Ольга Ружникова

Дочь лорда-5. Вихрь Бездны

Часть 1

Глава 1

И плыли они без конца, без конца,

Во мраке, но с жаждою света.

И ужас внезапный объял их сердца,

Когда дождалися ответа.

Константин Бальмонт.

Часть первая. Шепот теней.

Глава первая.

Начало Месяца Заката Весны.

Эвитан, Южный Тенмар — Лютена.

1

— Подожди-ка, подожди-ка! — Витольд — хороший парень. Но не понимает очевидных вещей! — Ты хочешь сказать, твой дядя сам отправил тебя в гости к некоему дворянину? Весьма далекому от понятий чести — по словам того же дяди? Куда ты едешь — никто, кроме этого родственника, не знал. А по дороге на тебя напали бандиты? Во главе с секретарем опять же — твоего дяди. И при этом ты упорно считаешь, что дядя — ни при чём. Ну ты даешь!

Они ругаются уже полчаса! Хорошо хоть — никто не слышит. Кроме не самых лучших в подлунном мире коней, дорожной хляби, пронизывающего ветра и похожих на черные озера полей по окраинам бесконечной дороги. А еще — унылых, с осени голых деревьев на горизонте!

Брр!

— А куда нам еще ехать? — почти равнодушно вопросил Леон.

Он замерз, устал. На холоде разнылась едва успевшая зажить рана! Сейчас бы — в тепло постоялого двора!

Вряд ли кто ищет лиарского беглеца на юге Тенмара. Четвертой ночевки у костра Леон просто не выдержит! Он — не кошка, чтобы на нем всё мигом заживало. Леон — ранен, от усталости еле держится в седле! И при этом еще должен спорить с не слишком умным собеседником, чей конек — продолжать спор ради спора!

— Да куда угодно, но не в пасть же к голодному шакалу!

Юный лорд с тоской потуже затянул плащ. Зима превратила лисий мех в тончайший шелк. И жалкая тряпка не спасает ни от ледяного ветра, ни от зябкой сырости!

— Почему ты думаешь, что дядя Ив заодно с секретарем? — Леон и сам в это почти верил. Но не признавать же теперь правоту Витольда!

— Да хотя бы потому, что он отослал тебя к этому Игнасио Веге!

Вит уже почти орет. А еще из Ритэйны! Впрочем, он ведь десять лет болтался на Юге. Карлотта — тоже южанка. А секретарь дяди и вовсе — вылитый бродяга-банджарон. На одну рожу стоит взглянуть…

— Ты не знаешь этого Вегу, а я знаю! Его папаша — первая мразь Илладэна! Замечен во всём, кроме людоедства.

Завтрак Леона едва не вырвался обратно!

— Не оказался в тюрьме лишь потому, что имеет связи при дворе! И нехилые, учти. А сам Игнасио… то же, что и его папенька, только меньших масштабов. Не успел еще просто, знаешь ли… И к такому мерзавцу дядя отсылает родного племянника? Помнишь сказку о девочке, которую мама в лес послала — с пирожками для больного дедушки-лесничего?

— Но там ведь оборотень принял облик матери…

— А твой дядя — сам оборотень! Только в другом смысле. Понятно?

— Но я же его племянник…

Как же зверски холодно! А еще — мерзко и тоскливо! Ведь Творец есть. Так зачем же допускает, чтобы родные предавали родных⁈ Почему не карает клятвопреступников⁈

— Когда речь о деньгах или чтобы выслужиться перед хозяином — родственные связи побоку, поверь мне!

Горько усмехается Вит, тоскливо молчат мокрые черные палки деревьев.

Сейчас бы слезть с коня, рухнуть на землю и разреветься! Но не в эту же сырость… Были бы здесь сухие листья! И чтобы папа был жив и гладил по голове. Жить бы снова дома, тайно любить Полину, мечтать о гвардии!

Слезы упорно лезут на глаза. От ледяного ветра! Ну почему даже здесь, в Тенмаре, столь холодная весна⁈

Почему нельзя на теплый и сухой постоялый двор? Почему пришлось ехать кружным путем — из-за проклятых отрядов на границе? Да и те — лишь по слухам окрестных крестьян.

Да даже если там и впрямь видели каких-то людей — так в цветах же Ормхейма! Какое Эрику-то дело до Леона⁈

Собирались же ехать напрямую… Почему, ну почему Витольд — такой осторожный⁈

— Дядя мог не знать обо всём…

Так хочется в это верить! Верить хоть во что-нибудь… Леона не могли послать на смерть! Не может быть, что он больше никому не нужен. Что его предали все! Творец такого не допустит…

— Тенмарец — и не знал? — Витольд рассмеялся — сухо и зло. — Да и чего он не знал? Если уж ему известно, что младший Вега — контрабандист! Не удивлюсь, если выяснится, что твой добрый дядюшка еще и с ним в доле…

— Но… — юный лорд понял, что краснеет. Может, хоть на холоде это не так заметно?

Или у Вита глаза тоже слезятся от ветра?

— Ты что? — То ли глаза виконта Тервилля вовсе не слезились, то ли он читает мысли. — Ты никак решил, что на Юге каждый второй контрабандой промышляет? А в Илладэне и вовсе — каждый первый?

— Да ничего я не думал…

Витольд, слава Творцу, кажется, не зол. Просто удивлен.

— Север ничем не отличается от Юга, Леон. — От непонятной, пронзительной горечи в тоне стало совсем тоскливо. — Везде есть подлецы и предатели, петля убийцы, нож в спину, яд в бокал. И честь и порядочность — тоже везде. Не вешай нос! — он, дотянувшись, осторожно тронул собеседника за плечо. Здоровое. — Прорвемся! Кстати, возможно, Илладэн — не такая уж безумная мысль. Там нас вряд ли станут искать. Если твой дядя обо всём знал — сейчас считает тебя мертвым. Властям он тебя сдавать и не собирался. У него было на это время, пока ты у него гостил. А если он просто честный дядя — значит, никому не скажет и про Илладэн. Решено, едем.

— В Илладэн⁈

Кажется, хмурый каурый Вита — и тот повеселел. Еще бы — в Илладэне тепло! Там зима — как в Лиаре конец лета. В крайнем случае — как Месяц Рождения Осени.

— В Илладэн. А оттуда, как и собирались, в Аравинт. В Илладэне я хоть кого-то знаю. Потому что к твоему Игнасио Веге мы точно — ни ногой. Без него доберемся.

2

Общие обеды в Гербовой Зале — еще одна милость, отныне дарованная Элгэ. Ее удостоили удовольствия лицезреть надутое дядино лицо и постную рожу супруга. А заодно — портреты самого графа и обеих его покойных жен. В придворно-церемониальных одеяниях.

Нельзя радоваться чужому горю, но хорошо, что изображения более дальней дядиной родни остались в Мидантии. Портреты их общих предков патрицианского рода Ландерини. Дядя, получив в Эвитане титул Мальзери, немедленно отказался от прежней родовой фамилии.

Предложенные свекром новые наряды остались в супружеской опочивальне. Элгэ по-прежнему идет вишневый шелк, а не бледно-желтый бархат. И уродовать себя на радость графу Мальзери она не намерена.

Еще ей идет именно такое декольте, а не его полное отсутствие. И не тряпичная вставка на его месте.

И совершенно незачем кутать шалью столь прекрасные плечи. Впрочем, на перевитую мелким жемчугом прическу Элгэ согласна — хоть рубины подошли бы лучше.

Молниеносный взгляд в золоченую раму. Усмехнуться в собственные ледяные глаза. Хороша! В любом виде. Лучше только Кармэн, но от герцогини Вальданэ Юстиниан сбежал бы еще быстрее. От нее бы и дядя удрал.

Как десятки поколений дам до нее эвитанская аристократка медленно спустилась по устрашающей длины лестнице с еще более устрашающими мелкими ступеньками. Опираясь на руку мрачного, льдистоглазого супруга.

Впрочем, возможно, древним предшественницам Элгэ везло с мужьями ничуть не больше. В конце концов, ей мог достаться в супруги и сам граф Мальзери. (А что? Дядя — вдовец.) Или Гуго Амерзэн собственной персоной. Б-р-р!

Все остальные — уже внизу. Ах да — Элгэ же непозволительно долго задержалась за выбором туалета. Простите южную дикарку. Молча простите. Не нравится — надо было выбирать дрессированную северянку.

В глазах рябит от серых ливрей. Слуги-статуи готовы обслужить высокомерных хозяев.

Хозяин дома — во главе разновозрастных и разнокалиберных приживалов и приживалок. Зверинец в сборе.

И рота пустых кресел.

— Садитесь! — ледяной глас Валериана Мальзери известил всю камарилью: ей милостиво позволено занять положенные места. Которых, кстати, всё равно в два-три раза больше, чем домочадцев.

Как смеялась бы Кармэн — окажись она в подобном месте! А Алексис, будь он жив, садился бы по очереди в каждое пустое кресло, корча при этом уморительные рожи. А потом засыпал бы комплиментами приживалок. Всех подряд.

Усадив в кресло супругу, Юстиниан уныло побрел на свой конец стола. В обход. Место наследника титула — напротив жены. Рядом с отцом.

Легкая гримаса раздражения искривила всё еще красивое (чего не отнять — того не отнять) чело Валериана Мальзери. Приживалки, чинно опустив долу тусклые глаза, дружно рассматривают что-то в пустых тарелках.

А в Аравинте сейчас цветет виноград… Если его не вырубила солдатня Эрика Ормхеймского!

Только все схватились за ложки — стук в дверь. Почтительный, но твердый.

— Войдите! — Прямо не граф, а сам король. Ладно хоть не «Кто посмел тревожить меня во время обеда⁈»

Слуга. Элгэ за последние дни успела приглядеться к дядиным холуям. Этот пользуется его особым доверием.

Подошел — чеканя шаг. Вручил белый конверт.

Эх, научиться бы читать через стол! И сквозь бумагу.

Свекор удостоил письмо беглого взгляда.

И изменилось лицо. Всего на миг — но это же каменная рожа самого Мальзери! Кто еще, кроме Элгэ, мог довести его до такого? А главное — чем?

Встал. Вышел. Почти стремительно.

Илладийка с немалым трудом заставила себя есть. Не голодать же. И незачем привлекать внимание.

Что все-таки в этом проклятом послании, а? Или…. оно — вовсе не проклятое?

3

Для всего подзвездного мира Элгэ — теперь Мальзери, виконтесса Эрдэн, — нездорова. И только потому не покидает стен особняка.

На деле же…

Нет, можно, конечно, найти способ вылезти через окно. Один раз.

Пробраться мимо стражи, выскользнуть через ограду… Но побег обнаружат раньше, чем Элгэ успеет вернуться. И какие меры будут приняты — лучше не представлять.

Точнее — представить. Чтобы не погубить всё преждевременными глупостями.

Совсем бежать пока некуда. Кардинал — всё еще болен. А больше в Лютене илладийка не знает никого. И самого города — тоже.

Служанка — та самая — порассказала «доброй» госпоже немало интересного. Но чтобы успешно скрываться, нужно изучить не центральные улицы и храмы (к тому же — с чужих слов), а подворотни и заброшенные чердаки. Причем, те, о которых не известно никому другому.

А еще необходимы деньги. Потому как бежать из Эвитана без Диего и Алексы — нельзя. У Элгэ нет армии, чтобы вернуться за ними потом. А Аравинту сейчас — не до помощи кому бы то ни было. Если б Кармэн могла их выручить — давно бы уже это сделала.

Бежать — единственный выход. Ни к каким интригам илладийскую пленницу не допустят. Надеяться на это было глупо с самого начала. Влияния на мужа у нее нет. Для такого нужно, чтобы он жену любил или хоть желал. А любит и желает он явно кого-то другого.

А граф Мальзери — кто угодно, но не дурак. И вовсе не намерен позволять Элгэ выйти за рамки его плана: родить Юстиниану наследника и скоропостижно скончаться.

По обоюдной договоренности муж, во избежание слухов, ночует в супружеской спальне. И им вполне удобно на разных концах громадной кровати. Никто в особняке (будем надеяться) не знает, что никаких альковных отношений между новобрачными нет и не было.

И это — всё, чего Элгэ пока добилась. Не считая свободного перемещения по особняку. Пусть и под постоянным присмотром вышколенных псов и псиц дяди… свекра.

Да, еще редких прогулок в карете. С «эскортом». Тоже неплохо — хотя из окна на ходу много не высмотришь. Тех же чердаков и подвалов, к примеру.

Да и «свобода перемещения» дает не много. Разве что Октавиану, когда вернется, не понадобится вновь лезть к Элгэ в окно. А то еще наткнется на брата… Уж на минуту-то она найдет способ остаться с кузеном наедине. Если тот, конечно, не решит, что помогать ей и ее брату — себе дороже.

Еще в особняке Мальзери неплохая библиотека. Но бесконечно читать тоже невозможно. Особенно, когда сходишь с ума от тревоги — каждый миг. А фехтовальный зал теперь для Элгэ — табу.

Впрочем, лучше уж читать, чем вообще ничего не делать. В цветнике Кармэн несколько дам не интересовались ничем, кроме сплетен и кавалеров. Здесь бы ветреные красотки рехнулись с тоски, но сюда они не попадут.

Открой очередное творение «великого» Ленна, Элгэ. И не смей метаться по комнате — загнанной пантерой! Хватит. Для всех ты смирилась.

Читай. Или просто сиди за книгой. Обдумывай варианты побега — отбрасывая один за другим.

Лоренцо Винсетти называл Элгэ умнейшей из его учеников. Вот и представился случай проверить, правда это или просто лесть красивой девчонке. Философ — мужчина. Он знал, кому какой комплимент отвешивать.

Если отсюда не выбраться — больше уже не будет ничего. Не только светских бесед и умных диспутов в салонах. Еще и пьянящего вихря балов и счастливого звона бокалов. Самых прекрасных в мире илладэнских рассветов и меркнущих в пронзительно-синем небе закатов. Звонкого рога осенней охоты и сонетов Алексы — которые она так и не научилась писать.

Больше никаких танцев у костра и поисков Ведьминого Цвета в Заповедную Ночь.

Не будет не только света и солнца. Еще и самой жизни. Ни для Элгэ, ни для Диего. А брат — слишком молод, чтобы умереть. И слишком безгрешен.

Ну кто тебя просил, дура, лезть в змеиное логово, называемое «Эвитаном»?

Когда вошла служанка — расплести госпоже на ночь волосы, Элгэ Мальзери по-прежнему сидела за книгой. С обычным холодно-равнодушным видом. «Лед, блестящий на солнце».

Глава 2

Глава вторая.

Эвитан, Лютена.

1

Юстиниан всегда является в супружескую опочивальню не раньше одиннадцати. И не позже четверти двенадцатого.

Сегодня часы пробили полночь.

Элгэ ждала благоверного, как и положено примерной жене — в постели. Читая легкий роман. И размышляя, сколь верны слухи, что Ричард Касл — на самом деле дама. По стилю похоже. На редкость странно описан главный герой. И на удивление правдоподобно — героиня.

Бедняжка-романистка — если ее разоблачат. Ни один приличный дом до конца дней не раскроет двери перед столь запятнавшей себя дамой. Будем надеяться, «Ричардина» живет там, где «приличных домов» нет.

А что-то другое лучше читать без посторонних глаз. И так Элгэ целую неделю ходила с удвоенным «эскортом». После того, как кислолицая Мэйбелл Гэрсайд, кузина второй жены свекра, заметила в руках хозяйской невестки «Историю ядов и отравлений прошедших веков». И илладийка зареклась столь явно эпатировать местный бестиарий.

Где змеи носят Юстиниана? Не в чьей-нибудь же постели. Хотя хорошо бы…

Элгэ, тяжело вдохнув, задумалась. Не откладывая книгу. Мало ли какая свинья сейчас пялится в невидимую щель в стене?

Как юной илладийке были когда-то непривычны жизнь на виду и свободное обращение при дворе Вальданэ! Как поначалу раздражал Виктор, добивавшийся ее расположения — еще с той эпиграммы…

И как огромна разница между веселым любопытством друзей и жадным, пронырливым шпионажем слуг! И между галантным кавалером Виктором и свиноподобным мужланом Гуго. Или постнолицым Юстинианом — готовым по приказу папочки выполнить «супружеский долг». Набормотавшись предварительно молитв. И не спрашивая согласия жены.

Даже если закрыть глаза — вспоминаются не огненные танцы на площади, среди фонтанов и роз. И не вольный бег разгоряченных погоней коней — на охоте, под пение пронзительно-звонкого рога…

Перед внутренним взглядом встает лишь то, что сейчас творится в Аравинте. Где уже не первый день топчутся сапоги солдатни Ормхеймского Бастарда. Желающего вдоволь повоевать. И получше выслужиться перед слабоумным братцем-корольком. Идиотом, что в детстве мучил котят, а сейчас нашел более… изысканные развлечения.

Элгэ передернуло.

Двадцать пять минут первого. Где благоверный, а?

… — Поженимся, и верная супруга будет ждать муженька в постели — в кружевном пеньюаре?..

— А в мужском камзоле — нельзя? — хохотнул Виктор. — Или, как сейчас — без него?

— И как сейчас — на сеновале? — фыркнула Элгэ. — А в наряде танцовщицы тебя не устроит? С кастаньетами?

— Можно и с кастаньетами, — великодушно махнул рукой Виктор.

Золотистое сено пахнет полевыми цветами. Свежие, еще хранят тепло солнца…

Виктор бы долго смеялся — услышав подробности свадьбы, что получила Элгэ в итоге. Смеялся бы — если б речь шла не о его женщине.

Стук в дверь заставил вздрогнуть. Ну наконец-то! Второй час, Темный и все змеи его!

— Сударыня, это я, — ледяной голос Юстиниана впервые принес облегчение.

— Входите, супруг мой, — столь же чопорно разрешила Элгэ. Едва удержавшись добавить «и повелитель».

Еще примет всерьез. С этой семейки станется…

А вот что с благоверным не всё в порядке — поймет и последняя северная курица. Юстиниан закрыл дверь, быстро затушил свечи. Шурша халатом, нырнул под одеяло. Халат полетел в сторону кресла.

Кажется, не промахнулся.

Так не ложатся спать — так тревогу прячут. Или слезы. Что с муженьком? Ездил к тайной любовнице и теперь прячется от папеньки? Или ездил и застукали?

Любящая супруга приоткинула одеяло. Лезть в душу — не есть признак хорошего тона. Особенно на севере и в этой семье. Но Элгэ — не урожденная Мальзери и не северянка. А илладийская герцогиня имеет полное право на дурной тон и плохое воспитание!

Верная жена чутко вслушалась. Всхлипываний нет. Но такая тишина зависает, когда задерживают дыхание. И боятся шелохнуться.

Элгэ осторожно тронула добытый еще в первые дни плена, спрятанный под подушкой кинжал. Если их сейчас придут убивать — негодяев ждет сюрприз…

Совсем с ума сошла⁈

Нужно понять, что случилось! Это может касаться Александры, Диего… Кармэн, Виктора и всех, кто в Аравинте!

В Аравинте, в Вальданэ, в родном Илладэне — когда рядом были одни друзья — Элгэ считала, что способна разговорить любого. Было бы желание.

Но так и не смогла понять этого холодного, равнодушного человека — ее супруга перед Творцом и людьми. Не смогла… да и не пыталась. И теперь одна фраза может испортить всё!

Глухой, едва слышный стук оборвал сомнения. Удары — будто чем-то небольшим, но тяжелым. Молоток? Нет ничего странного, когда кто-то забивает гвоздь… но не в два же часа ночи! И не в особняке, полном спящих людей.

Творец, что творится в этом змеином логове⁈ И… почему так страшно? Даже в замке Адор не нападал столь липкий, парализующий ужас. Будто сталкиваешься с чем-то…

Прекрати!

Змея неслышно ползет во тьме к спящим людям. Скользит по простыне гладкое, ледяное тело, готовятся к атаке ядовитые зубы…

Да прекрати же!

— Юстиниан! — прошептала илладийка. В темноте хватаясь за трут и огниво. Хорошо, всё под рукой. Кармэн приучила. — Что это?..

Узкая, неожиданно сильная рука крепко сжала запястье Элгэ:

— Не зажигай!

В отблеске жалобно потухших искр она успела разглядеть бледнее обычного лицо Юстиниана. Влажный блеск вспотевшего лба, рубиновая капля крови из прокушенной губы… Такое приснится ночью — испугаешься… даже если никто нигде и не стучит!

— Не зажгу! — Элгэ неосознанно накрыла его руку своей.

Какая холодная!

Огниво и трут девушка пристроила рядом. У стены. На крайний случай.

— Что за грохот? Это в том крыле, да? — илладийка склонилась так низко, что даже во тьме разглядела светло-серый оттенок глаз… и непонятный ужас в них!

Склонилась, чтобы тише спросить. Но Юстиниан вместо ответа крепко сжал обе ее руки, рывком притянул девушку к себе… А его сердце колотится, как у загнанной лошади.

