Саша Кругосветов

Мужчина в доме. Ленинградская повесть

1

Светало. Оконца под самым потолком теплушки[1] светились тёмно-синим: в них уже можно было заметить пробегающие верхушки телеграфных столбов. Всё расплывалось, люди в вагоне казались враждебными и опасными.

Мать – в пуховом платке, закутанная в длинное пальто с поднятым воротником из цигейки, – лежала на узлах рядом с тётей Женей, соседкой по коммунальной квартире в Ленинграде, а мальчик приткнулся у изголовья матери в углу.

Мужской голос в темноте произнёс, обращаясь, видимо, к тёте Жене:

– Почему вы упрямитесь? Ваша подруга больна. В больнице её вылечат: и её, и будущего ребёнка… В эшелоне она просто умрёт. А что нам делать, если прямо сейчас начнутся роды?

– Вовсе она не подруга, попутчица – такая же, как вы. Она с мальчиком едет, ему уже десять, у него и спрашивайте, – ответила тётя Женя.

– Какая разница: с вами, с мальчиком – надо же что-то делать, – устало сказала женщина, сидящая неподалёку. – Температура, ходит под себя, мы здесь все задохнёмся… или тоже заболеем.

Мальчик вытащил из кармана варежку.

– Нам обязательно нужно доехать, в Свердловске нас бабушка встретит, – в отчаянии бормотал он, торопливо растирая тёплую лужу на полу. – У мамы ещё и срок не вышел, а у бабули она братика родит. Отец поручил мне довезти маму, сказал, закончит эвакуацию завода и приедет к нам. А как он нас найдёт, если не доедем? Завод отца даёт снаряды фронту, и надо поскорее вывезти его на Урал. Чтобы снаряды делать! А потом отец пойдёт на фронт бить фрицев.

Он продолжал ещё что-то говорить, объясняя незнакомым дядям и тётям, как важно им с матерью добраться до Свердловска, но сам уже понимал: на ближайшей остановке их непременно высадят.

Возможно, мать услышала его слова, что-то сказала и улыбнулась.

– Ты чего? – спросил сын удивлённо.

Мать была не в себе, смотрела в синеву окошка и пыталась напевать глухим охрипшим голосом: «Порой… ночной… мы распрощались с тобой…»

– Какой-то кошмар, что это за пение? – испуганно отозвался кто-то.

– Сами вы кошмар, послушали бы свой голос, – заступился мальчик за мать, но ему никто не ответил.

Он не спал всю ночь, но теперь, когда разговоры пассажиров стихли, взял в ладони горячую руку матери, закрыл глаза и сразу провалился в сон. Его слегка потряхивало и мягко ударяло спиной о дощатую стену вагона, но он этого уже не замечал.

* * *

Мальчику снился отец – высокий, крепкий, всегда гладко выбритый. Он был центром их блокадной жизни: рассказывал новости, доставал дрова, раздобыл где-то буржуйку[2] для кухни… Свою пайку, полученную в рабочей столовой: кашу, макароны, котлеты из жмыха, хряпы или солёных кишок, – приносил домой в солдатском котелке. Мама добавляла воды, получалось что-то среднее между первым и вторым – зато хватало всем, чтобы заполнить желудки. Отдавал семье выданный на работе хлеб: четыреста, а с октября – триста пятьдесят граммов в сутки.

Сын с мамой считались иждивенцами[3] – у мамы уже заметный животик, с сентября она не работала – и получали только по двести.

Двести граммов хлеба – разве это норма для взрослого человека? Для подростка тоже очень мало.

Отец – заботливый, уверенный, сильный – приходил с работы, и всем становилось спокойнее.

В конце холодной осени сорок первого он сказал, что мальчику с матерью пора собираться, что продал немного водки и табака, купил им в дорогу хлеб и банку тушёнки.

Отец говорил твёрдо, но без нажима:

– Вот смотри: проездные документы до Свердловска, карточки, деньги – разберись в этом. Ты уже большой, а мама, сам знаешь, ей трудно приходится. Собери в узлы тёплые вещи, я провожу до машины, а дальше сами. Там вас бабуля ждёт с мамиными сёстрами. Довези маму в целости и сохранности, никому не давай в обиду. А я, как отправлю завод, вслед за вами. Но мы там встретимся ненадолго, мне сразу на фронт. Так что ты останешься единственным мужчиной в доме. На тебе все – и мама, и две тётки, и будущий братик. А пока – только мама с животиком. Всего-то! Понял? Не подведи меня! Я уверен, Максим, на тебя можно положиться.

У отца горячие глаза и тёплые руки.

Он никогда не целовал сына. И в этот раз тоже, лишь обнял и прижал к себе. От отца пахло домом и табаком.

– Мы останемся с тобой, – сказал мальчик, зарылся в свитер на его груди и заплакал.

Отец заиграл желваками.

– Всё равно мне придётся уехать из Ленинграда, буду сопровождать завод, – ответил он. – Вам лучше сейчас, пока есть возможность. С каждым днём выживать здесь всё труднее. А маме скоро рожать… Не стесняйся слёз, сына, поплакать перед расставанием – не стыдно. Я знаю, ты сильный парень, с характером, – справишься.

Во сне Максим тоже заплакал, а отец сказал: «Я знаю, ты сильный, ты справишься». Мальчику хотелось вернуть это видение, чтобы ещё раз услышать родной голос. Сон оказался послушным, повторился несколько раз. Отец во сне добавлял: «Останешься мужчиной в доме». То ли «останешься», то ли «остаёшься»… Слёзы на щеках мальчика постепенно высохли. Раз отец верит в него, всё будет хорошо!

А ещё снились смазанные недобрые лица попутчиков. Они бежали по кругу – всё быстрее и быстрее, – что-то беззвучно говорили ему, а потом внезапно исчезли. Вместо них появилось злое лицо Вовки Шушарина.

Три года назад Максим был совсем крошкой, несмышлёнышем. Родители собрали ему в школу портфель, тетради, ручку, чернильницу. На первом же уроке потребовались цветные карандаши, которых в портфеле не оказалось. Видимо, родителям не сказали. Максим подумал, что они с соседом могли бы по очереди пользоваться разными цветами, и попросил у Вовки пару карандашей, но тот локтем прикрыл картонную упаковку, прижал к себе и враждебно посмотрел на него.

С Шушариным дружбы не получилось. Их вскоре рассадили, но осталось удивление – сам-то он обязательно помог бы соседу, будь у него карандаши. Это же не насовсем – на время. Советский – значит нежадный!

Мальчик проснулся от чужого прикосновения к щеке.

Поезд стоит.

Дверь вагона открыта.

Мамы рядом нет.

* * *

Максим помнил, как они переехали с Моховой на Литейный, 30, – отец получил большую, почти тридцатиметровую комнату в двухкомнатной квартире. У них была теперь только одна соседская семья: тётя Женя, дядя Петя, снабженец в строительном тресте, и их взрослый сын Толя.

Это было летом, а осенью Максим стал первоклассником. Мама несколько раз проводила его до школы на Пестеля, показала, как переходить улицу.

– Смотри мне в глаза, Максимка, – говорила она. – Подошёл к переходу, остановился… что надо сделать?

– Посмотреть налево.

– Что дальше?

– Дойти до середины, посмотреть направо.

Маленький Максим – и большой, пугающий размерами и звуками город.

Началась его новая, почти взрослая жизнь. После школы он возвращался по Литейному домой, переодевался. Доставал продукты – хлеб, масло, колбасу, яйца, молоко, – хранившиеся в авоське на форточке за окном. Есть хотелось, но стряпать, кашеварить – лень. Максим ограничивался бутербродами или готовил на скорую руку упрощённый вариант гоголь-моголя: выливал в кружку два сырых яйца, крошил кусок батона, солил, добавлял немного молока, перемешивал… И пожалуйста – фокуспокус! – вкуснейший перекус готов!

Осенью и зимой у него появилась новая обязанность – топить круглую печь, обшитую гофрированным железом.

Дрова семьи хранились в подвале во втором дворе, рядом – поленницы соседей, никто не отгораживал их друг от друга. Максим приходил с тяжёлым топором и там же, в подвале, колол сухие чурбаки, складывал дрова в холщовый мешок и на плече нёс домой. Лестница крутая, потолки в квартирах высокие – мальчишке непросто приходилось, но к третьему классу он вырос, окреп, мешок загружал уже полностью и лихо взлетал с поклажей на свой четвёртый этаж.

Из довоенных впечатлений Максиму больше всего почему-то запомнились их воскресные семейные завтраки: селёдка в масле с репчатым луком и варёная картошка.

Всё было прекрасно, страна пела бодрые песни о мире («Наш паровоз вперёд летит», «Утро красит нежным светом»), но в Ленинграде с тревогой поговаривали о войне – возможно, под впечатлением недавно закончившейся Финской кампании.

Родители тем не менее уверенно смотрели в будущее, и в мае сорок первого папа сказал, что мама в положении, а в конце декабря у Максима появится брат Сашка.

* * *

По данным Госметеослужбы, 22 июня 1941 года в Ленинграде температура воздуха ночью составила +11,3 градуса, а днём поднялась до +19. Осадков не наблюдалось.

Война грянула внезапно. Сосед Толя получил повестку в военкомат, дядю Петю отправили на переподготовку. Немцы приближались. Началась эвакуация[4] предприятий, театров, военных училищ Ленинграда.

Эвакуация – это слово поначалу давалось Максиму с трудом, а про военные училища и театры он уже раньше слышал.

Война не укладывалась в его голове. Они с ребятами во дворе играли в войнушку, где всё понарошку. Это всегда казалось просто забавой, а тут…

Как-то в последних числах июня отец рано вернулся с работы и сказал сыну, что они вместе пойдут в магазин на Литейном – тот, что за улицей Некрасова.

По дороге мальчик узнал о предстоящей командировке отца: он будет сопровождать до Урала эшелон, на котором вывозят станки, а сейчас Максим поможет ему донести продуктовые сетки.

В магазине отец попросил десять буханок хлеба. Продавец насторожился, долго выяснял, зачем столько, рассматривал командировочное удостоверение, позвал ещё кого-то, а потом отпустил-таки хлеб.

Тогда в Ленинграде уже ограничивали продукты. Однако у большинства сверстников Максима, да и у взрослых соседей и знакомых сохранялось стойкое ощущение, что война ещё далеко, война их не коснётся… Понимание приходило постепенно.

На улицах появились дружинники[5] с красными повязками. Они следили, чтобы не было паники, чтобы сохранялась видимость нормальной жизни, помогали милиции поддерживать порядок.

Город притих, словно кот, прижавший уши.

Конец июля. Юнкерсы[6] ещё не успели долететь до Ленинграда.

Отец приехал из поездки контуженным – поезд, на котором он возвращался домой, попал под бомбёжку в районе Мги. Отец успел выскочить из вагона, но его сшибло взрывной волной и засыпало землёй.

Наступила ночь, рядом никого живого, железнодорожный персонал для восстановления путей так и не появился. Утром мимо проходили мужчина и женщина, услышали его слабый голос и откопали.

Голова кружилась, тошнило. Немного придя в себя, отец вернулся в свой вагон, взял документы, вещи и, преодолевая слабость, пешком направился к следующей станции. Он ещё не знал, что немцы перерезали железную дорогу и его поезд оказался последним. Через некоторое время отца, шагающего с чемоданом по шпалам, остановил красноармейский дозор и препроводил в штаб. Перед тем как отпустить, его долго проверял суровый особист[7] в фуражке с синим околышем и стальными зрачками.

Война оказалась вовсе не весёлой игрой, она вползала в судьбы и семьи.

Старшеклассников из школы Максима, соседей по двору (Алика из квартиры напротив, вихрастого Степана, задиравшего подол девчонкам) и ребят из офицерского общежития на Артиллерийской – всех, кому исполнилось шестнадцать, – отправили на строительство оборонительных сооружений на Лужском рубеже, под Гатчиной и Колпино.

Максим со сверстниками надолго уходил на станцию Рыбацкое – на Сахалин, как они говорили, – встречать и провожать воинские поезда. Пока всё казалось им развлечением, будто в книге с приключениями или в рассказах Гайдара про Мальчиша-Кибальчиша.

Только вот, в отличие от рассказов Гайдара, сразу после начала войны объявили об обязательной светомаскировке: в городе не должно быть светящихся окон, на ночной улице – фонарей. Всё могло стать сигналом и мишенью для вражеской авиации. Максим удивлялся: немецкие самолёты никогда не доберутся до Ленинграда – зачем тогда нужна светомаскировка?

Его родители тоже считали, что война не дойдёт до города. «Броня крепка, и танки наши быстры!» – нет нужды паниковать. И мама будет рожать дома.

В августе родителям сообщили, что школа у Преображенской церкви, в которой Максим отучился три класса, работать не будет.

Число школ в городе сократилось: теперь не всем его ровесникам удавалось до них добраться. С осени начались перебои с продуктами. В домах не было тепла, освещения, воду тоже перестали подавать. Жители экономили силы – старались меньше двигаться.

В ночь с 6 на 7 сентября – первый авианалёт. Взрывы на Невском были слышны у них дома, а утром о бомбёжке сообщили по радио.

Максим понял: игры закончились!

Чуть позже в город пришли артобстрелы, и после этого с каждым днём немецкие удары усиливались.

Семнадцатого сентября обстрел продолжался более восемнадцати часов, в тот же день к Ленинграду прорвалось почти триста бомбардировщиков. Дома сотрясались от бомбовых и артиллерийских ударов, в окнах отражались отблески пожаров. Максиму кто-то рассказал, что с крыши дома на Фонтанке у Летнего сада было видно, как за Невой, в районе Кировского моста, горит зоопарк – слышались крики погибающих в огне зверей. Пожар в джунглях – об этом он читал у Киплинга. Но это не джунгли, это родной город…

Каждое утро отец уходил на завод – весь город работал на оборону.

На оборону работала и Зина, любимая мамина племянница, дочь ещё одной тётки Максима, жившей на улице Разъезжей.

В начале войны Зину с группой учащихся техникума отправили на рытьё окопов в район Шимска и Сольцов, с тех пор они не виделись. Однажды вечером она пришла к ним на Литейный – исхудавшая, в грязной порванной одежде – и рассказала, как ей чудом удалось вырваться из прифронтовой зоны на Лужском рубеже.

В начале августа их группу подняли по тревоге, велели быстро собираться и уходить в сторону Ленинграда. Сообщили, что железная дорога отрезана и ближайшая станция, где ещё можно сесть на поезд, в семидесяти километрах.

«Вот и сюда добралась война, – со страхом и горечью подумала Зина. – А белые ночи, знай себе, продолжают, как ни в чём не бывало, раскрашивать акварелью пейзажи этой южной тайги Лужского района».

Взбудораженные студенты двинулись толпой, выскочили на шоссе, да и топали по дороге, оборванные и голодные, – еда у них закончилась два дня назад. Бывшие учащиеся – изнурённые, безразличные – прошли километров пять-шесть и наткнулись на трупы: немцы только что разбомбили колонну таких же ребят и девчат – оторванные руки, ноги, изуродованные тела…

Испуганные парни и девушки скрылись в лесу, до станции добрели ночью – без сумок, без запасной обуви и тёплых вещей: все побросали, чтоб легче было идти.

Эшелонов подогнали на станцию много, но составы оказались до предела забитыми: кто-то висел на выступах вагонов, многие сидели на крышах.

После счастливого возвращения с Лужского рубежа Зина работала на торфяном заводе, а по вечерам проходила в МПВО – Местной противовоздушной обороне – курс подготовки бойца миномётного батальона.

Максим расспрашивал:

– Если ты боец, говори, что будешь делать в случае тревоги?

– Что надо, то и буду. Тебе рано знать, мал ещё! – отвечала сестра.

Иногда всё же рассказывала, чему её учили, объясняла, например, как заряжать миномёт:

– Когда мина со ствола опускается, надо особо остерегаться шумового взрыва.

Максим восхищался сестрой – не только красивой, но и очень умной: сколько же она всего знает!

…Но как же так, где же наши бравые танкисты и артиллеристы?

Немецкие войска подошли к ближним пригородам. Выяснилось, что их самолётам кто-то подавал знаки: запускал зелёные ракеты в направлении складов с продовольствием и военных заводов. Власти призывали к бдительности, предупреждали по радио и через жилконторы, что в городе полно агентов, ещё до войны завербованных противником.

На перекрёстках – плакаты: «За распространение провокационных панических слухов, за разбой и мародёрство – расстрел на месте!»

Максим заметил, что в городе появилось много патрулей – обычно сержант и двое рядовых. Выражение лиц патрульных не позволяло усомниться в серьёзности их намерений, могли любого остановить:

– Открой сумочку!

Горожанка открывала сумочку.

– Что тут? Документы, хлебная карточка, паспорт… Пропуск, разрешающий ходить по городу. Хорошо, закрывай. Это что?

– Два пирожка.

– Откуда несёшь? Где покупала, где брала, где работаешь?

Патрулям вменялось досконально проверять прохожих, чтобы сурово пресекать воровство и хищения. В тёмное время суток на улицах нельзя было появляться без разрешительных документов.

Жизнь города стремительно менялась. Осенью родителям Максима стало понятно, что оставаться в Ленинграде смертельно опасно.

Первая волна эвакуации прошла в августе-сентябре, пока Ладога не замёрзла.

В конце сентября бабушка с двумя дочерьми, тётками Максима, уже добралась до Свердловска. Туда же постепенно вывозили и завод отца – он сокрушался, что пропустил удачный момент: ещё в августе можно было отправить семью на Большую Землю.

Пошёл к руководству и получил эвакуационный билет для беременной жены с сыном – им выделили транспорт, чтобы покинуть блокадный Ленинград. Отцу же следовало оставаться в городе до полного вывоза оборудования завода.

А братик Сашка не мог и не хотел ждать. Маме до родов – около двенадцати недель. Семья собралась на совет: отправляться ли Максиму с матерью в дорогу прямо сейчас?

Отец рассказал об ужасной трагедии, случившейся на Ладоге 16 сентября: баржа с полутора тысячами курсантов военных училищ затонула во время шторма. Большинство курсантов погибло в студёной ладожской воде, удалось спасти только около двухсот человек.

Он вопросительно посмотрел на мать: «Ну, как?» – и сам же ответил:

– Ещё есть время. Зима ожидается ранней и суровой, подождём, пока замёрзнет Ладога.

Отец оказался прав – именно ледяная дорога через Ладогу станет той самой Дорогой жизни, давшей блокадникам надежду. Но она, увы, не сможет спасти всех – ледяной путь будет усеян телами погибших от мороза, голода, от вражеских бомб и снарядов.

Ленинград становился прифронтовой полосой.

С каждым днём учащались налёты немецкой авиации, полыхали ночные пожары. Паровозы на станциях Рыбацкое, Славянка, Обухово перед налётами короткими гудками оповещали округу о воздушной тревоге. Мальчику казалось, что паровозы просто перекликались друг с другом, словно сказочные великаны – вестники беды. Вслед за басами паровозных гудков в музыку войны вступали отрывистые хлопки зениток, а тем временем в ночном небе шарили лучи прожекторов в поисках мессеров[8] и грифонов[9].

Максиму помогала детская наивность, ведь он представлял войну в виде игры с обязательно счастливым концом. И кроме того, ко всему привыкаешь – к голоду и холоду, к жизненным неудобствам.

Тем более когда папа и мама рядом!

Взрослые воспринимали войну такой, какова она есть: некоторые уже побывали под бомбёжкой, кто-то видел её результаты.

А для мальчишки в начале войны его мир – в первую очередь его квартира. Раздался оглушительный взрыв, качнулся многоэтажный дом… Первый раз – страшно, второй – уже меньше, в третий – а, ерунда, обычное дело!

Детство продолжалось, просто правила игры поменялись.

Привыкание было и у взрослых. Даже их со многим примиряло время.

Максим запомнил, как после объявлений тревоги по радио мать не раз напоминала отцу: будет бомбёжка, надо укрыться в убежище.

– Стану я носиться туда-сюда… Потом на работу не выспавшись! – недовольно бурчал отец.

– И то правда… Ладно, будь что будет, – говаривала мать и, помолясь, успокаивалась.

Максиму казалось, что большинство людей со временем решило не прятаться в бомбоубежищах.

Октябрь уж наступил, уж роща отряхает…[10] – ленинградские скверы и парки в сорок первом рано расстались с листвой. К десятым числам октября стало всерьёз подмораживать. На полях сражений плавился металл, сгорала живая плоть, остальной мир сжимался и съёживался в стальных тисках холода.

Выходя из дома – за хлебом или дровами, – мальчик чувствовал, как его сразу охватывала дрожь.

Отец когда-то объяснял сыну, что холод страшен только тем, кто стоит на месте, – Максим немного разминался, чтобы согреться. В одну из таких пробежек по соседней улице он увидел плакат: «Не оставляйте топящихся печей без присмотра» и ниже мелким шрифтом: «Не доверяйте детям отопительные приборы».

Мальчик удивлённо пожал плечами – он вроде ещё ребёнок, но когда бы, интересно, родители управлялись с печкой и буржуйкой без него? Наверное, это написано о совсем маленьких. Да и то он пока не слышал, чтоб у кого-то случился пожар из-за оставленной печи – дома горели от зажигалок, которыми немцы заваливали город.

Самые важные здания (Зимний дворец, Смольный) удавалось защитить от бомбёжек. Из-за плотного зенитного огня авиация противника подчас сбрасывала бомбы куда придётся, но у немецких самолётов бывали и точные попадания, если их наводили с земли. Кто-то указывал немцам заводы и продуктовые склады – предателей и шпионов ловили, но иногда они успевали сделать своё чёрное дело.

Бомбёжка и пожар на Бадаевских складах – Максиму говорили, что эти здания хорошо видны с воздуха, даже в дымке и в тумане, – ускорили приход голода в Ленинград. Он слышал о взрослых, специально ходивших на пожарище, набрать сладкой земли, с которой смешался сахар, горевший на складах.

«Земля – сладкая, а горе – горькое», – сказала однажды мама, но Максим тогда не понял до конца почему.

Отец – на работе, а мать с десятилетним сыном оставались в замерзающей квартире.

Дрова в заветном подвале скоро закончились, надо было как-то греться: палили всё, что можно. В ход шли стулья, газеты, соседские заборы, бумаги, старые письма, книги.

Когда находилась очередная порция пищи для огня – это было ни с чем не сравнимое чувство: сидеть у тёплой буржуйки, кипятить и пить просто горячую воду. Выпивали по целому чайнику, чтобы только наполнить желудок.

Бумаги и обломков старых досок хватало ненадолго – прогорала буржуйка на кухне, остывала печь в комнате. Одежду и валенки никто не снимал, все спали одетыми. Отец – в чём на работу, в том и в кровать. Сверху укрывались одеялами и всяким тряпьём. К утру в комнате замерзала вода в кастрюле.

С неубывающей надеждой слушали радио, волнуясь, ловили сводки с фронта, переживали из-за отступления Красной армии, но старались как-то отвлечься, думать о решении ежедневных проблем выживания.

Ничего, потерпим, наши победят… Всё равно мы сильнее!

Однажды Максим решил осмотреть антресоли над входной дверью и обнаружил там несколько обойных трубок и бумажные пакеты с чем-то. Мать увидела его находку и обомлела: «Как можно было забыть? Это же настоящее чудо!» В пакетах оказалась обойная мука, которую родители ещё до войны купили для ремонта комнаты. Может, кому-то обойная, а голодающим и замерзающим – просто высший сорт!

