: «Классами называются большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают» [18, C. 27].

3

Напомню, что «Манифест Коммунистической партии» был опубликован в 1848 году, когда ни о минимальной зарплате, ни о предельной продолжительности рабочего дня, ни об отпусках, ни о пособиях по безработице и речи не было.

4

«Революция Гайдара» (полное название «Революция Гайдара. История реформ 90‑х из первых рук») – книга П. Авена и А. Коха (оба – члены правительства младореформаторов). М.: Альпина Паблишер, 2013.

5

Позднее эти тексты были опубликованы: Ларин Ю. Государственный капитализм военного времени в Германии (1914–1918 гг.). – М.: ГИЗ, 1928.

6

1921 год. Источник: Белоусов Р.А. Исторический опыт планового управления экономикой СССР / Р.А. Белоусов, 2‑е, перер. и доп. – е изд., Москва: Мысль, 1987. Стр. 58.

7

В 2019 году по опросу Левада-центра (признан иноагентом) Сталина положительно оценивало 70 % населения [380].

8

В литературе сложилась традиция называть все «нулевые пятилетки» по именам руководителей рабочих групп, которые составляли их планы.

9

Помимо Госплана СССР, в стране существовали республиканские госпланы.

10

Цитата принадлежит проф. Николаю Петровичу Огановскому, в то время – работнику Наркомзема. Цитата взята из выступления против «генетиков», поэтому может быть неточной.

11

Интересующихся я отсылаю к его книге «Проблемы планирования в СССР» 1932 года, в которой можно живо ощутить тон борьбы с «генетиками».

12

Цитата из письма Ленина Кржижановскому 23.01.1920 о том, как составлять план ГОЭЛРО.

13

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 29. Д. 97. Л. 39.

14

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 3. Д. 871. Л. 19–26. Цит. по: [101].

15

Тандем из Евдокии (Дуси) Виноградовой и Марии (Маруси) Виноградовой 1 октября 1935 года поставил рекорд, работая вдвоем на 100 станках.

16

РГАЭ.Ф. 4352. Оп. 28. Д. 2. Л. 13.

17

РГАЭ.Ф. 4352. Оп. 28. Д. 2. Л. 3, 6.

18

РГАЭ.Ф. 4352. Оп. 29. Д. 97. Л. 37.

19

По курсу 1936 года. Курс мог быть завышен, но нас интересует порядок цифр.

20

По курсу рубля, действовавшему в период первой пятилетки и до апреля 1936 года. РГАЭ.Ф. 413. Оп. 12. Д. 2329. Лл. 1–22 (аналитическая записка «Расчетные балансы СССР с капиталистическими странами на начало 1932–1936 г.»). URL: http://istmat.info/files/uploads/45102/rgae_413.12.2329_l.12–2.pdf

21

https://www.nber.org/papers/w19425

22

Например, здесь: https://republic.ru/posts/34931

23

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 29. Д. 97. Л. 35.

24

«Если бы мы могли дать завтра 100 тысяч первоклассных тракторов, снабдить их бензином, снабдить их машинистами (вы прекрасно знаете, что пока это – фантазия), то средний крестьянин сказал бы: “Я за коммунию” (то есть за коммунизм)». Стенограмма выступления В.И. Ленина на VIII съезде РКП(б), 1919 год [131, C. 204].

25

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5156. Л. 190об.

26

Применительно к позднесоветской экономике эти термины были популяризированы еще в перестройку С. Кордонским и В. Найшулем. В середине 2000‑х А. Маркевич на архивных данных показал, что аналогичный торг происходил и в наркоматах сталинской эпохи [136, 137].

27

На территории Советского Союза, оккупированной к ноябрю 1941 года, до войны жило около 40 % всего населения страны, осуществлялось 63 % всей довоенной добычи угля, 68 % всей выплавки чугуна и 58 % стали, 60 % всего производства алюминия, 38 % – зерна, 84 % – сахара, располагалось 38 % поголовья крупного рогатого скота и 60 % – свиней [130, C. 42].