Вот так и делаются глупости! Под такой вот непонятный шум. Под потусторонний ужас — скользящий во тьме из души в душу. Тут любая мороженая рыбина пылким жеребцом станет!

Впрочем, нет — желанием и не пахнет. Юстиниану просто холодно… И страшно.

Объясните кто-нибудь, что творится в этой Бездне⁈ Дайте шпагу! А в другую руку — факел, нечисть отгонять!

Вот и выговорилось.

Нежданно выкатилась на небеса луна. И хоть немного осветила комнату. Превратила тьму в полумрак… но почему-то не убавила жути!

Стучат. По-прежнему. Громче двух человеческих сердец вместе взятых.

Забивают пятый или шестой гвоздь… в крышку гроба…

Кончай паниковать и сочинять невесть что!

В детстве они с Виктором и Грегори бегали искать русалок. А еще — Ведьмин Цвет. И не нашли. Ни разу.

Почему так страшно? Элгэ никогда не боялась темноты. Почему нельзя просто зажечь свет⁈

Юстиниан обнимает жену судорожно, но совсем по-братски — за плечи, пристроив ее себе на грудь. И дальше заходить, похоже, не собирается…

Как дети в темноте, честное слово! Лежат, дрожат и ждут, что сейчас придет… Прекрати!

— Юстиниан, почему нельзя зажечь свет? — шепотом, в самое ухо.

— Мы спим, Элгэ! — Кажется, он впервые произнес ее имя. Впервые — за все эти дни. — Мы спим…

Заснешь тут, как же!

А еще несколько фраз назад он впервые со времен детства обратился к ней «ты», но это уже совсем неважно…

2

— Элгэ…

— Что? — еле слышный шепот. С трудом различаешь даже собственный голос. И едва понимаешь — вслух говоришь или про себя. Наяву или во сне…

Проснуться бы — в Вальданэ! Или хоть в Аравинте…

— Элгэ, поклянись мне… обещай…

Раздавать обещания или — того хуже! — клясться? Сыну врага? Она еще не настолько обезумела. Даже в темной комнате зловещего особняка — где незримо бродит смерть… или что похуже!

Ишь как сказанула! Великий Грациани обязательно бы в пьесу вставил. В очень мрачную трагедию, где в конце все погибают. А последней — главная героиня.

— … пообещай, что убьешь меня — если увидишь, что я… это уже не я!..

Нет, это не Элгэ — это Юстиниан спятил! Сам свихнулся — и ее перепугал. Всё, довольно…

Девушка решительно потянулась за огнивом.

— Пожалуйста… — обреченно прошептал… кузен. Мужем его сейчас назвать язык не поворачивается.

Змеи с ним!

— Юстиниан… — Как же будет уменьшительно? Даже в детстве было — никак. — Тин… Хорошо, не зажгу, успокойся…

Здесь нужна нормальная баба. Любая крестьянка подойдет. А вот Элгэ не умеет выводить из такой тихой истерики — на грани помешательства. Никогда не умела. Характер не тот.

Затащить его в постель… не в том смысле, в каком они там сейчас? Не слишком хочется — ни ему, ни ей.

Да и не факт, что выйдет. Элгэ никогда не доводилось иметь дела с… мороженой рыбой. С Виктором никакие дополнительные ухищрения не требовались.

Меньше надо было хвастаться: «лучшая куртизанка», «южная шлюха»… Вот тебе и «южная» — не говоря уж обо всём остальном.

— Элгэ, поклянись…

Луна скрылась вновь. И стало в разы страшнее!

Лед сковывает кровь. И неудержимой лавиной рвется в рассудок трясинистая волна потусторонней жути…

Холодные руки Юстиниана до боли сжимают плечи. И непередаваемый ужас — в его голосе. Да что творится в этом змеевом доме, в этом гадюшном семействе⁈

Утром, при свете дня, исчезают все непонятные ночные страхи. Но утро, наверное, не придет никогда. Как в легенде, где погасло солнце…

Ради Творца — почему нельзя зажечь хоть свечу⁈ Живой огонь выжигает всю мерзость. В прежние времена (еще лет сто назад) ведьм сжигали на кострах.

Лучше костер, чем бездонная черная трясина!

«Если увидишь, что я… это уже не я…»

Не вдумывайся, дура! Нельзя! Некоторые вещи нельзя запускать в рассудок — потом их оттуда не выкуришь! Думай о чём угодно — ради Творца и всех агнцев и голубей Его! Неважно — веришь или нет. Думай — ради собственной души…

— Тин… весна… — зашептала Элгэ. — Уже весна, слышишь? Утром выйдет солнце… У нас в Илладэне… в Илладии очень много солнца! Там летом растет виноград… а сейчас он зацветает. И маслины — тоже. Ты когда-нибудь видел, как они цветут? Очень красиво… Лучше только гранатовые рощи. А в первый день лета все идут в лес искать Ведьмин Цвет. Кто найдет — сможет загадать желание. Всю ночь горят костры… А люди танцуют и пьют вино… и ваш северный эль. Все пляшут и смеются… Девушки венки плетут… по воде пускают… — илладийка замолкла.

— Говори… — едва слышно прошептал Юстиниан. — Говори еще… Пожалуйста…

Слабо забрезживший рассвет они встретили так и не сомкнув глаз, тесно прильнув друг к другу. И держась за руки, как дети.

А Элгэ — еще и едва не охрипшей.

3

Утро. Час, когда ночные тревоги — хоть легкий страх, хоть леденящий ужас! — кажутся далекими, не слишком страшными и даже почти смешными.

До девяти лет Элгэ не снились кошмары. А все, что пришли потом, сбылись.

Настоящий страх никуда не рассеется с рассветом. А если ушел, то не стоило и бояться. Если ночной кошмар действительно опасен — ты не доживешь до утра. Или… можешь не дожить до следующего.

— Элгэ, — Юстиниан не спешит вставать. И теперь, не отрываясь, смотрит на нее. Словно впервые видит.

А одеяло натянул до подбородка.

Кто парня таким воспитал? Отец-мидантиец? Элгэ едва не рассмеялась. Да нет — конечно, мать-северянка. Подражают тем, кого любят, а не кого избегают и боятся.

— Доброе утро, — заставила себя улыбнуться девушка.

Сколько они спали — час, два?

— Доброе утро.

— Вылезай из-под одеяла, — Элгэ шутливо дернула вышеозначенный предмет на себя. — Я не собираюсь тебя соблазнять.

Юстиниан едва удержал серо-голубой шерстяной квадрат. И краем глаза покосился на фреску с бойцами. Вспомнил первую брачную ночь?

— Элгэ, — помрачнел кузен. Хотя когда он вообще был веселым? Если только в детстве… — Скажи, у тебя правда…

— Были другие мужчины? — Если кавалер отводит глаза — значит, их не станет отводить дама. Впрочем, и так не стала бы. — Были. Точнее, был, — рассмеялась она.

— Ты его любила?

У него что, отлегло от сердца? Не влюбись в южанку, Юстиниан. Илладийки не интересуются северянами, а в тебе победила холодная кровь матери.

— Скорее нет, чем да, — честно ответила Элгэ. — Я любила его отца.

Два года назад из нее такое не вытянули бы калеными щипцами. А теперь — всё равно. Она никогда не любила Виктора Вальданэ. А единственным он для нее остался лишь потому, что Лоренцо Винсетти был недостаточно настойчив.

— А его отец об этом знает?

— Нет. И не знал. Его убил твой отец. Больше двух лет назад.

— Твой жених — Грегори Ильдани⁈

Почему единственный погибший, о ком помнят, — принц Арно? Даже в рыцарских романах упоминают не только героя, но и его ближайших соратников.

— Нет, Виктор Вальданэ. Но он мне не жених.

— Он — герцог, ты — герцогиня. И воспитанница его родителей. Его мать наверняка была бы счастлива… — Юстиниан осекся, почти с ужасом глядя на нее. — Ты влюбилась в своего приемного отца⁈

Элгэ даже рассмеялась:

— Во-первых, если Алексис — мой приемный отец, то Виктор — приемный брат, ты забыл? А во-вторых, я никогда не думала об Алексисе, как об отце.

Так странно… Годами не могла об этом не то что говорить — думать. Горе перехватывало горло, душило режущей петлей. А теперь Элгэ так спокойно рассказывает о самом страшном горе малознакомому человеку. Супругу.

Отболело.

— Мне было девять, когда я потеряла папу. И поверь — помню его хорошо. Его, кстати, тоже убил твой отец.

Могла бы и не добавлять. Но не удержалась.

— Он многих убил, — без выражения ответил Юстиниан. — Тебе не следовало ехать в Эвитан. Он и тебя убьет.

А то она не догадывалась о планах дорогого дяди-свекра? Тогда почему ледяной ветер пронесся по комнате? Потому что Юстиниан понизил голос до шепота? Их спальня тоже прослушивается?

Лучше подсесть поближе. И вопросительно взглянуть на собеседника.

— Я не знаю, как и когда он это сделает, — прошептал кузен.

Значит — прослушивается.

— Просто будь осторожнее.

Цветы и сладости от дорогого дяди Элгэ вышвырнет в мусорную корзину. Натянув предварительно перчатки.

А как быть, если любящий родственник пришлет отравленные дрова для камина? Ладно, пока здесь спят двое — не пришлет.

А вот вздумай дядя запереть неудобную невестку и отравить… Всё, что тогда останется, — выбор между голодной смертью и ядом.

— Элгэ, у меня к тебе просьба.

Еще одна.

Юстиниан ничего не знает о тайном языке «цветника», но есть жесты, общие для всех. Илладийка, подмигнув, склонила голову на грудь любимого мужа, касаясь ухом его губ. Практически поцелуй. Их первый и единственный.

— Я никому об этом не говорил, — неожиданно горячий шепот обжег ей ухо. — Я был… и сейчас влюблен в одну девушку! Нет, не влюблен — я люблю ее… больше жизни! Она — нетитулованная дворянка. Я боялся сказать отцу. Не за себя боялся…

Элгэ чуть заметно кивнула. Она тоже боялась не за себя — когда шла под венец с Юстинианом. Валериан Мальзери легко смахивает с доски лишние фигуры.

— Я хотел сбежать и жениться на ней. Но тут отец получил тебя…

Вот так, Элгэ. Твоя глупость разрушила жизнь не только тебе. И можно сколько угодно оправдываться, что дядя всё равно не допустил бы для сына неравного брака.

— Я заранее укрыл ее в одном михаилитском монастыре. Только этим монахам можно верить.

Да. Только им.

— И лишь тогда решился заговорить с отцом. А он… только посмеялся над моими страхами. Сказал, моя невеста — весьма перспективная родственница одного бездетного графа. Так что я, как отец выразился, «провернул очень выгодную комбинацию». Я и поверил.

Граф Адор Витольду тоже много чего сказал.

— Отец разрешил мне готовиться к свадьбе.

Чтобы устроить как раз перед нею несчастный случай. Совершенно случайный.

— И тут в Лютене появилась ты…

— Она жива?

— Да, отец не знает, где она…

— Юстиниан! — С уха пришлось откинуть непослушные светлые пряди. Красивый ты по-своему, северянин. Просто не во вкусе Элгэ. — Пойми: твой отец тебе просто соврал. Он боялся, что ты женишься тайно. Кстати, именно это и нужно было сделать. Хотя…

Юстиниан обернулся так стремительно, что белокурые пряди скользнули по ее щеке. Так жаль гасить надежду, вспыхнувшую в несчастных серых глазах! Близко-близко…

— Он бы устроил несчастный случай и после свадьбы. Я с радостью разведусь с тобой, но для этого нам всем нужно сбежать из Эвитана. Иначе твоя невеста не доживет до нашего развода.

Огонь во взгляде, враз сделавший Юстиниана по-настоящему красивым, погас. Боль вновь заплескалась в серой глубине.

— Она ждет ребенка, — еле слышно, глухо-глухо. — Моего ребенка.

Мог бы и не уточнять.

— Твой отец…

— Не знает и об этом. Он думает, я ее бросил. Я для отвода глаз спал с одной горничной.

Это у северян или у мидантийцев так принято — с возлюбленной спать нельзя, а с прислугой или нелюбимой женой — пожалуйста? Да хоть с обеими сразу. Мерзость.

А с кем из мужчин согласилась бы лечь в постель Элгэ, чтобы спасти Алексиса? Да хоть со Свином Гуго!

— Ты не просто так мне это рассказал.

Холод ласково скользнул в кровь. Тень вчерашней ночной мглы. Не до конца ушедшего потустороннего ужаса.

— Ты чуть не погибла, спасая сестру.

Была б умнее — не понадобилось бы спасать.

— Мне больше некому доверить Инес.

Инес? Та девушка — илладийка?

— Умоляю, спаси ее и ребенка. Вывези в Аравинт — если сможешь. Ты сумеешь сбежать рано или поздно, я знаю. А я вряд ли выберусь отсюда живым…

В таких случаях нужно успокаивать и разубеждать. Но Элгэ никогда не умела лгать друзьям. Если сложится иначе — они вместе посмеются над его страхами.

— Я сделаю всё, что смогу. Всё, что от меня зависит. Обещаю. Или сделаем вместе. Не сдавайся. Мы — еще живы. Ты — жив.

Все-таки поступила, как все. Иначе, чем привыкла. Не как воин. Как женщина.

А разве Элгэ Илладэн — мужчина?

Глава 3

Глава третья.

Квирина, Сантэя.

1

Гладиаторы не зря предпочитают «Лиса и Ворону». Здесь уютнее, чем в других тавернах.

Серж прислушался к умеренному гулу голосов за соседними столами, к звону кружек. Интересно, что сказал бы отец — увидев, как его домашний, «книжный» сын все увольнительные из «кабаков» не вылезает?

— Тебе лучше перейти к ним, — предложил Роджер.

Шарль Эрвэ с друзьями расположились за три стола от Криделя и Ревинтера.

— Либо мы пойдем туда вместе, либо — никто! — отчеканил бывший корнет. — Ты — мой друг, и им придется с этим смириться.

После смерти той старухи и отравленных цветов в Серже что-то надломилось. Анри скрыл подробности жуткой истории от всех, а что толку — по всей столице гудят зловещие слухи. О хоронивших осиротевшую мать солдатах, назавтра скончавшихся от отравления.

Когда… когда умирал сын старой смертницы, Кридель не смел открыть глаза и отчаянно мечтал оглохнуть. Но когда мать несчастного оседала на руки Тенмара, Серж зажмуриться не сумел. А когда алые цветы летели в лицо Анри — даже и не догадался.

Теперь кошмары снятся не только Роджеру. Закрывая глаза, Серж из ночи в ночь видел кошмарный рвано-багровый цветок, распускающий чудовищные лепестки на белой тунике той несчастной. И слышал проклятия — вперемешку с криками ее насмерть забиваемого сына.

И укол розы юноша тоже помнил. Не все цветы были отравлены? Или судьба, спасая Тенмара, заодно прикрыла и бесполезного бывшего корнета?

Что осталось от твоей жизни, Серж Кридель? От тебя прежнего? Того, кто сам оборвал собственную судьбу двумя выстрелами в своих…

Ушли беспросветное отчаяние и приступы бессильной злости. Осталась тупая, ноющая боль в душе.

— Ты не устал бороться за меня со всеми? — чуть улыбнулся Роджер.

— Я сам решаю, с кем мне дружить, — прозвучало без вызова. И хорошо.

Неужели научился не срываться по каждому поводу?

Анри как-то говорил, что раньше тоже был несдержан. Сейчас в это сложно поверить, но Серж ни разу не слышал, чтобы Тенмар врал.

— Господа, я вам не помешаю?

Откуда взялся этот невзрачно одетый горожанин неприметной внешности? Такого увидишь в толпе — и через миг забудешь. Если вообще обратишь внимание. Может, Роджер его появление и заметил, но для Криделя незнакомец словно вырос из-под стола.

— Разве мы знакомы? — Джерри чуть приподнял бровь.

Оказывается, он умеет говорить и так. Впрочем, наверное, сейчас копирует отца. О министре финансов Бертольде Ревинтере Серж еще в Эвитане наслушался.

— Не знакомы. Но я давно хотел свести знакомство с эвитанцами и взял на себя смелость подсесть к вам.

Господин и в самом деле нагло плюхнулся на третий стул. Который они за каким-то змеем не потребовали убрать.

— Пива, любезный, — небрежно распорядился «взявший на себя смелость». Бросив презрительный взгляд на спешащего к ним подавальщика.

Тот, развернувшись шагах в трех от стола, поспешно ретировался за заказом.

— Тогда вы ошиблись, — любезно улыбнулся Роджер. — Эвитанцы расположились вон в том уютном углу, за строенным столом. Вряд ли вам можем быть чем-то полезны я или мой друг. За сим позвольте…

— Я не ошибся, — зеркальная улыбка растянула тонкие губы. С каждым мигом нахал не нравился Сержу всё больше. — Если, конечно, Роджер Ревинтер, виконт Николс, не сидит за тем самым весьма уютным строенным столом. Но мне показалось, я не ошибся с фамильными чертами Ревинтеров. Ну так что?

— Ну хорошо, я действительно Роджер Ревинтер. Чем могу быть полезен?

Многозначительный взгляд квиринца тонко намекнул на весьма толстые обстоятельства.

— У меня нет тайн от моего друга. Говорите при нем или не говорите вовсе.

— Воля ваша, — господин замолк, дожидаясь вернувшегося подавальщика.

Торопливо водрузив на стол пиво, парень предпочел исчезнуть. И Серж его прекрасно понимает. Жаль, нельзя подхватить Джерри и убраться тоже.

Нужно было уговорить друга пересесть к остальным. И уговорить остальных наконец принять его в свой круг. Дать в морду Эверрату, в конце концов! Потому что если Кридель хоть частично прав с первым предчувствием — ни ему самому, ни Роджеру делать в обществе этого странного господина нечего.

— Итак, теперь, когда нам никто не мешает… — опять многозначительный взгляд.

Бывший корнет не отвел глаз. Это не с Тенмаром в гляделки играть. Уж чужих шавок Кридель отродясь не боялся и впредь не намерен!

Обойдешься, квиринец. Сержу не по себе, ему здесь очень не нравится. Но одного он Джерри в такой компании не оставит!

— … с вами, Роджер Ревинтер, очень желает переговорить весьма важная персона. Из тех, кому не отказывают. Надеюсь, вы меня хорошо понимаете, господин виконт?

2

Не понять, кого к ним подослали, сложно. У отца таких — лес и маленькая роща. И что же вам нужно, господа? Бертольду Ревинтеру, что ли, в Эвитане угрожать? Ибо вряд ли «весьма важная персона» нуждается в деньгах.

Ты — вновь разменная монета, Роджер Ревинтер. Квирина, Эвитан… хоть вольный остров Элевтерис! Ты был и останешься сыном министра и одного из Регентов Эвитана. А значит — удобным заложником. Выгодным.

— Я правильно вас понял: ему точно нужен я? Не подполковник Анри Тенмар?

— Нам безразличны эвитанские воинские звания. В казарме гладиаторов все — рядовые. А нужны нам именно вы, Роджер Ревинтер.

Значит, сын и наследник Ральфа Тенмара, он же вожак мятежников, им без надобности. И значит — не деньги, а влияние. Срочно понадобился высокопоставленный шпион? Уровня Регента?

— И что же это за таинственный вельможа? Или меня почтил вниманием лично Его Императорское Величество?

Кстати, а чем змеи не шутят? Это в Эвитане до короля (особенно, такого, как Карл) попробуй доберись. Хотя сыну влиятельнейшего Ревинтера это и проще, чем другим.

А в Сантэе Его очередное Величество запросто беседует с первым попавшимся гладиатором…

— Нет. Но, поверьте, в Квирине несколько иные законы, нежели в Эвитане.

Кто бы сомневался?

— У нас знать имеет значительно больше влияния, чем в вашей стране.

Читай: меняет королей раз в месяц. И по странному совпадению как раз последний задержался на престоле аж на несколько «обычных» сроков.

— Отказаться я не могу — я правильно вас понял?

— Вы никогда не страдали отсутствием ума, Роджер Ревинтер.

Страдал. Много раз. И последний из них — пять минут назад. Когда потребовал говорить при Серже. Парня же из-за тебя убьют, дурак! Теперь хочешь, не хочешь — а к Тенмару на поклон беги сломя глупую голову. Может, хоть он что умное придумает?

— Серж, мне придется пойти с этим господином. А с тобой хотел поговорить Шарль, помнишь?

И это после того, как Кридель демонстративно выбрал дружбу именно Роджера!

— Конечно, — кивнул Серж.

Обиделся, конечно. Но раньше бы наорал, обозлился. А сейчас — почти спокоен и почти равнодушен. Внешне.

Прости, друг. Да, за тем столом — Конрад Эверрат. Но там же и Эрвэ, и Кевин Контэ…

Так и есть. Вот — ухмылка на довольной роже Эверрата, а вон и врач-мятежник открывает рот.