И вот, растопив обоями буржуйку в кухне, мать занялась приготовлением теста из находки Максима.

На чём печь блины?

К моменту ухода на фронт Толи и дяди Пети почти вся их посуда из общей кухни куда-то исчезла – стараниями, видимо, тёти Жени. Мать вспомнила об утраченных сковородах, вздохнула, протёрла мокрой тряпкой верх печки и прямо на неё стала выливать тесто – получались бесформенные комковатые лепёшки, которые казались Максиму самыми настоящими и самыми вкусными блинами. Просто объедение!

Вечером блинов отведал отец. Деловито спросил, сколько таких пакетов, наложил на них строгое ограничение и распределил в какой день делать блины-лепёшки, в какой готовить кулеш из воды и муки.

К Ленинграду подошёл голод – синий, холодный, костистый.

Иной раз вечерами отец был свободен: тогда он брал с работы саночки и отправлялся на заработки. Помогал «убывающим на Большую Землю» – грузил их вещи на санки, чтобы довезти скромные, но неподъёмные для ослабевших людей свёртки до вокзала или до машины. Уезжающие одаривали его, чем могли: хлебом, сушёными овощами и продовольственными карточками, которые на Большой Земле не нужны.

Тем не менее бывали особенно трудные дни, когда отец не получал свою пайку на работе, и семье Максима доводилось есть всякое, в том числе дуранду: неприятный на вид спрессованный жмых, похожий на плитки козинаков, но более твёрдый. Его надо было разбивать молотком… А размочишь плитку – и вроде нормально.

В середине октября отец притащил мешок – весь в чёрной копоти – подгоревшей гречки с запахом палёного. Во время авианалёта был разбит вагонный состав – железнодорожники разрешили желающим сгрести с земли то, что осталось от вагонов после бомбёжки и пожара. Мешок показался Максиму просто огромным, края обгорели – их было не завязать, так что отцу пришлось нести мешок домой на руках. Он поставил добычу в центре комнаты, мать понюхала и решительно отвергла гречку: «Несъедобно!»

Отец рассудил иначе:

– Выбросить никогда не поздно, пусть лежит!

И опять не ошибся – в самые голодные дни, когда случались очередные перебои с пайком, когда в доме больше ничего съестного не оставалось, ели кашу из прогорклой, несъедобной гречи, а отец приговаривал: «Пригоревшее для желудка полезней!»

Полезней всё-таки поесть. Человек может даже железо есть – ещё до войны Максим видел в цирке дядьку, который глотал шпаги.

Как-то отец принёс талон на помывку всей семьёй в бане на улице Чайковского. Полутёмное помещение, общий зал. С одной стороны мылись мужчины, с другой, чуть поодаль, – женщины и дети. Но ведь какая благодать – наконец-то помыться! По тем временам большое событие!

Шайки[11] радостно дребезжали, словно тарелки в школьном духовом оркестре.

В тот момент казалось, что помыться даже важнее, чем поесть.

В начале октября мать была ещё довольно бодрой, ходила в Шувалово – пешком более десяти километров, чтобы за целый день найти на брошенных огородах несколько перемёрзлых картофелин. Если повезёт – три или пять, а бывало и одну.

С каждым днём она слабела – сказывались недоедание, холод и, конечно, её состояние.

Мальчик многое в доме брал на себя: дрова, печь, приносил воду, варил кашу.

Он всё чаще думал о том, что блокада его кое-чему научила и, как закончится война, он будет что-то делать совсем по-другому. Вот, например, купит килограмм пшена и сварит кашу на целую неделю для всей семьи…

Счастье – когда ешь от пуза и не слышно канонады.

Отоваривать карточки теперь тоже ходил Максим. Очереди за хлебом двигались быстро. Всякое бывало! Взвешивают кому-то хлеб, а со стороны другой голодный подскакивает – хвать!.. кусок или довесок к нему уже во рту – и бежать. Догоняли, били, кидались на него, а толку-то?

За водой приходилось идти на Неву, прорубь – около Летнего сада. Здесь у берега стояли крейсер Киров и плавбаза Урал с многоствольными пулемётами, прикрывали от налётов Кировский мост. Матросы с этих кораблей утром очищали прорубь ото льда, вырубали ступеньки.

Максим привязывал верёвку к фанерке, к ней – ведро и шёл с этими саночками к Неве. Воду доставать непросто: вокруг проруби за день нарастали большие наледи, приходилось ползти к воде, ведро опускать на верёвке, а сил становилось всё меньше. Максим – не робкого десятка, да ещё и находчивый – видит военного в морской форме, просит жалостливо:

– Дяденька, опустите ведро.

Посмотрит моряк на мальчишку, зачерпнёт воды в реке, да ещё и на фанерку ведёрко поставит! Трогаться с места трудно – ведро кажется очень тяжёлым… Каждый раз, прежде чем отправить за водой, мать наставляла сына:

– Полное ведро не набирай, иди медленно.

– Медленно идти – скорей замёрзнешь, – возражал он.

– Да нет же. Пойдёшь шибко – наглотаешься холодного воздуха. Укутывайся плотнее, чтобы только щель для глаз оставалась. Когда пойдёшь, дыхание должно быть совсем коротким, не глубоким. И не спеши.

Максим старался выполнять всё, что мама наказывала, понимая: если внутрь попадёт много морозного воздуха, недалеко до беды.

Однажды во время дневного налёта, когда он ходил за водой, в их дом на Литейном попала бомба, разрушила соседнюю лестничную клетку. Квартира осталась цела, только в кухне осыпались стёкла. Но маму сильно контузило. Её здоровье ухудшилось настолько, что она перестала выходить из дома.

Оказаться отделённой от смерти обычной межквартирной перегородкой – всего в тридцати сантиметрах от ужасающего взрыва…

С войной не забалуешь!

Холод погрузил город в оцепенение. Словно затянувшийся бредовый сон во время болезни – хочешь проснуться, а не получается.

От соседей он иногда узнавал, что кто-то не вернулся домой – то ли на работе умер, то ли по дороге.

Каждый твёрдо знал: нельзя садиться – замёрзнешь. Те, кто после минутной слабости находил в себе силы встать на ноги, покачиваясь, держась за стены, брели на работу, в магазин, за водой – высохшие, с потемневшими лицами, коричневыми кругами вокруг глаз.

Сил больше нет, но надо идти дальше, бесполезно рассчитывать на чью-то помощь. У других тоже нет сил – даже руку подать. Помогали только солдаты или моряки. Кто-то не выдерживал и падал. В тех местах, где горожане проложили тропинки, из снега кое-где торчали руки и головы, а снег всё валил и валил.

Специальная машина собирала по дорогам трупы. Их складывали в открытый кузов и везли на Пискарёвское кладбище, чтобы весной похоронить в братской могиле. Ветер на ходу отбросил тент машины, и Максим на мгновение увидел застывшие тела с торчащими в разные стороны конечностями. Страх-то какой! На самом деле трупы или показалось?!

Как сосчитать, сколько умерло? Ходили по домам, к соседям по лестнице – спрашивали: «Кто умер в доме?» И записывали со слов. Сколько-то людей исчезло с пометкой «дальнейшая судьба неизвестна» – наверное, большинство из них как раз и умерло, замёрзнув.

Голод, холод и смерть взяли город в железное кольцо.

По вечерам при авианалётах на крыше и на чердаке их дома дежурили бойцы МПВО – тушили зажигательные бомбы. Максим просил, чтобы его тоже поставили на зажигалки.

«Рано тебе, малец, – цыкнул на него управдом. – Не приходи больше, а то отцу расскажу!»

Мать уже лежала, почти совсем не ходила – сначала отчего-то распухла, потом сильно похудела. Ей тридцать пять, а выглядела почти старухой. Отец места себе не находил – очень беспокоился из-за её здоровья и здоровья ребёнка. «Всё будет хорошо, Николаша, – успокаивала она. – Мне уже лучше. А мальчик здоровенький, я точно знаю, всё время ножками сучит».

Диван в комнате, на котором лежала мать, стоял как раз напротив овального зеркала, а у изголовья – тумбочка. Максим клал на неё кусочек хлеба, который приносил по карточке для мамы. В огромном зеркале, повернув голову, она увидела, как в комнату вошла соседка тётя Женя, взяла и съела её порцию хлеба. Когда Максим вернулся после похода за водой, мать прошептала сыну: «Она съела, Женя съела мой хлеб». И на её глаза навернулись слёзы. Что тут поделать? Мать не могла ходить, тётя Женя помогала им по хозяйству, потому что Максиму со всеми делами не справиться. У матери в горле – ком, она говорит сыну:

– Ничего, отец принесёт ещё еды. Помолчи, не говори ему. А то Женя какую-нибудь пакость учинит. Она всё-таки приносит нам бумагу и дрова для печки.

В середине ноября отец принял решение: «Ждать больше нельзя. Лёд на Ладоге окреп, со дня на день откроют Дорогу жизни[12], отправляйтесь. Через неделю или две будете у бабушки. Женя с вами поедет, я на неё тоже оформил бумагу. Вам с ней легче будет».

В комнате повисла гробовая тишина. И опять ни мальчик, ни мать не сказали отцу о соседке дурного слова.

Вот тогда-то отец и наказал Максиму: «Останешься мужчиной в доме, а я закончу дела и пойду бить немцев». Может, он как-то по-другому сказал? Но «останешься мужчиной в доме» – это Максим запомнил твёрдо.

* * *

Дорога по Ладожскому озеру была провешена: шофёр с незажжёнными фарами мог вести машину, угадывая путь по вехам. На фары были надеты заглушки, дающие щёлочку для обозначения габаритов. Машины шли одна за другой, водителям приходилось быть предельно внимательными, чтобы не столкнуться в темноте. На стоп-сигналах тоже – самые слабые лампочки.

Такие караваны грузовиков назывались беспрерывными колоннами: шофёр видел хвост впереди идущей машины – это был его самый главный ориентир.

Открытая полуторка ехала по кузов в воде. Открытая машина зимой – куда уж хуже!

И опять Максиму с матерью не повезло: где-то посреди дороги машина сломалась. Выйти невозможно – вокруг вода, спрятаться от ветра негде. Они просто окоченели, особенно мать, а тётя Женя прочно обосновалась в кабине с водителем.

Время тянулось долго. Было страшно: вдруг полуторка уйдёт под лёд?

Машину наконец починили. Двинулись дальше. Максим не раз стучал по крыше кабины, просил тётю Женю дать маме погреться, но та не пустила даже на полчаса. Как они с мамой ни вжимались в дно кузова, это не спасало от пронизывающего ветра.

В ночной темноте иногда вспыхивали фонари, сверкали отблески взрывавшихся бомб. Сын с матерью были уже в таком состоянии, что не помнили, как и с чьей помощью очутились на другом берегу Ладоги.

Максим почему-то подумал о соседском котёнке. Смерть играла с ними в кошки-мышки…

Прибыли на станцию: их эшелон был готов к отправке. Приехали впритык перед самым отправлением, потому и не успели дойти до места, где выдавали горячую пищу. Мать с Максимом и тётей Женей – голодные, промёрзшие – зашли в вагон. Двухъярусные нары, топится буржуйка, все сидят и едят… Никто не захотел уступить место у печки беременной женщине с ребёнком.

Мальчик решил рискнуть и сбегать за едой, но его притормозили у выхода:

– Стой, пацан, можешь не успеть. Два раза уже говорили, что трогаемся. Состав уйдёт, а ты что, на станции будешь стоять?!

Поезд шёл медленно, ночью не раз останавливался из-за бомбёжки. Мать к тому времени была уже почти без сознания.

Короткая стоянка. Максим отправился искать еду.

Он оказался внутри небольшого деревянного вокзала и ужаснулся: на полу вповалку лежали умирающие. У кого сохранились остатки воли к жизни – пытались куда-то ползти… Максим испугался, стоял как вкопанный, смотрел на несчастных, позабыв, куда и зачем идёт.

Постепенно он пришёл в себя и, словно заворожённый, осторожно двинулся дальше, прижимая к груди драгоценный котелок, будто тот был залогом будущей горячей еды.

Ему повезло: в одной из комнат положили в котелок кашу, сверху залили салом. Рядом ещё стояли блокадники: все – дистрофики, у всех – от цинги до дизентерии.

Максим не знал этих названий, но что люди высохли от голода и еле двигались – это он понял.

И тут – каша пшённая! Каша с большим количеством свиного жира! В других пунктах на всём их пути ничем другим и не кормили – это было самым дешёвым. Некоторые, съев такую кашу, умирали от заворота кишок.

Максим ничего этого тоже не знал. Не знал, что есть надо понемногу и в несколько подходов. Проглотил почти всю свою порцию и сразу почувствовал рези в животе. К счастью, его молодой организм справился с этим испытанием. Мать же чуть-чуть попробовала и отказалась – ей было совсем плохо.

Эшелон, словно парализованный, дёрнулся – раз, второй, третий – и медленно покатил. Мальчику стало жаль мать, он заплакал.

Слёзы падали в темноту, как в пропасть. Детство закончилось. А что тогда сейчас?

Вдруг к нему подошла тётя Женя и сказала: «Ты сейчас по карточкам еду получил на себя и на маму. Отдавай мне половину её порции, она по-любому ничего не ест и скоро умрёт!»

Тётя Женя нависла над ним – ой, беда! Глаза злые, лицо серое.

У Максима от возмущения мгновенно высохли слёзы. Он вскочил и всё высказал этой их ужасной соседке: и то, что она их посуду и сковородки украла, и что у матери хлеб воровала, и что именно из-за неё мама в машине чуть не умерла от холода.

Злоба в её глазах ещё тлела слабыми угольками.

Тётя Женя поняла, что ничего ей не достанется, а когда эшелон стоял в открытом поле, побежала к начальнику поезда и донесла:

– У нас в вагоне женщина при смерти, она уже отказывается от еды, но там всё равно получают на неё продовольствие.

Начальник пришёл выяснить, что и как:

– Где тут ваша больная, она умирает, что ли?

Мальчик с удивлением посмотрел на важного железнодорожника – взрослый дядя начальник, а такую ерунду говорит!

– Это моя мама… И вовсе она не умирает, температура, и всё. Так что ей пока просто не хочется есть. Но мама обязательно поправится. Нам надо до Свердловска доехать, – объяснил он и показал руководителю состава документы. Тот всё понял и пожалел мальчика.

– Вот и бери две порции – на себя и на маму, и никого не слушай, – сказал начальник, а тётя Женя не решилась ему возражать, просто отвернулась – сделала вид, что её это не касается.

Тётя Женя стала врагом. Разве враг может быть ещё и своим?

Поезд шёл окружными путями – приходилось пропускать военные эшелоны. Народу в вагоне было битком. В дороге Максим познакомился с доброй женщиной лет тридцати, рассказавшей, что по пути будет город Галич, где живут её родственники.

* * *

Мальчик проснулся от чужого прикосновения к щеке.

Поезд стоит.

Дверь вагона открыта.

Мамы рядом нет.

Он вскочил и увидел четырёх санитаров, которые несли через пути кого-то на носилках.

«Пальто мамино, наверное, её и несут», – подумал Максим, спрыгнул на гравий железнодорожной насыпи и побежал за маминым пальто.

Было раннее утро, мороз подсушил лужи, вместо снега ветер гонял по льду крупу. Максим споткнулся о примерзшие к земле камни и чуть не упал.

Санитары направлялись в сторону деревянного вокзала с большой надписью Галич. Они подняли носилки повыше и положили деревянные ручки себе на плечи. Мать лежала с безразличным лицом и покачивалась в такт их шагам.

По перрону проходил парень лет пятнадцати – посмотрел на мать и спросил у Максима:

– Всё, умерла?

– Ничего не умерла! Это моя мама, просто заболела, и всё!

На фронте и в поездах свирепствовал тиф. Кто там, в этом поезде? – парень испуганно отскочил в сторону. У двери вокзала Максима остановила медсестра в белом халате, наброшенном на плечи поверх телогрейки:

– Ты куда, пострел?

Один из санитаров уточнил, что это сын больной женщины.

– Мы отнесём её в медпункт, а ты бегом назад, да поскорей, – сказал он мальчику. – Эшелон уйдёт, без вещей останетесь.

Максим побежал к эшелону, запутался и оказался на городской площади с противоположной стороны вокзала. Потом заметил поблизости небольшое каменное здание, из стены которого торчало два больших крана с надписями Вода и Кипяток. У кранов извивалась очередь, люди стояли с банками, котелками и чайниками. Рядом ещё одна – на автобус. Там же – две бабки в валенках и галошах: одна продавала из кастрюли картошку с укропом и солёные огурчики, другая торговала копчёной и жареной рыбой.

Чего это он засмотрелся на картошку, аж слюнки потекли? Поезд ждать не будет. Максим кинулся назад. Нет уже его эшелона. Пустые железнодорожные пути! Что ему теперь делать?

Он растерянно моргал глазами, на ресницах сосульками повисли слёзы…

Отбой, пронесло! Напрасная тревога… На перроне лежали его аккуратно сложенные мешки, а рядом стоял чемодан. Подбежал, проверил – нет только узла с лепёшками из обойной муки. Забыли вынести или тётя Женя придержала? «Наверное, мы с ней больше не увидимся, – подумал Максим, – ну и хорошо!»

Ночной вагон, холод, злющие глаза…

Подошла женщина в шинели и строго спросила, его ли это узлы и что в них?

– Ватные одеяла – две штуки, мамина каракулевая шапка, шерстяные носки… – начал перечислять мальчик, но железнодорожница не стала слушать, взяла один узел и чемодан, а Максим – другой узел. И они пошли к вокзалу.

Деревянная душегубка: в нос ударил запах кислой сырости. В зале ожидания тепло, на деревянных скамьях и даже на каменном полу из светлых и тёмных блестящих плиток много народа.

– Сам ищи себе место, некогда тобой заниматься, – сказала женщина.

– Мне в медпункт надо, у меня мама заболела.

– Что ж я, по-твоему, караулить должна твои вещи? – строго спросила железнодорожница.

– Это недолго, подождите, пожалуйста, я заплачу…

Женщина поморщилась:

– Заплачу, заплачу! Дурак какой, я ведь на работе… Возьмёшь потом в камере хранения, – добавила она, немного подумав, но Максим уже выскочил из здания вокзала и бежал по перрону к дверям медпункта. Рванул примёрзшую дверь на себя – и горло перехватило. Прямо на полу, на клеёнке, лежал кто-то, будто на медосмотре: руки по швам, ноги в сапогах вытянуты, лицо носовым платком накрыто. Мама же не в сапогах…И ногти уже синие! Да нет, это чужой дядька, а с его мамой ничего такого случиться не может.

Максим растерялся… он был совсем один на всём свете!

Рядом сидели две сгорбленные тётки: та, что помоложе, плакала. Из боковой двери вышла уже знакомая медсестра в телогрейке под халатом, увидела мальчика и сказала:

– Твою мать в больницу отправили. Надо на автобусе вдоль озера, пешком не дойдёшь.

«Да-да, я знаю эту площадь с автобусной остановкой, – подумал Максим. – И две бабки… Торговки, наживаются на чужом горе…»

Он обогнул вокзал и увидел, что там ничего не изменилось: две торговки и люди, ждущие автобус. Только у кранов с водой пусто, потому что поезд давно ушёл.

Стал в очередь за солдатом с подколотым пустым рукавом шинели. Автобус долго не появлялся, и мальчик подумал: это неправильно – маме совсем плохо, а он здесь околачивается! Тогда он спросил у шинели, где больница.

– Это далеко, – ответил солдат. – Вишь, труба? За ней ещё десять минут пёхом, никак не меньше. На автобусе надо ехать.

Но автобуса всё не было, и мальчик пошёл по направлению к трубе. Сразу же в начале улицы его обогнал автобус.

Максим шёл долго и за это время успел привыкнуть к мысли, что он теперь совсем один в незнакомом городе под названием Галич, среди незнакомых людей, а мать – в другом месте, лежит в больнице. Просто надо теперь добраться до трубы, а там расспросить, где что…

Мама там, за трубой…

Его опять обогнал автобус. Вот и труба – огромная, до самых облаков, заледеневшая и проржавевшая, на бетонном основании. Он немного запыхался, решил постоять и отдохнуть, держась рукой в варежке за скользкую проволоку, идущую от трубы к земле.

Прохожий в телогрейке показал ему, как пройти к больнице. Максим поднялся по ступенькам, вошёл в коридор и наткнулся на женщину с марлевой повязкой на лице.

– Куда в пальто? – закричала она и растопырила руки. – Нельзя туда!

Но Максим нырнул под руками и толкнул стеклянную дверь – мать лежала на кровати посреди палаты.

– Вот она!

Максим держался за ручку двери и без конца повторял:

– Вот же, ну вот же…

– Что «ну вот», что «ну вот»? – недовольно спросила женщина.

Мать, теперь наголо остриженная, была в сознании, тёмные глаза на пожелтевшем лице внимательно смотрели на него.

– Сынок, – прошептала она, и Максим заплакал.

Он плакал от горя и радости. Но радости всё равно было больше. Вот, мама рядом!

– Это не положено, – сказала сестра, – я вынуждена буду удалить мальчика.

Максим продолжал плакать. Наконец он немного совладал с собой и сказал сквозь всхлипы:

– Я искал тебя, мама…

– Сними пальто и подойди к матери, – разрешила сестра.

– Ты похудел, – сказала мать. – Как себя чувствуешь?

– Хорошо. Приедем к бабушке, я поправлюсь, – заверил её сын. – Война вот-вот закончится. А ты скоро выздоров… выздоровлишь?

Сестра улыбнулась и сразу подобрела.

– Правильно говорить: ты выздоровеешь, я выздоровею – понял? Здесь тепло и лечат хорошо, специальные таблетки дают. Мне уже легче, – ответила мать. – Поешь кашу. Сестра, дайте ему ложку.

– Это тоже не положено, – ответила сестра.

– Кушай, кушай, сын, – сказала мать, – не обращай внимания, это она так, для порядка, сестра – добрая женщина. Возьми маленькую ложку и садись на табурет.

– Я повешу его пальто в коридоре, – недовольно произнесла сестра и вышла из палаты.

– Надо бабушке дать телеграмму, что мы немного задержимся, – предложил мальчик, – деньги у меня есть… А вещи я оставил на вокзале… Главное, чтоб ты поправилась.

– Я обязательно поправлюсь, и ребёнок, думаю, тоже будет здоров. Ещё есть время. Скоро мы поедем в Свердловск, там и буду рожать, – сказала мать.

Вернулась сестра, заявила:

– Мальчику надо покинуть палату. Начинается обход.

Максим вскочил:

– Да-да, тётя, сейчас… Мама, я побегу на вокзал, дам телеграмму и сразу вернусь.

Такая худая, но такая родная мама. Живая!

Больная потянулась к сыну. Он почувствовал прикосновение к щеке её шершавых горячих губ.

Максим вышел на улицу. Остановка была прямо напротив больницы. «Теперь лучше, чем полчаса назад, – подумал он. – Тогда я шёл и ещё ничего не знал».

Вскоре подошёл старенький ЗИС[13], похожий на валенок, который быстро довёз его до знакомой площади. Там по-прежнему стояла бабка, торгующая рыбой, а той, что продавала картошку с укропом и огурцы, уже не было. Эх, жаль, что не было той, с картошкой.

Картошка с укропом – что может быть лучше?