28

Благодаря системам партийного и советского контроля, а также идеологической работе с массами трудящихся и материальным стимулам.

29

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 41. Д. 2070. Л. 12.

30

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 41. Д. 2070. Л. 24.

31

Рассчитано по: Животноводство СССР. Статистический сборник. М.: Госстатиздат, 1959. URL: http://istmat.info/files/uploads/36887/zhivotnovodstvo_sssr_1959.pdf; Численность, состав и движение населения СССР. Статистические материалы. М.: ЦСУ СССР, 1965. URL: http://istmat.info/files/uploads/31715/naselenie-sssr-1965.pdf.

32

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 171. Д. 439. Л. 111 [180].

33

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 50. Д. 135. Л. 006.

34

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 50. Д. 135. Л. 009.

35

В реальности выигрыш был чуть меньше, так как выше речь шла только о ценах на товары, а в период с 1947 по 1952 год неоднократно повышались цены на жилищно-коммунальные услуги. Наиболее чувствительным было повышение цен с 16 августа 1948 года: на банно-прачечные услуги (на 50 %), на электроэнергию (с 37 до 40 копеек за 1 кВт*ч), на использование общественного транспорта (стоимость трамвайного билета выросла на 50 %), на средства связи (телефона и телеграфа) [189, C. 37].

36

РГАЭ.Ф. 7733. Оп. 42. Д. 911. Л. 1.

37

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 55. Д. 69. Л. 6.

38

РГАЭ.Ф. 99. Оп. 1. Д. 911. Стр. 12–13.

39

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 2. Л. 38.

40

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 339. Л. 11.

41

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 58. Д. 105. Л. 002.

42

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 345. Л. 81.

43

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 345. Л. 38.

44

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 58. Д. 105. Л. 002.

45

ГАРФ, ф. А 615. «Бюро цен при Госплане РСФСР», оп. 1, д. 1. «Поручения Совета министров РСФСР по вопросам ценообразования и материалы по их выполнению. 29.2.1960–24.12.1960», л. 5, 29.

46

Архив РАН.Ф. 1849. О. 1. Д. 51. Л. 26. С текстом доклада можно ознакомиться по ссылке: https://disk.yandex.ru/i/Pm5z2ynvi9DeTw

47

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 344. Л. 2–3.

48

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 342. Л. 1.

49

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 1. Д. 789. Л. 29.

50

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 345. Л. 45.

51

Доклад «О путях повышения экономической эффективности общественного производства». Архив РАН.Ф. 1849. О. 1. Д. 51. Л. 40. С текстом можно ознакомиться по ссылке: https://disk.yandex.ru/i/Pm5z2ynvi9DeTw

52

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Л. 008.

53

РГАСПИ.Ф. 586. Оп. 1. Д. 1. Лл. 1–2.

54

РГАСПИ.Ф. 586. Оп. 1. Д. 2. Лл. 103–106.

55

РГАСПИ.Ф. 586. Оп. 1. Д. 2. Л. 111.

56

РГАСПИ.Ф. 586. Оп. 1. Д. 1. Л. 9.

57

РГАНИ.Ф. 1. Оп. 4. Д. 16. Лл. 161–184.

58

Архив РАН.Ф. 1849. Оп. 1. Д. 51. Л. 17. С текстом можно ознакомиться по ссылке: https://disk.yandex.ru/i/Pm5z2ynvi9DeTw

59

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 41. Д. 14. Л. 3, 43.

60

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 41. Д. 15. Л. 43.

61

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 344. Л. 002.

62

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 56. Д. 344. Л. 002.

63

С образованием Госэкономсовета ВЦ Госплана был переподчинен Госэкономсовету. Речь идет об одной и той же организации.

64

Архив РАН.Ф. 1849. Оп. 1. Д. 51.

65

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 21.

66

ГАРФ.Ф. 5446. Оп. 144. Д. 3. Л. 52.