А Серж застыл столбом. Готов то ли кинуться на Конрада с кулаками (из-за тебя, Ревинтер, любуйся!), то ли просто — вон из таверны. Или сначала первое, затем — второе.

Не кинулся. Просто прошел к ним и сел на свободное место. Бедный парень! То драться приходится, защищая неудобного друга, то отравленные цветы летят в стоящего бок о бок Тенмара. Каким еще чудом не задело?

Пора! Роджер рывком поднялся на ноги:

— У меня условие.

— Какое? — тонкие брови собеседника поползли вверх. Словно узрел, к примеру, говорящую собаку.

Ну и пусть себе ползут.

Кстати — слишком тонкие. Выщипывает, что ли? Как дамы? Роджер бы и этому не удивился. Квирина! Тем более — Сантэя.

— Полная безопасность Сержа Криделя. Или я никуда не иду.

Вот и всё. Только что сам, своими руками, превратил друга в заложника. Но это — лучше, чем в покойника.

— Разумеется. Никто и не собирался вредить вашим друзьям, Роджер Ревинтер.

Знакомая улыбочка. Губы кривит оскал, глаза по-рыбьи холодны и равнодушны. Сколько раз Роджер такое видел? Алан Эдингем был исключением из папенькиных людей. Потому и стал другом. Хорошо, что его здесь нет. Жаль, что есть Серж.

Надо предупредить Тенмара, чтобы никуда его не выпускал.

Может, вам и безразличны воинские звания Эвитана, господа квиринцы. Но Анри Тенмар — не Роджер Ревинтер. Сын Тенмарского Дракона, к счастью, лучше, умнее и благороднее. Всех, кого сын Регента знал за свою не столь уж короткую жизнь.

Впрочем, нет — ума, конечно, больше у отца. Но и подлости, к сожалению, тоже.

Глава 4

Глава четвертая.

Эвитан, Лиар.

2993 год от прихода Творца, начало Месяца Рождения Весны.

1

Знобит. То ли от холода Месяца Рождения Весны, то ли от паршивых мыслей.

Пьянящая эйфория прошла, как не бывало. Зато гадостное ощущение собственной мерзости всё сильнее затягивает чавкающей болотной трясиной. И грязью. Вонючая жижа поднимается по груди к горлу, льется в рот, в ноздри… И топит, топит, топит…

Слаженные усилия трех солдат (вернее, карателей) оттолкнули лодку от «клюва» амалианского аббатства. В спину недобро щерится тускло-желтыми окнами монастырь. Добропорядочные монахини жгут дешевые свечи. Совесть у них тоже дешева.

Впрочем, у Роджера Ревинтера нет и такой. Ни совести, ни чести. Как и у всех, кто на одной стороне с ним.

От качки и мерного плеска весел мутит. И не верится, что именно он, Роджер, сейчас здесь. Плывет на этой лодке. Среди убийц и насильников. И сам теперь — такой же.

Песок заскрипел под днищем. Плоский нос лодки ткнулся в берег. К горлу подступила тошнота.

Роджер рванулся вон первым, стремясь поскорее покинуть негостеприимную деревянную скорлупу.

И полетел носом в воду, сбитый с ног последним толчком лодки. Кто-то, не удержавшись, хохотнул над горе-лейтенантом. Наверняка, за спиной опять будут злорадно поминать «папенькиного сынка с купленным патентом».

Ну и пошли они все к змеям!

Ревинтер-младший неловко поднялся на ноги. Ледяная вода щедро заструилась с одежды.

Он, не оглядываясь, побрел прочь. Не хочется видеть никого. Особенно — отца. Даже нестерпимее, чем пленных.

— Лейтенант! — тяжелая рука капитана Вердэна легла на плечо, заставляя обернуться. — Переоденьтесь!

— Идите в… к змеям! — Ругаться «лейтенант» не умел отродясь. Даже в пьяном виде и сухим, а не то что сейчас.

— Переоденьтесь, — на хмуром лице выслужившегося до капитанского звания простолюдина не дрогнул ни один мускул. — Ледяная вода вас угробит.

— Было бы здорово! — пробормотал Роджер.

— Ваш отец перестреляет всех, кто был рядом и позволил вам простудиться… лейтенант.

И этим всё сказано. Вердэну плевать на нервного Регентского отпрыска. Более того — он папенькиного сынка терпеть не может. Лейтенанта в девятнадцать, кому уже через пару лет светит капитанство. Тоже купленное. Тогда как сам Вердэн получил вожделенное (и куда более заслуженное) звание — лишь в тридцать пять.

Проклиная себя, отца, пленных, Вердэна и весь мир, Роджер поплелся вслед за капитаном. Слушая, как тот всё так же бесстрастно отдает приказы разбить палатки, развести костры. Вердэн — один из немногих, кто по дороге ничего не грабил лично для себя.

Для капитана всё вокруг — тоже мерзость. Но ему нужна карьера — и этим всё сказано. Подавленное восстание — это новое повышение. Старательный офицер Вердэн станет майором. Может, даже — подполковником. Как Тенмар.

И, возможно, как раз Анри Тенмара Вердэн не терпит меньше, чем Роджера Ревинтера. Не презирает, во всяком случае. Потому что Тенмар званий не покупал. Ни на свои деньги, ни на отцовы.

2

Сколько нужно пьяных офицеров, чтобы в большой палатке повис такой чад? Правильно — хватит и пяти.

Что ж тогда говорить, если их там десятка полтора?

— Выпей еще, Роджер! — Мален и трезвым-то невыносим. А уж сейчас — среди таких же…

Сапожник пьет в стельку, плотник — в доску, церковник — до положения риз. А до чего допиваются офицеры и солдатня? До мародерства?

Вино больше не берет, порошок — тоже. Роджер Ревинтер наконец протрезвел окончательно. И еще не застрелился лишь потому, что мучительно не желал умирать подобной мразью.

Поэтому. Или от слабости. Силы воли и характера ему забыли выделить при рождении. Жаль, что попутно обделили и честью.

Сколько в подлунном мире людей умирает в раннем детстве? Почему Роджер не оказался в их числе?

— Роджер, ты меня… ик!.. уважа…?

— Отвяжись, Мален! — младший Ревинтер почти с ненавистью сбросил его руку. Почти — потому что по-настоящему ненавидел только… нет, не Тенмара. Себя.

— Ему много пить нельзя! — хихикнул Канви. Награбил в Лиаре больше всех. Не считая министра финансов. — Ему еще сегодня к даме.

— Сочувствую! — закатил глаза Мален. — Видел я эту даму…

— Да пошли вы оба! — Роджер резко оттолкнул попытавшегося его удержать Канви. И почти выскочил из душной палатки на свежий воздух. Но не настолько быстро, чтобы не расслышать:

— Бросай ты эту даму… Она от тебя не уйдет! — хихикнул Канви. — Пошли лучше с нами. Там таких селяночек поймали, эх!..

— Ему нельзя! — пьяно фыркнул Мален. — Ему… ик!.. папа не велит!

Оказавшись в лагере, Роджер немедленно пожалел об этом. В палатке «селяночек» хотя бы только обсуждали…

А вздумай он приказать прекратить бардак — просто украдут других. И позабавятся, не дотаскивая добычу до лагеря. А то и просто посмеются над причудами «папенькиного сыночка».

Куда убраться отсюда — пока еще, чего доброго, не позвали присоединиться⁈ И над отказом не захохотала еще и солдатня?

Куда пойти в этом паршивом лагере, паршивом Лиаре, а заодно и паршивой Лютене, где они будут через неделю⁈ В этом паршивом подлунном мире?

К отцу? Он — один в палатке, трезв как стекло, и у него точно нет никаких пленниц… И лучше уж тогда обратно к пьяным офицерам!

Роджер тоскливо оглядел лагерь, прикрикнул-таки на солдат. Выслушал, что «насчет баб нам полковник разрешил, идите к нему, а наше дело — маленькое». Можно и к полковнику — всё лучше, чем стоять столбом посреди лагеря. Только «разрешившего» всего часа два как выволакивали из общей палатки в его собственную. Мертвецки пьяного и нанюханного.

Роджер развернулся и пошел прочь. В единственное место, где его не станут поить, тащить кого-то насиловать или отдавать приказы вешать пленных.

3

Эйда прекратила плакать уже на второй день. Смирилась с присутствием Роджера. Так же, как с этой палаткой, разлукой с родными и дорогой в Лютену.

Девушка не плакала, не разговаривала и не смотрела на младшего Ревинтера. Впрочем, смотрела она во всей палатке лишь на одну вещь — стену. Всегда одну и ту же. И вряд ли видела даже ее.

Рядом с пленницей — тоскливо и уныло. Но она хоть молчит.

Его появления не заметили ни Эйда, ни прислуживающая ей лиарская крестьянка — из одного из ближайших к замку селений. Эту Роджеру удалось-таки отбить у солдат еще живой и не искалеченной. И приставить к Эйде под предлогом, что графине Таррент и невесте лейтенанта Ревинтера нужна прислуга. А ревинтеровские младшие офицеры на эту роль ну никак не подходят.

— Вы бы не кручинились так, барышня.

Служанка старше Эйды. Насколько? Была ли замужем? Если так — что сделали с ее мужем?

— Вам-то здесь не так уж и плохо. Я понимаю — благородное воспитание. Но у вас венец всё покроет, а вот простым девкам… И не молитесь вы столько! Не слышит нас Творец — иначе и вы, и я дома были бы сейчас. Вы с матушкой, я — с мужем моим…

Все-таки замужняя. Или (что скорее) уже вдова.

— Ваше благородие! — служанка, заметив Роджера, отвесила поспешный поклон.

Ревинтер-младший против воли вздрогнул. «Благородие» — от слова «благородство». Но так простолюдины обращаются к любому офицеру. К нему самому, к Малену, к Канви…

— Барышня, их благородие к вам пришли…

Эйда обычно на такое не реагирует. Будто обращаются не к ней. Но сегодня ощутимо содрогнулась. И медленно обернулась к нему.

Всегда равнодушные серые глаза взглянули в упор. И Роджеру внезапно захотелось оказаться отсюда подальше — сильнее, чем когда-нибудь прежде. Но теперь бежать осталось только в лес — к волкам. Впрочем, честные лесные хищники не примут в стаю шакала.

— Благородие… — горько усмехнулась Эйда.

— Ты свободна. Позову, когда понадобишься, — обернулся Роджер к крестьянке.

Она тенью выскользнула из палатки. Далеко не уйдет — будет крутиться неподалеку. Под охраной личной гвардии Бертольда Ревинтера. А спать вернется к госпоже. Сам Роджер всё равно ни разу не оставался здесь ночевать. Зарежет его спящим Эйда вряд ли — не Ирия. Но рядом с пленницей всё равно не заснуть.

— Лейтенант Ревинтер. — Теперь ему что, называть ее «графиня»? Впрочем, на обращение по имени она всё равно не реагирует. — Что с моими родными?

Тихий-тихий голос. И безнадежная тоска в серых глазах.

— Их везут в других каретах. Сейчас они в ближайшем аббатстве, под охраной.

— Что с ними будет?

А сама не догадывается? Зачем спрашивает?

— Будет суд.

— Среди судей — ваш отец?

— Да.

Струйка крови побежала по дрогнувшему подбородку, по шее. Эйда прокусила губу.

— Иден — одиннадцать лет. Вы и ее отправите на плаху?

— Я… спрошу у отца.

Причем — именно сейчас. Служанка будет рада-радешенька, что можно не толкаться в лагере — под взорами жаждущей развлечений солдатни. Эйда будет рада, что мучитель хоть на какое-то время убрался. Отец рад не будет, но перетопчется.

Глава 5

Глава пятая.

2993 год от прихода Творца, начало Месяца Рождения Весны — конец Месяца Рождения Весны.

Эвитан, Лиар — Лютена. —

2995 год от прихода Творца, середина Месяца Заката Весны.

Квирина, Сантэя.

1

— Рад, что ты зашел.

Бертольд Ревинтер, министр финансов и один из Регентов Эвитана, — трезв и занят. Как и всегда.

Сидит и пишет за переносным столом.

Аристократ до мозга костей, всегда таким был. Среди стада озверевших свиней он — пастух.

— Отец, — Роджер присел на груду плащей в углу, — я хотел спросить тебя о Таррентах.

— Не волнуйся, — Бертольд Ревинтер даже чуть улыбнулся. — С ними проблем не будет. Их дурак-папаша не успеет сдаться — даже если захочет. А мы не станем ждать. Не говоря уже о том, что нам его сдача не нужна. Так что живым он до Лютены не доедет. Ты успокоился?

— Отец, я не о том… Обязательно убивать всех?

— А кого ты пожалел? Среднюю сестрицу, наградившую тебя шрамом на губе?

— Младшую. Ей ведь действительно одиннадцать.

— Для мятежников возраста не существует. А если серьезно, Роджер, то хватит сопли распускать! Ей сейчас одиннадцать. Считаешь, столько же будет всегда? Или потом она резко позабудет, кто избавил ее от родственников? Через три года Иден Таррент стукнет четырнадцать, она найдет себе мужа — графа, герцога, генерала! Каковы Тарренты в четырнадцать, ты видел на примере средней. А если до сих пор сомневаешься — взгляни на мамашу, подколодную змею.

— Но послушай…

— Это ты меня послушай! — глаза Бертольда Ревинтера опасно потемнели. — Я устал от твоей слабости. Будь хоть раз в жизни мужчиной, а не слизняком. Нам некуда отступать. Или мы победим — и тогда благодарная история распишет нас в розовых тонах, или проиграем — и тогда сдохнем. И нас все, кому не лень, вымажут грязью с головы до ног. Хочешь умереть в собачьем навозе? Я — нет. И я, кажется, знаю, откуда дует ветер. Это твоя невеста уже начинает командовать тобой? Надо же — от нее не ожидал! — Отец неожиданно расхохотался. И это не понравилось Роджеру даже больше гневного всплеска в светло-голубых глазах. — Оказывается, на тебя достаточно даже ее!

Этого еще не хватало! Зазнобило почище, чем на Альварене. Те, кто мешал планам Бертольда Ревинтера, долго не жили. Никогда.

— У меня есть и своя голова на плечах! — страх не за себя помог почти отчеканить это. — Я тоже могу быть против убийства детей. Ты о таком не думал?

— Ты просто устал, мой мальчик, — уже мягче произнес Ревинтер-старший. — Скоро всё это кончится, обещаю.

— Отец, послушай…

— Не перебивай! Это — твоя первая военная кампания. Ты не привык к офицерским пьянкам и только недавно бросил травиться порошком. Я рад, что ты смог прекратить это, я горжусь тобой… но тебе и начинать не следовало — сам это знаешь. И я обещаю: скоро всё это останется в прошлом. Ты забудешь и об этой кампании, и о пьяном быдле, что окружает нас сейчас. Думай о том, что за всё это ты получишь Лиар.

И что, станет в нем жить? Убив предыдущих хозяев, включая детей? Получит во владение провинцию, которую он и подобные ему залили кровью⁈

— Тебе, правда, придется еще какое-то время потерпеть жену. Но как только она забеременеет — я немедленно отправлю ее в поместье. А после родов, если ребенок будет вне опасности, сумею избавить тебя и от жены. Ты снова будешь свободен, Роджер.

Альварен проник в кровь. И заледенил ее. Вмиг.

Доигрался, кретин слабонервный!

— Эйда мне не мешает. Кроме того, убивать ее будет неразумно. Дети часто умирают в детстве…

— Хорошо — дождемся, пока родит двоих, — добродушно согласился отец. — А что касается Иден Таррент… Ей еще повезло, что в Эвитане мягкие законы. А то в Квирине запрещено казнить невинных дев. А казнь там — любимое средство расправы с противниками. И они просто устраняют досадный недостаток, мешающий избавиться от девицы. Вне зависимости от возраста приговоренной.

— Разреши, я пойду, отец?

Безумно захотелось на воздух. Да и всё выпитое резко попросилось назад.

— Да, иди. И объясни невесте, чтобы больше тебя не присылала.

Роджер Ревинтер, шатаясь, побрел к выходу. И резко остановился на пороге — словно повинуясь чужой воле. Своей у него нет и никогда не было.

— Отец… Да, еще — прекрати, наконец, бардак в лагере. Скоро в округе не останется живых крестьянок. Это быдло, как ты его называешь, не умеет развлекаться наполовину.

— А вот это уже не твое дело, Роджер. Открою тебе небольшой секрет большой политики: лучше отдать в уплату чужое, чем свое. Бабы вырастут новые, а вот золото нам еще пригодится. Иди, наконец! Выспись хоть сегодня. И выкинь из головы всякие глупости.

Палатка осталась позади, но легче не стало. Роджер Ревинтер только что выслушал порцию мерзостей, продлил срок жизни не желающей жить девушке и не смог спасти одиннадцатилетнего ребенка. Да, а еще на глазах некоего «лейтенанта» будут продолжать насиловать и убивать. Потому что он в этом лагере — пустое место. Ноль без палочки, а палочка — отец.

Вина во фляге оказалось еще много. Когда она наполовину опустела — караул у входа в палатку успел смениться.

Эйда — вновь в обществе служанки. Тускло чадят свечи. Половина прогорела, пока он ходил, а потом заливал тоску. Свечи погасли, а служанка не зажгла новые. Потому что госпожа запретила? Возможно.

Его явно сегодня больше не ждали. Жестом выслав на улицу едва успевшую почтительно присесть «горничную», Роджер сообщил, что родных Эйды ждет казнь. Что убьют всех. А заодно (сам не зная, зачем) — о квиринских обычаях, что гораздо хуже эвитанских.

Не следовало так напиваться, успел подумать он. Еще соображая, что несет.

Прервал его смех Эйды — дикий, заполошный, истеричный. Она хохотала, откинув назад голову, захлебываясь рыданиями. Худенькое тело дергалось, как висельник в петле.

— Так… — сквозь смех-хохот-истерику выкрикнула она. Вполголоса, страшно, с диким надрывом. — Так это ты меня к казни готовил⁈ А то вдруг… законы поменяются? Твой папаша с шайкой решат, что квиринские — лучше…

— Эйда…

Встряхнуть ее? Влепить пощечину? А смысл? И то, и другое уже делал раньше. Хоть раз помогло?

Неуклюже попытался обнять — дернулась, как от гремучей змеи. И так теперь и будет. Всегда.

Роджер беспомощно отступил назад, бессильно опустив руки.

Каждый пятый сюжет модных романистов — красавица влюбляется в насильника. Вот только то ли там герои — загадочные писаные красавцы, в отличие от Роджера, на котором природа, вылепив Бертольда Ревинтера, решила сделать передышку во всех смыслах, то ли девицы в романах какие-то другие.

А сам Роджер еще раньше знал, что у него ни змеи бы не вышло. Сбежать ему хотелось от Эйды. Навсегда. И забыть обо всём, и чтобы она забыла. Чтобы ничего этого не было. И больше никогда и ни за что не смотреть ей в глаза!

Она успокоилась сама — резко и сразу. Прекратила вздрагивать и рыдать. Только уголки губ еще чуть кривятся.

— Убей меня вместе с остальными. Я ведь всё равно жить не буду, — тихо и отрешенно проронила Эйда. — И чтобы родить вам ребенка — тоже не буду. Так убейте сразу.

Роджер промолчал. Взять пистолет и застрелиться? И тогда… тогда обезумеет всегда спокойный и выдержанный отец. Когда мачеха упала с коня, Бертольд Ревинтер приказал сломать несчастной лошади сначала все четыре ноги, потом — шею. Хотя по справедливости ломать нужно было любому из братцев. Или обоим.

Что сделает отец теперь? Убьет Эйду? Швырнет ее «быдлу»?

Застрелить сначала ее, потом — себя? И отец вместо Эйды отдаст своим ублюдкам Иден? Раз уж именно эту из злополучных сестер Таррент упоминал перед смертью кретин-сыночек.

В голове плывет, перед глазами — хоровод взбесившихся огней. Болотных.

— Скажи мне, Ревинтер: а если бы я уже умерла? Если бы мы с Ирией утонули — как хотел Анри Тенмар? Или она убила бы меня? Как тогда вы с папашей получили бы Лиар? С помощью Иден? — Эйда вновь рассмеялась, но уже — сухо, едко. Ядовито.

Яд Карлотты, ярость Ирии — всё это было и в Эйде. Просто спало.

— Она, конечно, никого еще не родит. Но ведь обесчестить ее — уже достаточно, не так ли?

Небо обрушилось, придавило…

— Считай меня кем хочешь, но я бы никогда…

— Не верю. А если даже и нет, — она усмехнулась, — тогда — твой отец. А ты бы молчал и напивался. Как молчишь сейчас — когда ваши солдаты до смерти насилуют лиарских женщин. Они еще и спорят при этом — «под кем», да? Пари заключают на…

— Эйда, ты…

Напиться!