Ему вдруг нестерпимо захотелось есть. Вначале он решил купить коричневую копчёную рыбу, понюхал её – она пахла чем-то палёным, – передумал и купил жареную рыбу. По дороге к вокзалу, где располагалась почта, Максим пытался вспомнить, почему он всё-таки не купил копчёную, такую симпатичную, да ещё перевязанную верёвочками, что сказал старухе и сколько заплатил.

За тяжёлыми дверьми с надписью Почта он увидел комнату, перегороженную деревянной стойкой. Почтовые окошки заслоняли чужие спины. Куда бы он ни подходил, всюду натыкался на спины.

Он встал за какой-то меховой курткой с меховыми пуговицами на хлястике.

– Ну что ты здесь трёшься, чего тебе надо? – спросил его дядька в меховой куртке.

– То же, что и вам. Телеграмму дать, непонятно, что ли? – ответил мальчик. Потом он вспомнил, что никогда не давал сам телеграмм, и добавил:

– Извините, дядя, напишите мне телеграмму.

– Сиди и жди, я занят пока, – сказал меховая куртка.

Мальчик присел на подоконник и отщипнул кусочек рыбы. Под коричневой кожицей она была желтоватой и несолёной. Начинало темнеть: почувствовав беспокойство, он обратился к женщине в платке, чтобы та написала ему телеграмму. Она обернулась и сказала:

– Это ты, Максимка, что ты здесь делаешь? Не узнал меня? Я – тётя Юля, мы вместе в вагоне ехали. Просто я помылась и переоделась, вот ты меня и не узнал. А где твоя мама, ей лучше?

– Мама в больнице. Она выздоравливает, и мы скоро к бабушке в Свердловск поедем. Мне вон тот дядя обещал телеграмму написать, я к маме спешу.

– Какой нетерпеливый! Ну, чего тебе? Какую телеграмму? – сказал меховая куртка и взял телеграфный бланк.

– Пишите: «Мама заболела, лежит в больнице», – продиктовал мальчик. – «Бабуля, приезжай, нам самим не добраться».

– Ох, горе какое, сколько мучений, – вздохнула женщина в платке, – сколько страданий от этой войны…

Война? Но мы скоро ведь победим, всё будет хорошо!

Тётя Юля объяснила Максиму, что живёт недалеко от вокзала со своими родственниками, которые ждали её приезда.

– Пойдём со мной, – сказала она, – у них большой дом, на всех места хватит. Поживёшь здесь несколько дней. А маму навещать будешь.

Он замотал головой, сказал, что спешит в больницу.

– Пойдём, – настаивала тётя Юля, вытирая платком глаза, – у меня такой же был мальчик. Как ты, один к одному. Ты ведь в Свердловск едешь? Родственники письмо получили: матушка моя тоже в Свердловск перебралась, вот и написала им – вдруг я к ним приеду, а я как раз там и есть. Не собиралась я в Свердловск. Но раз ты туда, то и я, пожалуй. Вот и поедем вместе – ты к бабушке, а я к своей маме. Муж мой на фронте, он не будет против. А пока вместе поживём у дяди Кузьмы. Не бойся, я тебя не обижу.

Дядя Кузьма вдруг представился Максиму добрым дедушкой Мазаем из стихотворения Некрасова.

– Я знаю, вы меня не обидите, тётя Юля, но меня мама ждёт. Нас всего двое осталось, а братик ещё не родился. Отец сказал, что я теперь за всех отвечаю.

Мальчик заплатил за телеграмму и спрятал квитанцию в варежку: ему почему-то стало совсем спокойно. Папа же сказал, что он теперь за всех в ответе. Отец скоро на фронт поедет, немцев бить, а он единственный мужчина в семье!

И люди кругом все добрые, как дядя Кузьма.

Максим вышел на площадь и побежал к подъехавшему автобусу. На секунду замер, вспомнив, что забыл рыбу на подоконнике, но возвращаться не стал.

Пока бежал, ветер бил в лицо чем-то мокрым и холодным. Когда автобус остановился у больницы, Максим увидел: дорога укрыта рваным белым покрывалом, а фонари перечёркиваются полосами летящего снега.

2

Жаркий смоленский июль гудел шмелями и умывался утренними росами, в природе разливались мир и спокойствие. А тем временем немецкие войска кусок за куском отгрызали земли среднерусской равнины, превращая их в кладбища.

Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…[14] – какое упоение? Нет, в этом Юля не может согласиться с любимым Александром Сергеевичем: прочь, детей в охапку – и бегом, подальше от пекла войны.

Молодая женщина с копной растрёпанных волос собрала два чемодана: детские вещи – в большой, свои – в тот, что меньше. Довольно много поклажи получилось, но по-другому никак: надо взять зимнюю одежду и обувь на троих, кто знает, сколько война продлится. Подготовила ещё два узла: один – с продуктами в дорогу, туда же положила мешочек с урюком, второй – с одеялом из верблюжьей шерсти и отрезом шевиота для костюма: думали пошить Диме штатский костюм, когда он вернётся с западной границы.

Два с лишним года лежит отрез… Вот и Леночка родилась, ходит вовсю дочка, даже говорить пытается – ей уже полтора годика. А Игорь – время-то как летит! – совсем большой, третий класс закончил. Муж навещает, конечно, но каждый раз – в спешке, ненадолго.

Более двух лет назад, когда Юля ещё носила Леночку под сердцем, пыльным июнем Дима прибыл к ним на побывку в Орёл и сказал:

– Поезжай с Игорьком к моим, в Иловку. У них дом, яблони, огород, вам свободней будет. А то ютитесь здесь – все в одной комнате. Я с трудом отпросился, заскочил на два дня – мне и места нет. Всё равно работать ты сможешь ещё месяца три, от силы – четыре. А родители мои помоложе твоей мамы. Будет маленький ребёнок, они помогут, да и за старшим присмотр нужен. Там, кстати, школа неплохая, я сам в ней учился, Игорю понравится. И ты сможешь работать потом – там нужен хороший учитель русского, у многих детей в семье на суржике говорят. Чего ты боишься, роднуля? Это же мои отец с матерью, не чужие какие, неужели обидят тебя? В общем, так: вам в Иловке легче будет, да и мне спокойней – я на западной границе, всё ближе к тебе и сыну. Когда и подъехать смогу в Смоленск, а от Смоленска до Иловки – рукой подать.

– Какой там ближе?? Что туда тысяча километров, что сюда столько же…

Зря Юля говорила, объясняла: Дима хоть с виду мягкий, но если решил, так тому и быть. Военная косточка.

Не лежала к переезду её душа, тёплых отношений со свёкром и свекровкой не получилось, да и село… Иловка – что за название? Душное, как весь этот Димин родительский дом!

Характер у Юли, впрочем, покладистый: любила она мужа и во всём ему уступала. Вздохнула только.

Ну что же, раз надо переезжать, значит, поедем. Может, и правда Диме в Смоленск легче будет отпроситься со службы. Опять же – сын на свежем воздухе. Их скоро двое будет.

Вот и переехали с Игорем. Думала, поначалу Дима будет навещать чаще, а не получилось. Приезжал, конечно, но редко.

В тридцать девятом его танковый взвод направили в Западную Украину, на следующий год – в Бессарабию. А потом война… Начало войны старлей Дмитрий Лавренчиков встретил командиром танковой роты. Их дивизия стояла тогда у самой границы в Станиславе.

24 июня сорок первого – первый авианалёт на Смоленск, в Иловке слышны раскаты взрывов. В ночь на 29 июня на город сбросили более двух тысяч зажигательных и фугасных бомб, разрушили центр, сожгли сотни домов…

Юля с детьми вышла на улицу: над горизонтом висело страшное зарево. Вот она, война, гибнут люди… Там, в городе, – огонь, смерть, разрушение. Где сейчас муж? Хоть бы весточку какую прислал! Над Смоленском сновали лучи прожекторов, были видны вспышки зенитных снарядов и осветительные ракеты, пущенные с немецких самолётов.

Освещают! Чтоб поточней да побольней ударить… По жилым домам, по мирным жителям – нелюди!

Через Иловку потянулись потоки беженцев.

Немцы занимали Прибалтику. Появились прибалтийские машины, заметно отличающиеся от наших. В деревне – полно чужаков. Говорили, среди беженцев могут оказаться шпионы: те самые, которые сигналы немецким самолётам подают. Из Смоленска приехала милиция – поголовно всех проверяли, при малейших подозрениях задерживали, отправляли в город, в тюрьму.

По ночам над деревней ревели армады немецких самолётов, очень много самолётов – летели бомбить Москву, но к столице их, видимо, не особо подпускали. И тогда немцы возвращались и сбрасывали фугасы – кто на Вязьму, а кто и на Смоленск. Иловка-то рядом со Смоленском; все ждали, что и на них бомбы посыплются. Люди прятались под сараями, а немного позже вырыли окопы во рву за деревней и ночевали там. Вечернее небо над селом было иссиня-чёрным с крупными, как яблоки, звёздами.

Бомбёжка в Иловке началась неожиданно – несколько фрицев всё-таки сбросили боеприпасы неподалёку. Может, совесть проснулась: решили пощадить город с мирными жителями, а может, боялись, что их там собьют, потому и спешили избавиться от смертоносного груза, не дойдя до цели.

Чёрные бомбы со свистом падали и с грохотом взрывались. Земля вставала на дыбы.

На всю жизнь Юля запомнит, как заполошно схватила детей, выскочила из дома, да так и застряла у завалинки под крохотным навесом, не в силах сделать шаг. Ой, как же страшно, нет, не добежать ей с малышами до окопа! Прижалась с детьми к стене и слушала, слушала, слушала бесконечный, невыносимый свист летящих с неба адских машинок. Они казались нелепыми игрушечными колбасками, но вызывали не смех, а страх. Даже в суровых глазах свёкра, пережившего и Гражданскую, и Первую мировую, Юля заметила испуг.

«Не смотрите, дети, закройте глаза», – шептала она, а сама невольно поднимала голову и следила за маленькими чёрными колбасками, которые отрывались от самолётов, а потом стремительно росли, приближаясь к земле. Всё внутри сжималось: казалось, каждая бомба летит именно на них.

«Господи, если ты есть на свете, убереги моих детей! Пусть снаряд упадёт куда угодно, только не на нас»!»

После ночного налёта она впервые увидела смерть на войне. Вечером большая часть скота не вернулась домой – взрослых мужиков в армию забрали, а мальчишки с коровами не справились. Соседи сказали, что бомба попала в деревенское стадо. Утром Юля со свёкром Петром Захаровичем пошли к дальним выпасам и отыскали свою бедную Зорьку, лежащую на земле с разорванным животом, мёртвую, совсем не похожую на их прежнюю бурёнку.

Юля подумала: «Вот и нашей семье весточку с неба прислали, чтоб мы не забывались… Всё только начинается».

Страхи, накопившиеся с ночи, рвались наружу: она не выдержала и разрыдалась. Свёкор проворчал недовольно: «Не реви, девка, никого из людей не накрыло, это же просто корова…» Потом неожиданно изрёк: «Хотя корова-то помощница лучше которых других будет, особливо в войну… А что ума хватило детей не брать – молодец».

Мирно светило довоенное солнце, стрекотал довоенный кузнечик…

На следующий день по дороге к Смоленску в новеньком газике к Юле заехал сослуживец мужа – очень спешил, почти ничего не рассказывал, только передал письмо.

Дима писал, что с первого дня войны рвался в бой, но до сих пор ему так и не довелось участвовать в настоящих сражениях. То их дивизию держали в резерве, то приказ командования снова уводил его от встречи с врагом. А 7 июля их наконец направили на штурм захваченного немцами Бердичева.

Однако надежды сразиться с немцами опять не оправдались – его старый танк, как и большая часть боевых машин корпуса, не выдержал трёхсоткилометрового марша и вышел из строя. В результате немцы отбили атаки на Бердичев, а нашим танкистам пришлось отступать.

Пришёл приказ уничтожить неисправные машины, чтобы не стеснять движение отходивших войск. Тут Дмитрий упёрся:

– Не отдам танк на смерть! Советские войска и так потеряли много техники, важно сохранить каждую машину. После ремонта она ещё как пригодится!

Командир батальона, близкий друг, согласился с его доводами и, зная упрямство старлея, махнул рукой:

– Делай как знаешь. Только учти, орёлик: рота отстанет – головой ответишь!

Танки роты Дмитрия по очереди буксировали его боевую машину, пока не удалось сдать её в ремонт.

Юля вспомнила, как на молодёжном вечере в посёлке Ботаника под Орлом познакомилась с молодым офицером, выпускником Орловского бронетанкового училища. Тогда их обоих словно волной накрыло: молодые люди сразу потянулись друг к другу. После нескольких встреч Дмитрий Лавренчиков твёрдо решил, что эта милая застенчивая девушка с каштановой россыпью волос и зелёным омутом глаз станет его женой. Он хотел познакомиться с её матерью, но Юля отказывалась и говорила, что не нужно спешить. Тогда Дмитрий предложил ей прокатиться на танке – какая девушка в те годы отказалась бы от этого?

Матрёна Прокопьевна, мать, не удивилась, когда к их дому подъехал танк, – как-никак они жили в военном городке. Но в следующий миг незнакомый танкист в шлеме вылез из люка вместе с её дочкой, снял девушку в ситцевом платье с гусеницы, взял на руки и понёс в дом. Юля вырывалась и краснела. Дмитрий с Матрёной Прокопьевной сразу понравились друг другу – это и решило судьбу молодых людей.

Через месяц у танкиста выдалась пара свободных дней. Дмитрий предложил Юле пожениться прямо сейчас – ведь неизвестно, может, завтра грянет война.

Скромная свадьба с танцами под знойное мурлыканье старого патефона с друзьями-танкистами, до хрипоты кричавшими «Горько!», с отчаянной радостью, которая не могла до конца победить тревогу… И всё-таки молодые были счастливы. А потом судьба даровала им больше десяти безоблачных лет.

«Неужели тот самый танк, как он сохранился? – думала Юля. – Дима не хотел его взрывать, ведь это танк нашей любви».

«К сожалению, мне пришлось распрощаться со своим старым, испытанным в боях товарищем, с нашим танком, – писал дальше Дмитрий Лавренчиков. – Дивизию эвакуировали под Сталинград, будут формировать новыми машинами с конвейера Сталинградского тракторного. Сводки с фронта плохие, немцы вот-вот будут в Смоленске. Бери детей, родная, и уезжай в Галич под Ярославлем, к моему дядьке с женой. У них свой дом, места всем хватит, а война туда никак не доберётся. К Матрёне Прокопьевне не надо ехать, немец идёт на Москву, скоро под Орлом будет. Твоей матушке тоже надо бы собираться. Своим отцу с матерью я уже отписал, чтоб уезжали вместе с вами («Промолчали, злыдни, будто ничего и не было!» – подумала Юля). Прислали телеграмму, чтоб я не уговаривал, – никуда они не поедут, хотят умереть в своём доме, а внуков тоже не отпустят. Отец по Первой мировой знает: немцы – народ культурный, образованный, ничего плохого мирным людям они не сделают. Эх, батя, посмотрел бы ты сейчас, какие зверства этот культурный народ вытворяет, никого не щадит – ни старого, ни малого. Все Лавренчиковы упрямы, как бараны, их не убедить. А ты не мешкай, уезжай с детьми, пока не поздно. Дай телеграмму в мою вэчэ[15], как доберёшься до Галича. А я предупрежу дядю Кузьму». И в конце дописал ещё несколько слов, которые говорил ей только наедине.

В дверь постучали, прибежал Лёня Шмурак из деревни Переснарь, соученик и приятель Игоря.

– Тётя Юля, менi дядька надiслати. Нiмцi наближаються. Батько двi пiдводи найняв десь, коней, – в колгоспi видiлили або купив, не знаю точно. А мене послав по родичах: «Iди, говори, що нiмцi вбивають, треба їхати». Чи не послухалися вони, багато хто вирiшив залашитися. А ми, значить, їдемо – бабуся, батько, мати, родина дядьки i нас п’ятеро дiтей. Ось дядько i каже: «Ми з Дiмою з Iловка з дитинства не розлий вода. Дима – танкист, треба його сiм’ї допомогти. Iди до Лавренчiковим, скажи їм, як повз них пiдемо, нехай в п’ять з утрева будуть готовi»[16].

Юля ещё раз перечитала письмо мужа и тут же стала собираться. Свёкору со свекровью ничего не сказала.

«Прав Дима, не поедут они», – подумала она.

Наталья Фёдоровна и Пётр Захарович, родители мужа, ненавидели советскую власть – называли жидо-большевистской: всё, что делалось на селе, вызывало у них злобу и бешенство. Но хватало ума свои настоящие мысли не выносить из семьи, потому во время чисток[17] они всякий раз и выходили сухими из воды. Когда началась коллективизация[18], сразу перевели всё в колхоз – и землю, и скот. Что-то дали и тем, кто в своё время батрачил[19] на них, чтоб не болтали лишнего, держали язык за зубами. В общем, не попали в списки кулаков[20]. Себе оставили только корову с козой да небольшое поле под огород и картошку у дома. Всегда со всем соглашались, а за пазухой камень держали.

«Всяко они с немцами поладят, – думала Юля. – Рулит тут Наталья Фёдоровна, а Пётр Захарович только с виду суровый да неприступный, а на деле – полный подкаблучник: что жена скажет, то и сделает. Скажет – иди на немцев работать, он и пойдёт. Ещё и в начальство при них выбьется».

Дима у них – третий ребёнок, двое умерли ещё малышами. Мать желала сыну мирной профессии. По её настоянию Дмитрий, окончив школу крестьянской молодёжи без отрыва от работы на полях, пошёл на учительские курсы в Смоленске – благо недалеко – и несколько лет отработал в школе. Говорили, был неплохим учителем младших классов. Но Дмитрий Лавренчиков решил-таки стать военным. Прослужил в кавалерии год, а потом был направлен на учёбу в Орловское танковое училище.

Родители гордились сыном, который, по их мнению, выбился в начальство – они о таком и не мечтали. Как люди деревенские, отец и мать Дмитрия презирали городских, но втайне завидовали им и рвались к удобствам другой жизни. Очень надеялись на невесту из Москвы или Ленинграда, потому и не в восторге были, узнав, что сын влюбился в обычную девушку, живущую в скромном посёлке Ботаника неподалёку от училища.

Невестка не ко двору пришлась: с двумя малышами в семье родителей мужа жилось ей ох как нелегко.

Нет, Юле с детьми нельзя оставаться под оккупантами. Муж – военный, коммунист, да ещё и комроты Красной армии. Кто-нибудь из села наверняка донесёт. А его родители – хитрые приспособленцы, которые и под немцами не пропадут. Для неё выбора нет – надо подаваться к дядюшке Кузьме в Галич.

– Куда намылилась? – набросилась на невестку Наталья Фёдоровна, увидев, что та собирает вещи. – Иди, коль нет головы на плечах. Сама как хочешь: хочешь пропасть – пропадай одна, плакать не буду, а детей не пущу.

– Дима написал, эвакуироваться надо, немцы всех убивают, – пробурчала Юля, продолжая укладывать детскую одежду. Присутствовавший при этом свёкор открыл шкаф и показал георгиевский крест: он когда-то воевал, ещё в царское время.

– Не болтай, о чём не знаешь, немцы такого не позволят! – сердито сказал он.

– Не удержать нам немцев, война скоро кончится. Москву возьмут, и все домой возвернутся, – продолжала Наталья Фёдоровна на повышенных тонах. – И Дима вернётся – дай бог, снова учительствовать станет. А детям неча под бомбами по дорогам мотаться.

– Скоро – не скоро… Всё равно мы немцев победим… Рано или поздно. А у меня муж, ваш сын, – красный командир, или уже забыли? И я с мужем – отцом моих детей – буду на стороне Красной армии. Дима написал – надо уезжать, иначе не успеем. Не оставлю детей под немцами – и всё! И вам, Наталья Фёдоровна, не остановить меня. Ни вам, ни Петру Захаровичу. Нужно будет – и топор в руки возьму, так и знайте. Рука не дрогнет!

Наталья Фёдоровна – крупная громогласная старуха, безраздельно властвовавшая в доме, так и обмерла: не ожидала столь решительного отпора от тихой покладистой невестки.

– Ты что говоришь? Топор в руки… Пригрели змею на груди… Ну и где ты, Пётр Захарович? Иди-ка сюда! Эта молодуха забирает наших малышей, а ты всё молчишь да молчишь. Скажи своё веское мужское слово! Ну-ка, ну-ка, покажи ей листовку, что в поле нашёл. Вон что написано: «Германское правительство даёт крестьянам землю в единоличное пользование… Наделение землёй будет производиться постепенно…»

Свекровь суетилась, всплёскивала руками, что-то ещё говорила, сама не верила своим словам, но Юля уже не слушала её и продолжала сборы. Потом неожиданно замерла и посмотрела на детей.

– Ну-ка, Игорёк, возьми Леночку и марш на улицу!

Дождалась, пока дети выйдут, и, повернувшись к свекрови, сказала спокойно:

– Негоже, мама, вам при детях говорить неизвестно что! Их отец – командир Красной армии. Дима вам не простит таких разговоров.

Наталья Фёдоровна сменила тон, села рядом с Юлей, взяла за руку.

– Неужто не видишь, дочка, неужто не понимаешь, что творится? Нет удержу против этой чёрной силы, сколько уж наших поло́жили, а они, нехристи, всё пруть и пруть. Мы за Димочку молиться будем, – она прикоснулась платком к уголкам глаз, – он у нас удачливый… Даст бог, пуля да снаряд минуют его, ещё возвернётся. Немцы пропуска специальные вручают, если чьи семьи на их стороне фронта остались, устраивают по специальности… Оставайся, Юл я…

– Кто вам сказал такое, мама, тоже из листовок вычитали? Война, мама, война! Немцы всех убивают, мирных жителей бомбят, никого не щадят, всех подряд, весь народ выкашивают, чтоб никого не осталось! Не нужны мы им – ни русские, ни украинцы, ни белорусы. Поостереглись бы с вашим языком, беду накликаете. Война закончится, наши вернутся, вам стыдно будет…

Наталья Фёдоровна всплакнула, но деятельная натура не позволяла ей долго горевать. Встрепенулась, приосанилась, осмотрела избу.

– Ну что расселся, старый хрыч, аки пень лесной? – прикрикнула на мужа. – Не видишь, дети уезжают! Тащи сало, лепёшки, тёплые вещи… Да и покормить на дорожку. Юлька с ног сбилась, а ты сидьмя сидишь, и хоть бы хны тебе! Всё-то надо сказать, сам не можешь догадаться, что ли? Ты уж, Юлька, детей-то береги, головой за них отвечаешь! А мы здесь останемся, дочка. Да и как же нам бросить всё? У нас и нет ничего, кроме этой хаты. Так ты о нас не беспокойся, мы старики крепкие, крестьянска косточка… Может, ещё и свидимся. А Диме передай, коль доберёшься до него: будем ждать. Постараемся не поумирать, не дождавшись сына.

Вечер на излёте, тяжёлое кровавое солнце погрузилось в чёрные тучи – на деревне такой закат считают приметой скорых бед и страданий. Наталья Фёдоровна вздохнула, незаметно перекрестила детей, но невестке не сказала о своих предчувствиях.

* * *

Вот они, знакомые ступеньки, только снегом покрылись, и всё. И коридор знакомый, и стеклянная дверь – палата почти не освещена.

– Мама, – прошептал мальчик, – я бабушке телеграмму дал…

Откуда-то из темноты вынырнула сердитая сестра с марлевой повязкой на лице и сделала замечание:

– Опять шумишь! Ты не в школе – это больница. Боль-ни-ца! Уже не маленький, должен понимать. Ты что, не видишь? Спит мать.