67

РГАНИ.Ф. 5. Оп. 63. Д. 303. Л. 300.

68

РГАНИ.Ф. 5. Оп. 63. Д. 303. Л. 301.

69

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Л. 053.

70

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Л. 116.

71

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 36. Л. 086.

72

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 476. Л. 028.

73

Архив РАН.Ф. 1849. Оп. 1. Д. 51.

74

Архив РАН.Ф. 1849. Оп. 1. Д. 51. Л. 2.

75

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 121.

76

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 476. Л. 048.

77

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1690. Л. 33.

78

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6369. Л. 81.

79

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 49.

80

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 332.

81

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 91.

82

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 3.

83

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 2. Д. 789. Л. 44.

84

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 217.

85

Интервью с В.В. Коссовым 25 июля 2019 года: https://yadi.sk/i/Upf_W6NDwuDJSQ

86

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Л. 48.

87

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Лл. 49–50.

88

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Л. 56.

89

То есть начало применения аппарата производственных функций.

90

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 65. Д. 35. Лл. 71–92.

91

Методика разработки автоматизированной системы плановых расчетов (АСПР). РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 902. Л. 4.

92

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 558. Л. 7.

93

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 558. Л. 14.

94

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 105.

95

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 82. Дд. 18–20.

96

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4453. Лл. 60–64.

97

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2949. Лл. 83–94.

98

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2949. Л. 85.

99

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 168. Л. 9.

100

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 168. Л. 42, 44.

101

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 168. Л. 59.

102

Я благодарю Даниила Шестакова за помощь в подготовке этого обзора.

103

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4453. Л. 126.

104

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4453. Л. 127.

105

Свои идеи я высказывал в ряде видеороликов, например https://youtu.be/sHPggeUBO_o и https://youtu.be/JFnbfV02O2Y

106

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2221. Л. 21.

107

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2221. Л. 24.

108

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2887. Л. 203.

109

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2949. Л. 90–94.

110

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Дд. 4458–4459.

111

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4456.

112

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4384. Л. 105.

113

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4384. Л. 37–38.

114

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4453. Л. 244.

115

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4453. Л. 83–84.

116

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 9.

117

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 13.

118

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 172.

119

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 17.

120

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6370. Л. 206–238.

121

Указана дата выхода постановления Совмина СССР о строительстве.

122

Указана дата выхода постановления Совмина СССР о строительстве.

123

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6372. Л. 16.

124

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6949. Л. 16.

125

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4389. Л. 49.

126

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 9.

127

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 21.

128

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6949. Л. 26.

129

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 49.

130

Российско-французский семинар «Заработная плата в России, Центральной и Восточной Европе с 1950‑х годов». МГУ, исторический факультет, Центр экономической истории. 27 апреля 2018 года. К сожалению, результаты исследования до сих пор не опубликованы.

131

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4389. Л. 79–80.

132

Аркадий Райкин. «Дефицит» (дата обращения 01.09.2023) URL: https://youtu.be/DUHeZgZrkRw

133

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 3701. Л. 78.

134

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 83с. Д. 24. Л. 7–8.

135

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 83с. Д. 24. Л. 56.

136

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4385. Л. 224.

137

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5773. Л. 25.

138

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5773. Л. 47.

139

РГАЭ.Ф. 1159. Оп. 1. Д. 27. Л. 21–22.

140

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5773. Л. 94.

141

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5777. Л. 237.

142

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 81с. Д. 1089. Л. 134.

143

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 83с. Д. 1156. Л. 147.

144

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 172.

145

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5773. Л. 66.

146

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 3201.

147

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5156. Л. 29.

148

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5156. Л. 86.

149

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5156. Л. 274.

150

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 105.

151

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 115.

152

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 116.

153

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 280. Л. 55.

154

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 2948. Л. 110.

155

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 4385. Л. 233.

156

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 50.

157

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 55.

158

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 5774. Л. 76.

159

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6369. Л. 56.

160

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6370. Л. 57–58.

161

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6369. Л. 59.