Не поможет.

— Да, я выходила сегодня… в лагерь. Сейчас. Пока тебя не было. — Больше нет ярости и огня. Только тихий, безучастный пепел. — Меня сопровождали твои псы. Удерживать не стали. Но и не заступились ни за кого.

Молчание. Тяжелое, горькое, невозможное. Единственно возможное.

— Убей меня. Если ты сможешь жить после всего этого, то я — нет.

2

Площадь перед тюрьмой. Плаха под алым сукном, палач с топором наперевес. Сегодня здесь умрут родственники Эйды. Тихой, безучастной Эйды. Она вновь замолчала после той, единственной вспышки. Ни слова не возразила даже против того, чтобы остаться сегодня дома… точнее, в особняке Ревинтеров. Впрочем, кому охота смотреть, как убивают родных?

Роджер и сам предпочел бы здесь не появляться. Это отец жаждет в полной мере насладиться победой, а сыну она будет до конца его дней в кошмарах сниться. Но выбора нет. Парадный мундир — и извольте присутствовать на действе. От начала и до конца.

Бертольд Ревинтер — рядом. На белом коне. И штатское идет министру финансов куда больше, чем пресловутый мундир — его сыну.

Замерла площадь. Тишина. Молчат аристократы, палач у алой плахи, золотодоспешная стража. Со скрипом отворяются тяжелые тюремные ворота…

На самом деле всё наверняка не так. Где-нибудь на том конце площади пересмеиваются простолюдины. Кто-то чавкает, шумно и со вкусом жует пироги с потрохами. Или хлеб с солью. Горожане заигрывают с горожанками. Лают собаки, мяукают кошки. Каркает воронье — куда ж без него?

Просто Роджер ничего этого не слышит. Может, потому приближение одного из отцовских людей заметил даже раньше, чем сам отец?

— Что случилось? — послушный сын едва дождался ухода гонца. Сердце бешено застучало сумасшедшей, невозможной надеждой.

Вот сейчас… Сейчас произойдет что-то, что предотвратит казнь невинных людей! Пожалуйста…

— Плохо, — хмуро ответил Бертольд Ревинтер. И Роджеру вмиг стало ощутимо легче. «Плохо» — это значит «хорошо». — Тенмар жив. Анри Тенмар.

А вот это — и плохо, и хорошо сразу. Скверно, потому что если жив Анри Тенмар — не жить Роджеру Ревинтеру. Хорошо, потому что то убийство — слишком подлое. Хоть его, оказывается, не было!

— Точно известно?

Они с отцом — конь о конь. Хоть картину пиши о трогательно любящих друг друга родственниках!

— Его видели в лагере Всеслава! — сквозь зубы процедил министр.

Роджер несколько удивленно взглянул на почти всесильного родителя. На глазах младшего сына отец за почти двадцать лет терял выдержку считанные разы. И сегодня — один из них.

Ладно — Роджер, но почему Бертольд Ревинтер так боится Анри Тенмара? Регент — государственного преступника и разбитого в пух и прах мятежника? Причем, даже не главнокомандующего мятежников.

— Отец, — паника Ревинтера-старшего неожиданно придала уверенности младшему, — Анри Тенмар с тремя пулями в груди рухнул в ледяную воду. Вряд ли амалианки стали бы спасать его. Скорее сдали бы нам за хорошую плату. Значит, ему пришлось плыть к берегу. В Месяце Рождения Весны — когда лед две недели как вскрылся. Плыть, истекая кровью.

— Значит, он в огне не горит и в воде не тонет! — раздраженно прошипел отец. Прошипел⁈

— Ошибка исключена?

— Не исключена. Но я знаю, это — он.

— Возможно…

Вся тяжесть прошедших шести недель в Лиаре навалилась разом. Тенмар выжил. Враг — жив… а заложников это не спасет. Даже если переодетый под простолюдина или наемника Тенмар сейчас в толпе — он лишь бессильно сжимает кулаки. Просто будет смотреть на казнь тех, кого не сумел спасти. На казнь Ирии Таррент.

Кто из солдат пялился в замочную щель и пялился ли вообще? Но сплетня пошла кругами по воде. Весь лагерь три недели судачил, что Ирия Таррент — любовница погибшего мятежника Тенмара. Одна из любовниц.

Отец, услышав, ухмыльнулся и сказал:

— Вполне возможно.

А Роджер…

Тенмар — красавец и герой. Лихо прыгнул прошлой осенью через два повышения. Подполковник в двадцать пять лет. Любимец дам — особенно светских красавиц. И всё же…

Никто прежде не говорил, что Анри Тенмар — любитель незрелых фруктов. С четырнадцатилетними путаются или безусые юнцы, или траченные молью «седина в бороду, бес в ребро» почтенные отцы семейств. Анри Тенмару — двадцать пять, и в женщинах он недостатка не знал. А средней дочери бунтовщика Таррента не дашь больше ее четырнадцати.

Роджер первым посмеялся бы над такой сплетней — не будь упомянутая, едва вступившая в брачный возраст девица яростной зеленоглазой ведьмой Ирией Таррент. Во всяком случае, сам он…

Красавицей ее не назовешь. Черты лица слишком резки, а фигура… как у любой северянки в таком возрасте.

Но даже сейчас стоит ее вспомнить — и кровь закипает в жилах! Именно Ирию, а не Эйду выбрал тогда пьяный от крови «победитель». Ее жаждал подчинить, заставить покориться, понять, кто здесь хозяин! И сколько ни убеждай себя, что отец — прав… Даже не зарежь девица такого «хозяина» при первом удобном случае — вопрос о главенстве был бы решен очень скоро. И не в пользу Роджера.

И всё равно!..

Дверь в Ауэнт таки открылась — потому что двор начал заполняться людьми. Такими отсюда маленькими, смешными человечками. Как быстро Роджер сможет разглядеть среди них Ирию? А Иден?

Хорошо, что Эйды здесь нет. Ни в толпе узников, ни среди зрителей.

По-весеннему ласковое солнце медленно вползает на горизонт. Словно издевается над приговоренными.

А отец? Насколько он доволен? Роджер резко обернулся к человеку, устроившему всё это.

А смотрит тот вовсе не на мрачный тюремный замок. Бертольд Ревинтер не отрывает хмурого, раздосадованного взгляда — да, сейчас он не в силах это скрыть! — от другого конца площади. А тот стремительно заполняется скачущими во весь опор черно-серебряными всадниками — не меньше трех сотен! Словеонцы.

Невозможно не узнать и предводителя. На белоснежном «дикаре-илладийце». Роковую площадь посетил лично князь Всеслав Словеонский и Старградский. Еще вчера не собиравшийся присутствовать на казни.

Зла пленникам — матерям, женам, сестрам, детям мятежников — Ревинтер-младший не желал. Но сердце захолонуло. Анри Тенмар во главе отряда повстанцев сейчас встревожил бы меньше. Даже если бы на глазах у всех отбил пленников и умчал их в неизвестном направлении. Потому что выигравший одну сшибку бунтовщик и вполовину не так страшен, как ставший врагом союзник. Сильный союзник.

Обреченные на казнь (или уже нет?) пересекли двор. Им предстоит последняя дорога. Если не спасет всадник на белом коне. Герой в черном с серебром.

Ирию Роджер узнал в толпе совершенно неожиданно — хоть она и стояла в первом ряду. Но светловолосых женщин и девушек оказалось много, а блеска изумрудных глаз издали не разглядишь. Зато в воротах, между двух тяжелых железных створ, гибкая фигурка и резковатые черты сразу бросились в глаза. Даже несмотря на то, что рядом всхлипывала одна из самых красивых дебютанток прошлого сезона, — Роджер видел ее на многих балах и узнал сразу. Дебютантка красивее, Ирия — ярче.

Она застыла на месте, на какой-то миг на полшага отстав от подруги по несчастью. Испугалась? Ослепил еще по-зимнему поздний восход солнца? Или увидела возможных спасителей?

Стремительный, почти скользящий шаг назад. Всё-таки испугалась? Не бойся, Ирия. Всеслав вряд ли притащился ни с того, ни с сего.

Нырок назад — сразу на три шага. Ошеломленные лица двух отодвинутых в стороны женщин. От Ирии такого не ожидали?

Нахмуренно переглянулись конвоиры.

Настолько потеряла голову? Так ты тоже способна так бояться, Ирия? Ты только казалась…

Или смерть на плахе для тебя — настолько страшнее, чем в честном бою? Возможно. Самого Роджера одинаково пугает и то, и другое.

Девушка стремительно вынырнула из толпы — по-прежнему легкая, гибкая и… уверенная. Та же зеленоглазая пантера, что держала нож у горла Эйды. Та, что собиралась драться плечом к плечу с Тенмаром. Тогда почему?..

Ирия влечет за собой две хрупкие фигурки. Светловолосую девочку лет десяти-одиннадцати и смуглого мальчишку помладше. Сестру? А второй — кто?

Средняя дочь лорда Таррента вместе с детьми выступила из сгрудившейся у ворот толпы, обогнала застрявших в воротах смертников. Бывших — но еще не знающих об этом.

Ирия, не оглядываясь, миновала рыдающую, беспомощно озирающуюся в поисках спасения дебютантку. И четким, решительным шагом направилась к словеонцам. Судя по всему — прямиком к Всеславу.

Замерла во дворе тюрьмы очередь из обреченных. Кажется, что слышишь еле различимый стук легких шагов по каменным плитам мостовой. По «дороге смерти».

Гордо вскинув голову, спешит навстречу победе или гибели светловолосая девушка. Справа от нее — сестра, слева — чей-то чужой ребенок. Или не совсем чужой.

Ближе, ближе… Теперь ясно различимо лицо… глаза. Ни тени страха, ни следа слез — сегодняшних или вчерашних. Первое впечатление не обмануло — Ирия Таррент не умеет плакать. И никогда не умела.

Любовница ли она Тенмару? Да запросто! Такая — может.

Если Всеслав и удивился, по его лицу Роджер ничего прочесть не смог. А девушка остановилась в полутора шагах от словеонского князя. И на всю застывшую в немом молчании площадь прозвенел ясный и четкий голос:

— Я, Ирия Таррент, вторая дочь лорда Эдварда Таррента, во имя Творца Милосердного и Всепрощающего прошу помиловать детей, не достигших брачного возраста.

Четырнадцати лет.

— И вы, юная дама, конечно же, еще не достигли его? — Если Всеславу и понравились ее слова — его насмешливый голос ничем этого не выдал.

— Достигла, ваша светлость. Еще в начале этого месяца.

Ирия смотрит только на Всеслава, и лица ее Роджеру сейчас не видно. А какой у нее наверняка взгляд!

В Словеоне и Ормхейме женщинам разрешено служить в армии — хоть этим и мало кто пользуется. Всеслав должен оценить такую смелость.

— Тогда моя новость понравится вам, графиня, — северный князь улыбнулся чуть теплее. — Сегодня будут помилованы все. Вы и ваши родные смогут вернуться домой.

— Он что, спятил⁈ — отец, не сдержавшись, выругался вслух. — Да кто ему…

Ответ они заметили одновременно. Площадь окружена войсками Всеслава — незаметно подтянулись со всех сторон. Даже мимо дворца Эрика Ормхеймского. Его армия тоже расквартирована под Лютеной. Не вмешался — значит, договорились. И, возможно, Ревинтерам теперь конец…

Всеслав наклонился в седле. Блеснуло золото:

— Возьмите, графиня. — То, что князь снял с шеи, скользнуло в руку Ирии. — Если вас задержат в воротах — покажите эту безделушку.

Девушка словно стала еще выше. И увереннее. Чуть встряхнула распущенными волосами (другие женщины завязали их перед плахой, а она — распустила) и неторопливо, пристальным взглядом обвела врагов. Всех. Словно запоминая.

Роджер невольно вздрогнул, когда ледяные изумруды на миг прожгли его. И скользнули дальше — к Бертольду Ревинтеру. Взгляд молодой львицы, только что ощутившей собственную силу. И сразу наметившей добычу.

— Пожалуй, я провожу вас, графиня. Вас и ваших людей, — отвесил прямо в седле легкий полупоклон Всеслав.

Ваших? Насколько иронично он признал ее командиром всех обреченных?

— Должен же я убедиться, что с вами всё в порядке. Прошу, — рука в перчатке легко подхватила Ирию в седло.

Теперь ее лицо сияет. Ярче воцарившегося на розовом небосклоне утреннего солнца. Ирия Таррент — счастлива. Что было у нее с Тенмаром — точно знают лишь они двое. Но вот что бойкая девица всего минуту как присмотрела нового любовника — это к гадалкам не ходи.

А вот Всеслав… Холодное, насмешливое лицо, чуть едкая улыбка. Но Роджер Ревинтер видит это, а Ирия Таррент — нет. Ничего у тебя на сей раз не выйдет, «вторая дочь Эдварда Таррента». Поищи преемника Тенмару не в семье словеонских князей.

Впрочем, Роджер ошибается. Не ничего. У нее получилось всё, кроме вскружившейся от внезапной любви белокурой головы Всеслава. А вот у Ревинтеров действительно — ничего. Абсолютно.

3

Отец — пьян. И то, что Мален или Канви в таком же состоянии заявят, что трезвы как оконное стекло в ясную погоду, — ничего не значит. Для Бертольда Ревинтера это — предел. Означающий, что министр финансов и влиятельнейший из Регентов сорвался.

— Лиара мы лишились, — в третий раз повторил он. — Но это ничего! Титулом я тебя так или иначе обеспечу. Не слишком-то нам и нужна была эта змеиная провинция!

Пляшут синие стены отцовского кабинета. Синие стены, ало-оранжевые пятна. Болотные огни тянут в ледяную трясину. В нее проваливаешься… и тонешь, тонешь, тонешь!..

Значит, провинция была не нужна? Умирающие женщины, повешенные дети, горящие дома… мертвые глаза Эйды. Всё это было не нужно⁈ Тогда — зачем⁈

— Ничего, — тяжелая рука отца ложится на плечо… давит. Пьяный голос чуть заплетается. Лишь «чуть» — и от этого еще страшнее. — Ничего, Роджер, с Всеславом мы еще посчитаемся! Придет наше время! Все Регенты возмущены его самоуправством, все! Кроме кардинала… но мы и на него управу найдем. Кардиналы — не вечны, а Его Высокопреосвященство Александр — весьма стар!

Рука на плече нервно сжимается, сдавливает сильнее. Останутся синяки… они всегда остаются, если сильно сжимать. У Эйды тогда все плечи были в синяках, а ведь Роджер ее ни разу не ударил… нет, раз было — чтобы прекратить истерику. А вот держать — держал предостаточно…

— Роджер! — рука уже не сжимает плечо, теперь она его трясет. — Да что с тобой?

— Что мы будем делать? — Повернуться, взглянуть в глаза. Никогда не помогало. Но, может, сейчас — когда несгибаемый отец утратил выдержку? Насколько это вообще для него возможно… — Если не считать титула и мести Всеславу — что мы будем делать?

Кажется, Роджер сорвался на крик. И на истерику. Трезвую — потому что, в отличие от отца, сегодня ни капли не пил.

— Ты о чём?

Не подействовало. Вот Всеслав бы взглянул…

— А, об этой девице… — Роджер спрашивал не только об Эйде, но отец не понял. Как всегда. — Тебе не придется на ней жениться, так что успокойся. Девица Таррент вернется к папеньке с маменькой, ты останешься свободным, и мне не придется сочинять для твоей жены несчастный случай. А со временем женишься, на ком захочешь. Все довольны, и каждый остался при своем, ты не находишь? Твое здоровье! — отец поднял очередной бокал.

Роджер чуть не отвел взгляд. Плещущаяся за стеклом темно-рубиновая горечь слишком напоминает кровь.

— А если я не передумал жениться на Эйде?

— Роджер! — вздохнул Ревинтер-старший, залпом осушая бокал. — Ее теперь никто за тебя не отдаст. Смирись. Всеслав еще получит свое, дай только срок!

— Разве лорд Таррент не понимает…

— Он понимает, что если отдаст тебе дочь, между тобой и титулом будут стоять лишь две жизни — его и его щенка! — прорычал отец. — Он еще не настолько сошел с ума. Не убивайся так — обеспечу я тебя другим титулом. Графский не обещаю, но виконтом или бароном станешь, дай только срок!

С чего ты взял, Роджер Ревинтер, что отец поймет тебя сейчас — если не понимал прежде? Что никогда не мешало ему прекрасно тобой манипулировать…

— Да не горюй ты так! — не потерявший ни поста, ни Регентства матерый интриган хлопнул сына по плечу. Что ему свойственно еще меньше, чем пьянство. — Нам ничего не грозит. Эдвард Таррент теперь будет сидеть тише воды, ниже травы. У него еще две дочери — пожалеет хоть их. А сынок у него — трусливый, безвольный слизняк, поверь на слово. Я таких издали чую.

Как много, оказывается, общего у Роджера Ревинтера с Леоном Таррентом. А он-то и не знал…

— Наиболее опасна средняя дочурка. Ты видел ее глаза?

Видел. Но полагал, что отец тогда прожигал полным ненависти взглядом Всеслава Словеонского.

Ошибка. Очередная. У Бертольда Ревинтера — два глаза.

— Но и здесь проблем не будет. Запуганный папаша ей не поможет. Про брата я вообще молчу. Значит, будущий супруг… Плохо, что она уже в брачном возрасте… и хорошо, что имела место та история с Тенмаром. При умелом подходе весь высший свет заговорит, что средняя девица Таррент — любовница покойного мятежника…

— Она — действительно любовница, а он — действительно покойный? — уточнил Роджер. По-настоящему интересуясь лишь второй частью вопроса.

— К сожалению, не покойный, но свету об этом знать незачем! — хохотнул отец.

Длиннопалая, унизанная перстнями рука уже привычно тянется к ополовиненному графину. Алое в светлом. Будто кровь наполовину вытекла из тела…

— А девица?

— Не покойная, к сожалению. Пока. А, ты о том, лишил ли ее Тенмар невинности, и было ли ей еще чего лишаться? Знаешь, а я бы не удивился. В Лиаре полно конюхов… не смейся, конюхи разные бывают.

Кто — Роджер смеется? Он больше никогда не сможет смеяться — даже над собой!

— Ну, хорошо, не конюхи — солдаты лиарского гарнизона. Ты ведь видел эту девицу? У нее совершенно бесстыжие глаза. Такие не бывают у нормально воспитанных барышень…

Нормально воспитанных. Таких, как Эйда. Готовых жертв для любого подонка.

— … я такие видел у Кармэн Вальданэ — тоже, кстати, любовницы Тенмара. Ни один нормальный мужчина не женится на женщине с подобными глазами…

А теперь нормальный — это такой, как Бертольд Ревинтер? Или как его сын? Ирия Таррент точно с радостью обойдется без любого из них.

— … если не желает стать рогоносцем, разумеется. А уж после ее выходки на площади — поверят в десятки ее любовников. Нам останется лишь подтолкнуть сплетню в нужное русло. А на гулящей подстилке мятежника — хоть живого, хоть мертвого — не женится даже проигравшийся в карты седьмой сын нищего рыцаря.

А вот теперь вопрос: тот подсмотренный неким солдатом поцелуй Тенмара и девицы Таррент существовал на самом деле? Или тоже — удачный плод очередной задумки предусмотрительного отца? А солдат получил за передачу байки остальным звонкую монету. Чтобы никто из «нормальных» людей не жалел о казни Таррентов. В этой семье, дескать, еще и девицы гулящие.

— Есть еще младшая…

В пьяном виде отец, оказывается, вдобавок склонен философствовать. Долго и занудно.

Нет, Роджер Ревинтер все-таки будет сейчас смеяться. Хохотать в голос. Слушая фантазии отца теперь уже об Иден Таррент и горячих лиарских конюхах. И о вышколенных солдатах гарнизона, готовых выполнить любой каприз юной хозяйки.

— … но ее можно не бояться — с такой-то внешностью. Подобная тихоня и серая мышь подцепит в лучшем случае провинциального барончика. И будет рада, что польстился хоть такой! У тихонь не бывает ни связей, ни влияния. Иден Таррент никогда не станет хоть сколько-нибудь привлекательной — разодень ее хоть в какие шелка-бархаты. Запомни это, Роджер…

Роджер запомнил. Особенно речи отца в походном шатре — на границе Лиара и Ритэйны. Итак, Бертольд Ревинтер, это тоже было ложью? Иден Таррент никогда не была опасна, не так ли?

— А как же твои слова неделю назад? Что следует опасаться ее будущего супруга?

— Лучше не рисковать, если можно риск исключить! — Отец раздражен. Оттого, что поймали на вранье, или просто много выпил? — Да и ты должен был перестать распускать сопли.

— Ты добился успеха. — Кажется, отчеканить получилось. Только Бертольд Ревинтер даже не дрогнул. — Сопли распускать я больше не стану.