Она лежала на спине, полуоткрыв рот, глаза – тоже полуоткрыты и закатились, в темноте светились одни белки без зрачков. Максим никогда не видел, чтобы мать так спала. Ему показалось, она не дышит.

– Мама живая? – спросил он совсем тихо.

– Да живая, живая, – ответила сестра, осматривая шприцы. – Только-только укол сделала, теперь ей спать нужно. Поспит, вот и полегчает… А с тобой-то что нам делать? Вот горе-то! Куда нам тебя девать? Снова прям в пальто – и в палату! Ночевать-то хоть есть где у тебя, бедолага?

– Мы с поезда, тётенька, у нас здесь никого. Но это неважно, вы не беспокойтесь! Я здесь посижу, буду тихо сидеть.

– Я тебе не тётенька. И в палате нельзя посторонним, не положено, да ещё в верхней одежде, – сказала сестра, держа шприц правой рукой, а левой цепко схватив его за воротник пальто.

Максим дёрнулся и вырвался, но сестра переложила шприц из правой руки в левую и снова взяла его за воротник.

– Будешь хулиганить, милиционера позову! – пригрозила она.

Неожиданно открылась стеклянная дверь, и Максим увидел женщину в платке. Он узнал тётю Юлю. Интересно, как она сюда попала?

– Ну ты и шустрый, Максимка, – сказала тётя Юля. – Фу, наконец-то догнала! Я за тобой – куда там… и след простыл. Автобус укатил и тебя увёз. Пришлось следующего ждать. Ты же рыбу забыл… вроде ерунда, да не то сейчас время, чтоб едой бросаться! Вот и подумала: а вдруг тебе с матерью больше нечего есть? Мне же всё равно по пути…

Сестра отпустила мальчика, положила шприц на столик и всплеснула руками:

– Час от часу не легче. От тебя одни проблемы! Та-а-ак… Говорите, кто вы такая и что здесь делаете?

– Это тётя Юля, разве вы не видите? – объяснил мальчик, удивляясь, почему это кому-то непонятно.

– А говоришь, никого у тебя здесь нет, – строго сказала сестра. – Вы родственница больной?

Тётя Юля стала объяснять, что они вместе ехали, что если мальчик мешает, она возьмёт его к себе. Пусть поживёт у неё, пока мама болеет. Правда, Максимка?

– Пойдём, пойдём, – тянула она мальчика к выходу и запихивала свёрток с рыбой в карман его пальто.

– И правда, забирай-ка ты его, молодуха, – согласилась сестра, и Максим, поддавшись уговорам, вышел с Юлей в коридор. Там он остановился, взялся обеими руками за руки тётю Юлю и, глядя ей прямо в глаза, твёрдо произнёс:

– Тётя Юля, вы уж не обижайтесь на меня! Папа сказал, я отвечаю за маму. Она поправится, и мы вместе поедем в Свердловск. Там она родит братика. Мне надо с ней оставаться.

Юля обнимала его, уговаривала, а потом сказала, что хочет только помочь ему с мамой, так что если будут проблемы, пусть найдёт её – надо идти от вокзала по Железнодорожной в сторону собора Иоанна Предтечи, собор виден издали, а потом повернуть направо, на Октябрьскую. Можно и отсюда – «Видишь тот купол? Не запомнил? Вот я запишу на бумажке адрес химическим карандашом». Тётя Юля поцеловала мальчика в макушку: «Обязательно приходи, буду ждать». Максим сунул записку в карман и вернулся в палату.

* * *

Утром со Шмураками и отправились. Хмурый ветреный рассвет, на душе тревожно – что припасла беженцам дорога в неизвестность?

Подводы ехали, а они больше шли, потому что на подводах было слишком много вещей. И Шмураки шли, и Юля с Игорем, Леночка – чаще на подводе, иногда к маме на ручки просилась. И вот так пешком потихоньку… Прошли километров десять, отдохнули. Потом опять…

Там не только две их подводы были, а ещё и другие – из соседних деревень, целый обоз. Некоторые аж с Унечи сюда добрались.

Рядом пробирались в тыл группы военных, остатки разгромленных подразделений. В лесу и на полях оставалось много брошенного вооружения – пулемёты, винтовки, походные кухни…

В лесах отступающие оставляли и мешки с сухарями. Лёнькин отец сообразил и бросил в подводу три мешка. В дороге ели эти сухари и водой запивали. А сухарь для дочери Юля размачивала в воде и давала сосать через марлю.

Как-то к вечеру решили отдохнуть в лесу, перекусить. Сидят, говорят, кто чем занимается. А когда шли, заметили, что с самолётов парашютистов пускали. Это были немцы, переодетые в форму красноармейцев, но не знали наши беженцы о том, не догадывались даже! Идут эти самые, которые спустились, – десантники. Лёня Шмурак подбежал к одному и говорит: «Ось там i там зброю лежить!»[21]

Лёнька-то не знал, что немцы! Но отец его вовремя понял, дёрнул в сторону и шепнул: «Це нiмцi, цiлком ж можут i поубiвати нас!»[22] И они быстро-быстро пошли дальше.

Жара, пыль… В дороге всем было плохо, уставали сильно и взрослые, и дети. Шли сначала на Витязи, потом на Жаровню. Образовалась довольно оживлённая дорога на Оленино, дальше на Ржев. Кто шёл туда, а кто-то и обратно – военные, обозы какие-то, госпитали. В пути садились отдыхать. Было тепло, ночевали под подводами.

Повстречались с остатками походного госпиталя. Они ещё в июне вышли из Нелидова, сорок армейских пароконных подвод, и в облаках пыли и страшной скученности на дорогах выдвигались навстречу фронту под Смоленском. Попали под налёт авиации. Половина коней погибла, часть разбежалась по полю. На дороге валялись колёса от повозок, перемешанные с землёй медикаменты, лежали убитые и раненые. Практически госпиталь прекратил своё существование, ни разу не развернувшись. Оказав первую помощь раненым, медики на оставшихся подводах продолжили движение в сторону фронта.

Что творилось на дорогах! Людей, технику, скот – коров, лошадей с жеребятами, быков – пытались эвакуировать в глубокий тыл. Недоенные коровы жалобно мычали. Юля с другими женщинами выдаивали несчастных, что-то оставляли себе и детям, остальное – прямо на землю… Хаос!

За обозом из Переснаря увязалось много людей, образовалась небольшая колонна. Ночью стояли они в лесопосадке между двумя дорогами и слышали, как по одной на запад шли наши войска, по второй на восток – немцы…

Так где же теперь линия фронта – позади беженцев или уже впереди?

Всё смешалось.

В деревнях, что они проходили, – много брошенных домов: хаты, сараи, мельницы, машущие лопастями, будто на прощание. В них оставалось немало полезных в дороге вещей – то ли сельчане в одночасье уходили, то ли не могли всё забрать с собой.

У беженцев закончилась еда, но на огородах – картошка, морковь, лук. А ещё взрослые посылали детей в поля собирать колоски. Толкли их и готовили кашу. Собирали лебеду и варили супы – жилось нелегко, всего хлебнули.

Игорь шёл рядом с Лёнькой и его двоюродными братьями. Как-то присели передохнуть на траве с краю дороги, а там уже отдыхал высокий пожилой дядька, показавшийся им глубоким стариком. Десятилетним все, кто старше тридцати пяти – сорока, уже старики.

Пожилой – с небольшими усами, в запылённой пилотке – разговорился с мальчишками, поинтересовался, как они смотрят на всё происходящее. Ребята запальчиво говорили, мол, дураки немцы, что к нам полезли. Что эта Германия нам?! У нас же всё-таки рабоче-крестьянская власть, революция была. Значит, у них тоже в тылу забастовки, революции пойдут. Может, месяца три повоюем, и всё – чего там смотреть! Пожилой глубоко вздохнул и сказал, что победить мы, конечно, победим, но не так это быстро делается, как говорится. Мол, на скорую победу не рассчитывайте, ребята, но победа обязательно будет. И вот году в сорок пятом быть советским войскам в Берлине!

Мальчишки заинтересовались, стали расспрашивать, почему он так думает.

– То, что вы сказали о революции, возможно только у нас, в России, – больше революции нигде не было и не будет. Германские рабочие и крестьяне как раз и идут на нас с оружием в руках. У них большое преимущество, потому что напали неожиданно. Сейчас наши откатятся, скоро Смоленск сдадут, может, и Москву сдадут. Но так и так ход войны переломится. На это я кладу им срок до конца года. До сорок второго их остановят. Сорок второй – сорок третий наши будут раскачиваться, пока Сибирь подтянется, ещё там что… К тому времени и у немцев не хватит уже сил дальше идти. Россия и есть Россия. Партизанское движение будет, в каждой деревне им придётся гарнизон оставлять. В сорок четвёртом наши пойдут в наступление. Годик понадобится на то, чтобы всю нашу территорию обратно у немцев отбить, а в сорок пятом как раз в Берлине и будем!

– Мальчишки, вы что застряли? Мы уже далеко вперёд ушли, – сказала Юля, которой пришлось вернуться, чтобы поторопить Игоря с друзьями.

Ребята спросили у пожилого, кто он. Тот ответил, что ведёт историю в одном из техникумов.

Все пошли дальше: ребята со своими на Ржев, пожилой – в сторону Смоленска: сказал, у него туда назначение, на вопрос «какое?» – промолчал.

В Жаровне местные власти поручили Лёнькиному отцу и дядьке перегнать в Ржевский район стадо коров из племсовхоза. Племенные коровы, каждая по тристачетыреста килограммов, никогда не ходили дальше пастбища. После ста километров пути начался падёж, коровы падали и уже не могли подняться. До Оленино пригнали только двадцать коров – уже фактически дохлых.

Старшего Шмурака, невзирая на белый билет инвалида Гражданской войны, направили на работу в местный райвоенкомат. Дядьке, политработнику, инвалиду по здоровью, тоже дали какое-то поручение – возможно, сколачивать партизанские отряды. Остальные Шмураки двинулась на Ржев – с ними и Юля с детьми.

Попрощались с Лёнькиными отцом и дядькой, миновали Оленино, добрались до небольшой речки Сишка – осока по берегам, волны мирно катятся барашками – и стоп: на переправу не пропускают.

Расположились на берегу, спали под подводами – кусали комары, от речки ночью тянуло холодом и сыростью, а немецкие самолёты постоянно летали и обстреливали.

Однажды во время налёта Юля с детьми оказалась в поле. Упала между стеблей кукурузы, накрыла собой Игорька с Леночкой, а вокруг – пули, пули, пули…

Пули звенели, пытались ужалить – но обошли стороной, не тронули.

В другой раз немецкий лётчик на бреющем так низко летел, что Юля видела, как он смеялся. То ли боеприпасы закончились у фрица проклятого, то ли пожалел их, стрелять не стал – попугал, посмеялся и улетел… Но это смеющееся лицо долго стояло у Юли перед глазами.

По дороге ко Ржеву подводы Шмураков с Юлей и её детьми притёрлись к нескончаемой колонне беженцев, пытавшейся перейти мост через Волгу. У моста шла непрерывная бомбёжка. Образовалась огромная пробка: беженцы, пешие и на подводах, колхозные стада угоняемого на восток скота, сельхозтехника в колоннах. Но через понтонный мост первыми пропускали отступающие армейские части, а напор беженцев наганами[23] сдерживал отряд прикрытия.

Крики, скрежет железа, стоны животных…

Сумятица, неразбериха, да ещё каждый час налетали самолёты, с воем пикировали на мост и дороги к нему, сбрасывали бомбы и обстреливали из пулемётов беженцев и армейские части.

Здесь Юля уже в полной мере осознала, что такое война: кровь, увечья, стоны раненых, а над тобой почти без перерывов несутся и несутся железные птицы с чёрными крестами. Люди бросались в воду и вплавь одолевали реку. Но Юле с малышами такое было не по силам.

Время шло, день клонился к вечеру…

Тем не менее Шмуракам и Юле с детьми каким-то чудом удалось переправиться через Волгу и с толпой беженцев покинуть опасный Ржев. Теперь предстоял путь до Твери – совсем недолгий, сто с небольшим километров.

Самое трудное позади. Ещё чуть-чуть – и можно забыть об ожидании налётов, о сковывающем страхе за детей и ночных кошмарах.

В Твери, объясняли им, пока свободней, беженцев почти нет, немецкие самолёты шли над Ржевом и дальше на Москву или разворачивались и возвращались к Смоленску. Шмураки дальше идти не собирались. Где-то под Тверью у них жила родня. А Юля надеялась, что в Твери ей с детьми удастся сесть на поезд до Череповца. Сесть будет трудно, особенно с такой малышкой, но мир не без добрых людей – кто-нибудь обязательно поможет матери с двумя детьми. Да и сын поддержит её, Игорёк уже совсем взрослый. А от Череповца дальше на Вологду и в Галич.

На полпути до Твери мальчишки с Лёнькиным дедом загнали подводы в поле, дали лошадям отдохнуть и попастись. Расположились на солнышке. Юля попросила бабушку и мать Лёни присмотреть за детьми: она сбегает в деревню, вон крыши видны – совсем недалеко. Может, удастся достать картошки с молоком, а если повезёт, то и хлеба купить у сельчан. Деньги у неё были – в Ржеве продала отрез шевиота на костюм мужу.

Война – когда она закончится и закончится ли вообще? Видать, не скоро справят они Диме новый гражданский костюм. О том, что муж – обычный смертный и может не вернуться с войны, думать не хотелось.

* * *

– Куда разбежался, боец? – услышал Максим негромкий мужской голос. Чьи-то сильные руки взяли его за плечи и повернули к себе. Пряжка узкого ремня, пересекающего гимнастёрку наискосок. Гимнастёрка выцвела и пожелтела, на плечах белый халат. Ниже, прямо над большой жёлтой пряжкой с пятиконечной звездой поясного ремня, – несколько светлых пятен. Одно из них напоминало лягуху с тремя лапами («Лапу бомбой оторвало», – равнодушно подумал Максим), второе – аиста, тоже покалеченного – совсем без ног. Откуда-то сзади до Максима донёсся знакомый голос сестры:

– Отвечай, раз военврач третьего ранга спрашивает.

Сестра, не дожидаясь ответа мальчика, сама сказала гимнастёрке:

– Это сын той, с эшелона… Которая беременна.

– В какой войсковой части служишь, боец, готов Родину защищать? – спросил владелец выцветшей гимнастёрки и приложил ко лбу Максима жёсткую сухую ладонь. Гимнастёрка перекосилась, аист клюнул лягуху, та спрятала ногу в складке ткани и оказалась двулапой. Мальчик потянулся к складке, чтобы посмотреть, куда подевалась третья лягушечья лапа.

– Сестра, расстегните ему пальто, надо осмотреть будущего солдата, – сказал гимнастёрка. Максим дёрнулся в сторону – ему совсем не нравились шутки военврача, но сестра крепко держала его за пальто сзади.

– Худой-то какой… Чтобы фашистов бить, надо силёнок накопить.

– Мой папа отправит завод в Свердловск и пойдёт на фронт, – заученно ответил Максим.

– Да не дёргайся ты! Так, а теперь вот что мы сделаем, – пробормотал военврач и взял Максима за кисть другой рукой. Прикосновение тёплых пальцев оказалось совсем мягким, и это неожиданно успокоило мальчика.

Пока доктор держал Максима за руку, тот осмотрелся и нашёл в полутьме мать – она лежала так же, лицом вверх, но глаза были закрыты, одеяло на груди часто поднималось и опускалось.

– Снимай пальто, снимай всё полностью, – наконец произнёс врач.

– Мне можно остаться? – обрадовался Максим.

– Ты тоже болен. Ничего страшного, мы вас обоих вылечим.

– И мы сможем ехать дальше? Совсем скоро? – спросил мальчик. – Тогда и бабушке приезжать не надо. Сами доедем до Свердловска, там нас бабуля ждёт. Папа сказал, что у нас ещё три, а то и четыре недели есть, а там мама Сашку родит.

– Ишь ты, бойкий какой! Не обижайся, дружок, но ничего у вас со Свердловском вашим не получится. Пока не получится. Я осмотрел роженицу… Ну да, вы же из Ленинграда – врачам, наверное, не показывались. Или показывались? В общем, ошиблись врачи или твой папа ошибся. Нет у нас ни трёх, ни четырёх недель… И двух недель тоже нет.

– Что же ей теперь – здесь рожать?

– Выходит, что так, – нетерпеливо сказал владелец гимнастёрки, которого уже звали в другую палату. – Вот свободная койка, сестра, положите бойца сюда.

Он пошёл к выходу и по пути указал на железную кровать с одеялом в дальнем углу.

Сестра повела мальчика в коридор, а потом в какую-то маленькую каморку. Она оставила дверь приоткрытой, потому что в каморке не было света. Максим почувствовал сильный озноб.

– Доктор говорил, в палате положить, а не в этом тёмном чулане.

– В палате, в палате, где ж ещё? Раздевайся, неслух! – ответила сестра.

Максим торопливо стягивал с себя одежду и бросал на пол. Сестра подбирала и заталкивала её в мешок.

– Куда вы моё пальто? Там рыба в кармане, дайте мне…

– Ещё чего! Нельзя со своей пищей в больницу, нам только дизентерии не хватало!

– Хорошая рыба, я только сегодня купил.

– Вот она, твоя рыба, – раскрошилась в кармане. Посмотри, нечего здесь есть – кости, шкура и жирная бумага… и уже воняет, фу, я выброшу эту гадость!

«И вовсе не гадость, сами вы гадость», – хотел сказать мальчик, – ему не нравилась эта сестра – но промолчал.

– Всё-всё снимай! Всё на проварку надо, напустишь в палату своих чудо-юдо насекомых, мне от начмеда попадёт, – продолжала ворчать сестра.

Максим разделся и сунул ногу в штанину серых больничных кальсон. Силы внезапно оставили его. Он опустился на пол и лёг, чтобы передохнуть и отдышаться. Сестра ничего не сказала; натянула на него вторую штанину, надела рубаху, подняла, дала тапки и, взяв за плечи, отвела в палату.

Воздух колебался, предметы расползались в стороны – мальчик плохо понимал, где находится.

Хотелось поскорее плюхнуться в постель и уснуть, но во рту было совсем сухо. Он сел на кровать и попросил у сестры пить, потом подумал и решил выяснить, когда у них дают поесть.

– Я считала, тебя мать интересует. А ты вот, оказывается, зачем сюда пришёл, – проворчала сестра. – Ужин давно кончился. Это не столовая, мы здесь больных лечим. Вот тебе таблетка, набери слюны и постарайся проглотить.

Таблетка – противная и горькая – прилипла к языку, но Максим решил перетерпеть, и она постепенно рассосалась.

Пока мальчик расправлялся с лекарством, из глубины палаты снова появилась сестра – принесла холодный чай и пол-упаковки галет. На бумажной упаковке было написано Наркомпищепром СССР. Главспирт. Почему Главспирт?

– Вот… Мать твоя отказалась. Галеты твёрдые, размочи в чае.

Вечер погрузился в полудрёму вместе с госпиталем. Всё стихло. Так необычно слышать тишину!

Максим пил чай, ел серые галеты, старался всё время смотреть на мать, а потом прилёг, чтобы проверить, сможет ли её видеть.

До матери три койки – нет, лёжа ему не видно: заслоняет чья-то всклокоченная голова с острым подбородком. Мальчик снова сел и, пока доедал ужин, решил: ночью будет подниматься на локтях, чтобы наблюдать за мамой. Она по-прежнему лежала на спине и не двигалась. Тогда он встал босиком на холодный пол и, дрожа всем телом, подошёл к её кровати.

Тень от штор сдвинулась влево, показались чёрные облака. И вот, наконец, мать пошевелилась, подняла колени; её вздох был глубоким и очень спокойным.

Мальчик вернулся и лёг на свою койку. Глядя в темноту, притаившуюся под потолком палаты, он думал о том, что война скоро закончится и они с мамой и братиком приедут домой, в Ленинград, пойдут в Гостиный двор, и мама купит ему мороженое, вафельный стаканчик, а потом папа вернётся с войны, они будут вспоминать, что с ними случилось, и всем будет очень хорошо и уже совсем не страшно.

Ленинград – чудесное слово, сиявшее во тьме, как ёлочное украшение!

Почему-то вспомнилась Зина. Максим подумал о том, что Зина очень красивая, и когда война закончится, он будет уже большой и обязательно женится на ней.

Тот, что со всклокоченной головой и острым подбородком, всё время ворочался и стонал – мешал ему думать. Максиму же хотелось хорошенько обдумать, как они вернутся домой, а папа будет весь в орденах… Но этот, всклокоченный, стонал и стонал, поэтому мальчик укрылся с головой одеялом и незаметно уснул.

Во сне грохотало, земля выворачивалась из-под ног и закрывала краем полнеба.

Максиму приснился хоровод сердитых лиц в теплушке. Потом появился Вовка Шушарин. Они опять сидели за одной партой – только уже не маленькие первоклашки, а большие, как сейчас. Вовка забрал свою коробку цветных карандашей, а заодно прихватил и портфель Максима.

«С какой стати я должен это терпеть? – сердито подумал мальчик. – Я уже почти взрослый. Наподдаю Шушаре – будет знать!» Но наподдавать не получилось – подошла учительница с лицом сестры из больничной палаты и сердито сказала: «Ишь какой шустрый! Не вздумай безобразничать здесь, не то начмед быстро выгонит из больницы!»

Максим хотел что-то ответить, но не успел, потому что быстро провалился в темноту.

Ночь – тот же день, только с закрытыми глазами.

Мальчик несколько раз просыпался, вставал, подходил к матери и ждал, пока она пошевелится. Когда Максим проснулся в очередной раз, в окнах уже светилось неяркое утро. На улице шёл снег.

«Ночь кончилась», – подумал он, встал, посмотрел на мать, и на душе полегчало – мать шевелилась, приподнималась и даже будто что-то говорила. Ему хотелось рассказать, как он ночью боялся, ведь она почти всё время лежала неподвижно. И тень от шторы ползла по полу. И ещё о том, что дал телеграмму и бабушка теперь точно знает – они в Галиче. И о докторе, который сказал, что их скоро вылечат, но братика придётся рожать здесь. Мама всё время спала и поэтому даже не представляет, сколько у него накопилось разных новостей.

Но вдруг всклокоченный закричал:

– Сестра, сестра, женщине плохо!

Мальчик вскочил и увидел, что мать хрипит и выгибается, её голова вдавилась в подушку, а из-под одеяла виднелись жёлтая нога и голый живот.

Подошла сестра, тут же убежала и вернулась с двумя санитарами, которые унесли мать на носилках.

– Что с ней? – спросил Максим.

– Не знаю, что с твоей мамой… Унесли в родильное, – ответила сестра, села на постель, обняла его за плечи и заплакала.

Максим сказал, что хотел бы пойти с мамой, но сестра объяснила ему, что в родильное пускают только персонал. Он посмотрел на смятую подушку и скомканное одеяло на материнской постели, сохранившей ещё её тепло, и почувствовал странное спокойствие. «Всё, нет больше моей мамы», – подумал Максим так безразлично, будто не он об этом подумал и будто не о своей матери. Он встал и на ватных ногах пошёл из палаты в коридор.

За ним бросилась сестра и поймала за рукав больничной рубахи:

– Куда побежал, больной? – сказала она. – Тебе надо лежать.

– Мне надо ехать дальше, – ответил мальчик. – Верните пальто и другую мою одежду.