162

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6369. Л. 68.

163

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 6371. Л. 50.

164

РГАНИ.Ф. 2. Оп. 3. Д. 380. Л. 17.

165

См. подраздел «Комплексное планирование» раздела о девятой пятилетке.

166

ГАРФ.Ф. 5446. Оп. 144. Д. 3. Лл. 35–57.

167

Интервью с В.В. Коссовым 9 января 2020 года: https://disk.yandex.ru/i/MiSqLCegYv_NpQ

168

Интервью с В.В. Коссовым 25 июля 2019 года: https://yadi.sk/i/Upf_W6NDwuDJSQ

169

РГАЭ.Ф. 4372. Оп. 66. Д. 3701. Л. 78.

170

ГАРФ.Ф. 5446. Оп. 148. Д. 129. Л. 32.

171

ГАРФ.Ф. Р-5446. Оп. 148. Д. 19.

172

Интервью Я.М. Уринсона А.В. Сафронову, 20.06.2019. Личный архив А.В. Сафронова.

Content

Алексей Сафронов
Большая советская экономика: 1917–1991

От автора

Глава 1 «Домашние заготовки». С какими экономическими идеями большевики пришли к власти

Глава 2 1918: падение в военный коммунизм

Коллапс финансовой системы

Авральная национализация

Нормирование производства и потребления

Политэкономическое резюме

Глава 3 Военный коммунизм 1918–1921 годов

Органы управления периода военного коммунизма

Принципы организации работы народного хозяйства во время военного коммунизма

Маневрирование ресурсами

Централизация

Стандартизация

Экономия

Использование вторсырья и заменителей

Интенсификация

Нормированное снабжение

Ликвидация финансовой системы и проблема учета при социализме

Общие итоги военного коммунизма

Политэкономическое резюме

Глава 4 ГОЭЛРО (план электрификации России) и создание Госплана

Дискуссия о едином плане

Как план ГОЭЛРО повлиял на создание плановой экономики

Создание Госплана

Политэкономическое резюме

Глава 5 НЭП (1921–1930)

Переход к НЭПу

Развитие международной торговли

Кризис сбыта 1923 года

Денежная реформа 1922–1924 годов

Проблема инвестиций и кризисы НЭПа

Кризис НЭПа 1925 года

Кризис НЭПа 1927 года

«Левые» и «правые» оппозиции

Политэкономическое резюме

Глава 6 Развитие планирования. «Нулевые» пятилетки

Первые опыты планирования. «Контрольные цифры»

Развитие балансового метода. Леонтьев и будущая Нобелевка

Пятилетка ОСВОК

Важнейшее преимущество плановой экономики

Госплановские «нулевые пятилетки»

Генетики против телеологов

Политэкономическое резюме

Глава 7 Как пробежать 50 лет за 10 лет и чего это стоит

Сворачивание НЭПа

«Морально-политическое единство советского народа»

Коллективизация и раскулачивание

Энтузиазм и соревнование

Партия сказала: «Надо!» – комсомол ответил: «Есть!»

ГУЛАГ

«Знатные люди» и формирование квазисословного общества

Культурная революция

Глава 8 Экономика довоенных пятилеток

Пережить первую пятилетку (1928–1932 годы)

Хлебозаготовки и импорт прогрессивных технологий

Строительство и капитальные вложения

Способы выполнения пятилетки

Результаты и крупнейшие проекты первой пятилетки

Ужесточение политического режима и сворачивание экономических дискуссий

Вторая пятилетка. Урегулирование (1933–1937 годы)

«НеоНЭП»

Развитие планирования

Административная перестройка

Организационные мероприятия

Структурные сдвиги

Сельское хозяйство

Общие итоги второй пятилетки

Третья пятилетка. Подготовка к войне (1938–1940 годы)