— Я рад, — кивнул отец. Вновь протягивая руку ко второму — пузатому, на глазах пустеющему — собеседнику. — Будешь?

— Нет.

Что решено — нужно делать на трезвую голову.

Роджер вернулся в свою комнату. В ту самую, где вырос, прочел столько замечательных книг… ничему его не научивших. Где грезил о подвигах, мечтал поступить в Академию.

Обитые шелком стены. Портьеры в золотистых тонах. Такой комната была при матери, такой сын ее и оставил. В незначительных мелочах отец шел Роджеру навстречу. Чтобы в главном всегда заставить сделать по-своему.

Роджер молча переоделся в мундир лейтенанта. Военный, не парадный. Открыл чернильницу, достал перо.

«То, что я сделал, несовместимо с честью офицера».

На белом квадрате чернеют подсыхающие строки. Всё, что останется от него самого, его чувств и поступков. Вся жизнь поместилась в нескольких словах.

А тело и следы крови уберут.

Кресло. Тоже мамино любимое. Она всегда здесь сидела, когда заходила в комнату сына.

Пусть это произойдет здесь.

Роджер Ревинтер сел, выпрямился, насколько смог. Приставил пистолет к груди и спустил курок…

4

…Неизвестно чью карету подбрасывает на ухабах. Будто дорога вдруг стала взбунтовавшимися волнами Альварена. Только на сей раз лодка снабжена крышей и стенами и темна, как зимняя ночь. Не видно ошалевшего озера.

Остановилась колымага резко — Роджера аж швырнуло вперед. Едва успел схватиться за край узкой скамьи.

Дверца резко распахнулась, впуская солнечный совет и прогоняя иллюзию былого ужаса.

— Выходите, капитан Ревинтер.

Выходи, чего уж там? Ты в очередной раз прибыл, куда не хотел, чужая игрушка. Может, в этот раз обойдется хоть без подлостей, совершенных по чужой указке?

Ого, какой особнячище! И сколько же тогда фонтанов в саду у императора? Хотя, возможно, в Квирине знать живет богаче правителя. Раз уж он тут чисто формальный.

Изнутри жилище неизвестного Роджеру (и наверняка известного всей Сантэе) патриция не уступало в роскоши ни внешней отделке, ни саду.

Кричащие яркие краски, статуи — одна древнее другой, а уж вазы… И стоимость цветов в них!

А что это за сюжеты на стенных фресках и голубом полукуполе потолка? Зачем столько альковных зарисовок, это же все-таки не бордель? Или он самый? А может, салон какой-нибудь известной куртизанки?

И для чего ж ты мог понадобиться куртизанке, тем более — известной, а, «капитан» Ревинтер? Денег с тебя не возьмешь. Твой отец прелестницу тоже отблагодарит вряд ли. А если ей просто интересен юный красавчик — за этим не к тебе, а к Эверрату.

Разве что привлекла твоя слава насильника юных дев. Тогда красотка опять же будет весьма разочарована. Хотя бы твоим внешним видом. Не тянешь ты на коварного злодея из рыцарского романа, и сам это знаешь.

Лестница, свечи, красный ковер. Похожий есть дома. Лежит с тех пор, как…

Отец говорил: «хочешь узнать о хозяине — присмотрись к слугам». Пышные ливреи, угодливые лица. И страх в глазах. Дома прислуга одевалась намного проще… но от того, что одно блюдо разложат в разную посуду, вкус не изменится. Будь у отца не слуги, а рабы, как в Квирине, — боялись бы хозяина не меньше.

Кабинету тоже стыдиться нечего — вполне соответствует саду, дому и слугам. «Лепота» — как говорят в Словеоне.

— Здравствуйте, капитан Николс. Или вы предпочитаете «виконт»?

— Мне всё равно.

Ладно хоть не куртизанка, а вельможа. Лет тридцати или чуть моложе. Жгуче-черноволосый, темноглазый, яркогубый. То ли красавец из девичьих грез, то ли вампир из легенд Мэнда. Тех, что по ночам рассказывают у дружеских костров. И громко смеются за чашей вина — потому что рядом верные товарищи и ничего не страшно.

Хозяин дома улыбается во все белоснежные зубы. Безупречно ровные.

А вот и кресло для гостя — мечта любого политика. Из такого попробуй взвейся «подобно стремительному барсу». Впрочем, Роджер бы и со стула так не вскочил.

— Позвольте представиться, виконт. Патриций Луций Помпоний Андроник. Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, благодарю вас, — вежливо ответил Роджер.

— Тогда, если не возражаете, сразу перейдем к сути дела.

— Я слушаю вас.

— Виконт, хотите ли вы вернуться домой?

— Я полагаю, этот вопрос беспредметен, — всё так же вежливо улыбнулся Ревинтер-младший. — В Эвитане я — вне закона. «Дома» меня ждет расстрел. Или плаха — потому что я усугубил вину побегом и убийством конвоиров.

Сразу две тонких черных брови — явный плод усилий лучших куаферов Сантэи — поползли вверх. Двумя изящными червями.

— Как? Разве Тенмар вам не сообщил? В Эвитане с вас сняты все обвинения, виконт. И вы — совершенно свободны… за исключением того, что связаны приказом Тенмара. Лишняя причина, чтобы задуматься: кому можно доверять, кому — нет. Не так ли?

А есть те, кому — можно? Ну разве что Сержу — в некоторых вопросах. И еще себе — иногда.

— Но что бы там ни думал Тенмар, это еще не значит, что вы не сможете вернуться домой.

— Это значит, что я просто должен правильно выбирать друзей и союзников? — помог собеседнику Роджер.

Новоиспеченный друг и союзник поощрительно рассмеялся:

— А я-то думал напомнить о вашем настоящем месте в этом мире. Скажем, что это место — высший свет, а не армия. А вы и сами всё прекрасно понимаете.

— Понимаю, — невинно улыбнулся Роджер. Как привык — Алану в первые дни их знакомства. Когда еще доверял ему, как родному отцу. То есть ни капли.

— Как видите, я многое о вас знаю. Поверьте, я достаточно проницателен.

А еще более — самодоволен.

— Военную форму вы надели сначала по приказу отца, а потом — чтобы оказаться от него подальше.

В доме Бертольда Ревинтера действительно окопался шпион этого Андроника, или он просто так хорошо угадал?

— Мне было очень тяжело… — Роджер отвернулся, разглядывая расписных птичек на вазе. Красивых. И очень дорогих. Того, кто запечатлел их на этой посуде, нет в живых уже веков десять. — Я был опозорен… мне руки никто не подавал. Я думал, что хуже быть уже не может. Но потом я оказался здесь, среди этих людей…

А теперь — поднять взгляд на собеседника. И побольше отчаянной тоски в глазах — в тебе ведь ее много.

— Я согласен на всё! Помогите мне вернуться домой!

Получилось! Проклятие, получилось! В глазах «проницательного» патриция — снисходительная, чуть презрительная жалость к так легко сломавшемуся «вербуемому». А ее мы «не заметим».

— Конечно же, я помогу вам, виконт. Для этого вы здесь. Ну, успокойтесь же, Роджер!

Перешел на имя. Значит — точно перестал воспринимать всерьез. Или тоже играет? До отца ему далеко, или… Или Ревинтер-младший столь же проницателен, сколь считает таковым противника.

Камень-кинжал-бумага — вечная игра политиков. Камень затупляет кинжал, кинжал режет бумагу, бумага оборачивает камень. Птица когтит змею, змея кусает кошку, кошка рвет птицу…

— Вы мне поможете?

Тебе — двадцать один, и ты — слюнтяй и папенькин сынок. А вдобавок — подлец и безвольная тряпка. Даже не слишком придется врать, не так ли?

— Вы действительно вытащите меня отсюда⁈

А вот теперь — безумную надежду во взгляд. То, чего в тебе нет и быть не может, но ты уж постарайся. Только не переиграй! Подумай… представь, что кто-то когда-нибудь пообещает найти твою дочь!

— Да, виконт. Но чтобы у меня появилась возможность помочь вам, вы должны помочь мне.

— Я готов… — Немного запнуться. Ты — трус, не забывай.

— Есть те, кто будет ставить палки в колеса моему влиянию, а значит — и вашей свободе, виконт.

А теперь — внимательнее, Роджер Ревинтер. Сейчас этот столп проницательности сдаст тебе своих врагов!

— А им можно как-то помешать?

Стоп! Немного, но переигрываешь.

— Можно помешать любому врагу — запомните это, виконт.

Можно. Вопрос лишь в цене. И — насколько серьезно помешать…

— В семье одного из знатнейших квиринских патрициев требуется учитель эвитанского и мидантийского. Вы ведь знаете языки, виконт?

Глава 6

Глава шестая.

Эвитан, Лютена. — Квирина, Сантэя.

1

Сегодня Элгэ потратила на одевание времени вдвое против обычного. Спать пока желания нет. Оно появится ближе к обеду — это уж как пить дать. Но пока можно всё обдумать. И попытаться успокоиться.

Причем «успокоиться» — вовсе не значит немедленно выкинуть из пустой головы «ночные бредни» и радостно сунуть ее под куриное крыло. И остаться в полной уверенности: раз утро пришло — то и странная угроза больше не вернется. А следующая ночь не наступит никогда…

Нет, обдумать-то Элгэ обдумала всё — едва осталась одна. Ночное происшествие — талантливо поставленный спектакль? С целью войти в доверие к глупой и впечатлительной илладийке? Эта версия пришла в голову первой.

Войти в доверие… а то и соблазнить. То, что так не соблазняют… ну а кто сказал, что Юстиниан вообще умеет это делать? С куртизанками-то особого опыта не надо.

Еще Элгэ (уже подготовленной странным, мягко говоря, поведением мужа) могло «причудиться» всё, что угодно. Она же ничего не видела! Ничего такого, что можно схватить за руку (лапу, щупальце, клешню).

Сколько раз в детстве напару с Виктором бегали по ночам на кладбища и в заброшенные, пользующиеся дурной славой деревенские дома. И ни разу ничего не мерещилось. А тут вдруг… Ладно, всё когда-нибудь бывает впервые — сказал некий аббат. Стучась ночной порой в келью к самой благочестивой монахине…

Но и последняя дура-северянка при свете дня лишь рассмеется над ночными страхами. А Элгэ даже сейчас — когда можно солнечных зайчиков зеркальцем ловить, при одном воспоминании о прошлой ночи колотит глухая, липкая дрожь! Яркий свет тускнеет, тепло исчезает из комнаты… и из сердца и души. Зато неотвратимо подступает тоска — черная, безнадежная, безысходная. Не злая, а именно тупо-покорная. Когда не хочется уже ничего. Будто за окном — по-прежнему ледяная, северная зима.

Или — серая, промозглая зима Вальданэ. А по следам неотвратимо мчит погоня. То ли в неделе пути, то ли — в нескольких часах…

…Нужно заснуть — всего-то часа четыре осталось, даже меньше. А завтра — новый, изнурительный день… если не схватят еще до рассвета.

Нужно спать — и не спится. С самого начала пути. Восьмую ночь подряд.

И кажется, что ты, наоборот, не в силах проснуться. Вырваться из бесконечного ночного кошмара. Где вместо родных и чужих лиц — маски. А весь подлунный мир кривляется и пляшет в нескончаемом змеином танце. И рябит в глазах…

Приемная мать от горя почернела с лица, а ведь ее до этой зимы Элгэ ни разу не видела даже грустной. Окаменевшая от горя Кармэн — это по-настоящему страшно. Но не страшнее причины горя, а с ней Элгэ теперь жить. Каждый миг заставлять себя дышать. Потому что больше всего на свете хочется всадить в сердце кинжал. Чтобы уже ничего не чувствовать…

Маски пляшут, ведут взбесившийся хоровод. Страшно. Больно. Холодно. Невозможно ни о чём думать, а не думать не получается. Боль ползет в душу скользкой змеей… и намертво впивается ядовитыми клыками. У нее много-много зазубренных зубов. И бритвенно-острых гарпунов-когтей.

Лучше думать о масках. Они хоть живые…

Раненый Грегори — в него по пути намертво вцепилась лихорадка.

Бледная, как сама смерть, Алекса — от нее ни на миг не отходит Витольд Тервилль.

Осунувшаяся Арабелла — от бедняжки осталась одна тень.

Элгэ цеплялась за реальность, ухаживая за Грегори и присматривая за Беллой. Иначе впору сойти с ума. И подступает действительность — где больше нет Алексиса.

И всё время холодно! Элгэ мерзла от безысходности побега, от невозможности вернуться домой, от тревоги за оставшегося (брошенного!) в Эвитане Диего. (Плохо тревожилась — раз бросила!) За Эсту и Криса. За озорного и веселого Кора Эверрата. За всех…

И замерзала от горя, а в душе наравне с невыносимой болью поселилась зимняя тоска. Устроилась навечно.

Тогда так казалось.

Элгэ мерзла у самого жаркого очага — и жаждала самой жуткой мести убийцам Алексиса.

Тогда илладийка поняла, сколь счастливой была прежде — когда любимый был жив. И ему светили те же солнце и звезды, что и ей…

В восьмую ночь, вчерную напившись, Элгэ впервые сумела заснуть. В постели Виктора Вальданэ. Что за стеной — Кармэн… тоже не одна, в таком состоянии было плевать. Впрочем, та ничего и не заметила…

Анри Тенмар сопровождал беглецов до самой границы Аравинта. Анри, вытащивший из самого пекла Грегори…

Кто вытащит Элгэ, Диего и Алексу теперь?

И с чего той тоскливой дорогой думалось, что хуже быть уже не может? Они все еще были вместе… почти все.

Хуже — когда северные дикари Эрика топчут землю Аравинта! Когда Витольд бесследно сгинул в Эвитане. Алексу вот-вот обвенчают со свинопринцем! И Диего… неизвестно, что с ним, но ледяной кулак, и без того намертво стиснувший сердце, при упоминании о брате сжимается еще сильнее! А из легких исчезает воздух…

Ну вот и всё. Илладийский наряд нужен как теплый солнечный свет. В нем стало бы на порядок легче… только это — тоже самообман.

Усмехнувшись, Элгэ добавила к темно-вишневому бархату платья рубиновое колье. Улыбнулась собственному отражению. И вышла из комнаты навстречу супругу. Сегодня он впервые не кажется мороженой рыбиной.

Его рука — на нее илладийка оперлась — не дрожит. Зато напоминает неподвижный мрамор статуи. Будто все усилия как раз и направлены — скрыть дрожь.

Элгэ ободряюще улыбнулась одними губами. Юстиниан слабо кивнул в ответ.

Вперед! На штурм баррикад! На завтрак.

К моменту появления на пороге осточертевшей Гербовой Залы илладийка уже не удивилась бы ничему. Даже встреть их там вместо портретов четы (то есть — троицы) Мальзери… да всё, что угодно!

Неужели еще вчера Элгэ умирала от скуки? Кажется, тот период ушел в небытие навсегда… но вот хорошо это или плохо?

Плохо — причем без разговоров. Когда всякая дрянь мерещится по ночам — уже паршиво. Но если она еще и днем вот-вот почудится…

… — В жизни всё повторяется дважды… — поигрывая бокалом с вином, задумчиво проронила как-то Кармэн. Года три назад.

Задумчивость означала для нее крайнюю степень грусти. А потом герцогиня Вальданэ залпом осушила бокал. И лихо швырнула им в стену, не жалея мидантийский хрусталь. Дорогой, а главное — красивый. И жалобный звон смешался с заливистым смехом.

— А если уж на то пошло — оно повторяется бессчетно. Хорошо еще — не всё запоминается. Иначе впору застрелиться со скуки…

Завтраки, обеды и ужины «в кругу семьи»… все дни брачной жизни похожи один на другой. Как яблоки с одной ветки. Но сейчас Элгэ предпочла бы, чтобы и этот не отличался от прочих.

Сегодня она наберется смелости и выспросит муженька обо всех подробностях тайн его семейства. Особенно связанных с жутью прошлой ночи. С Элгэ хватит вынужденной бессонницы. И заявившихся вместе с ней воспоминаний!

Когда герцогиня Илладэн (не собирается она считать себя Мальзери!) выяснит, в чём дело, — станет легче справиться с любой бедой. А даже если и нет — всё равно врага нужно знать в лицо! А то и по имени. Чтобы выбрать подходящее оружие. Раз уж Элгэ дурная карта легла угодить в семейство Мальзери!

Все расселись, а лопать никому не предложено. Чего ждем?

Или? Догадка шевельнулась прежде, чем волна неподконтрольной паники захлестнула сердце. Эти Мальзери Элгэ в истеричку превратят!

Октавиан возник на пороге Залы неслышной тенью. Или солнечным лучом в королевстве унылой тьмы!

— Вы опоздали! — кисло процедил свекор.

— Прошу прощения, отец, — юноша покорно склонил светловолосую голову. И лишь в черных глазах Элгэ успела поймать озорную ухмылку.

— Займите свое место. Творец Милосердный и Всепрощающий, благослови эту трапезу… Приступим.

Илладийка украдкой стрельнула глазами в сторону Юстиниана. Тот и не подумал обмолвиться о приезде брата. Ну и пусть!

К счастью, она сегодня — безупречно красива. Скрытое восхищение, на миг промелькнувшее в глазах Октавиана, сказало Элгэ всё.

В Вальданэ она была уверена в своей власти над мужчинами. Может, неплохо действует и здесь? Если, конечно, рядом — не грязная, похотливая скотина, вроде Гуго Амерзэна. И не бесчувственные ледяные глыбы в лице графа Адора или подлой змеи — Валериана Мальзери. И не влюбленные в других дам кавалеры — как ее собственный супруг.

Октавиан — здесь, и вряд ли он приехал без новостей. Сегодня Элгэ узнает о брате всё!

2

Завтрак прошел, как всегда — под гробовое молчание всех присутствующих. Вкус изысканных блюд не ощущался вовсе. Окажись у Элгэ в тарелке бумага и опилки — прожевала бы, не заметив.

Илладийке удалось ни разу не взглянуть в сторону Октавиана. В течение всей бесконечной трапезы! Удалось даже подавить разочарование и не дрогнуть в лице — когда младший из Мальзери встал из-за стола раньше всех. И, извинившись перед отцом, покинул Залу.

К себе в комнату Элгэ направилась не сразу. Сначала сходила в библиотеку за книгой, вернулась оттуда другим путем и прогулялась ровненько до оружейной — в соседнем крыле. Две служанки (тощая и не очень), один хмурый лакей и навязавшиеся кузина Мэйбелл и ее сестричка (старая дева, но в рюшечках) не спускали с хозяйской невестки горящих рвением глаз.

Илладийка про себя от души посмеялась. Прятать шпагу под бархатным платьем стоит лишь в самом крайнем случае. А кинжал у пленницы уже есть…

К моменту возвращения в общество настенных бойцов ситуация более-менее прояснилась. Не хватает пары штрихов… ну да и без них, возможно, обойдемся!

Она битых два часа шаталась по особняку. Не особенно приглушая голос, обсуждала с перезрелой приживалкой устаревшие даже по северным меркам платья и лютенскую моду. А любезная баронесса Эмилия Тауэнд (пятая дочь весьма родовитого и столь же нищего барона, ныне — сирота) с видом светской кокетки вовсю просвещала южную дикарку. Тоже не шепотом. А милейшая Мэйбелл пусть покривит тощие губы в ниточку. Раз мода и тряпки — «ниже ее принципов».

Раз.

Вчера вечером за ужином Октавиана не было. Сегодня за завтраком он объявился. Когда прибыл? Ночью? Элгэ поежилась — холод уже ушедшей лютенской зимы мигом забрался под легкое бархатное платье. И от души прогулялся по открытой спине…

Минувшей ночью произошло что угодно, но не радостная встреча вернувшегося из гостей сына.

Тогда — утром? Но Элгэ после такого прислушивалась особенно чутко. Ни стука копыт, ни лошадиного ржания. Даже собаки не лаяли. Никто сегодня не въезжал в ворота особняка. Не черным же ходом… От кого скрываться-то?

Два.

Девушка налила полный бокал белого илладийского, подмигнула воителям на фреске и с вазочкой фруктов уселась в кресло. Напротив невольных свидетелей пьянки. Вынужденных волею художника (не самого плохого, кстати!) вечно драться друг с другом. Вдруг бы они вместо этого тоже выпить предпочли?

Ваше здоровье, господа! Вам промочить горло не суждено и через века.

Итак, какова вероятность, что рыцарь предал даму?

И не стыдно так думать? Не стыдно.

Мала эта вероятность — даже исходя из доводов рассудка. Решил бы перейти на сторону отца — не подал бы кузине знак за завтраком. Хотел втереться в доверие? Тогда разумнее искать встречи, а не сидеть, запершись в комнате — мимо которой Элгэ проходила с кузиной Эмилией не раз и даже не два. Громко обсуждая мужиков и тряпки… галантных кавалеров и столичную моду.

Запершись в комнате…

Три.