Сестра продолжала о чём-то говорить, но её слова не доходили до него. К Максиму подходили какие-то люди, смотрели на него, прикладывали платки к глазам. Незнакомые женщины в пальто и с сумками спрашивали, в чём дело, что, его мать умерла или ещё нет, а почему он такой? Сестра что-то им объясняла. Максим сидел на деревянной скамье и дрожал от холода. Ему было безразлично и совсем неинтересно, почему суетились и заглядывали в глаза все эти незнакомые дяди и тёти.

Мрак ночи догнал его днём.

«Приеду в Свердловск, – подумал он, – а на вокзале будут бабуля с мамой. Всё как прежде. Да, и с ними будет мой братик. Мы встретимся, и всем снова будет хорошо. Интересно, как мама доберётся до бабули раньше меня? Она же ещё здесь. Почему я решил, что больше её не увижу? Почему тогда плакала сестра? Нет, не такая уж эта сестра плохая. Да как же это, они ведь оба здесь… Сашка точно здесь… Мне никак нельзя уезжать. Папа сказал – я за них отвечаю. Жаль, мама не узнала обо всём. Теперь, наверное, не увижу её. Надо оставаться, потому что кто тогда присмотрит за братиком?»

Он уже не малыш несмышлёный, понимал – его мать, скорее всего, умерла, но был уверен: она всё равно встретит его на вокзале в Свердловске. А ему надо обязательно привезти туда братика – вот мама-то обрадуется!

Сестра взяла мальчика за руку и отвела к кровати.

– Тётя, узнайте, когда братик родится, – сказал он сестре. – Вы же его как-то запишете. Так его Сашей зовут, не забудете? Только не ошибитесь.

Сестра ничего не ответила, крепко обняла мальчика и поцеловала в голову.

* * *

Какие люди попались, даже денег не хотели брать – с трудом рубль удалось им всунуть. Три буханки хлеба и кусок домашней колбасы в холщёвой сумке на плече, бидончик молока и целое ведро варёной картошки, даже немного подсолнечного масла хозяйка подлила. Юля была вне себя от радости: дети наедятся вдоволь, да и взрослым немало останется. Решила идти не по тропе, а напрямую через луг – так быстрее. Эх, прекрасная трава нынче уродилась: и мятлик с тимофеевкой, и клевер, и мышиный горошек, и зверобой… Юля любила и знала каждое растение, каждую травинку.

Вон уже и подводы видны. Под той, второй, она Леночку оставила. Велела Игорьку ни на минуту глаз с неё не спускать. Сейчас-сейчас, нарежем колбасы, хлеба, да с картошкой… Картошка-то тёплая ещё. И молоко парное. Вот Шмураки обрадуются, хорошие люди достались в попутчики, ничего не скажешь. Всё поровну – и хлеб, и радость, и горе тоже.

И эти туда же – думала, избавились уже от них. Летят, сволочи, низко-то, низко совсем! Как они сюда попали? Фронт с авиацией позади остались – думала, хоть здесь отдохнуть от налётов. Две машины в воздухе – хорошо, что не бомбардировщики! Издалека видно – Юля узнала самолёты: рамы, самолёты-разведчики Фокке-Вульф. Разведчики… Но бомбы у них тоже вполне могут быть. Откуда эти мальчишки всё знают – что её Игорёк, что Лёнька Шмурак? У каждой рамы, сказали, могут быть небольшие бомбочки. Так, дополнительно. Это не их задача. Прямо на подводы летят, мерзавцы, какой интерес разведчикам в наших подводах? Крыльями качают… Не может быть, не посмеют они! Ничего, ничего, всё обойдётся, посмотрят и улетят…

* * *

Весь день Максим ходил за сестрой, спрашивал:

– Тёть, а тёть, скажите, что с мамой?

Сестра сердилась:

– Чего ты бегаешь, больной? Принял таблетку? Вот и хорошо – лекарство принял, поел, молодец! Аппетит, смотрю, у тебя хороший. Лежи и лечись – всё, что от тебя требуется.

До полудня она убегала.

Или отмалчивалась, делала вид, что не слышит. А однажды всё-таки ответила:

– Откуда же я могу знать об этом? Мать твоя в другом отделении лежит, рожает, наверное.

Ближе к вечеру того же дня к Максиму подошёл военврач в гимнастёрке, сел на край постели. Внимательно посмотрел на мальчика, потрогал лоб, подержал за руку.

– Вроде, жара нет, вовремя мы тебя положили – скоро станешь в строй, боец. У тебя теперь братик есть, поздравляю! Слабый ребёнок – видно, что мать недоедала. Но вроде ничего, здоровенький, – ножками сучит и кричит громко – всё, как положено.

– Вы хоть правильно его записали? – строго спросил Максим.

– Серьёзный ты парень, я погляжу. Как просил, так и сделаем – Сашком запишем братика. Как полное-то имя?

– Николаичи мы, я – Максим Николаевич, а он – Александр Николаевич. Можно мне их повидать, маму и братика?

– На что там смотреть, Максим Николаевич? Братик твой – такая кроха, и двух кило не будет, да ещё весь запелёнатый. И спит всё время. Повезло, что вы к нам попали – хороший врач в родильном, и молочная кухня для новорождённых своя. Так что не пропадёт твой Сашок, через недельку чуть окрепнет, вот и повидаетесь. Куда тебе спешить – лечись пока…

– Значит, через неделю? – обрадовался Максим. – Отец сказал, что я теперь за всех отвечаю. Заберу маму с братиком, и поедем к бабуле в Свердловск…

– Какой такой Свердловск? Разве сестра не говорила? – военврач замолчал и задумался, потом взял мальчика за руку и сказал: – Держись, боец! Время-то военное, солдат должен быть готов ко всему. В общем, нет больше твоей мамы.

Как нет? У всех есть мама. Мама была и будет всегда.

Максим механически повторил: «Нет больше мамы». Голос военврача удалялся, в ушах жужжало. Подошла сестра, они вдвоём что-то объясняли мальчику, но он не слышал – думал о том, что теперь ему придётся ехать с малышом в Свердловск. Братика он, наверное, удержит одной рукой, но ведь у него ещё чемодан и два узла. Надо всё это донести до поезда и погрузить в вагон. А потом уже не так важно: на вокзале в Свердловске их встретит бабушка – о том, что там их встретит мама, он уже не думал.

Максим вскочил с постели:

– Дядя врач, а вы научите меня менять пелёнки? Нам ещё два дня в дороге.

Начмед тоже встал. Объяснил Максиму, что ребёнка ему не отдадут – забрать могут только отец или мать.

Отец где, воюет, наверное? Ну, неважно, раз жив, пусть приедет и заберёт. Или другие взрослые из родственников, если кто объявится. Какое-то время они малыша подержат здесь, а там надо думать, что за учреждение его возьмёт – детсад, ясли… Берут ли они вообще грудничков?

У Максима не укладывалось в голове: брат есть, а мамы нет. Ведь если она родила, она и есть родитель?

– Раз нет родителей, то и тебя мы не сможем отпустить, – добавил военврач. – Плодить беспризорщину… У нас в Галиче детдом есть, там всё-таки кормят детей – не то, чтоб очень, но кормят. И недалеко отсюда, сможешь братика навещать.

Детдом? Детсад он знает, а что такое детдом?

Военврач в гимнастёрке двинулся к выходу из палаты, сестра семенила за ним, что-то нашёптывая на ухо. Максим босиком побежал за ними, но услышал только: «Мест нет, не берут выковоренных». Выковоренные – это кто, они что ли с братом? Врач в гимнастёрке остановился, с сомнением посмотрел на мальчика и сказал:

– Ну, тебе ещё долечиваться надо. Побудь здесь сколько-то, хотя бы неделю, там решим. Ребёнка покажем, но не сейчас – через несколько дней.

Максим подумал, что останется здесь на неделю. За это время, может, и бабуля приедет. Он вернулся к своей постели, лёг и стал смотреть в окно.

За окном падал снег. Снег падал и до того, как мама ушла. Почему он так же падает, будто ничего не случилось?

Мыслей не было, но в голове что-то вдруг щёлкнуло, а в груди сжалось так, что не продохнуть, – мальчик удивился, потому что никогда ещё внутри так не зажимало.

За окном виднелось поле, всё время одинаковое, белое, а вдалеке – та самая труба и столбы, тоже одинаковые. Они убегали к горизонту, на ходу подбрасывая вверх и ловя провода. А ещё провода временами исчезали, будто их и нет вовсе. И пока он следил за убегающими и исчезающими проводами, сжимать стало слабее.

Мальчик повернулся на бок. Он лежал теперь, подтянув ноги к груди, потому что в ногах стоял портфель, оставленный врачом в гимнастёрке с пораненными лягухой и аистом, и Максиму не хотелось касаться ничего чужого.

Сон не приходил. Он старался не смотреть и не слушать, что делается в палате, где ещё кто-то ходил, позвякивала посуда, мелькали фигуры сестёр и каких-то незнакомых людей. Максим попытался представить, что он здесь один. Нет, не один, в ногах его лежит и спит спелёнатый братик, что это полка поезда, и поезд, покачиваясь, везёт его домой, в Свердловск, потому что его дом теперь там, где бабушка. А мама превратилась в снег.

Мальчик заснул, и ему опять снилось, что на перроне его с братиком встречает мама. Он спал и улыбался.

Когда Максим проснулся, портфеля в ногах уже не было. Он вытянул затёкшие ноги, взглянул в холодное, уже потемневшее окно, и сладкий сон мгновенно улетучился, потому что мальчик вспомнил: мама умерла. У него сдавило горло и заболело что-то в голове, у самого лба. Мальчик всхлипнул – из носа потекло. Потом он всхлипывал всё громче и чаще и одновременно удивлялся, почему никак не может остановиться, почему всё всхлипывает и всхлипывает.

Над его лицом из темноты появилась чья-то голова. Максим узнал сестру.

– Ты чего, больной? – спросила голова. – Так не годится, ты ведь большой…

Сестра исчезла и появилась снова с куском хлеба. Хлеб с кисленьким повидлом, а на повидле лежали две тонкие серые галеты.

Утром Максим вспомнил о тёте Юле, которая предлагала вместе поехать в Свердловск. А вдруг она поможет ему забрать Сашку и добраться до бабушки?

– Я хочу уехать домой, – сказал он доктору, поймав его в коридоре.

– Не глупи, боец, – ответил доктор. – Вылечишься и поедешь.

– Я здоров, – настаивал мальчик. – Где моя одежда?

– Не имею права тебя отпустить. Только если детский дом откажется от тебя…

– У меня здесь тётя Юля живёт. Я съезжу за ней, вы отдадите нам ребёнка?

– Твоей тёте? А ты не обманываешь?

– Дядя военврач, мне всё равно надо вернуться. Папа сказал, что я за главного в семье. Здесь мой братик, я за него отвечаю. Не уеду без него, честно-честно!

С мороза вошли двое санитаров – кого-то несли на носилках. За ними в клубах пара в коридор ввалился огромный мужик в овчине. Он постоянно сморкался и громко плакал.

– Ладно уж, иди, – согласился доктор. – Только возвращайся. Время-то какое – пропадёшь, боец.

Доктор махнул рукой и ушёл за носилками. А сестра буркнула мальчику:

– Жди здесь, – и тоже ушла.

Вернулась через двадцать минут и повела Максима в знакомую тёмную каморку.

Вынула из мешка его мятую одежду, и он начал одеваться. Потом достала из другого мешка длинное мамино пальто, пуховый платок, фетровые боты и закрутила всё в узел.

– Платье матери тебе не отдаю, нам ещё хоронить её надо, – сказала сестра.

«Хоронить» – сказала так, будто просто об ужине.

– Вещи мамы не возьму, я обещал дяде военврачу вернуться с тётей Юлей. Потом заберу. Зачем таскаться с лишним узлом? – спросил мальчик, но сестра ничего не ответила.

Максим нашёл в кармане записку с адресом тёти Юли. Все буквы пошли потёками – то ли от снега, а может, и вправду отпаривали как-то. Зачем пальто-то отпаривать? Адрес всё-таки ещё можно было прочесть – вот и хорошо.

От записки пахло лекарствами.

Сестра долго писала что-то на одной бумажке, потом на другой, расспрашивала мальчика: его имя, откуда и куда едет, потом зачем-то убежала, вернулась и показала, что на бумажках появились чернильные печати.

– Всё, всё забирай – и не думай отказываться. Вещи матери тоже. А если не вернёшься? Тебя нет, а мне отвечать. Должна быть бумага, что ты всё забрал. И билет свой не потеряй! Распишись за одежду и обувь, а деньги пересчитай, – сказала она и сунула в карман мальчику бумажки с печатями.

Максим не стал пересчитывать, расписался и пошёл к выходу.

Опять, в который раз, он почувствовал, что остался совсем один.

Автобуса не было. Ему не хотелось ждать. Мальчик шёл и думал: пойти на вокзал и поехать за бабушкой или всё-таки разыскать тётю Юлю? Тётю Юлю – быстрее получится. Почему так тяжело идти? Ночью навалило снега, а он задумался, сбился с тропинки и теперь на каждом шагу проваливался в сугроб.

Максим был уже мокрым от пота, но правая рука, которой он прижимал к себе мамину одежду, совсем замёрзла.

Вот и труба – она теперь стояла как бы на громадном сугробе – вся в инее, разукрашенная, словно новогодняя ёлка. Мальчик прошёл мимо и вспомнил, как вчера стоял здесь и держался рукой за проволоку.

Максим залез в подошедший автобус: там было жарко, он снял варежки и расстегнул крючок воротника. Стало холодно, и он снова застегнул крючок, а руки сунул в карманы.

Давешнюю площадь перед деревянным вокзалом стало не узнать – всё засыпано снегом. Вокзал казался совсем низеньким, другим, у каменного здания с двумя большими кранами, тоже почему-то сжавшегося от холода, очередь стала какой-то не такой, бабок, продающих рыбу и картошку, не было.

Он вытащил тёти Юлину записку, осмотрелся, нашёл купол какого-то собора, побежал через площадь и оказался на узкой улице среди ветхих деревянных бараков, заметённых по окна снегом.

Улица была пуста. Он прошёл ещё немного и у покрытой скользким льдом водопроводной колонки увидел двух девчонок, – подружки или сестрички? – игравших с собачкой.

– Где улица Октябрьская? – спросил он.

Девчонки – сестрички, наверное, – удивлённо посмотрели на него, рассмеялись, убежали во двор и закрыли калитку, а собака оскалилась, залаяла и попыталась цапнуть его за пятку. Мальчик кинул в неё ледышку – собака взвизгнула и убежала. Сестрички вернулись вместе с тёткой в валенках и военной ушанке. Та стала кричать, а проказницы тем временем незаметно строили ему рожи.

– Где улица Октябрьская? – тихо спросил он.

Тётка почему-то успокоилась и перестала орать.

– Тебе надо в другую сторону, – объяснила она. – Иди на вокзальную площадь и садись на автобус в сторону больницы.

«Поеду к бабушке, раз тётю Юлю не найти, а потом с бабушкой вернусь», – решил Максим, вернулся на площадь и вошёл в здание вокзала.

В переполненном помещении все пытались пробиться к кассам. Мальчика толкали и сжимали с разных сторон. Он понял, что до заветного окошка не добраться – ещё и мамины вещи потеряет. Его прижало лицом к какому-то ватнику, и пока их мотало вместе, мальчик успел привыкнуть к этому ватнику защитного цвета с кисловатым запахом сырости.

– Дядя, закомпостируйте мне билет, – попросил он ватника, когда обоих выбросило водоворотом на свободное место.

Тот мельком взглянул на мальчика и продолжил, морщась, потирать ушибленный об угол локоть.

Максим пообещал ему заплатить, а дядя ответил, чтобы он вначале сопли вытер – тоже мне, богач!

Ватник снова ринулся в толпу. Мальчик вспомнил, что его вещи остались у женщины в железнодорожной шинели, и пошёл её искать.

Долго ходил по перрону, женщину не нашёл, замёрз и решил погреться в зале ожидания. Может, он сейчас встретит здесь тётю Юлю, и тогда всё устроится само собой? Но тётя Юля не появилась. Мальчик ещё раз просил помочь ему – вначале дядьку в ватнике, потом другого – в кожаном пальто.

Плохо и тоскливо одному!

Захотелось есть, и он решил вернуться в больницу. Во-первых, обещал дяде начмеду, во-вторых, всё-таки надо навестить брата. «Побуду пару дней, посмотрю братика, потом поеду за бабушкой», – решил он.

Когда мальчик вернулся, его место оказалось занятым – все больницы в городе переполнены из-за эпидемий. Взрослые больные из его палаты убедили врачей, что надо подержать Максима в больнице ещё три дня, потому что он пока не выздоровел. Положили в коридоре. Ждали, когда кто-нибудь помрёт.

Брата Сашу удалось повидать на следующий день. Особо восхищаться времени не было; главное – научиться бы его пеленать и кормить. Немолодая сестра из родильного удивилась:

– Всё покажу, только зачем тебе?

– Мамы нет, – ответил Максим. – А нам двое суток до бабушки ехать. Кто за меня это сделает? Я всё должен уметь.

– Ловкий ты парень. Вечером приходи, ещё поучишься, – сказала сестра после первого урока самостоятельного пеленания и кормления, а сама подумала: «Ему бы ещё лодочки по лужам пускать…»

Соседи по палате жалели Максима, расспрашивали, что он собирается делать. Может, не надо за бабушкой ехать? Уехать – уедет, а сюда вернуться ни ему, ни бабуле не разрешат. Война – поезда на запад переполнены, фронт! Не дают билеты. Ходят только специальные поезда, на которые нужен особый пропуск. Чей-то дедушка месяц хлопотал, чтобы получить разрешение на выезд.

Нет, не дадут им в Свердловске билеты на Вологду, – объясняли перевязанные бинтами соседи. Лучше уж ему здесь остаться. И братика сможет навещать. А где жить? Недалеко от станции есть служба, где регистрируют эвакуированных. Надо проситься в Управление трудовых резервов, пусть пошлют в ремесленное – специальность получит и работать для фронта сможет. Койку дадут, да и питание у них хорошее.

На следующий день собрали ему сухари в дорогу. А как выписали из больницы, в который уже раз поехал Максим знакомым маршрутом к вокзалу. Пока там расспрашивал, узнавал, где регистрируют блокадников, его остановила милиция.

Старший – в синей фуражке, с коротко подстриженными усами – посмотрел справки из больницы и приказал постовому проводить мальчика в пункт регистрации: «Пусть его определят куда-нибудь, на довольствие поставят». Но там, в картотеке, сведений о его семье и о нём самом не оказалось.

– Дяденька милиционер, – сказал Максим. – Проводите меня в Управление трудных резервов.

– Не трудных, а трудовых… Некогда мне тобой заниматься, – ответил постовой. – Я должен на вокзале стоять, за порядком следить. Иди вот по той улице. Здесь близко. Минут пять ходу. Справа увидишь вывеску – читать умеешь? Ну тогда беги.

Улица, деревянные столбы, фонари, снежное крошево.

Вот и Управление трудовых резервов, действительно недалеко. В приёмной – рыжая мордатая секретарша. Документы смотреть не стала. Узнав о цели прихода мальчика, сказала, как отрезала:

– Начальника нет, приём в училища закончен. Иди отсюда, здесь тебе делать нечего!

Максим сел рядом, снял шапку, положил на пол узел с мамиными вещами.

– Извините, тётя, мне спешить некуда. Посижу, пока не придёт начальник.

Рыжая начала орать на него. В это время её вызвали, и она нырнула в одну из дверей. Максим осмотрелся: напротив был кабинет, на двери – табличка Начальник управления. Он встал и зашёл в эту дверь.

Начальник не удивился, принял его душевно, выслушал, спросил, как он будет учиться в ФЗУ, если не знает, что это? А это фабрично-заводское училище, туда берут с четырнадцати, а ему – посмотрел в бумаги – ещё и одиннадцати нет! Вот так-то. Потом подумал и сам же ответил:

– Ничего, ты парень серьёзный, справишься. Без родителей всё равно беспризорником станешь, а так парой рабочих рук для фронта больше.

Вызвал секретаршу, рыжая зашла и, увидев мальчика в кабинете, потеряла дар речи.

Максим получил направление в ремесленное училище – определили в группу токарей. Ему всё понравилось – и мальчишки, и условия, и еда, и учёба. Но пробыл он там недолго, всего несколько дней.

* * *

Юля узнала рамы, самолёты-разведчики Фокке-Вульф. У каждой рамы могут быть четыре небольшие бомбы по пятьдесят килограммов. Бомбардировка – лишь довесок к разведке, это не их задача. Крыльями качают… Посмели, стервятники. Летят бомбы, одна из них – рядом с детьми. Беги, Юля, беги… Не может быть.

Леночку накрыло – снесло голову осколком. Мальчик – цел вроде, ничего не видно. Бледный только, белый, как мел. Почему ты не двигаешься, Игорёк? Наверное, контузия. Да нет, он жив. Не дышит… Очнись, Игорёк, это я, твоя мама!

О, горе мне, горе… Бедные дети, почему вы меня покинули?

Подбежали Шмураки:

– Не тереби його, Юлечка. Його вже немаэ з нами. Рани майже непомiтно. Крохiтний осколок i точно в висок…[24]

Дым рассеялся, рамы улетели, а как дальше жить и дышать?

Не плакала Юля, внутри будто всё онемело. Не вспомнить ей уже, что было дальше, как села на поезд, как добралась до Галича. Как от вокзала шла пешком с вещами – к дому дяди Кузьмы, как отыскала дом. Будто всё само собой произошло. В памяти сохранилось только, что подошла к дому и открыла вначале калитку, а потом дверь. Деревянный дом тревожно скрипнул.

Морозное ноябрьское утро. Дядя сидел у окна на кухне и чинил сапоги. Вошла и сказала: «Здравствуйте, дядя Кузьма!»

Он, не отрываясь от работы, ответил: «Здравствуй, здравствуй, матушка! Ну, что тебе? Проходи». К Юле не повернулся. Потом поднял голову: «Ну, что стоишь? Чего надо, говори!»

Лампочка мигнула, свет померк, в комнате покой и чистота.

Юля сосредоточенно разглядывала чистые половики, будто пытаясь привязать себя к чему-то основательному и настоящему, чтобы не улетучиться.

Она лишь тихо повторила: «Дядюшка Кузьма!» Тот внимательно посмотрел на неё: «Юлька, ты, а где дети?»

Ничего не сказала Юля, прижалась лицом к его плечу, затряслась всем своим сильным, красивым телом, слёзы нашли, наконец, выход и полились ручьём. Обнял дядька племянницу и, словно ребёнок, долго и безутешно плакал вместе с ней.

3

Юля надеялась, что Максим всё-таки сам придёт.

Твёрдо решила поехать с ним в Свердловск, хотя раньше собиралась остаться в Галиче.

Дядя Кузьма, усы основательные и передник кожаный, – сапожник, обувь чинил, шорник хороший, хомуты правил, что говорить – мастер на все руки. Колхозники за работу приносили ему кто яйца, кто молоко, кто сметану.

Война, люди недоедают, а у него всё в доме есть. Да ещё и жена – хорошая хозяйка. Приветливые люди.

В комнате стоит стойкий запах кожи и клея. Ходики негромко тикают.

Но почему он не идёт? Все называют его Максимом – просто не знают… И он сам забыл. Это же её Игорёк, он жив – осколок только чуть кожу поранил… Испугался взрыва сынок, вот и забыл всё, забыл, что он Игорь. Ещё вспомнит. Время пройдёт, и вспомнит – подойдёт, обнимет и скажет: «Ничего не бойся, мама, я с тобой».