Структурные сдвиги

Развитие планирования

Административная перестройка

Организационные мероприятия

Сельское хозяйство

Реформа ценообразования

Итоги третьей пятилетки и общие итоги довоенных пятилеток

Основные черты сталинской экономической модели

Глава 9 Военная экономика

Главные особенности

Единство цели

Возможность маневрирования ресурсами

Административная перестройка

Структурная перестройка

1941 год. Эвакуация и использование резервов

1942 год. Сырьевая база и восточные районы

1943–1944. Начало масштабных восстановительных работ

1945. Подготовка перехода к мирной жизни

Финансы

Организационные мероприятия

Торговля и снабжение

Роль союзников

Политэкономическое резюме

Глава 10 Слабая сверхдержава. Послевоенное восстановление 1945–1953

Четвертая пятилетка (1946–1950)

Структурные сдвиги

Сельское хозяйство

Развитие планирования

Административная перестройка

«Дело Госплана»

Создание Совета экономической взаимопомощи

Организационные мероприятия

Пятая пятилетка, часть 1 (1951–1952)

Политэкономическое резюме

Глава 11 Период хрущевских реформ (1953–1964)

Конец пятой и шестая пятилетка (1953–1958)

Структурные сдвиги

Сельское хозяйство

Административная перестройка

Организационные мероприятия

Зарождение «государства всеобщего благосостояния»

Шестая пятилетка и её отмена

Период совнархозов (1957–1965)

Административная перестройка

Семилетний план (1959–1965)

Структурные сдвиги

Сельское хозяйство

Новации в планировании

Реформы Госплана

Итоги этапа

Третья программа партии и коммунизм к 1980 году

Политэкономическое резюме

Глава 12 Косыгинская реформа 1965 года

Экономические дискуссии начала 1960‑х годов

Рентабельность и материальная заинтересованность

Экономико-математические методы и оптимальное планирование

Кибернетика на службе планирования и идея ОГАС

Экономические эксперименты перед началом реформы

Суть реформы

Реализация реформы

Проблемы оптового рынка и нецентрализованных капитальных вложений

Проблемы договорной дисциплины

Проблемы потребительского рынка

Сворачивание реформы

Оценки успешности реформы

Глава 13 Восьмая пятилетка (1966–1970)

«Хрущевский» вариант пятилетки

Старые вызовы, новый проект пятилетки

Структурные сдвиги

Трудонедостаточность

Рост благосостояния

Административная перестройка

Сельское хозяйство

Развитие планирования

Итоги пятилетки

Глава 14 Развитой застой (1971–1982)

Политэкономическое введение

«Калькуляционный аргумент»

«Вал» и сохранение товарного характера производства

Дефицит

Недостаточные объемы реконструкции

Холодная война

Институциональные объяснения (ведомственный эгоизм)

Технологическая неоднородность советской экономики

Недостаточные объемы рынка

Проблемы второго порядка

Девятая пятилетка (1971–1975)

Главная проблема девятой пятилетки

Структурные сдвиги

Разрядка

Административная перестройка

Организационные мероприятия

Рост благосостояния

Сельское хозяйство

Развитие планирования

Десятая и одиннадцатая пятилетки (1976–1982)

Структурные сдвиги

Организационные мероприятия

Рост благосостояния

Сельское хозяйство

Развитие планирования

Конец «разрядки»

Реформа 1979 года, или «695-й механизм»

Политэкономическое резюме

Глава 15 Андропов и подготовка перестройки (1983–1984)

Политэкономическое вступление

Организационные мероприятия

Широкомасштабный экономический эксперимент

Дизайн эксперимента

Результаты эксперимента

Развитие эксперимента

Структурные сдвиги

Бюджетная несбалансированность

Политэкономическое резюме

Глава 16 Перестройка (1985–1991)

Антиалкогольная кампания

«Ускорение»

Гласность

Бюджетный дефицит

Проблема либерализации цен

Демонтаж плановой экономики

Закон о государственном предприятии

Сворачивание деятельности Госплана

Закон о кооперации и легализация негосударственного сектора экономики

Отмена руководящей роли компартии

На пути к распаду

Политэкономическое заключение

Список литературы

Примечания