Кстати, камердинера возле двери не наблюдалось. И «случайно стоящих» слуг — тоже. Элгэ сей факт, еще возвращаясь из библиотеки, отметила. Но это еще не значит, что слуг и камердинера нет внутри.

Нет, на заговор против лично некой илладийки ситуация не тянет. Дядя, он же свекор, — все-таки мидантиец или как? А раз заговора нет — какой смысл Октавиану идти черным ходом?

Потому что никак иначе он в особняк войти не мог. Разве что через крышу.

Четыре.

Что дело — дрянь, уже понятно. Осталось лишь определить, дрянь каких масштабов…

3

Последние ярко-багряные лучи заходящего солнца скользят по лагерю банджарон, по пестрому разноцветью палаток. Выхватывают центр табора… два полукруга воинственно орущих мужчин и женщин. И двоих дураков, собравшихся драться.

Чем этот день отличается от предыдущих, Анри так и не понял. У банджарон — свои верования. Но еще немного — и Тенмар по примеру товарищей решил бы, что баро просто столь изящным способом уклоняется от поединка. Даром не нужного ни одному из противников.

Дескать, драться будем, конечно. Всенепременно. Когда? Когда время придет. Может, лет через сорок. Ничего, нам спешить некуда.

А оказалось — есть куда.

Ну, зачем здесь мужчины — понятно. Глядишь, чего нового увидят и запомнят. Пригодится как-нибудь — в собственных драках. А вот для чего на мужской бой явилась целая армия банджаронских… дам? Выразить одобрение баро и презрение не оценившей его внимания полукровке? Или просто полюбоваться на двух полуголых мужиков? Благо — есть официальный повод. Мужья будут не в обиде…

Еще вслух засмейся, Тенмар!

Баро — ненамного старше Анри, крепок, силен, поджар. Справиться-то с ним можно, но вот с идеей «не лишить табор вождя» как бы не пришлось расстаться.

Дамское полукольцо расступилось, пропуская Эсту. И вновь сомкнулось за ее спиной. Если умрет Анри — значит, отступница виновна и должна покинуть табор. А в случае смерти баро ее просто изгонят. Что уже произошло, и далеко не сегодня.

— Перед лицом древних богов, я, Анри из рода Тенмаров, называю тебя, Звезда из табора Рамиро, своей сестрой. И объявляю, что готов драться за тебя, как требуют обычаи наших предков.

В древних богов банджарон он верит не больше, чем в кровожадную Виргу, но какая разница, во имя кого отспорить жизнь Эсты? Хоть Темного со всеми змеями!

Первые движения вечного, как мир, воинского танца — лишь разведка. Чьи когти и клыки острее, лапы мощнее, а хватка — безжалостнее.

Вечного, как мир. Старше самых древних людей и богов. Ибо придумали его не они.

Ты силен и ловок… нет, не враг — противник. Более чем достойный. Даже если сражаешься за то, чего Анри никогда не понять. И ты тоже не хочешь убивать. Значит — и не будешь.

Кор не простит своего отсутствия здесь и сейчас. И украденного боя. Ни баро, ни прочим банджарон, ни Анри, ни себе. Многие на его месте поступили бы так же. А Анри не простил бы себе гибели Конрада — в неравном поединке.

Вечный, как мир, танец. Камень-кинжал-бумага, птица-змея-кошка.

Ты так и не придумал другого плана, Тенмар. Значит — используй первоначальный.

Солнце садится.

И сейчас ты проиграешь, баро. Так, что никто не придерется и ни в чём не упрекнет. Кроме самых уж оголтелых, но с ними ты потом справишься сам.

И откуда бы ни пришло сейчас это знание — оно поможет.

Глава 7

Глава седьмая.

Эвитан, Лютена — окрестности Лютены.

1

Элгэ прождала мужа даже не до полуночи — почти до часу ночи. Прежде чем поняла, что сегодня он не придет вовсе.

Ночка намечается интересная — муж не явился, поклонник лезть в окно тоже не спешит. Ладно хоть вчерашняя жуть не возвращается. Но даже заявись она — Элгэ дважды по одному поводу дрожать не намерена. Огонь факела и чистая сталь — первейшее оружие против нечисти. И говорят об этом не только священники, но и деревенские бабки-ведьмы.

Огонь и сталь. Это не считая святой воды, но ее здесь нет. Еще, говорят, в таком деле хорош солнечный диск, но он пусть на шее и остается. Защищает владелицу.

А если Священные Свитки ошибаются — значит, не поможет ничто. Но страх еще точно никому не служил защитой!

Нечисть не появилась, липкая жуть не возвращается… а вот тревога — растет! И самое паршивое — неизвестно, за кого. Просто всё сильнее и сильнее.

«Если поймешь, что я — уже не я…»

А ну, прекрати — нашла опять, о чём думать! Паникерша бестолковая!

Бойцы на стене то ли усмехаются, то ли зло скалятся. В до блеска начищенном золотом подсвечнике колеблются свечи. С чего бы — Элгэ же не вставала… Кому тут нечисти не хватало, а?

Девушка поспешно подхватила подсвечник — едва от волнения не выронила. Ледяной пот прошиб всё тело — при мысли о едва не пронзившей комнату тьме. А вместе с мраком вернутся…

Проклятье! Темный и все змеи… (Заткнись — нашла, кого поминать!) Чуть дрогнул огонек — и Элгэ Илладэн в мгновение ока превратилась в перепуганную, истеричную бабу!

Делай что-нибудь, дура! Время утекает сквозь пальцы струйками илладийского песка…

Папа смеется на середине реки, мама грозит ему кулачком. Алекса в венке из белых лилий, Диего удирает от развоевавшихся сестер. Набежавшая волна рушит песчаную башенку…

Из горла рвутся сдавленные всхлипы. А слезы набегают на глаза, скатываются по щекам…

Элгэ не плакала, когда услышала о смерти Алексиса. А здесь, на севере…

Два часа ночи.

Октавиан не придет — как и его брат. Хотя можно, конечно, прождать до утра. А потом сказать, что всё равно ничего не могла сделать.

Давай, теряй еще одну ночь! Почему — еще? Что такого случилось в прошлую?

Тебе напомнить?

Дверь заперта снаружи… ну и заперта. Зато окно — свободно.

Если кавалер не лезет к даме — даме придется лезть к кавалеру.

Кинжал — с собой, а вот факел при всем желании не возьмешь. И внимание привлечет, и… нужно быть акробаткой из Ганги, чтобы скакать с ним по карнизам. Элгэ так не умеет, а экспериментировать — некогда. Нет времени на сломанные руки-ноги.

Ночь за окном угрожающе щерится почти непроглядной тьмой. В паре шагов ничего не видать. Сумрачный сад — зловещ, как замок мэндского графа-вампира.

Луна, где ты? А, вот — бледный, тусклый круг сквозь облака. Хищный проблеск — от него еще жутче. В той легенде погасло не только солнце, но и луна…

Вот-вот — еще под кровать забейся! Авось там не найдут…

Чего бояться вне пределов особняка, скажи на милость? Помнишь зловещие склепы и часовни в Вальданэ? Ничего там не было — и быть не могло.

А здесь если с чем дело и нечисто — так это с самим особняком.

Ничего, если на обратном пути в комнате не будут гореть свечи — Элгэ просто не полезет назад. Лучше быть трусливой дурой, но зато — живой.

Не будь в комнате ее мужского костюма, возвращенного по доброте Юстиниана, сейчас пришлось бы кромсануть кинжалом полы юбок.

— Чего уставились? — зло бросила девушка неутомимым бойцам. Влезая в такие родные штаны. — За столько дней не насмотрелись еще? Ничего, больше не увидите.

Решение вдруг пришло само. До этого Элгэ сомневалась — вернется ли. Теперь — точно нет. Что бы ни случилось — порог этой комнаты она больше не переступит! И этого особняка — тоже.

Значит, всё необходимое берем с собой. «Всё» — это немногочисленные деньги и драгоценности. Больше у нее ничего нет.

Всё. Прощай, виконтесса Эрден. Графиней Мальзери ты не станешь никогда, свой бы титул вернуть…

Знала б заранее, как карта ляжет, — никогда не отказала бы Виктору. И не смеялась бы над сожалениями стареющего Лоренцо, что он родился много раньше нее.

Недописанные наброски картин, детские и полудетские стихи, пара незаконченных пьес, фрагменты будущей исторической хроники — ей теперь не стать настоящей… Элгэ, взгляни правде в глаза — что бы ни ждало впереди, живой ты выберешься вряд ли. И вряд ли кто из близких людей, в спешке покидая Аравинт, потащит с собой твои «шедевры». Да всё ли еще разберут… Твой почерк никогда не блистал особой каллиграфичностью.

От твоей жизни, Элгэ, не останется ничего.

Ну и пусть. Всё равно она — не Лоренцо Винсетти. Это он у нас — гений.

Сколько всего можно было сделать иначе… прожить по-другому.

В раскрытое окно пахну́л прохладой ночной воздух. Свежий-свежий. И неожиданно — совсем не страшный.

2

Камердинера в комнате не оказалось, слуг — тоже. Они и не нужны. Если, конечно, Октавиан не отрастил зубов — цепи перегрызть.

Не такие уж они, кстати, толстые. Не кандалы — как в какой-нибудь жуткой тюрьме… Куда отправляют за убийство свинопринцев, например.

Элгэ могла цепей даже не заметить — если б так напряженно не вглядывалась в полумрак. Но, увы, Октавиан — не легендарный чудо-богатырь из бьёрнландской саги.

Поддеть кинжалом раму — это илладийка всегда умела даже лучше Виктора. И хуже Беллы… хорошо, что девочки здесь нет и не будет!

Тусклый полумрак колеблет одна-единственная свеча.

Бледный светловолосый юноша в кресле. Цепь толщиной в руку ребенка охватила его правую лодыжку. Черно-серый стальной тюремщик уползает куда-то вглубь комнаты. К стене.

Открыть окно Октавиан не мог при всем желании. Только встать с кресла — навстречу гостье.

Рама бесшумно легла на место. А Элгэ стремительной тенью оказалась возле юноши. И тонкие сильные пальцы тепло накрыли ее холодную руку.

— Ты все-таки пришла… — такие тихие слова. Шепот — или просто выдох?

— Как видишь, — удалось шепнуть не громче собеседника. А мысли лихорадочно бьются. Хоровод кружат.

Что делать с шедевром неизвестного кузнеца? Пилить здесь нечем. Да и потом — делать это бесшумно Элгэ не умеет. И Октавиан — вряд ли.

Нужен ключ, а где он? На поясе у Валериана Мальзери?

— Что с Диего? Ты его видел?

Как странно звучит в полной тишине даже еле слышный шепот. Хоть и не так жутко, как прошлой ночью…

— Видел. Его увезли из поместья за день до моего приезда. Я догнал их, попытался следить… Меня схватили и отконвоировали к отцу. Я знаю, где Диего, но мне отсюда не выбраться.

Знает — это если братишку опять не перепрятали. А не выбраться — значит, не выбраться. Сына Валериан не тронет, а вот Диего… Да и Октавиан здесь целее будет.

— Тиан… Юстиниан видел, как меня доставили сюда. — Она почти угадала с именем. — Иначе меня уже увезли бы…куда-нибудь. Элгэ, я знаю, где Диего! Мы должны…

— Октавиан, послушай, — девушка успокаивающе сжала его плечи.

А он ощутимо дернулся.

— Что? — уже догадываясь, прошептала она.

— Ничего, ерунда, — юноша уже справился с собой.

А илладийка, не слушая, рванула на нем вверх камзол вместе с рубашкой. На брате собственного мужа! Северные дикари заточили бы навечно в монастырь за одно это.

Теперь понятна его неестественно прямая посадка в кресле, когда Элгэ в первый раз заглянула в комнату. Откинешься тут на спинку, как же…

— Это когда поймали?

— Что ты… — чуть поморщился Октавиан. — Графского сына! Это отец лично руку приложил.

Значит — здесь. Прошлой ночью — больше некогда. И — ни звука не было слышно. Никаких стонов. Только грохот от приколачиваемой цепи.

И значит, не он — причина вчерашней потусторонней жути.

— Прости… — илладийка отпустила рубашку. Разом вновь скользнувшую вниз.

Отпустила — и прильнула к его губам. Сердце колотится… так знакомо. Во что Элгэ втравила этого мальчишку?

— Элгэ… Диего — в подземной часовне. Пятьдесят миль от поместья, десять — к юго-востоку от Лютены.

Что⁈ Где⁈ Подземной? Сектанты там, что ли? Поймать бы Валентина Мальзери на горячем — и сдать леонардитам!

— Я не знаю, кому там поклоняются…

«Если ты поймешь, что я — уже не я…»

Даже если там служат черному козлу с тремя рогами и пятью копытами! Элгэ заберет оттуда Диего — и пусть они и дальше молятся, кому хотят. Если их неприятности, конечно, не помогут прищучить свекра…

Пятьдесят миль от поместья, где она никогда не была. Десять на юго-восток… С ее знанием местности — на поиски уйдет не один день. Слишком долго!

— Элгэ, у моего камердинера есть ключ от цепи. Нужно заманить его сюда. Этот отцовский холуй…

Проклятье! Вот так и переходишь все возможные и невозможные грани.

— Октавиан, твой отец уже доказал, что способен на всё! Если твой побег обнаружат, а тем более — если поймают нас вдвоем, цепью и хлыстом дело не ограничится.

— Элгэ, мне плевать, что будет со мной! — Что-то новое в чернущих глазах. Он тоже перешел грань. — Диего — мой кузен, а отец задумал какую-то подлость. Диего не просто так в этом капище. А Тиан знал, что я здесь. И даже ко мне не зашел… Когда ты видела его в последний раз? — угольный взгляд плеснулся новой тревогой.

— За обедом.

— Он ночует у тебя?.. — Октавиан запнулся лишь на миг.

— У меня.

Сейчас он ее еще за распутную девку примет! Связавшуюся с обоими братьями сразу.

— Значит — его нет в доме.

Младший из Мальзери — бледен, очень бледен. А в агатовых очах мелькнуло… Наверное, то же, что в их с Юстинианом — прошлой ночью.

Впрочем, юноша мигом взял себя в руки. Или Октавиан куда смелее брата, или у него много меньше причин бояться.

— Нужно заманить камердинера сюда. Ты спрячешься, а я подниму шум — и он прибежит…

Все-таки мальчишка! Не мудрено, что его поймали возле того треклятого капища. Где сейчас, возможно, Диего…

Элгэ стиснула зубы.

— Октавиан, камердинер прибежит не один. А шум привлечет пол-особняка. Даже если ты не заорешь, а просто попросишь воды — кто-то всё равно останется за дверью. Вряд ли твой отец приставил к тебе полного кретина.

Октавиан помрачнел. Пожалуй, он в большем шоке, чем Элгэ показалось. Потому и придумал столь дурацкий план. Естественно — его ведь не каждый день на цепь сажают. И хлыстом бьют — как собаку или простолюдина. В шестнадцать лет.

— Виан, в какой комнате первого этажа точно никого нет и дверь не заперта?

В крайнем случае — вернемся через свою. Что очень нежелательно. Даже если побег виконтессы еще не обнаружен — у ее двери всё равно караулят другие холуи. Ничуть не хуже приставленных к Октавиану.

А если обнаружен — сейчас по всему особняку взметнется шум и гам. И бежать придется одной — без Октавиана. Для него это лучше и безопаснее… но Диего Элгэ дороже!

Думал юноша не дольше полминуты.

— Фехтовальный зал! — просветлело его лицо. — Он не запирается… Третье окно слева с противоположной стороны дома. Моего камердинера ты видела мельком. Но память у него хорошая. Он сейчас в коридоре. Далеко не отходит.

Вот и хорошо.

3

Ночной сад встретил уже мокрой от росы листвой. И нагло лезущей под одежду прохладой.

Третье слева. Кинжал — туда, кинжал — сюда, любая рама для нас — ерунда… Приходите, дорогие воры! Добро пожаловать в особняк Мальзери через окно фехтовального зала. Элгэ Илладэн с удовольствием оставляет вам эту замечательную возможность. Если ограду тайком от стражи перелезете, разумеется. Той самой, что так громко сейчас переговаривается…

Замрем…

Ушли. Дальше по периметру.

Какой отличный зеркальный зал! И кто-то посмел не пускать сюда Элгэ? Лучшего мастера клинка во всем этом доме? Даже жаль, что здесь уже не размять косточки никогда. Не станцевать любимый танец шпаги с дагой.

Вздохнув с искренним сожалением, девушка осторожно приоткрыла дверь. И неслышной (будем надеяться!) тенью выскользнула в коридор.

А вот и ночной камердинер Октавиана — приземистый здоровяк. Элгэ не собиралась обманываться: Мальзери не поставит следить за сыном неповоротливого увальня. Страж — силен как бык и вполне проворен.

Девушка на миг заколебалась. Но убить с такого расстояния — много легче и бесшумнее, чем красться, чтобы оглушить. А рискует Элгэ не только собой.

В конце концов — мидантийка она или нет? И кто ее враг — если не мидантиец?

Ты правильно встал возле самой двери. Хорошо. Просто отлично.

Извини, папа. Прости, но твоя дочь нарушает то, чему ты ее учил. Ты был честен — и потому тебя больше нет. А Элгэ нельзя умереть или проиграть — пока ее брат и сестра в беде!

Легкий свист, глухой стук. Миг — чтобы вытащить кинжал, еще один — отцепить ключи. И слегка прощупать карманы…

Увы, ничего тонкого и металлического там нет. И пистолет «камердинер» с собой не носил.

Последний взгляд на мертвое тело. Вряд ли был выбор. Да и подзвездный мир вполне обойдется без преданного Мальзери холуя. Одного из тех, кто помогает погубить Диего! Без таких мир даже чище станет.

Третий по счету ключ подошел к двери. Пятый — к браслету. Серое железо разомкнулось без малейшего лязга. Даже без скрипа.

Ковер с другой части коридора скроет кровь. А тело камердинера не сразу найдут в запертой комнате узника. Мальзери был предусмотрителен, дав верному слуге ключ и от конюшни. Видимо, забыл, что у Октавиана отличная память — характерную фигурную резьбу он узнал сразу. С другой стороны — кто же знал, что пленник вообще освободится?

А вот здесь стоит задуматься. Октавиан — в цепях, так зачем охраннику ключ? Ответ один — послать погоню за Элгэ, если та что-то выяснит и решится на побег. Кем еще был покойник — кроме того, что камердинером и стражем? Уже неважно.

Агат и Соколица даже не заржали — молодцы! Самые умные, самые лучшие лошади в подзвездном мире! Элгэ чуть не уткнулась в родную золотистую морду — жаль, некогда. Всё потом!

И ограда — не так уж высока, когда под седлом верное легконогое чудо. Скачи, Соколица! Спасай свою хозяйку и ее жеребенка!

А вы — догоняйте, господа. Удачно вам ломиться в запертую конюшню. Давайте, бегом — будить управляющего. Вот только где вы нас после этого найдете? Хотя еще можете попробовать лично пробежаться? Вперед, ать-два!

Элгэ, вдохнув полной грудью, негромко рассмеялась. Свобода! И теперь уже — навсегда! Никаких Адоров, Амерзэнов и Мальзери. Долой!

Ну куда же вы и в самом деле на своих двоих помчались, а? Вам же нельзя в хозяев стрелять — даже во взбунтовавшихся.

А орать так зачем? Уже свечи в окнах соседних домов замелькали. Всех добрых жителей Лютены перебудите. Еще и городская стража прибежит… Спросит, чего это вы за благородными дворянами гонитесь. Объясните, что держите их в особняке против воли?

Заткнулись и отстали. Вот и молодцы.

А бессильная ярость на красных от бега лицах (в блеске факелов) бывает даже очень забавной.

4

Где-то там, за пределами дикой скачки, остались Вальданэ с яблонями и вишнями в цвету. И Аравинт — с веселыми кострами и шальными грозами… С одной из тех, что как-то застигла сбежавших в лес юных Элгэ и Виктора.

В прошлое невозможно вернуться, но оно всегда с нами. Теплой волной, омывающей сердце, шумом прибоя в старой ракушке. Яркой искрой в самой кромешной тьме!

Элгэ только сейчас, на слабо освещенных тусклыми газовыми фонарями улицах, поняла: это — конец. И не только жизни в особняке Мальзери. Заодно, возможно, и самому бренному существованию.

Даже если сказочно, невозможно повезет — если вдруг появится будущее… то совершенно иное. В одну реку или озеро не вступить дважды. Иной станет и текучая вода, и лодки на берегу. А может — не останется ни берега, ни реки, и вернувшегося встретят жгучие пески пустыни.

Что ж — и там люди живут. Элгэ дважды теряла всё — так чего бояться третьего раза?