Нет-нет, решено: Юля в Свердловск поедет.

Как её сын оказался в больнице с чужой женщиной? Война – разлучница. Ничего, всё будет хорошо, просто ей надо быть рядом с ним, вот и всё. Может, ещё и Леночка найдётся. Обязательно найдётся – иначе что она мужу своему скажет?

Ходики тикают, время идёт, ей тоже пора идти…

Юля не дождалась мальчика и решила сама его отыскать. Приехала в больницу – как раз на следующий день после его выписки. Спросила Максима – они же не знают, что он Игорь на самом деле. Ей сказали: Максим выздоровел, здесь остался его новорожденный братик, а мать при родах умерла от истощения и болезни. Жаль бедную женщину. И кто теперь грудничком будет заниматься? Юля была благодарна ей за то, что выходила Игорька. Ничего, что называла его Максимом, – она ведь не знала, что он Игорь.

Ещё ей сказали, что мальчик собирался сходить в пункт регистрации, а потом – в Управление ФЗУ. Юля повторила его маршрут.

В «Управлении трудовых резервов» рыжая секретарша заявила: десятилетний мальчик сюда не приходил и в списках учащихся подведомственных Управлению учебных заведений ни одного Максима не числится.

Игорь, Максим, отзовитесь!

Юля расстроилась – неужели она опять потеряла своего ребёнка? Вначале даже поверила рыжей мегере. Потом подумала и решила всё-таки сама пройти по ФЗУ Галича, и на третий день поисков нашла-таки Максима.

Мальчик тоже обрадовался, рассказал всё, что случилось с мамой, братиком, как искал тётю Юлю и не нашёл, как хотел закомпостировать билет, но не получилось.

– Ах ты, бедный мой малыш, – сказала она и обняла Максимку.

– Тётя Юля, вы правда хотите поехать со мной в Свердловск? А поможете забрать Сашку, потому что мне его не отдадут? Вы не волнуйтесь, он вас не утомит – я сам буду и пеленать, и кормить, я умею… А молочко на дорогу дадут сестрички из родильного, они обещали. Только мне одному не донести его до поезда, потому что ещё свои вещи и мамины. Мамины можно в чемодан, я его на вокзале у тёти-железнодорожницы оставил, но там ещё два узла.

Юля ответила, что они теперь вдвоём и поэтому им сам чёрт не страшен, – «кого, интересно, она чёртом называет?» – только для начала надо забрать его самого из ФЗУ, потому что её спросят: «Вы-то кто такая?» И что ей ответить?

– В больнице сказал, вы моя тётя, а я искал вас и не нашёл. Ну а теперь вы сами нашлись. И здесь то же самое скажу.

Но забрать Максима оказалось непросто.

– Мой муж – боевой командир, старший лейтенант Дмитрий Лавренчиков, а его сестра, мать этого мальчика, скончалась, – доказывала Юля. – Я его тётя, почему вы мне не верите? Отвезу мальчика в Свердловск, отдам бабушке. Посмотрите, вот его билет, вот документы.

В конце концов руководство училища согласилось. Юле сказали: «Пишите заявление: я, такая-то, такая-то, отказываюсь от обучения моего племянника такого-то в ФЗУ, гарантирую сопровождение его до постоянного места жительства».

Быстро стемнело, ударил мороз, надо было где-то переночевать.

Юля взяла Максима к дяде Кузьме.

Запахи кожи и клея были не знакомы мальчику.

Сели за стол, хозяйка поставила перед гостем яйца, крынку сметаны, крынку молока и положила каравай хлеба. «Вот, внучок, ешь, сколько хочешь», – сказал дядя Кузьма и улыбнулся.

– Мой дедушка ещё до войны умер, – говорил с набитым ртом Максим, – а бабушка ждёт меня с братиком в Свердловске. Она бы сама приехала, но ей, наверное, билетов не дали. Потому что война. Так что вы мне не дедушка.

– Никто бабушек и дедушек у тебя не отнимает. Просто по возрасту ты мне как внучок, – ответил дядя Кузьма. – И меня можешь называть дедушка Кузьма – вполне, а мою хозяйку – бабушкой Марусей. Ешь, не стесняйся.

Мальчик ел и не мог остановиться. Еда на дармовщинку голод не утоляет.

Утром поехали в больницу. Там проблем было не меньше, чем в ремесленном, хотя тётя Юля и здесь рассказывала о том, что её муж – боевой командир, а его сестра – мать двоих детей. А ещё о том, что теперь дом у этих детей в Свердловске, и они должны жить с бабушкой, потому что туда приедет их отец. Ребёнка не хотели отдавать, и тогда Максим сказал дяде военврачу:

– Вы обещали отдать братика, если будут взрослые родственники. Мне кажется, тётя Юля – совсем взрослая. Я, например, обещал вернуться и вернулся. Вот и вы держите слово.

– Ну ты и настырный, боец! Вы действительно готовы отвезти детей в Свердловск? – спросил военврач у Юли, посмотрел её документы и добавил: – С двумя детьми, один – ещё грудничок, нелегко вам будет, Юлия Владимировна. К кассам сейчас не пробиться, идите сразу к администратору и покажите справки из больницы. Молоко для ребёнка дадим на два дня, а дальше – сами. Ну, хорошей дороги, Максим Николаевич! Отец сказал, ты теперь за всех в ответе? За себя, за братика, а теперь ещё и за Юлию Владимировну – ты понял?

Юлины глаза сияли, она прижала к себе мальчика и произнесла:

– Он теперь за всех нас в ответе, он справится.

Максим почему-то подумал: «А вдруг тётя Юля убежит с братиком?» и сказал:

– Только, чур, Сашку я сам понесу!

– Неси, мне он не нужен, – согласилась тётя Юля. – У меня теперь ты есть – хорошо, что нашёлся… Леночка тоже найдётся.

Ему было неинтересно, кто такая Леночка, – мало ли детей в войну пропадает?

А про то, что он теперь Игорь, Максим не догадывался!

Тётя Юля провела Максима с ребёнком на руках через душный и прокуренный зал ожидания в коридор, где у двери толпилось много людей, показала справку из больницы – их пропустили.

В комнате за дверью тоже было немало народу. Сидевший за столом железнодорожный начальник в фуражке тут же стал кричать, но Юля опять достала спасительную справку, и это его успокоило.

– И де цей малец?[25] – спросил он. Тётя Юля быстро вытащила мальчика из-за чьих-то спин.

– А це чий у тебя младэниц? Ага, в бумагах позначено, – твой братэльник значится? Це вас з матiрью на той недiли сняли з эшелону?[26] – обратился он к Максиму.

– Нас, а то кого же, – подтвердил мальчик.

– Зайдёшь в камеру хранения, заберёшь вещи, – сказал железнодорожник и что-то написал на бумажке.

– Племянники мои, а ещё и земляки, – торопливо говорила Юля, боясь, что ей откажут в билете. – Уж вы не беспокойтесь, довезу, как родных детей.

– Гаразд, не части, молодиця, дамо тобі квиток, хіба такі малюки самі доберуться?[27] – успокоил её начальник и что-то написал на другой бумажке.

– Пошли, пошли, сынок, – сказала Юля и обняла мальчика за плечи, а Максим подумал: «Почему она меня сынком назвала? Я же племянник ей, и то понарошку».

Прошли в камеру хранения, и мальчику выдали два узла и чемодан.

– Давай я пока Сашу подержу. Мамины вещи – в чемодан, из двух узлов сделай один, а то у нас рук не хватит. У меня же ещё свой чемодан. Сумку-то с молочком для малыша в узел на самый верх положи, чтобы доставать легче было.

Тётя Юля взяла два чемодана, мальчик перекинул верёвку узла через плечо, а на руки взял братика, – спит и не кричит, молодец! – и они прошли в зал ожидания.

Народ тонул в облаках дыма и пара.

Максима с ребёнком Юля усадила на скамью. Рядом – краснолицая кругленькая мамаша с таким же кругленьким краснолицым мальчиком лет четырёх. Мамаша – с шестимесячной завивкой («Как у мамы до войны», – подумал Максим), в светло-коричневом кожаном пальто с зеленоватой подкладкой, мальчик – тоже в кожаном пальто. Отец Максима говорил, такие кожанки только начальство носит, и называл их пальто из студебеккера – непонятно, что это. Студебеккер – просто американский грузовик, как можно сделать пальто из грузовика?

– Ты одна, что ли, да ещё с двумя детьми? – спросила кругленькая и скептически посмотрела на Юлю.

– А где муж, воюет? – краснолицая покачала головой. – Я бы с ребёнком, да без мужика, щас никуда бы – не те времена. Мой-то щас подойдёт.

Юля почему-то засуетилась, подбежала к мамаше, семеня ногами, торопливо шепнула ей что-то на ухо и убежала.

Кругленькая покачала на коленях сына, похлопала по жирной шейке и показала на Максима:

– Вот видишь, мальчик не слушался маму, вот она и умерла.

Максим взглянул на круглую озадаченно, как на гадюку, внезапно вылезшую из-под коряги.

– Непйавда, я тоже непосйусный, а ты же не умийаесь, – сказал мальчик в маленькой кожанке и изо всех сил принялся молотить по воздуху коротенькими ножками и размахивать руками.

– И дядя Вася – тоже не умийает! – в восторге кричал мальчик – маленькая кожанка. – Он сейчас пйидёт – значит, не умийает! Умийают только на фйонте – тех, кого фйицы – пууух! – и подстейийи. А как они умийают, закйывают гйазки и всё? А когда их оживят?

– Ах ты глупенький, их не оживить, они больше не откроют глазки, – объяснила кудрявая мамаша, засунула руку за воротник пальто мальчика и погладила шейку.

– Есйи можно будет оживйять, – сказал маленькая кожанка, – я б лучше оживий кйасноаймейцев, чем его мам у…

– Ой, ты мой глупыш, – засмеялась кудрявая и начала снова похлопывать маленькую кожанку по шейке и подбрасывать коленями, – ой, глупыш, ой, глупыш, ой, глупыш!

Она посмотрела на Максима, отодвинула вещи, сама отсела подальше и спросила:

– Мать от сыпного тифа умерла?

Максим ничего не стал объяснять, ответил: «Нет!» – и всё. С гадюками не разговаривают.

Он думал о том, что фронт, наверное, вплотную подошёл к Ленинграду, а мать с отцом ушли в партизаны или на фронт. Но скоро война закончится, они с Сашкой, бабушкой и двумя тётками вернутся домой в Ленинград, и папа скажет: «Молодец, на тебя можно положиться!» И Зина тоже скажет: «Молодец!» А может, не скажет, но обязательно так подумает.

И они пойдут есть мороженое в вафельном стаканчике в Гостиный двор.

Его мысли прервал писк ребёнка. Максим вытащил из сумки бутылочку с молоком, погрел в руках и сунул в рот малышу. Тот немного пососал и замолчал. А Максим снова стал думать о том, как они все скоро вернутся домой и встретятся с мамой. А через Ладогу он ехал с тётей Женей, которая уже не вернётся домой, и ещё с одной, другой, женщиной – хорошая была тётя, и в больнице умерла та, другая женщина. Ему нравилась эта история, он думал об этом с удовольствием, и каждый раз история возвращения домой обрастала новыми интересными подробностями.

– Вы посмотрите, люди добрые, – сидит, улыбается! – возмутилась кудрявая мамаша. – Мать умерла, а ему что пнём об сосну! Что за люди – никакого стыда!

Никто не обратил внимания – кому чужие беды интересны? Своих полно.

Появился тот, кого, видимо, называли дядей Васей. Он быстро перебирал ножками, отдувался – такой же кругленький, как кудрявая, тоже в кожаном пальто, но чёрного цвета, и чёрной кожаной кепке. Рядом с ним – военный в расстёгнутой шинели и серой ушанке, на гимнастёрке – орден Красной Звезды.

Максиму военный показался очень взрослым, на самом деле – паренёк, которому едва за двадцать. Дядя Вася заискивающе смотрел в глаза военному, что-то объяснял и улыбался. Тот что-то ответил ему – Максим услышал только «батальонная разведка» – потом спросил: «Ты хоть знаешь, что такое “разведывательный поиск”»? Взмахнул левой рукой – в этот момент мальчик увидел, что второй рукав шинели плоский и пустой, – и сунул чёрной кожанке в нос кулак, сложенный дулей.

Дядя Вася отстранился, опять заговорил, дружелюбно покачивая головой, и тогда инвалид плюнул ему в лицо.

Кудрявая закричала: «Вы не имеете права, мы все бойцы и труженики тыла!» – чёрная кожанка торопливо утёрся и снова виновато улыбнулся. Подошёл знакомый Максиму постовой милиционер, схватил инвалида за единственную руку и куда-то потащил.

Дядя Вася перестал улыбаться и сказал кудрявой:

– Пристал, пьяный мальчишка! Что с того, что инвалид? Не трогаю его, просто иду по своим делам, а он пристал…

Дядя Вася, красный от злости, прикрикнул на кудрявую: «Билеты закомпостировал – чего сидишь, собирайся!» – они быстро собрались и ушли.

А вот и тётя Юля, и не одна – с ней дедушка Кузьма, пришёл их проводить. Принёс маленькое деревянное корыто:

– Малышу вместо кроватки сгодится!

– С билетами всё в порядке, – объявила тётя Юля. – Поезд уже прибыл.

– Давай узел, – сказал дедушка, – а ты дитятко держи, да покрепче, чтобы не затискали. Я подможу.

Пуская клубы дыма, поезд подошёл к платформе. Началась посадка. Мальчик сразу отстал от тёти Юли и оказался в конце огромной толпы. Вагонов вообще не видно – только самая крыша. Максим прикрыл братика руками, попытался пройти ближе и, как ни странно, это удалось. Ему теперь хорошо видны окна зелёного вагона – совсем не теплушка, в которой он ехал из Ленинграда, – лица в окнах, а в одном из них – тётя Юля. Кто-то подтолкнул мальчика в спину – а, это дедушка Кузьма, прошёл сбоку и помог ему! – Максим оказался у самого вагона.

Юля исчезла из окна и появилась на ступеньках. «Сюда давай!» – крикнула она, через голову Максима взяла у Кузьмы узел и корыто, куда-то их сунула, а потом схватила мальчика за шиворот и за рукав и втащила вместе с ребёнком на ступеньки.

– Вот всё и в порядке, – выдохнула Юля. – Как там малыш, спит?

Помахала дяде рукой:

– Спасибо вам, дядюшка Кузьма, как доберусь до Свердловска, сразу напишу! – и повела Максима с ребёнком на руках по загромождённому проходу.

Тётя Юля устроилась внизу, а корыто с грудничком поставила на столик: «Пусть пока здесь постоит!»

– Смотри, какое прекрасное место, в окно всё видно, – сказала она и подсадила Максима на верхнюю полку. – Узел под голову, и спи спокойно. А малыша ночью возьму себе. Ну ладно, ладно, ты возьмёшь – не уронишь?

Максим вспомнил, что пора ребёнка кормить. А ещё и перепеленать, так сестричка в больнице сказала.

– Зачем? – спросила Юля. – Малыш спит – значит, ему хорошо. Сам проснётся, как проголодается или описается. Успеем до ночи.

Максим осмотрелся: в таком вагоне он ни разу не был.

Тётя Юля объяснила, что все места рядом – это купе («купеческие, что ли?»).

Два места в проходе сбоку заняли очень бледная мама с такой же бледной пяти-шестилетней девочкой, обе – в оборванной грязной одежде. Место внизу, против тёти Юли, – полная женщина с грубым неприятным лицом, в старом пальто и выцветшем платке. Место над ней – высокий дядечка во френче, галифе, сапогах и с лихо закрученными вверх усами, не выпускавший из рук небольшой кожаный чемодан.

Бледные мама с дочкой оказались вшивыми – зачесались в тепле вагона. Полная взглянула на них с отвращением и ужасом. «Теперь из-за этих двоих весь вагон чесаться будет!» – громко объявила она.

В купе вбежал запыхавшийся нахальный парнишка лет пятнадцати – одет вполне прилично, – осмотрелся и уверенно заявил, что здесь ему, пожалуй, подходит.

Юле он показался подозрительным:

– Разве ты не видишь, что у нас всё занято?

– Иди отсюда, – поддержал её усатый, – в соседнем купе всего трое: мужик и тётка с ребёнком.

Парнишка сменил тон и жалостливо заскулил:

– Все купе забиты: и первые, и вторые, и третьи полки. А в соседнем… Сами идите к ним, а меня, например, не пускают. Говорят, там три семьи едут; начальство, наверное, – все в кожанках. А я кто? Просто токарь… пустите меня…

– Начальство не ездит в таких поездах, – проскрипела полная.

Усатый посоветовал идти дальше, в следующий вагон.

– Мне сказали, все следующие уголовниками забиты. На станциях торгуют клюквой, табаком, салом и всяким таким. Только состав остановится, из вагонов эти шустрики выскакивают, и давай шарить по торгашам – дым столбом! Я уже бывал в таком вагоне – зачем ещё раз?

Усатый почему-то заинтересовался и стал прислушиваться.

Нахальный рассказал, что ехал с пацанчиком-казахом, помладше его. Неизвестно почему тот его звал Ленинград, а он его Америка. Кто-то дал им по куску сахара. А жрать охота! Решили пока не трогать сахар, разменять потом на хлеб. Положил он сахар в карман, прихватил в кулак и уснул. А тот, кому нужен сахар, сторожил! Только он хватку ослабил, карман подрезали и сахар тю-тю. Такая обида его взяла, хоть плачь, пошёл казаху жаловаться: «Америка, сахар-то у меня украли», – «Ворона, клюв разинул… Пойду свой гляну». Его вещмешок открыто висел на гвозде. Сахар тоже ущупали и вырвали вместе с куском ткани.

Парнишка заметил на полке Максима и спросил:

– Это не тебя с матерью сняли с поезда на прошлой неделе? Мы на перроне встретились, не помнишь?

Мальчик узнал его и кивнул.

Нахальный вытащил из кармана жёлтое яблоко и протянул Максиму. Мальчику понравилось, что он не стал расспрашивать о матери, яблоко тоже понравилось. «Хороший парень, из Ленинграда, наверное», – подумал он и сказал тёте Юле:

– Я знаю его, пусть остаётся – вон третья полка свободна, – потом добавил, ни к кому не обращаясь: – Меня тоже на токаря учили, в ФЗУ…

Нахальный объяснил, что уже токарил раньше, потому его и позвали на военный завод в Свердловск. Станет там работать, а если война не закончится быстро, получит бронь. Будет всем обеспечен, войну проживёт, хорошо устроится.

Все молчали, кроме полной, которая проворчала недовольно: «Какой ты токарь? Вор и всё, и мальчонку с пути сбиваешь, иди прочь!»

Парнишка огрызнулся, забросил полосатый сидор на третью полку, присел рядом с Максимом и тётей Юлей и стал нашёптывать мальчику, что «эта несознательная гражданочка» специально на него наговаривает.

Они разговорились.

Парнишка, как выяснилось, вначале эвакуировался вместе с другом и семьёй друга – уговорили его помочь им с вещами. Тот в колхозе бухгалтером-ревизором работал, и у него оказалось аж тридцать мешков, в один из них его вещи положили.

Как ехали, сами втихомолку обжирались по ночам, а на него смотрели, словно он приживала какой, – совсем крохи давали, хотя перед поездкой слёзно умоляли о помощи. Ну, думает, раз такое дело, сами напросились: взял из их мешка хлеб, шмат сала и впервые наелся как следует. А потом, чтоб на него не подумали, выскочил на остановке и остатки сала на яблоки поменял. Когда повытаскивали мешки, чтобы вернуть ему шмотки, тогда уж он углядел: всё кожей для хромовых сапог забито и рулонами тканей – наворовали и тащили в Сибирь, сволочи.

Ну а эта гражданочка, оказывается, всё видела. Хорошо, что держала язык за зубами. А вообще, его знакомый, которого он обворовал, был таким же противным, как, например, вон тот, на второй полке, – и он указал на усатого.

Мальчик слушал и охотно поддакивал парнишке – наверное, так оно всё и было, а полная неправильно говорит. Нет, полная ему совсем не понравилась.

Вагон тряхнуло, Максим понял, что поехали.

В окно он увидел заснеженный перрон, вокзал, а за вокзалом площадь и очередь за водой и старуху, у которой покупал рыбу; она шла через площадь в валенках и галошах, с плетёной кошёлкой. В конце площади – автобусная остановка. А если идти дальше, то можно дойти до железной трубы с проволокой, а оттуда до больницы.

И вдруг у него опять что-то внутри сжалось.

В окне уже не было ни домов, ни построек, только поле, ровное белое поле, и столбы, похожие на те, что он видел из больницы. Они тоже убегали к горизонту, на ходу подбрасывая провода. И так же шёл снег, и провода временами исчезали, будто их и не было вовсе. И, как в больнице, пока он следил за убегающими и исчезающими проводами, сжимать стало слабее.

Не спалось. Мальчик лежал на верхней полке, свернувшись клубком, и старался не смотреть, что делается в купе, где ещё кто-то двигался, позвякивала посуда, мелькали фигуры соседей и незнакомых посетителей, ходивших взад-вперёд. Максим пытался представить, что он здесь один – нет, не один, рядом с тётей Юлей лежит и спит спелёнатый Сашка. Ничего больше не надо уже представлять: это всамделишная полка вагона и всамделишный поезд, который, покачиваясь, везёт его домой, в Свердловск, потому что его дом теперь там, где бабушка.

Ночь окутала поезд; ни звёзд, ни зги, лишь крошечные огни незнакомых деревень протыкают мглу. Дым из трубы свивается в кольца. Машинист осторожно сигналит малым гудком.

Сон всё-таки сломил его – мальчику опять снилось, что на перроне их с братиком встречает мама. Он спал и улыбался. А когда проснулся и взглянул в холодное и уже потемневшее окно с морозными узорами, сладкий сон мгновенно забылся, потому что Максим вспомнил: мама осталась в больнице, и он больше её не увидит.

У него давило в горле и болело спереди, над бровями, будто на голову надели железный шлем. Мальчик всхлипнул и потом стал всхлипывать громче и чаще.

Рядом с его лицом над краем полки появилось чьё-то лицо, и мальчик узнал тётю Юлю.

– Ты чего, Игорёк? – спросила Юля. – Не плачь, сынок, мы же теперь вместе.

«Почему она опять называет меня сыном и Игорьком?» – удивился он, но думать об этом не хотелось.

Юля исчезла и вновь возникла из полумрака. Он повернулся лицом навстречу вкусному запаху и увидел перед собой большую тёплую картофелину, половинку огурца и хлебную горбушку с довеском мякоти.

Боль сразу прошла.

– Кушай, сынок, – сказала тётя Юля, – кушай, мой дорогой…

– Тётя Юля, почему вы меня всё время сыном называете? – спросил он. – Я не сын вам и не Игорёк.

Поезд подпрыгнул на стыках, словно его тоже смутил этот вопрос.

Она призналась, что так звали её погибшего мальчика. Ему тоже стукнуло десять, они с Максимом очень похожи – оба рослые не по возрасту и волосы русые.

– Ты откликайся иногда на это имя – что тебе, трудно? А мне легче будет, – попросила Юля, но Максим промолчал.

Лицо Юли опять растворилось в сумерках. Странная эта тётя Юля!