А сейчас и вовсе нет ничего — кроме чахлого газового света и бешеного стука копыт. Быстро мчат двое коней — Элгэ и мальчишки, втянутого ею в очередную мерзкую игру. И слабо оправдание, что не сама придумала правила, — если теперь именно ты им следуешь. Тебе не повезло угодить в ловушку беспринципных мерзавцев с моралью шакалов. Но теперь сама ты, дорогая, ненамного лучше. Разве что своих не трогаешь. Зато ради собственных интересов с легкостью переступишь через любого «не своего». А кто ты-то для врагов, как не чужачка? Так почему они должны с тобой церемониться?

Не должны. Но и Элгэ им перервет горло — за Диего. Не отвлекаясь на мораль и понятия о чести и благородстве. Не в ту эпоху живем!

Наверное, есть где-то те, кто в любой ситуации — даже самой паршивой! — сохраняют верность идеалам. Может, и есть. Элгэ — не такая. И никто не запретит ей ненавидеть любого, посмевшего угрожать ее родным. Любого, без кого она никогда не узнала бы о себе такое. Если б не эвитанские мерзавцы — жизнь герцогини Илладэн прошла бы среди философов, поэтов и блестящих кавалеров! В рассуждениях о мере добра и зла, куртуазных сонетах и длине гривы легендарных единорогов.

Всё, хватит сентиментальничать. Прямо по курсу — городские ворота. Путь к свободе. Примут ли Элгэ сейчас за мужчину? Она — не какая-нибудь тощая северянка, но и роскошной фигурой Кармэн природа ее не наградила. Пока.

Значит — примут. Или получат шпагой в морду.

А лет через пятнадцать, когда «не примут», — Элгэ будет носить другую фамилию, мирно воспитывать детей и сочинять сонеты. Если доживет!

Десяток солдат в воротах, молодой лейтенант… Ну зачем вам чьи-то имена и подорожные, а? Даже ночью? Ведь не нужно?

Молодые господа едут веселиться — в табор у Западных Ворот. Какой-то там действительно стоит. Элгэ даже выяснила, где. Иногда разговоры служанок полезны.

Девчонки бегали гадать. Даже служанки Мальзери верят в любовь и «суженого-ряженого», кого можно приворожить с помощью чудозелья смуглых банджаронок. Даже эти вышколенные статуи ждут свою судьбу! Жаль, ни одной нельзя доверять (даже той). А чтобы саму Элгэ гадать отпустили… Будь дядя-свекор таким дураком — она бы в его доме пленницей не оказалась.

Лейтенант не спросил ничего, солдаты — тоже. Отпустили «молодых господ» беспрекословно. Не военное ведь положение. Эвитан давно воюет только на чужой территории. В крайнем случае — на пограничье.

Только за воротами нахлынула усталость. Мигом навалились и вторая по счету бессонная ночь, и тревога за брата… и осознание, что за Алексой уже не вернуться! Времени не дадут. Только-только — брата в охапку и в Аравинт. Умереть или спастись — но со своими. Октавиана придется брать с собой — отступать ему теперь некуда.

А Алекса… остается надеяться, что сестру спасет кардинал. Ага! А почему сразу не лично Творец — в окружении сонма праведников?

Вернуться в Лютену, спрятав где-нибудь Диего? Хороший вопрос — где? Друзья, союзники, добрые жители Лютены — кто-нибудь, кому не безразличны дети покойного полководца и героя Алехандро Илладэна! Ау, откликнитесь!

Ау… Такой тишины не бывает даже на кладбище.

Дорожная пыль под копытами Соколицы, мелко покрапывает дождик — его только не хватало! Мышасто-свинцовые тучи вот-вот свалятся на голову.

Слабый проблеск робкой луны. И два всадника — между жизнью и смертью. Между двумя смертями.

И сотни миль до Аравинта.

Глава 8

Глава восьмая.

Эвитан, Лютена.

1

Портреты. Целая галерея давно умерших людей. Галерея без начала и конца.

Портреты.

Ральф Тенмар хищно улыбается с ближайшего. Ирия, как завороженная, шагнула к нему…

Где-то плещутся волны Альварена, злобно смеется мать, печально качнулись седые косы Катрин…

А на портрете герцога — лишь пустота. Мертвая парадная зала, пунцовый набивной бархат, тяжелое древнее золото. И багрово-червонные отсветы — в черных глазах Ральфа Тенмара. Теперь он стоит рядом с пустой рамой.

Ирия против собственной воли протягивает руку. И тонкие, сильные пальцы смыкаются на ее запястье. От ледяного прикосновения враз похолодевшем.

— Круг смыкается, Ирэн. Никому не уйти от судьбы. Я был прав — даже когда ошибался.

Его больше нет. И там, где он сейчас, известна правда о живых.

— Теперь вы знаете, что я вам лгала.

— Ты не лгала.

Неужели и там, за порогом, мертвым неведомо то, чего не знали живые?

— Лгала! Послушайте…

— Это я тебе лгал — слишком о многом. И не только тебе. Но у нас мало времени. Это — Ирэн. Моя племянница…

Кому он представляет ее? Давно умершим людям? Здесь ведь больше никого нет…

Левое плечо прожигает знакомая боль. Золотая ткань бального платья расцветает кровью. Алое и золотое… И черное. Бездонная тьма в глазах старого… мертвого герцога.

Древний клинок в его руках окрашен кровью. Ее кровью.

Ветер, кровь и серебро…

Ральф усмехается глазами короля Адальстэйна. Ральф? Нет, он — на портрете. По-прежнему гордо взирает на незваных гостей, что смеют нарушать покой древнего замка и его последнего хозяина.

Старый герцог застыл в золотой раме. А рядом с Ирией — Джек. Его лицо полускрыто сумрачным лиарским туманом. И новые клочья ползут и ползут в бархатно-золоченую залу — неведомо откуда…

Кровь стекает с кинжала в руке оборотня, алые капли падают вниз… и исчезают в густеющей дымке.

— Клятва на алтаре священна! — Во взгляде Джека — печаль. В древних глазах, что уж точно старше нынешнего лиарского замка…

Наплывающий туман заслоняет золото и пурпур. Заволакивает портрет Ральфа, его взгляд и усмешку… и глаза — той же глубокой черноты, что и у Джека.

— Случившегося не изменить.

Кровь струится из раны, а боли больше нет. Странно… Весь рукав пропитался алым. Даже кольцо на левой руке побагровело. Кольцо… подарок Ральфа Тенмара. На правой носят лишь замужние дамы. И вдовы.

Ирия попыталась рывком высвободить руку. Джек отпустил ее — и боль мгновенно вернулась. Даже кольцо отяжелело в разы.

Герб… Это он такой неподъемный. И его опять не разглядеть…

— Выбор сделан, — печально качает головой оборотень, оборачиваясь к портрету.

— Выбор сделан, — чеканные черты Ральфа Тенмара вновь проступили в тумане.

— Она поклялась.

— Она поклялась…

— В чём поклялась⁈ — не выдержав, заорала Ирия.

Уж этим-то двоим она точно никаких клятв не давала!

— Ты поклялась, и боги тебя услышали, — грустно вздохнул Джек.

В ушах взорвался прибой, алым золотом полыхнуло кольцо с неразличимым гербом. Рану обожгло случайное касание золотой струящейся ткани… Зачем Ирия позволила облачить себя в это платье?

Альварен плеснулся совсем близко. Теплые, ласковые волны обволокли ноги, мигом залили туфли…

А вода здесь — откуда? Альварен затопил замок… А если прилив не остановить — зальет и галерею с портретами!

Уже по колено… выше… Мокрая ткань тяжелеет, липнет к ногам. Ну что за неудобное платье?

Где здесь выход⁈ Ирия кинулась к двери — наперегонки с водой. В коридоре волны захлестнули по грудь — осталось только плыть.

Рядом качается на волнах портрет Ральфа Тенмара. Его сорвало со стены — и теперь вода размывает краску. Шедевр Алиэ Готта гибнет на глазах. И не только он.

Потолок — высок, но уже так угрожающе близок! Всё ближе… Осталось аршина два, не больше…

Окно! Нужно окно!

Ирия подплыла к ставне, рванула — освобождая раму…

Чтобы понять: спасения нет. Замок погрузился на дно древнего озера. Если там вообще есть дно…

2

— Госпожа баронесса!

Непроглядная тьма, мягкое ложе, комната лютенского особняка… Жесткий переплет книги под головой, боль в затекшей щеке, боль в левом плече.

Шелест дождя за окном. И всё громче — стук в дверь. И настойчивее голос Пьера:

— Госпожа баронесса, откройте — это срочно!

Так, Ирия заснула за чтением очередной легенды лингардско-тенмарского цикла — и свечи погасли. А ночью разошелся дождь. И, соответственно, заныло плечо. Как у старой бабки — на погоду. Даже смешно — застуженный в Альварене порез вообразил себя боевой раной. А Пьер — хозяином особняка, раз ломится в дверь баронессы.

Ломится?

Просыпайся, дура! Так, зажигай свечи. Одевайся, живо!

— Пьер, я сейчас. Что случилось?

— У нас гости, госпожа.

Если солдаты — Пьер сказал бы это прямо или нет?

— Что за гости?

— Ваши родственники, госпожа баронесса.

Призраки Леона и Полины, кыш! У Ирэн Вегрэ — совсем другая родня.

Подсвечник в одну руку, шпагу — в другую.

Нет, подсвечник поставь на тумбу. Иначе чем дверь откроешь — зубами?

Пытаясь на ходу превратить помявшееся платье в выглаженное, Ирия откинула крюк. Если в коридоре солдаты — значит, особняк уже окружен. А как они умеют вышибать двери — мы уже видели. Мигом пожалеешь, что сон — не явь. Впрочем, он тогда как раз — «в руку»…

Из коридора пахнуло зябким холодком. Погода Лютены опять забыла, что на улице — весна. Все-таки холодно на севере…

Давно южанкой заделалась, Ирия Таррент?

Если Пьер и ошалел от зрелища полностью одетой и вооруженной до зубов госпожи, то виду не подал. Понял уже, что в хозяйки ему достался не кисейный цветочек.

Да и сам слуга выглядит… Все-таки солдаты? Явились за компанию с родственниками?

— Так кто именно почтил меня своим присутствием?

Надо бы пригласить Пьера в комнату. А если перекуплен — избавляться от него тоже лучше при закрытых дверях.

— Госпожа Соланж Тенье, господин Констанс Лерон…

Еще не легче. Соланж сбежала с Констансом? А он, соответственно, решил, что все-таки создан для любви? Душа поэта — переменчивее ветра… кажется, это сказал Грациани.

— … госпожа Софи Тенье, госпожа Одетта Лефрэз.

А семейки Гамэль и барона Огюста Альбрэ с ними нет?

— Где гости?

— В гостиной. Мари подает им вино и кемет.

Беременной Мари лучше среди ночи не вставать, но другим слугам доверия нет. Даже такого.

— Входи, Пьер.

Все-таки остальное лучше спрашивать не в коридоре.

А догадка летит ко всем змеям. Для чего беглым влюбленным брать с собой глухую как три пня престарелую кузину Одетту и малышку Софи? Если Констанс и Соланж собрались тайно венчаться (непонятно, почему, — кто мешает явно?) или вообще обойтись без церковного благословения… Нет, последнее не вяжется. Столь почтенную даму берут с собой только в качестве дуэньи. А уж зачем сестренка — и вовсе не ясно.

Ладно, солдаты отменяются — уже хорошо.

Крюк вернулся на место. А любимое кресло успокоило. И зря. Глупо привязываться к вещам, если они — временные. Вещи, титулы, имена…

— Что-то случилось в Тенмаре?

Огромное спасибо вреднючке Кати — жадно вслушивавшейся в разговоры сводных сестер, чтобы потом донести мамаше. В подправленном и приукрашенном виде. Впрочем, для Полины и в неприукрашенном сойдет, но дочь в подлости и лицемерии подражала матери. Если б не Кати — Ирия не научилась бы говорить так тихо.

Впрочем, первый урок ей преподала еще Карлотта. В келье амалианского аббатства. Когда посылала убивать «эту мразь».

— Наверняка.

Кто учил Пьера — неизвестно. Кто-то. Тенмар — тоже еще тот гадюшник. И слугам там не безопаснее, чем бедным родственникам.

А где безопаснее? У Ирии действительно было счастливое детство, или оно ей приснилось?

А Пьер пристально смотрит на «госпожу баронессу». Молча. Ах да — тенмарские слуги не смеют делиться собственными догадками без разрешения хозяев. Знай свое место.

— Говори, — вздохнула Ирия.

— Наверняка барон Гамэль распоясался, титул хочет захапать. Он же теперь старший, без Анри… господина Анри…

Оговорка — нечаянна?

— Вот господин Тенье и отправил барышень от греха подальше. И господин Констанс не к добру раньше времени из отпуска вернулся…

Или Пьер несет полную чушь, или знает о бароне Гамэле что-то, чего не знает Ирия. Ибо масштаб у баронишки не тот, чтобы безнаказанно от родственников избавляться.

— У него высокие покровители?

— У господина Констанса?

— У барона Гамэля.

— В Месяце Сердца Осени он писал в канцелярию барону Герингэ…

Герингэ. Министр юстиции. Политический союзник Бертольда Ревинтера. Один из подписавших смертный приговор Ирии Таррент. Враг Ральфа Тенмара.

Что ж, вполне вероятно. Избавился же герцог Тенмар от Люсьена. С ее помощью.

Ирия набросила меховую накидку. Раз уж ни Месяц Заката Весны, ни тепло особняка не спасают от стылости воспоминаний.

— Господин Гамэль рассчитывал на титул. Всегда. А господин Констанс редко прерывает отпуск. Так что, госпожа баронесса…

— Спасибо, Пьер. А сейчас тебе придется выйти. Подожди меня в коридоре.

— Вам прислать Мари?

— Я справлюсь.

Для домашнего светло-голубого платья корсет не нужен. Заколоть волосы в простую прическу Ирия сумеет и сама, а ей нужно подумать. Одной.

3

«Баронесса» слегка задержалась у крайнего портрета.

Красивая молодая дама. Бабушка или прабабушка Ральфа Тенмара. Платье с жестким воротом. Высокая прическа того времени — «фруктовая корзинка». Рубины, рубины, рубины… И печальные, очень человеческие глаза. Похоже, в некий краткий период истории знамениты были не такие, как великий Готта.

— Чей это портрет?

— Бабушки покойного герцога Ральфа, герцогини Элеоноры.

— Работа неизвестного художника?

— Какого-то студента. Перерисовал со старого полотна и сделал так, что ее светлость теперь смотрит иначе. А другой портрет, старинный, его светлость герцог Ральф в замок увез.

— И какой на твой взгляд лучше?

— Портрет-то? Этот! Хоть и студент рисовал, зато по-человечески.

— Давно это было?

— Да лет двадцать назад или около того. Я еще совсем мальцом был.

Просто студенческая работа. Даже подписи нет. Вариация со старинного полотна. А подписывают холсты лишь признанные мастера кисти. Даже если портрет руки неизвестного студента на порядок талантливее и человечнее «шедевров» «великих». Как дикий цветок порой прекраснее выпестованного лучшими садовниками.

— Госпожа баронесса, погодите. Они будут ждать еще четверть часа.

Четверть часа не решит ничего. А лицо Пьера — совершенно бесстрастно. Лакей и лакей.

— Его светлость герцог Тенмар просил показать вам одну нишу. Когда придет время. Я осмелюсь предположить, что оно пришло.

Глава 9

Глава девятая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Тревога не проходит.

В детстве они с Ирией нашли в отцовской библиотеке жуткий роман о леденящих кровь древних обрядах. Книга потом куда-то делась. Скорее всего, ее обнаружили в детских вещах взрослые и убрали подальше. Да и сам сюжет с годами забылся. Эйда и без того вечно всего боялась…

Но впечаталось в память, что нужно порезать руку, полить зеркало кровью и трижды произнести свое имя. И тогда узнаешь будущее. Но для обряда годится не любое, первое попавшееся зеркало, а всего одно. То, что хранится в древнем заснеженном храме на Черной Горе, в обиталище Злой Колдуньи.

Последние месяцы убили в Эйде страх напрочь. Остатки страха. Почему бы и не рискнуть? Что уже терять?

Тот обряд нужно проводить в полночь. Эйда упросила служительниц оставить ее возле Зерцала до часу ночи. Нет лишь кинжала. Зато есть острая шпилька для волос. Ирия бы справилась…

Кровь капала из проколотой руки. А Эйда медленно — нараспев, как в том романе — полушепотом твердила: «Эйда Таррент».

Сначала не происходило ничего. Потом… в зеркальной глубине вдруг исчезло отражение. Исчезло — и всё. Ни самой Эйды, ни даже комнаты…

Медленно-медленно, как из тумана, в Зерцале появились незнакомые серые стены, сводчатый потолок, зловещий полумрак, свечи у странного возвышения в центре…

Склеп. Или заброшенная часовня. Не хватает только полной луны и волчьего воя. Но первую с успехом заменяют тусклые факелы у стен и бледные свечи вкруг возвышения. Будто место для гроба. Нет, что тогда за ложбина вдоль черного камня? Вдоль… алтаря.

Комната колыхнулась, гладь Зерцала подернулась рябью…

— Подожди! — Эйда, закусив губу, вторично проколола руку. — Мирабелла Таррент, Мирабелла Таррент, Мирабелла Таррент!..

Зловещая сводчатая часовня вернулась. Но теперь от алтаря видны лишь три свечи и отблеск четвертой.

На первом плане — отдаленный вход. За ним скрыт непроглядно-черный коридор. И в нем кто-то есть. Кто-то, кто спешит сюда…

Часовня неотвратимо дрогнула. Но прежде чем видение погасло — отблески факелов обрисовали гибкий силуэт змеи. С головой ничуть не меньше человеческой…

2

Она сумела не закричать. Потому что бежать невозможно, а звать на помощь — некого. Теперь необходимо собрать все силы — чтобы правдоподобно солгать Учителю. Если он придет.

Эйда сама не знала, как и почему, но, глядя в Зерцало Истины, отчетливо поняла: нет у нее здесь никаких друзей, «братьев» и «сестер». Как и в любом другом месте. Ни у нее, ни у Мирабеллы. Раз уж Эйда — сумасшедшая мать, никак не желающая поверить в смерть ребенка, то лучше положиться на собственное мнение и во всём остальном.

Мирабелла — жива. Она — здесь, у этих! А вот сколько они обе теперь проживут — один Творец ведает. Или Темный…

Учитель не навещал Эйду уже несколько дней — и теперь ясно, почему.

Зато пришли другие.

Эйда узнала лишь одну из «сестер» — та как-то приходила вместе с Учителем. Остальных — как на подбор молодых, красивых и нарочито-скромно одетых в простые туники из белого полотна — старшая дочь Эдварда Таррента видела впервые. Уже знакомая «сестра» сообщила, что они пришли одеть Эйду для праздника.

То ли гостья, то ли пленница со вздохом отдала себя в руки… тюремщиц. Хотя уж что-что, а снять простое домашнее платье без шнуровки, с одним поясом, сумела бы и сама. Равно как и натянуть белую, как у прочих девушек, рубаху и распустить волосы. В монастыре прислуги не было.

Завтрак девы в белом принесли сюда же. Или это был ужин. Эйда давно потеряла счет дням.

Дамы удалились, пообещав вернуться через час.

Эйда осторожно отпила из бокала.

И от беспросветной тоски захотелось взвыть. Очередная ловушка! А ты чего ждала?

Учитель говорил, что «гостье» предстоит путешествие. Это и есть тот самый «праздник», ради которого ее собираются опоить невесть чем?

А вот возвращать им невыпитое вино нельзя. В монастыре Эйде не раз и не два пара крепких сестер вцеплялась в руки и плечи, а третья вливала в глотку сонную дрянь.

Дело ясно, как Светлые Сады Творца, куда Эйду Таррент никогда не примут. Ее опять использовали. Или попытались. А получив, что нужно, или, напротив, убедившись в полной бесполезности — нашли пленнице новое применение.

Значит — от вина нужно избавиться. Куда вылить? Как назло — в комнате ни единого пустого сосуда, кроме… Ну, разумеется!

Вне всяких сомнений, жидкости из этого бокала — в ночном горшке самое место! И сок из чаши пойдет туда же. Лучше перетерпеть жажду, чем бессмысленно улыбаться, когда придут резать. А что точно придут, можно уже не сомневаться.

Нож для фруктов не годится никуда — погнется сразу. Оббить края бокала? Сразу заметят. Шпилька?

Проклятие, да даже будь у Эйды настоящее оружие — она не умеет им пользоваться! Роджер Ревинтер вряд ли был хорошим бойцом — теперь ей это ясно. Но оказать ему серьезное сопротивление Эйда не смогла. Хоть вырывалась, царапалась и кусалась, как никогда в жизни… Ни до, ни после.

Творец милосердный, дай вырваться отсюда и вырвать из их лап дочь — если она здесь!