Он съел картошку вместе с кожицей, под кожицей она оказалась мягкой и жёлтой, как масло. Огурец со всех сторон обкусал, а мягкую серединку оставил на закуску. После еды ему стало тепло и весело, захотелось что-нибудь сделать для тёти Юли.

«Пусть иногда называет меня Игорьком, раз так хочется, – решил он. – А потом я отдам ей мамину каракулевую шапку».

Вскоре запищал малыш. Максим вспомнил, что нарушил часы кормления, вскочил и бросился заниматься Сашкой – кормить, перепелёнывать.

Вот ведь, он теперь старший, старший брат!

Полная всплеснула руками: «Вот напасть какая, совсем о ребёнке забыли!» – и принялась помогать Максиму.

Тётя Юля встала, нарочито громко сказала: «Как он ужасно кричит!» – и равнодушно покинула купе, а мальчик подумал: «Тётя Юля – самая хорошая, но почему она не любит Сашку? А у этой полной неприятное лицо – всё равно, она, наверное, тоже очень хорошая».

* * *

День прошёл в хлопотах.

Вечером они с полной соседкой ещё раз покормили и перепеленали ребёнка. На ночь Максим взял братика на вторую полку, положил корытце с ним между собой и стенкой, чтобы случайно не уронить, а рано утром – тоже вместе с полной – опять кормили Сашку и меняли пелёнки.

Оба раза тётя Юля старалась не смотреть на дитя, несколько раз вскрикивала: «Боже, какой неприятный ребёнок!» – и убегала, как только Максим принимался его кормить.

Молоко в бутылочках ещё оставалось, а пелёнки, выданные в больнице, закончились. Ехать ещё больше суток, и Максим решил постирать пелёнки в туалете, но очередь – очень большая очередь! Тётя Юля вернулась в купе и объяснила, что стирать не надо – она взяла с собой мягкие тряпки для пелёнок, – хватит до Свердловска, а эти можно выбросить.

Мальчик слез с полки и пошёл в туалет. В соседнем купе ехали дядя Вася, кудрявая и её маленький сын – все уже без кожанок.

Кудрявая мамаша держала маленькую кожанку на коленях и кормила с ложечки сгущённым молоком. Максим невольно задержался. Он подумал, что набирать сгущённое молоко на ложечку – это неправильно, надо макать ложку в банку и облизывать, и тогда можно кушать и кушать целый день.

Кудрявая заметила его и сказала своему малышу:

– Смотри, вон мальчик бесстыжий: мама умерла, а ему – что с гуся вода.

– Мы не дадим ему мойока, – весело кричал ребёнок и в восторге сучил ножками.

Максим повернулся и хотел уйти, но краснолицая мамаша успела поймать его за рукав:

– Погоди, ты в туалет? Займёшь на меня очередь.

Когда Максим покинул купе, полная спросила Юлю, почему та не помогает мальчишке: «Кто он тебе, племянник, что ли?» – перепеленать и обтереть ребёнка: «Взрослая девка, тебе сподручней, разве не видишь, что пацан с ног сбился?»

– Люди добрые, вы посмотрите, какая чуткая, какая на редкость сердечная нашлась! Вы самая-самая лучшая, и всё-то вам предельно ясно! – неожиданно накинулась на неё всегда молчаливая и кроткая Юля. – А почему ребёнок всё время молчит? Или кричит, или молчит? Почему ни слова не говорит? Не ребёнок, а какое-то вечно спящее или из бутылочки сосущее безмолвие! Меня просто бесит, почему она ничего не говорит? Почему не хочет сказать мама, например?

– Что может сказать десятидневный грудничок? – удивилась обалдевшая полная. – И почему она?

«Глупая женщина, ничего не понимает! – подумала Юля. – Разве что объяснишь такой бестолковой? Это же моя Леночка, ей полтора года – и ходит уже, и говорит кое-что. Просто напугалась очень. Со временем всё пройдет, буду ждать и дождусь, когда вспомнит. Подойдёт ко мне и скажет: “Я узнала тебя, мама. Почему так долго не приходила?”»

– Ты откуда, из-под Смоленска? Из самого пекла – нелегко, наверное, пришлось в дороге? – спросила полная и вздохнула. Юля кивнула головой, но ничего не ответила.

Поезд требует от пассажиров особых навыков и ловкости, но Максим уже привык к качке, резким остановкам, долгим ожиданиям, к тесноте и разнообразным запахам людей и их пищи.

Мальчик пробирался к туалету по вагону, плотно заставленному узлами и чемоданами; чьи-то ноги, свисающие с боковых полок, тоже перегораживали проход. Он встал в очередь за инвалидом в чёрном бушлате[28] и тельняшке, одна нога – деревянный протез, вылезающий из штанины.

– Пустите, у меня расстройство! – скандально кричала впереди толстуха, которой хотелось прорваться без очереди.

– А мне плевать на твоё расстройство, – ответил ей чей-то мужской голос, – я здесь с семи утра, всё жду и жду!

– Пусти тётку, гад, – потребовал инвалид, и Максим с уважением посмотрел на его сутулую спину, стриженый затылок и толстые пальцы, которыми он поправлял на голове чёрную морскую ушанку.

Инвалид повернулся, взглянул на Максима – мальчик увидел плохо выбритое лицо, жёлтые зубы, почувствовал его горячее, неприятно пахнущее дыхание – и добавил устало:

– Таких на фронт надо, в штрафбат, а не отсиживаться в тылу – по поездам с женщинами и детьми. Верно говорю, пацан? С матерью едешь?

Максим растерялся и почему-то сказал, что его папа и мама воюют с фрицами, Ленинград защищают.

– Вот это правильно, – одобрительно произнёс инвалид. – А ты как здесь?

Мальчик ответил, что с тётей Юлей и совсем маленьким братиком едет к бабушке. При воспоминании о том, что скоро они будут у бабушки, его сердце радостно забилось, но в этот момент он заметил подошедшую к ним кудрявую, густо покраснел и отвернулся от инвалида, боясь нового вопроса.

– Ты за кем? – спросила кудрявая. – За папашей – понятно, а за тобой кто?

За мальчиком стояла обозлённая толстуха, которую не пустили без очереди. «Не такая уж она и толстая, – подумал Максим, – кожа висит, как пустой мешок из-под картошки».

– Ничего у тебя не выйдет, дорогуша, – сказала она кудрявой. – Мальчишка, может, ещё полвагона пропустит.

– Зачем так волноваться, до-ро-гуша, – издевательски ответила кудрявая, – никто больше не подойдёт – только мальчик и я.

Толстуха перегородила коридор рукой и решительно заявила:

– Мальчику туда на пять минут, а тебе – битых два часа…

– Сдурели, бабы, – заметил инвалид, – война, люди жизни отдают… Мать этого пацанчика, между прочим, на ленинградском фронте воюет…

– Какого такого пацанчика? Этого, что ли? – спросила кудрявая.

– Да что же ты врёшь-то всё? – обратилась она к Максиму. – Твоя мать на прошлой неделе в больнице умерла!

У Максима зашумело в ушах, кровь ударила в голову, он всхлипнул.

Толстуха пожалела его – в войну у всех много несчастий, и мальчику не надо стыдиться своего горя.

– Ревёшь, – сказала кудрявая, – здоровый детина, а все ревёшь, не стыдно?

– Я и не думал реветь, – ответил мальчик. – Сейчас пойду и расскажу вашему дяде Васе, как вы на меня говорите.

Кудрявая засмеялась и заметила:

– Застегни лучше ширинку, герой, карман с дырой…

Максим ещё больше покраснел, побежал в своё купе и залез на полку. У него давило в горле и, чтобы не заплакать, он стиснул зубы, закрыл глаза и крепко-крепко сжал веки.

Тётя Юля подошла к нему и спросила, что случилось, но он промолчал, ни слова не произнёс. Долго лежал рядом со спящим Сашей, полка скрипела, снизу гудело, а над головой что-то постукивало.

Потом всё стихло, мальчик открыл глаза и увидел в окно заснеженный перрон, на котором суетились люди, там же была и тётя Юля.

«Наверное, за хлебом побежала», – подумал он и испугался: а вдруг она не вернётся, тогда из соседнего купе придёт кудрявая и без тёти Юли возьмёт и высадит его с братиком на перрон – они опять останутся одни.

Высокий сосед с усами заметил, видимо, его переживания и попытался успокоить Максима:

– Не бойся, малец, остановка большая, тётка твоя успеет возвернуться.

Юля действительно вскоре пришла, принесла хлеб и что-то из еды.

Мальчик вытащил из узла мамину каракулевую шапку и протянул тёте Юле. Та не взяла шапку и сказала что-то непонятное:

– Положи в узел, сынок, у твоей мамы всё уже есть, что нужно.

«Сынок» – ей хочется именно так называть Максима, а при чём тут его мама? Он же не маме, а тёте Юле предлагает…

Стоящий рядом усатый взял шапку, с интересом покрутил в руках и вернул Максиму:

– Хорошая вещь, спрячь подальше, пригодится ещё.

В середине дня в купе появился старик-инвалид в бушлате, привёл с собой однорукого военного в шинели и с Красной Звездой, которого Максим видел на вокзале.

Старик держался по-свойски, словно старый знакомый, махнул Максиму рукой: «Привет, сын фронтовиков!» Заметил спящего ребёнка: «А, вот и брательник!» – а тёте Юле даже руку поцеловал. Потом представил однорукого:

– Батальонная разведка без дел скучает редко: что ни день, то поиск и бой. Пушечное мясо, как и пехота, только более отчаянные.

Тётя Юля засуетилась, угостила их хлебом. Полная заметила жадные взгляды бледных матери с дочкой, сидящих на боковых сиденьях, и молча протянула им два куска хлеба и варёную картофелину.

Старик, довольный добычей, бодро заковылял в другой конец вагона, постукивая протезом по полу, а однорукий остался.

Тётя Юля и полная жалели его, полная купила у проводника стакан чая для молодого разведчика – усадили, расспрашивали, что и как с ним случилось на фронте.

Однорукому не хотелось говорить, но тёплый чай с хлебом и внимание женщин понемногу развязали язык. Ему до конца ещё не верилось, что едет домой. В первые дни войны в пехоте и разведке большинство погибало, поэтому он рад, что возвращается живым. Но на пустой рукав смотреть, конечно, невесело.

С полки слез и присоединился к разговору усатый с початой бутылкой водки. Он уже выпил, раскраснелся, предложил фронтовому герою угоститься огненной водицей. «Мы в тылу тоже днями и ночами трудимся, чтоб на передовой у наших бойцов было всё для победы. Но мы-то знаем, что только вы – подлинные герои».

Однорукий смотрел на него с отвращением, но усатый почему-то не замечал этого. Взглянув в очередной раз на свой пустой рукав, однорукий неожиданно согласился выпить.

Максим тоже поглядывал теперь на этот рукав – с непонятной, но вполне ощутимой тревогой.

За выпивкой однорукий рассказал, как на первое задание ему выдали ржавую винтовку, как был ранен в плечо, но вскоре вернулся на фронт, как надо правильно брать языка, как учились у немецкой разведки и, в конце концов, превзошли её, как лишился руки. Видно было, что этот молодой разведчик не из болтунов, но сейчас выпил – ему впервые хотелось выговориться, рассказать о наболевшем.

Мелькали столбы, перелески, станции, деревни, поля, ветер хлестал в окно, разведчик начал свою историю.

В ту ночь его разведгруппа вместе с успешно взятым языком возвращалась с задания, но была обнаружена – немцы открыли шквальный огонь. Из-за немецкого обстрела они не смогли вовремя перейти нейтральную полосу – словом, задержались и возвращались позже.

Тебе дают пароль, когда идёшь на задание, а если задержался, пароль уже поменяли. Ты возвращаешься, свои начинают стрелять, принимают за немцев. У русских мат – лучший пароль, единственное, что помогало. Как начнёшь матом крыть, огонь враз прекращается.

В общем, был у наших молодой солдатик, который вроде и мат услышал, и все уже стрелять перестали, а он с перепугу вдруг – раз, и метнул гранату. Разведчик лишился руки – его демобилизовали, теперь домой едет. Отвоевался.

Во время разговора усатый, как и раньше, не выпускал из рук кожаный чемодан.

Сделав очередной глоток водки, однорукий вспомнил, что у захваченных немецких офицеров всегда были фляжки с ромом или коньяком.

Усатый оживился и спросил, не забирал ли тот у немцев часы, портсигары или другие ценные вещи? Он с удовольствием купил бы или обменял на сало, водку…

Однорукий пришёл в ярость: не из-за часов и портсигаров, не из-за сала и водки он подставлялся под пули и потерял правую руку. Кричал, показывая на пустой рукав:

– Когда в этой руке была финка, я столько фрицев заколол. И сейчас тоже, будь рука на месте, мог бы половину этого чёртового вагона по горлу чик – и всё, тыловые гниды!

Максим с ужасом смотрел на однорукого. Ему казалось, что из пустого рукава вот-вот появится рука с финкой, и неожиданно для самого себя мальчик прижался спиной к тёте Юле. Та обняла его и сказала: «Не бойся, Игорёк, я с тобой, всё будет хорошо!» Максим почувствовал прикосновение её тёплой мягкой груди и подумал: «Будто мама обнимает». Но тут же отогнал эту мысль.

Молодой военный продолжал бушевать, усатый, захмелев, почёл за лучшее переместиться на свою вторую полку.

За ним и его чемоданчиком с третьей полки с интересом наблюдал нахальный.

Состав бежал всё быстрее, колёса стучали, полка скрипела, снизу гудело, сверху постукивало. Мальчик увидел за окном чёрные обгоревшие дома в окружении сугробов ослепительно яркого сияющего снега. Танк с изогнутым стволом. Грузовик колёсами к небу. Ещё один танк, ещё грузовик…

– И сюда добрались, супостаты, – сказала полная.

Поезд катил очень ходко, всё улетало куда-то назад, невозможно было что-то разглядеть в этом мелькании.

«А что, если нас сейчас тоже разбомбят?» – подумал Максим. Ему надо довести брата до Свердловска в целости и сохранности. И Юлию Владимировну тоже – так дядя военврач сказал.

Днём несколько раз меняли малышу пелёнки, тётя Юля каждый раз уходила, когда они с соседкой раздевали малыша на столике.

Полная увидела, что у ребёнка покраснения на коже и струпчики – заголосила, запричитала: «Надо не обтирать, надо купать как следует! Как же нам в вагоне его выкупать-то, не в этом же корыте?»

Максим подумал: «А вдруг Сашка умрёт, как мама?» – испугался и прикусил губу, чтобы не разреветься.

Кто-то подошёл и остановился за его спиной. Он обернулся, узнал однорукого с пустым рукавом и тут уж испугался по-настоящему. Разведчик, которого он так боялся, смотрел, насупившись, на его братика и почему-то молчал. Что он мог задумать? Рядом с ним тот неприятный старик в бушлате – с жёлтыми зубами и плохим запахом изо рта.

Бушлат увидел, что у мальчика дрожат губы, послушал причитания полной и в конце концов цыкнул на неё:

– Чего голосишь, дура? Подумаешь, покраснения – ничего страшного!

– Вам легко говорить «ничего страшного», вам-то, конечно, ничего, а мне – даже очень, – выпалил Максим. – Потому что Сашка – мой брат, я за него отвечаю. А вы, хоть инвалид войны, хоть кто, всё равно не имеете права ругаться на тётю. И вовсе она не дура какая – всяко лучше вас в детях разбирается!

– Вот что, малец, ты, главное, не дрейфь. Смертей-то я насмотрелся. Поверь морскому волку, от такого не умирают, – примирительно сказал бушлат. – Да и немного терпеть вам осталось – завтра к вечеру оба у своей бабки будете. Ничего, что пацан маленький и слабый… Ты не смотри, что в струпьях, что вши кругом, – он повернулся и погрозил толстым пальцем бледным матери с дочкой. – Всем плохо… потому что война! Война так и так закончится, вырастет брательник, богатырём станет – вот увидишь!

– А я и не дрейфлю, – возразил Максим, но довольно неуверенно – боялся, что вот-вот расплачется.

Неожиданно перед ним появился усатый: спрыгнул с полки и вручил заранее подготовленный кусок ватрушки с повидлом.

Повезло так повезло: какая вкуснятина, давно он не ел такого! У дедушки Кузьмы тоже много вкусного было, но ведь не сладкая шанежка!

Настроение улучшилось. Ну а покраснения на теле братика не такие уж и страшные…

Максим вначале отламывал и съедал хрустящие колбаски из теста, потом обкусывал ватрушку по краям, чтобы сердцевину с повидлом оставить напоследок. Он подумал о том, что зря всё-таки нахальный ругал усатого.

И вдруг ему стало понятно, что означает «у твоей мамы всё уже есть». Маме его больше ничего не нужно! Да, ничего не нужно… Ни еды, ни одежды – ничего, ничего…

Он развязал мешок и отдал усатому мамину шапку – каракулевый свёрток мгновенно исчез в его драгоценном чемодане.

А ночью Максиму снились кошмары. Из пустого рукава шинели военного выползала белая костяная рука с финкой и начинала всех резать в вагоне… Она всё ближе, ближе. Мальчик заслонял собой братика – нет, до Сашки ты не доберёшься, у Сашки есть старший брат! Холодная сталь ножа пронзила бок…

В разгар сна его разбудил паренёк с третьей полки, протянул бронзовый ножичек: «Подарок тебе. Я сойду на станции, а ты спи дальше, это память обо мне». Мальчик покорно принял подарок – он до конца не проснулся и готов был сразу уснуть с непонятной вещицей в руках. Сон хоть и страшный, но надо досмотреть – Максим был уверен, что сумеет защитить брата от однорукого!

Шорохи и разговор разбудили тётю Юлю и полную соседку. Полная, как увидела нахального и Максима, тут же почуяла неладное:

– Говори, где взял? Что ты ему даришь, это же не твоё! Украл у кого-то, хочешь, чтоб на него подумали!

Нахальный не заставил себя долго ждать, ответил, полная закричала…

На её крики стал просыпаться вагон. Нахальный кинулся прочь.

Проснулся и усатый с чемоданом, надёжно зажатым в руках. Увидел разрезанную крест-накрест крышку чемодана – из огромной дыры вынуты все вещи… Заметил убегающего соседа с полосатым сидором, попытался догнать. Поезд притормозил у маленького полустанка – стоянка меньше минуты, – нахальный успел спрыгнуть с поезда и скрыться, оставив усатого ни с чем. Вернее, с бронзовым ножичком для бумаги, который успел всучить мальчику.

Усатый заверещал: «Вот этот ножичек, вот соучастник!»

– Я никакой не участник и не брал ничего, – ответил Максим. – Заберите ваш игрушечный ножик, мне он совсем ни к чему!

Из соседнего купе заглянула кудрявая, посмотрела на мальчика с бронзовым резачком в руках и сказала:

– Так я и думала.

– Что, интересно, вы можете думать? – возмутилась Юля. – Разгуливаете себе в коже, надо ещё проверить, откуда у вас американские пальто, а вот мой Игорёк чужого никогда не возьмёт!

– Совсем сбрендила, то Максим, то Игорёк! Ты уж разберись, милая, как его зовут, – ответила кудрявая и, довольная собой, вернулась на своё место.

За мальчика вступились полная и бледные, прежде безмолвные, мать с дочкой; подошли и старик с одноруким.

– Ну, хорошо, – сказала полная, обращаясь к высокому соседу. – Через полчаса узловая, вызовем милицию, расскажешь, голубчик, что за вещи у тебя украли и самое главное – как они к тебе попали.

Высокий что-то долго и непонятно объяснял, старик слушал, слушал и решил, наконец, вмешаться в разговор:

– Значит так… Давай-ка, молодуха, – он многозначительно посмотрел на Юлю, – поди продышись и мальца возьми. Ребёнок в своём корытце сопит на полке, пусть себе сопит – ничего с ним не случится. А мы с разведчиком посидим здесь, побалакаем с этим штатским.

Молодуха с Максимом послушались, оба инвалида разместились на месте тёти Юли. Сидели и долго молчали, пристально глядя на усатого.

Юля ушла, а Максим решил задержаться в проходе. Ему было страшно – не мог же он бросить маленького брата!

– Колись, – сказал, наконец, старик высокому пассажиру. – Мы с тобой без милиции разберёмся. Говори, где взял вещи?

– Освободите купе! – взвизгнул усатый. – Это место женщины и её племянника.

– Заткнись, тыловая крыса! – цыкнул на него старик.

– Вы не имеете права! – закричал усатый. – В газете «За Родину» написали, как один инвалид, такой же, как вы, неприлично обругал товарища, а он оказался работником органов. Инвалида посадили.

Максим засмеялся. Ему показалось, что высокий сосед здорово отбрил старика в бушлате.

И действительно, бушлат замолчал, не зная, что ответить. Тогда поднялся однорукий, внимательно посмотрел на усатого и неожиданно схватил его пальцами левой руки за нос.

– С тобой-то я и одной рукой справлюсь. Отдай пацану его имущество, – решительно сказал однорукий, – верни чужое.

Зажатый сильными пальцами однорукого нос усатого побелел, на френч потекла струйка крови, скатилась с френча на галифе и капнула на сапог.

Мальчик испуганно взвизгнул:

– Не трогайте дядю, отпустите дядю…

Полная тоже сказала:

– Отпусти ты его, милок, пусть милиция этим занимается.

Однорукий ничего не ответил, но отпустил-таки усатого. Тот открыл чемодан, вытащил каракулевую шапку: «Подавись своим барахлом, вот она, больше ничего и не осталось», бросил её в Максима, схватил пальто, разрезанный чемодан, какие-то ещё мешки, выхватил из рук мальчика бронзовый ножичек и убежал, буркнув: «Лучше в других вагонах со вшами, чем с этими сумасшедшими…»

Все разошлись по своим местам, Юля тоже вернулась. Новорождённого не было слышно, соседи по купе легли спать. Максим улёгся рядом с братом. Ему казалось, всё самое трудное позади – завтра ближе к вечеру они будут в Свердловске.

А ночью во сне за ним гонялся однорукий, пытаясь схватить за нос, но он ловко уворачивался.

* * *

Пасмурное утро следующего дня. Неяркое зимнее солнце не радовало измученных войной пассажиров. Монотонный стук колёс навевал тоску и унылую дрёму.

К выходу потянулись трое в кожанках из соседнего купе, впереди – дядя Вася с чемоданом и сумкой.

В проходе покачивалась одинокая фигура однорукого – он был уже изрядно навеселе. Когда дядя Вася упёрся в него, военный спросил:

– Ты хоть знаешь, что такое «разведывательный поиск»?

Дядя Вася ничего не мог ответить относительно «разведывательного поиска», он просто ждал, пока ему освободят проход.

– Не знаешь! – сделал умозаключение однорукий. – Что-то мне лицо твоё кажется знакомым, мы раньше нигде не встречались?

Дядя Вася приторно улыбался и любезно объяснял, что вряд ли они могли раньше видеться, только если в этом вагоне, и не разрешит ли товарищ фронтовик пройти ему в тамбур?

Однорукий мало что понял из его объяснений, но всё-таки отодвинулся с прохода и пропустил его.

– Что стоишь, тетеря? Возьми хоть что-то из вещей, навязались на мою голову! – злобно прошипел дядя Вася, обращаясь к кудрявой, и двинулся с вещами к выходу.

Мальчик маленькая кожанка на руках кудрявой заметил Максима и весело заверещал:

– Вон, смотйи, тот майчик, котойому мы мойочка не дайи! И пйавильно сдейайи!

Кудрявая сердито шлёпнула его по попе:

– Заткнись, дурак, не до тебя сейчас! – и, не глядя, прошла мимо.

Вагон почти опустел. Бледные мать и дочь тоже вышли на станции.

Внизу Юля с Максимом и полная, Сашка – накормленный, в чистых пелёнках – спит себе в корыте на второй полке.

До самого горизонта – покрытые снегом танки, машины и непонятные бесформенные сугробы.

– Кладбище, – сказала полная. – Наломали железа. Наверное, на фронт везли – не довезли, под бомбёжку попали. Очередей в уборную уже нет, пойду-ка пелёнки малышу постираю, разложим на полке – подсушим.

Над заснеженным железным кладбищем летали вороны – иссиня-чёрные на фоне ослепительно белого снега.

Сашка недовольно запищал. Максим рванулся за бутылочкой для него.

– Сиди! – жёстко сказала Юля и схватила мальчика за рукав.

– Почему, тётя Юля? Может, он пить хочет. А если обкакался? Надо посмотреть, воду я приготовил…

– Не трогай этого ужасного ребёнка! Сиди!

Максим взглянул на Юлю: лицо побелело и странно изменилось – рот перекошен, губы сжаты, глаза прищурены. Будто лицо было не её, а совсем другого человека.

– И вовсе он не ужасный… Это мой брат! Сами вы ужасная!

Слова эти сами вырвались, и он подумал: «А вдруг тётя Юля сейчас рассердится и выйдет на ближайшей остановке?» Что ему тогда делать с таким малышом?

– Почему ты всё время его защищаешь? Не ужасный, говоришь? А почему ребёнок молчит? Молчит или кричит. Это всё из упрямства… Пусть бы попросил: «Хочу есть», «Хочу пить», «Хочу пи-пи»…

– Не надо его ругать, он совсем маленький, он пока не умеет говорить.

Максим думал о том, как сделать так, чтобы она не ругалась на Сашку.

– Хорошо, тётя Юля, – выдавил он из себя. – Вы хотели называть меня Игорем? Я согласен – называйте, если вам так нравится. Но обещайте больше не ругать братика. Обещаете?

Эти слова неожиданно успокоили Юлю – лицо порозовело и осветилось обычной кроткой улыбкой.

– Обещаю, Игорёк, мама всё для тебя сделает. Иди посмотри, что хочет малыш, – сказала она и отпустила руку Максима.

Он забрался на вторую полку, увидел, что ребёнок потерял соску, дал ему чистую марлю с хлебом, завязанную узлом на деревяшке, чтобы не проглотил. Тот засопел и уснул.

– Снимай-ка брюки, – ласково сказала Юля мальчику. – Пришью тебе пуговицы, а то ходишь с расстёгнутой ширинкой. Скажут, мама не следит. Пуговицы сохранил? Хорошо, давай. Иголка с ниткой есть. Снимай-снимай, в вагоне тепло – посидишь пока в трусах.

Холодное зимнее солнце рассыпалось тысячей цветных иголочек в льдистом морозном воздухе. Максим поджал ноги и приткнулся к тёплому боку тёти Юли, опустил веки и сквозь ресницы увидел перед собой яркие жёлтые круги. Он понял: это свеча, которую вместе с полной они зажгли рано утром, в темноте, – надо было кормить Сашку и менять пелёнки.

– Ты похудел, – сказала Юля, глядя на его голые худые ноги. – Как себя чувствуешь?

– Хорошо. Приедем к бабушке, поправлюсь, – машинально произнёс Максим и с ужасом понял, что так же отвечал и маме – в точности так же.

Свеча догорала. Надо бы её загасить – зачем свече днём гореть?

Тётя Юля пришила пуговицы, залатала пару дыр на брюках, потом решила починить и свитер.

Мальчик надел штаны, снял свитер и опять придвинулся вплотную к тёте Юле. Ничего не хотелось делать – пусть свеча догорает, сегодня он будет у бабушки, свеча больше не нужна.

«Полная до сих пор не вернулась – пелёнок много накопилось», – подумал Максим.

К ним заглянула толстая соседка из другого купе – та самая, которая не пустила кудрявую без очереди.

– У тебя совсем маленький, – сказала она Юле. – Вот, возьми, мягкие тряпки – чистые, всё постирано, возьми для пеленок. Мальчику свитер латаешь?

Женщины разговорились. Юля рассказала, что мальчик с младенцем – её дети.

Толстуха удивилась:

– Соседка ваша наглая, утром сошла с поезда с мужиком своим – кудрявая такая, видела её? Так она заявила вчера, что его мама в больнице умерла – ещё на той неделе, а он – как услышал, так и заплакал сразу.

– Мало ли что говорят! Язык без костей – всякое болтают, – невозмутимо ответила Юля. – Это мои дети: Игорь и Леночка.

– Опять вы за старое, тётя Юля, – встрепенулся Максим. – Зачем вы тётю обманываете? Можете сколько угодно называть меня Игорьком, но я не Игорь, а вы мне не мама.

Он обратился к толстухе и попытался объяснить:

– Все вокруг знают, что меня Максимом зовут. А ребёнок этот – мой брат Сашка. Он мальчик – и вовсе никакая не Леночка. Мы к бабушке едем в Свердловск. А тётя Юля – очень хорошая, она нам во всём помогает – это правда.

– Не слушайте его, – продолжала тётя Юля, зашивая дырочку на свитере, лицо – само спокойствие и кротость. – Нам всем досталось в дороге, Игорьку особенно: осколком, представляете, головку задело – хорошо, что немного. Ранка и тогда почти незаметна была, а теперь и вообще не видно. Но он заговаривается иногда, и чуть что – в слёзы. Но вы не обращайте внимания, он у меня хороший мальчик – настоящий защитник растёт!

Толстуха качала головой: верила и сочувствовала бедной матери двоих детей, контуженому мальчику тоже сочувствовала.

– Не расстраивайся, мамочка. Время лечит, всё проходит, – сказала она напоследок Юле, поцеловала Максима в голову и ушла.

Игорь, Максим, мама, Юля… Как всё это распутать?

Почему при маме всё было ясно и понятно? Хоть и трудней было – холод, голод, мамина болезнь, противная тётя Женя… Что ему теперь делать?

Тётя Юля – самая хорошая, она его любит, но странная какая-то. Пусть называет Игорьком, если уж он похож на её сына. Но почему она всё время ругается на Сашку, почему называет его Леночкой? Вдруг она что-то Сашке сделает? Как быть?

Поезд мчал вперёд, вагон раскачивался и подпрыгивал на стыках.

Папа сказал, он справится. Папа далеко. А мама? Она с папой на фронте. А может, вместе с бабушкой ждёт его на перроне в Свердловске? Хорошо бы, конечно. Но мамы нет больше – её так и так нет рядом.

Мамочка, подскажи!

Раз папа сказал, значит, он справится. Тётя Юля считает, это Леночка? Она поняла бы раньше, что ребёнок – не Леночка, но пелёнки всегда менял он – вместе с полной, конечно. А тётя Юля убегала…

Мальчик был прав – Юля словно чувствовала, что может увидеть то, чего ей совсем не хотелось видеть, когда он бросал мокрые пелёнки на пол, а другими оборачивал младенца…

Максим резко встал, взял братика, положил на стол и быстро развернул перед Юлей. Она молчала, о чём-то размышляя.

Крохотный детский причиндал может мгновенно изменить картину мира.

Кунгур – старинный русский город на пересечении рек Сылвы, Иреня и Шаквы. Название города связано с тюркским унгур, что означает: «пещера, теснина, щель в скалах». До Свердловска – меньше пяти часов.

В наше время кто-то посчитал, что здесь находится центр Евразии. На пересечении семи дорог именно здесь установили памятник Пуп Земли.

Но во времена Великой Отечественной для пассажиров, убегающих от войны, это была просто новая остановка, стоянка – час.

Молодица с опрокинутым лицом выбежала из вагона с запелёнатым младенцем на руках, следом за ней – мальчик. Он что-то кричал, махал руками, стараясь привлечь внимание пассажиров на вокзале, – она бежала дальше, будто и нет его. Он пытался остановить женщину, просил помощи у железнодорожников.

В конце концов она остановилась, обернулась и сказала, запыхавшись:

– Игорёк, давай оставим его в зале ожидания. Неужели ты не понимаешь, это не наш ребёнок: у нас была девочка, ты знаешь. Про тебя я не поверила, что крохотный осколок может убить, – и вот, ты живой. А у твоей сестрёнки – осколком снесло… Не стану говорить – это ужасно, это не передать словами! А теперь нам подсунули чужого. Мы её оставим здесь. Пойдём назад, наш состав сейчас тронется. Вот, я положила, не трогай её, бежим обратно.

Она потащила мальчика к поезду. Он упирался – хотел взять ребёнка. Младенец начал кричать.

Подошли люди, собралась толпа. Молодица стала объяснять, что мальчика ранило осколком, он теперь не всё понимает.

– Да поймите же вы, люди добрые… Товарищи! Это совсем не наша девочка. Её нам подкинули. И вообще, это не девочка! Это чей-то мальчик! А у меня только один мальчик – вот он, мой Игорь. Муж-то на фронте сейчас, красный командир, он подтвердил бы… Вы только представьте, отошла на минуту – и рядом с ними бомба упала. Девочке голову скосило. А Игорю – только маленький осколочек в висок. И всё-таки он со мной.

Она ещё продолжала что-то говорить, доказывала. Но мальчика не выпускала из рук, чтобы он не взял лежащего на скамье ребёнка.

Её окружила толпа, появилась милиция. Подошли однорукий и старик-инвалид в бушлате. Милиционеры проверили документы женщины и мальчика, опросили свидетелей.

Для мальчика и его брата всё закончилось благополучно – молодицу забрали врачи, а его с ребёнком проводили до вагона.

Максим чувствовал себя победителем, когда вернулся с Сашкой на руках на своё место.

– Что случилось, а где Юля? – спросила полная, увидев детей в сопровождении постового милиционера. Постовой что-то объяснял ей, полная причитала: «Ой, горе-то, ой, горе, пропала девка, совсем пропала… Ей всё казалось, что она нашла своего мальчика», – прикладывала платок к глазам, а потом сказала:

– И это всё? Куда ж вы теперь пошли, товарищ милиционер? Взял и пошёл – нельзя же так бездушно… А вещи? Она ведь не преступница какая, куда ей без вещей? Возьмите, передайте ей. Максимка, достань с полки Юлин чемодан и положи, если что есть ещё.

…Поезд лязгнул буферами, растерянно рванулся вперёд-назад, клюнул и тихо покатил.

Мальчику было жаль тётю Юлю – она напоминала его маму. Да, и ещё – он ведь обещал дяде военврачу довезти её до Свердловска. Всё так и получилось бы… Но зачем она хотела оставить Сашку на вокзале?

Мамы нет больше, тёти Юли тоже нет. Хотелось плакать… Нет, он уже почти взрослый, ему надо довезти брата. Он не будет реветь.

Поезд шёл на край света или уже вышел за край. Народа в вагоне почти не осталось.

Город Кунгур, Пуп Земли, остался позади. Максим с братом опять одни. Им повезло, они вырвались из теснины – и всё сначала! Но осталось совсем немного – с каждым часом дети всё ближе к Свердловску, к их новому дому на время этой бесконечно длинной и бесконечно жестокой войны.

* * *

Через полчаса – станция Ревда, потом мост через реку Ревда, а там и до Свердловска рукой подать – всего пятьдесят километров.

Время тянулось медленно – почти остановилось.

Темнело. По едва светящимся в сумерках сугробам ползли длинные синие тени. Убегающие к горизонту столбы на ходу подбрасывали вверх провода. Снова шёл снег, провода временами исчезали, будто их и не было вовсе, и вновь появлялись.

Ребёнка накормили и перепеленали. В течение дня вместе с полной дважды обмывали крошечное тельце тёплой водой, обтирали влажной мягкой пелёнкой – покраснения на коже побледнели.

– Деньги-то у тебя есть? – спросила полная.

Максим вытащил из кармана всё, что осталось, – два рубля и два полтинника, показал.

– Не густо. На это ничего теперь не купишь, а твоей тёти Юли и след простыл. Ты, поди, с утра не ел ничего.

– У меня был узел с лепёшками, мне его не вернули, наверное, тётя Женя себе взяла.

– Ну ничего, покормлю тебя.

Появился однорукий, он только что помылся под краном – лицо, шея и волосы мокрые, – шёл и отфыркивался, точно продолжал ещё мыться.

– Товарищи работники тыла, рабочие и крестьяне, и вы, женщины, наши боевые подруги, отцы и матери, помогите довезти пацанят! Мальчишка – герой, с грудничком через всю страну. А меня боится.

Разведчик вытащил из кармана круглую зажигалку с ватой внутри, заправляемую керосином, и положил на столик. Потом зубами расстегнул ремешок часов, положил их рядом. Вытащил фонарик, складной нож.

– Портсигара уже нет… Проводник, папаша, ну… довезёшь? Нет у меня денег, все я пропил, папаша. Зажигалка, смотри… Такой ни у кого нет, пол-литра давали.

– Брось мотать, – ответил проводник и сдвинул вещи на столике назад, к однорукому. – Довезём как-нибудь, не боись…

Полная взяла зажигалку:

– Всё равно пропьёт её… Лучше мы мальцу еды наменяем – скоро станция большая…

Разведчик качнулся, обхватил полную единственной цепкой и сильной рукой и поцеловал в дряблую щёку.

– Фу, перегаром так и несёт… Бедные дети! Да и ты тоже ещё ребёнок, – сказала она и оттолкнула его, но без злобы – наоборот, улыбнулась, тряхнула головой и поправила волосы.

Однорукий провёл рукавом по лицу, подмигнул мальчику и сказал:

– Ничего, паря, не робей, мы ещё повоюем, – и пошёл по проходу нетвёрдой походкой.

В вагоне потемнело, проводник принёс новую свечу и зажёг её в фонаре под потолком.

Мальчик лежал головой на узле и смотрел на свечу. Только что полная дала ему два куска хлеба, один из них намазала белым жиром, и стакан сладкого чаю. Он съел хлеб с жиром, выпил чай, другой кусок хлеба оставил про запас и теперь ни о чём не думал.

Шаги и голоса стихли, остался привычный гул поезда, стук колёс и скрип полки.

Есть время подремать до прибытия… Максим даже стал засыпать, но какой-то шорох разбудил его.

По купе ходил старик-инвалид. Он был без привычного бушлата и морской ушанки – в тельняшке с засаленными обтрёпанными рукавами. Старался идти тихо, припадая всем телом на деревянную ногу.

Инвалид двигался очень медленно, вытянув, словно слепой, руки вперёд. Он сделал шаг в направлении окна.

Полная дремала, прислонившись головой и рукой к стене у окна вагона. Она странно вздохнула, причмокнув губами, вынула руку из-под головы, ресницы её дрогнули.

Старик в тельняшке шёл, пригнувшись, как разведчики в кино. Это было очень смешно, но мальчику почему-то не хотелось смеяться. Инвалид остановился у самой его полки: губы шевелились, под седыми стрижеными волосами просвечивала нечистая белая кожа.

Рука старика коснулась висящей у окна сетки с хлебом и быстро отдёрнулась. Потом пальцы вновь скользнули по хлебу, отщипнули кусочек коричневой корки с серой мякотью. В этот момент он оглянулся и встретился взглядом с мальчиком.

Поезд рвался вперёд, видимо, торопясь проглотить побольше километров, пока вечерняя темнота ещё полностью не сгустилась. Но за окнами уже не видно жизни – изредка проносились подсвеченные снегом неясные предметы.

Полная спала, в глубине её открытого рта бликовал металлический зуб.

Тельняшка осторожно распрямился, покачал головой, что-то пробормотал и положил хлеб в задний карман брюк.

При этом он, не мигая, продолжал смотреть на мальчика.

Максим подумал: «Папа сказал, я должен быть мужчиной в доме, значит, в ответе и за тельняшку.

Он приподнялся на локтях, отломил корку от куска хлеба, который приберёг для себя, и протянул старику. Тот взял и сразу проглотил. Мальчик отломил ещё кусок. Инвалид так же быстро взял и проглотил. Мальчик отдал тельняшке всё, что осталось.

Пришёл проводник и для светомаскировки обернул фонарь тёмной тряпкой – теперь на потолке сжималось и разжималось совсем небольшое светлое пятно.

Старик морщил лоб, пытаясь припомнить что-то очень важное, безнадёжно махнул рукой и заковылял вдоль вагона, мимо храпящих полок, мимо спящих – кто сидя, кто полулёжа – до тамбура, где на узлах тоже сидели и ждали остановку какие-то люди.

– Ой, мучается народ, страдает народ… Как пить дать, не скоро война закончится, – тихо произнёс инвалид и, постукивая деревяшкой, захромал назад.

Максим спал на расхристанном узле, положив щёку на каракулевую женскую шапку, – рукава свитера закатаны, ботинки расшнурованы. Рядом, между ним и стенкой, сопел и сосал марлевую пустышку его крошечный брат.

Максиму снилось, как он вернётся в Ленинград с Сашкой, бабушкой и двумя тётками. Их встретят папа, весь в орденах, мама и Зина. Неизвестно почему, но там была ещё тётя Юля.

На завтрак у них будет вкусная селёдка – в масле, с репчатым луком и варёной картошкой. А потом он купит килограмм пшена и сварит кашу на целую неделю на всю семью.

И обязательно женится. Только непонятно на ком – на сестре Зине или на тёте Юле.

Наверное, он всё-таки на тёте Юле женится. Надо только, чтоб она не звала его Игорьком.

Во сне вспомнились вокзал с надписью Галич, старуха, торгующая рыбой, сестра с марлевой повязкой на лице, дядя военврач с трёхлапой лягухой и безногим аистом на гимнастёрке, полная и однорукий с бушлатом – эти почему-то всё время ходили парой.

Ещё снилось, что инвалид с жёлтыми зубами и неприятным запахом изо рта наклонился над ним и несколько раз повторил:

– Не дрейфь, малец, война так и так закончится. Вырастет брательник – богатырём станет!

Старик действительно был рядом – вытащил из узла под головой мальчика ватное одеяло и прикрыл ему ноги. Максиму показалось, будто это сделала мама.

Поезд прибыл на конечную станцию – Свердловск. Проводник открыл двери, пассажиры стали пробираться к выходу. Холодный воздух разбудил мальчика. Он пощупал рукой, здесь ли Сашка – здесь! – и продолжал лежать. Очень не хотелось просыпаться.

Он вспоминал свои чудесные сны, и улыбка не сходила с его осунувшегося лица.

До свидания, мальчики!

Послесловие

Поражает, как смело и решительно Саша Кругосветов берётся за самые разные литературные жанры и направления. Тут и притча, и сатира, и публицистика, и экзистенциальный роман, и философская новеллистка, и космическая фантастика, и повести для детей, и сказки… И всё-то у него получается. Скажу по секрету, он ещё и стихи пишет!

И вот – новая повесть и новый жанр. Это повесть взросления. Обычно в литературной традиции приходится иметь дело с романом взросления. Но это повесть. Причём весьма небольшая. И это неудивительно, это закономерно. Ведь и взросление героя повести мальчика Максима происходило очень быстро. Так быстро, как это бывает, когда оно совпадает с самой страшной трагедией, которая может выпасть на долю человека, – с мировой войной!

И ещё это очень ленинградская повесть. Ведь она о блокаде. И, пожалуй, нет для ленинградцев болезненней темы, чем блокада. Её отголоски до сих пор звучат в каждой семье коренных ленинградцев-санктпетербуржцев. Воспоминания о ней передаются от дедушек и бабушек, чьё детство пришлось на время блокады, – их внукам, нынешним мальчикам и девочкам.

Вот и Саша Кругосветов, ранее развлекавший ребятню забавными, но познавательными историями из жизни капитана Александра, но знающий про ужасные события Великой Отечественной войны и Ленинградской блокады не понаслышке, решил рассказать своим юным читателям, как это было.

Повесть похожа на калейдоскоп, в котором мирные кадры сменяются страшными, а страшные – очень страшными. Довоенные годы, начало войны, блокада, эвакуация… Жизнь и смерть.

Но при всём при том это очень жизнеутверждающая повесть. Она о преодолении. Она о том, как маленький человек превозмогает большую беду. Маленький человек не в литературном смысле этого словосочетания, а в самом прямом – ребёнок.

«Ты уже большой», – сказал ему отец. «Я уверен, Максим, на тебя можно положиться», – сказал ему отец. И мальчик вынужденно стал большим. Таким, на которого можно положиться. Стал мужчиной в доме.

Так взрослело целое поколение.

До свидания, мальчики! Вы стали мужчинами…

Андрей Щербак-Жуков,

поэт, прозаик, критик

Примечания

1

Теплушка – отапливаемый товарный вагон, приспособленный для перевозки людей и животных.

2

Буржуйка – временная небольшая железная печка для обогрева помещений и приготовления пищи.

3

Иждивенец – человек, который не работает и находится на содержании других людей или государства.

4

Эвакуация – перемещение людей в безопасные районы.

5

Дружинник – человек из народной организации, которая помогает милиции следить за порядком.

6

Юнкерс – марка немецкого военного самолёта.

7

Особист – сотрудник особого отдела военной контрразведки.

8

Мессер – самолёт немецкой фирмы Мессершмит.

9

Грифон – в данном случае тяжёлый немецкий самолёт-бомбардировщик Хейнкель Грайф.

10

Строчка из стихотворения А. С. Пушкина «Осень».

11

Шайка – низкое деревянное или железное ведёрко с двумя ручками.

12

Дорога жизни – единственная переправа через Ладожское озеро во время Великой Отечественной войны.

13

ЗИС – советский автобус производства Завода им. Сталина.

14

Строчка из «Пира во время чумы» А. С. Пушкина.

15

Вэчэ – военная часть.

16

– Тётя Юля, меня дядя послал. Немцы приближаются. Отец две подводы нанял где, коней, – в колхозе выделили или купил, не знаю точно. А меня послал по родственникам: «Иди, говори, что немцы убивают, надо уезжать». Но не послушались они, многие решили остаться. А мы, значит, идём – бабушка, отец, мать, родные дядьки и нас пятеро детей. Так дядька и говорит: «Мы с Димой с Иловки с детства не разлей вода. Дима – танкист, надо его семье помочь. Иди к Лавренчиковым, скажи им, как мимо них поедем, пусть в пять утра будут готовы».

17

Чистки – в данном случае имеются в виду политические преследования людей, не угодивших власти.

18

Коллективизация – объединение мелких единоличных крестьянских хозяйств в крупные коллективные – колхозы.

19

Батрачить – работать по найму, как правило, за небольшую плату.

20

Кулаки – зажиточные крестьяне, использующие наёмный труд.

21

«Вот там и там оружие лежит!»

22

«Это немцы, вполне могут и поубивать нас!»

23

Наган – пистолет, разработанный братьями Наган.

24

– Не тереби его, Юлечка. Его уже нет с нами. Рана почти незаметная. Крохотный осколок, и точно в висок…

25

– А где этот малыш?

26

– А это чей у тебя младенец? Ага, в бумагах обозначено – твой брат получается? Это вас с матерью на той неделе сняли с эшелона?

27

– Ладно, не части, молодуха, дам тебе квитанцию, разве такие маленькие сами доберутся?

28

Бушлат – форменная верхняя одежда военных моряков из чёрного сукна.

Content

Саша Кругосветов
Мужчина в доме. Ленинградская повесть

1

2

3

До свидания, мальчики! Послесловие

Примечания