Эйда каждый день молилась Творцу — пока ее везли из Лиара в Лютену. Молилась с утра до ночи. Чтобы за ее грехи (раз их, наверное, так много!) покарали ее одну, а не Ирию и не Иден. Ири была лучшим человеком в подзвездном мире, но она погибла. А самая бесполезная из ее сестер до сих пор жива. И по-прежнему не способна защитить ни себя, ни собственное дитя!

— Творец милосердный, я помню, что на моих руках кровь Анри Тенмара, но молю тебя — я одна виновна, одна! Если с меня еще не довольно… если… Но Мирабелла ни в чём не успела провиниться! Возьми у меня, что хочешь, что я еще могу отдать! — но спаси мою дочь ради…

Ради кого можно молить Творца? Кто ему дорог?

— … ради твоих собственных детей!

Та женщина сказала: «через час». Если Творец не придет на помощь — Эйде и ее дочери осталось жить час.

3

Лунная дорога, сонные деревья, ветер в лицо. Всего лишь десять миль до поместья. Целых десять.

Диего держали там последних три месяца. Потому что его сестра с головой ухнула в волчью яму.

Все-таки принц отправится в Бездну вторым, а не первым. Он хоть не приходится своим жертвам дядей.

Творец милосердный, помоги спасти брата и сестру — и никто из них троих больше не ступит на землю Эвитана! Никогда.

Илладэн потерян. Аравинт — возможно, тоже. Но есть еще Идалия с ее солнечным морем и вольными городами — родина Лоренцо Винсетти. Есть Дарма с ее Университетом. На худой конец — есть островная Элевтерис. О нее не первое десятилетие ломает зубы отборный мидантийский флот.

А на самый крайний случай — существует Бьёрнланд. Тоже Север, но хоть не эвитанский. Без принца Гуго, графа Адора и дядюшки Валериана.

Только бы вырваться! К Темному врагов! Элгэ готова хоть всю жизнь скрываться под чужим именем, выдавать себя за мужчину. Готова даже отказаться от мести. Надолго или навсегда. Творец милосердный, да пусть живут хоть все мерзавцы подзвездного мира — только помоги!

Только бы получилось.

И Темный с ней самой — вырвался бы Диего! Всё равно жить с осознанием, что не уберегла, — еще страшнее. Творец, если ты и впрямь спасаешь невинных — вытащи из этого кубла Диего и Алексу!

Сама Элгэ — да, грешна, конечно, против Заповедей Священных Свитков. Слишком редко посещала церковь, не соблюдала посты, вышла замуж не невинной девой, не была хорошей женой. Не смирилась перед волей старшего родственника. И уж точно не согласна, что женщина уже по природе своей хуже и грешнее мужчины. А что самое худшее — повторись всё заново, и Элгэ вновь поступала бы так же.

Что ж — согласна умереть и согласна в Ледяную Бездну. Или в Вечное Пламя — по решению Вечного Суда и Творца. Только пусть невиновные живут.

Безмолвно небо, и молчит луна. Только одинокий волк воет где-то вдали. Тот самый?

А луне — всё равно. Освещать ли путь беглецам или беглецов для погони. Которой пока, слава Творцу, не слышно. Но это не значит, что и не будет.

У беглецов есть время, и будем надеяться — есть преимущество неожиданности. Вряд ли рядовым солдатам в особняке известно о тайном Храме-Неизвестной-Мерзости.

Случайный взгляд Октавиана… Или не случайный. Спутник Элгэ рассказал всё, что знал. И теперь тоже бережет дыхание. Но от тепла в его глазах чуть разжимается ледяная хватка на сердце.

И в этом грешна, Творец.

Элгэ усмехнулась. Услышал бы такие мысли Виктор — перечислил бы все ее грехи. Очень подробно и с комментариями. Но сына Алексиса здесь нет. А вздумай он смеяться над ее воспоминаниями — и она велела бы ему заткнуться. Потому что его здесь не было.

И что втянула в эту грязь Октавиана, Элгэ виновна тоже. Творец, пощади и его — если сможешь. Пощади невиновных, а с грешницей делай, что хочешь. Что она заслужила. В этом мире и в том. Свое пожила — и не так уж плохо. Другие жили дольше, а радости было меньше.

Зачем ты создал столь несчастливый мир, Творец? Или это мы сделали его таким?

Следи за дорогой, Элгэ Илладэн! Хоть и считаешь себя хорошей наездницей. (Ну хорошо — другие тоже считают.) Хоть позади уже и семь или восемь миль — еще три осталось впереди. И их нужно проскакать во весь опор, а не прохромать. На хромоту нет времени.

Часть 2

Глава 1

Часть вторая. Путь во тьму.

Глава первая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Самое сложное — вовсе не изобразить сонливость. Труднее сдержать бешеное биение сердца. Именно оно — самый безжалостный предатель. Потому что колотится как у загнанного зверя — даже если лицо и взгляд согласны молчать. А Эйда никогда не была опытной притворщицей.

Пять дев в белых, шитых золотом туниках. Наверное, они явились действительно через час. Времени минуло слишком много для вечности и слишком мало для жизни.

Эйда вновь покорно отдала себя в их руки, позволяя искупать в теплой ванне с лепестками роз. Как куртизанку из романа. Они вечно отмокали или в ослином молоке, или в цветах.

Служительницы честно потерли вверенную им жертву мыльными губками, извлекли из купели, умастили чем-то благоухающим. Еще бы! Это Роджерам Ревинтерам сойдет в любом виде. А для столь привередливого насильника, как смерть, нужно выглядеть как можно лучше.

Вновь облачили в белое платье — уже другое. Только с пояском того же цвета. И почти тот же крой, что у жриц. Только золота не хватает. Жертве не положено…

Сердце неуверенно трепыхнулось. Эйда поспешно уставилась на ванну с розами. Мертвыми. Они тоже хотели жить — пока не понадобилось украсить чье-то убийство.

Девы безмолвно порхают вокруг. Взялись расчесывать волосы. У Эйды не было служанки со времен родного замка. Теперь появилось целых пять.

— Какая ты красавица, Эйда…

Нет, они, к сожалению, не безмолвны. Одна, по крайней мере. Горничная, приставленная Ревинтерами, тоже говорила: «Ты — достаточно смазлива, чтобы тебя не отравили сразу». Эйда знала, что всё равно отравят, но тогда ей это было безразлично.

Вот и эти — тоже отравят. Или прирежут.

— Чудесные волосы… Как золото!

Пусть щебечут. Под их болтовню не так страшно. Сердце молчит.

О красоте Эйде твердили с детства. Но не будь она «смазливой» — с ней не случилось бы ничего. Насилия. Похищения Мирабеллы. Последнего плена и купели с розами…

Или судьбу не обмануть? Ревинтерам было плевать, как жертва выглядит.

Так что глупо врать себе — тем более, сейчас. Будь Эйда невзрачной — с такой покорностью судьбе ее ждал бы монастырь. Дело ведь не во внешности, а в характере.

Разве что Ревинтеры не явились бы совсем.

И тогда — только монастырь. И Мирабелла бы не родилась.

А если б враги явились — повторилось бы всё то же. Только Роджер Ревинтер смотрел бы на жертву еще и с отвращением. Ничья красота не влияет на чужую алчность. Только на любовь, но Эйду Таррент не любил никто и никогда.

— А мягкие какие… — нимфа в златотканой тунике в последний раз коснулась их гребнем.

Какая разница, красива ли жертва? Кровь на алтаре у всех одинакова.

Холеные руки, скользящие движения. Случайно или нет задевают порой ребра? Колотится ли сердце Эйды громче военных литавров, или это ей только кажется? Если служительницы что-то заподозрят — свяжут. А то и силой зельем опоят.

Заподозрили или нет?

Разумно переодеть ее самим. Даже если бы Эйде удалось спрятать тот серебряный, легко гнущийся фруктовый ножик, коим курицу не зарезать… Или осколок чего-нибудь. Не для того ли ее и облачали дважды?

Золоченые сандалии — как у принцессы с затонувшего Анталиса. Отродясь не носила такую обувь. Довелось!

— Идем, Эйда.

Раскрывается с легким скрипом дверь. Впереди — знакомый коридор. С наверняка незнакомым поворотом.

Сколько шагов от камеры до эшафота? Ирия и Иден два года назад отмерили почти до ворот Ауэнта. Сестренкам было четырнадцать и одиннадцать лет. Почти двенадцать. А старшая сестра, за трусость удостоившаяся отсрочки, тряслась и молилась в особняке Ревинтеров. В спальне того, кто привез ее в Лютену на казнь родных.

Полутемный коридор, свечи в руках жриц, факелы у стен. Шаги — почти бесшумны. Сандалии — не сапоги и даже не туфли. Они тут все в сандалиях — и жертва, и конвой.

«Чудесные волосы». В одной сказке, которую Эйда вряд ли сможет рассказать Мирабелле, запертая в башне принцесса спускала в окно свои длиннющие косы. И по ним взбирался принц — ее спаситель. Ну и больно же ей, наверное, было!

Эйда свои растила с детства. Но они и до колен не достают. И уж ее-то ни один принц спасать не явится. Во-первых — нормальные рыцари давно вымерли. А во-вторых — приходят на помощь они невинным девам, а не падшим грешницам.

В сказках злодеи всего лишь требуют от пленниц замужества и запирают в башнях. Какие, однако, вежливые и куртуазные. Тоже рыцари, наверное…

Угадала — вот он, новый поворот. И лестница — вниз…

Ваш праздник — в подземелье, златые девы? В еще более глухом, чем это?

Спас бы какой-нибудь рыцарь Мирабеллу! Она-то точно невинна.

Стоп!

А с чего они вообще приносят в жертву мать незаконнорожденного ребенка? Во всех романах еретические секты режут на алтарях девственниц и детей.

Вот и выговорилось… Теперь только бы не задохнуться — от окончательно осознанного ужаса.

Зачем дурманить рассудок жертвы? Чтобы не закричала? Вряд ли — милосердие не в их привычках. А вот мать нужно опоить вдосталь — чтобы смогла убить собственное дитя!

2

В первый миг она решила, что Октавиан ее предал. Поняла, что ошиблась, лишь увидев неподдельные ужас и отчаяние на его лице.

Серый камень. Просто ровная плита. Такая же, как другие — поодаль. Вон, смутно сереют среди мрачных деревьев.

Разве что мхом поросла чуть меньше. Или это — обман зрения?

Садануть бы по камню кулаком! Просто чтобы выплеснуть ярость. Так ведь оставленных в лесочке лошадей спугнешь. Кони — умницы. Во всяком случае — куда умнее бестолковых хозяев. Но и они с тряпками на мордах могут испугаться. Ржать не получится, но копыта-то у них есть.

— Ты точно ничего не перепутал⁈ Октавиан, думай быстрее — это важно! — Элгэ сдерживалась из последних сил. Злость рвется выплеснуться хоть куда-нибудь. В том числе — и на перепутавшего направление товарища. — Эти развалины были?

— Луны тогда не было! — Октавиан тоже вот-вот сорвется. — Но тропу я запомнил хорошо! И ту сломанную березу, а рядом — малинник…

— Малинник… — девушка устало осела вдоль умеренно-мшистой древней плиты.

Что это руины какого-то доисторического города — и без Октавиана ясно.

Вот это валуны — причем сплошные! Как их предки поднимали — Темный со змеями знают!

И что теперь делать⁈

— Давай обойдем по кругу…

— Обходили только что. Так, ладно… — Элгэ стиснула виски руками.

Можно сколько угодно беситься, что время уходит. И каждым нервом ощущать, как оно исчезает действительно! Безвозвратно. А еще можно даже поорать — на развлечение ночным птицам. И ногами потопать. Но от этого Диего не отыщется и сам по себе не спасется. Так что — спокойно, Элгэ, думай. Не дергайся! Поспешишь — ворон насмешишь. И ворогов.

Стоп. Что только что… Вороны. Нет, не совсем. Ночные птицы! Ты — умница, Элгэ. И дура — раз догадалась только сейчас.

— Октавиан, птицы! Не поют. И не пели, когда мы пришли. Не шумели, не свистели, не ухали! Здесь недавно были люди. Вход где-то рядом — у нас под носом. Ты не ошибся. Ты просто…

— Перепутал плиту! — хором сообразили они.

— Ты видел только одну каменную глыбу. Потому что на небе не было луны. И это — не та. Идем! Ты — направо, я — налево.

Элгэ приходилось читать о древних городах — по неизвестной причине оставленных людьми еще до Воплощения Творца. Те это развалины или вдвое моложе — уже не узнать.

И остается надеяться, что предки строили поселения много меньше современных. Иначе несчастным потомкам просто не отыскать в ночном лесу все древние замшелые плиты…

3

Эйда прошла ровно двадцать восемь ступеней.

— Падай…

Девушка едва не завертела головой — увидеть того, кто так громко орет. В самое ухо! Но умное тело опять успело раньше. Уже оседая на серый, прохладный камень, Эйда осознала: кричали не вслух!

— Ну наконец-то!.. — еле различимый шепот внезапно оборвался. Шепот того, кого не видно с закрытыми глазами. Зато слышно без помощи ушей.

Эйда, увы, не героиня легендарной баллады. У нее нет многоярдовых кос, и смотреть сквозь ресницы она не умеет. А учиться здесь — под пристальными взглядами врагов — слишком поздно и опасно!

Единственная хитрость, на которую ее хватило, — прижать при падении руки к груди. Будто хватаясь за сердце. Может, хоть это помешает им понять, как дико для обморочной оно колотится?

— Носилки! — это уже не шепот, а негромкий приказ. Совершенно другим голосом.

Одна из жриц оказалась старшей. А Эйда так и не догадалась, которая.

Две пары не по-девичьи крепких рук цепко подхватили пленницу — ей и с одной из этих дев не справиться. Прохладный камень стены прильнул к спине и плечам. Может, хоть свешенная на грудь голова скроет дрожь век?

Мучительно, невыносимо хочется открыть глаза! Хоть чуть-чуть…

Нельзя. Рано. Да и что здесь увидишь? Кроме лживо улыбающихся или уже стерших улыбки лиц? А еще — серых ступеней и бледно-лунных факелов?

Кажется, отряхивают платье. Точно.

Надо было нести с самого начала — вот и не пришлось бы… Ступени казались чистыми, но белое везде грязь найдет. Так говорила мать. А еще — что дочери лорда не должны выглядеть замарашками. И потому одевала в белое только Эйду. Ирия карабкалась на деревья и бегала взапуски с Леоном. А Иден всегда была слишком неловкой.

Впрочем, Ири предпочитала мальчишескую одежду. А Иден никогда не шли светлые тона.

Поднимают. Только бы не дрогнуть и не моргнуть!

Все-таки носилки. Теплое прикосновение дерева к спине.

Носилки, дрогнув, поплыли.

Несут головой вниз. Каждая ступенька — толчок! А уронят — костей не соберешь.

Поскорее бы доставили на место! Пока Эйду от ужаса не укачало.

По дороге в Лютену укачивало всегда. Приходилось останавливаться — и крепкая служанка сама вытаскивала позеленевшую госпожу. А потом докладывала Бертольду Ревинтеру. Сколько раз он, наверное, зря обрадовался. Но приказа сыну не отменил. Вдруг — ошибка?

Лестница, слава Творцу, кончилась. Теперь несут ровно, почти не трясут…

Красные пятна заплясали перед закрытыми веками. Факелы? Их стало больше?

Основательно дрогнув, носилки замерли в воздухе. И поплыли вниз. Ровно.

Пол встретил почти мягко — все-таки жертва (или палач⁈) с переломанной шеей им без надобности. Сами сломают — если понадобится.

Снимают. Садят. Опять — прислонив к прохладной стене. Или… уже к алтарю⁈ Что, если прямо сейчас — по горлу?..

— Спит, как праведник… — легкий, как шипение змеи, шепот.

Они еще и плохо знают эвитанский? Или не понимают, что в женском роде — «праведница»? Или…

Не выпускают. Вместо этого — заводят руки за спину, поворачивают пленницу как куклу. Связывают. Даже умей она разгрызать веревки — теперь этого не сделать и опытному вору.

Все-таки Эйда — жертва. И всё, что выиграла, — остаться в сознании, когда вскроют горло ритуальным ножом! Или чем похуже…

Она так и не увидит Мирабеллу! И никогда не узнает, жива дочка, или та сумасшедшая надежда — просто плод безумия жалкой и никчемной дуры Эйды Таррент! Плата за смерть Анри Тенмара и Ирии…

Удаляются шаги.

Легкий стук закрывшейся двери.

Ушли. Наверное.

И из глаз Эйды хлынул целый океан пронзительно-горьких беззвучных слез.

Глава 2

Глава вторая.

Эвитан, окрестности Лютены — Лютена.

1

— Кончай придуриваться!

Негромкий, но донельзя возмущенный голос заставил вздрогнуть. А еще сильнее заставил бы — будь он женским…

— Я тебе говорю или кому? У нас времени мало! Эй, бестолочь!..

Ну теперь-то точно обращаются к Эйде!

Она резко распахнула глаза — комната немедля расплылась смутными потеками силуэтов.

Девушка неловко заморгала.

Хоть и так можно догадаться, кто перед ней. Тот самый упомянутый жрицами «праведник», кого до сих пор увидеть не удалось. Такой же «спящий», как она. Товарищ по несчастью.

А вот с его возрастом Эйда промахнулась. Ломающийся голос принадлежит худощавому и, похоже, долговязому подростку лет четырнадцати. Это успокоило даже больше, чем веревки на его руках. С некоторых пор общество взрослых мужчин в запертой комнате вызывает дискомфорт. И немотивированную панику.

— Как вы некуртуазны, молодой человек! — съязвила девушка, тщетно пытаясь усесться поудобнее.

— А мы не на балу! — отрезал юный наглец, тряхнув растрепанной иссиня-черной гривой. — Впрочем, могу потом извиниться. А сейчас — разворачивайся. Или ты лучше умеешь?

— Умею что? — Эйда почувствовала себя последней дурищей.

— Веревки грызть! — нетерпеливо объяснил юнец. Всем видом демонстрирует раздражение от такой бестолочи в сокамерниках.

— Этого я не умею… — растерялась девушка.

— Ты что, северянка? — узкие губы подростка презрительно скривились. — Ах да — ты же блондинка…

— Я могу попробовать… — торопливо прервала его Эйда. Даже не пытаясь понять, какое отношение имеет место рождения (и уж тем более цвет волос) к неумению самостоятельно освобождаться. Видел бы этот мальчишка светловолосую северянку Ирию!

— Не «пробовать», а делать надо! — серьезно отрезал он. — Ладно, поворачивайся — грызть буду я. А ты потом просто меня развяжешь.

Девушка покорно подставила веревки острым зубам.

— Волосы убери! — попросил юнец. — Их много — мешают.

Вот тебе и «чудесные»!

Когда освободится — отстрижет. Всё равно — падшая!

После третьей попытки мотания головой и дерганья плечами большая часть золотистых прядей переползла-таки на грудь и живот, растеклась по полу…

Время ползет престарелой улиткой. Руки затекли и нещадно болят! Сидеть так — неудобно. Спросить у парнишки, как обстоят дела, — еще неудобнее.

Эйда честно попыталась помочь — как могла, растягивая путы. Но так неумело, что вряд ли был толк.

Решила «спасти дочь», бестолочь? Да на что ты вообще способна⁈

— Тяни! — скомандовал мальчишка, отрываясь от веревок и переводя дыхание. — Сильнее!

Эйда тянула изо всех сил — стиснула от боли зубы. Но ничего не получалось. А еще обиднее, что теперь-то ясно — сама не перегрызла бы путы никогда. Даже будь руки связаны впереди. И неделя времени на «работу»!

Девушка уже ничего не могла поделать — слезы хлынули ручьем. Ливнем…

— Ладно, не дергайся! — вздохнул парень. Снова склонился над ее узлами. — Зубы у меня крепкие.

Волна стыда едва не подбросила на месте. Из них двоих взрослая — она. Кто кого должен успокаивать?

Откуда-то взявшаяся гордость (отродясь ведь не было!) заставила сдержать рвущиеся из горла рыдания. И сидеть смирно — ждать, пока спасет отчаянный незнакомый мальчишка. Раз уж сама — столь беспомощна!

Незнакомый… Следовало спросить имя. Но с занятыми зубами разговаривать мудрено, а отвлекаться — некогда.

— Тяни!

Боль с новыми силами вгрызлась в запястья, веревки затрещали… Но не поддались.

— Сильнее!..

На руки плеснули кипятком, боль рванулась к плечам. Девушка застонала. Заточенные бритвы режут кожу, вгрызаются в жилы, в кости…

И отпускают.

— Молодец!

Эйда, сдерживая новый стон, осторожно разминала занемевшие запястья. С багровыми кругами. Но крови нет — даже странно…

— Теперь ты давай!

Девушка взялась за путы товарища по плену.

— Тебя как зовут-то?

Он помогает, как может. А может явно лучше ее.

— Эйда Таррент.

— А ты — молодец, — одобрил юный разгрызатель веревок. — Догадалась дряни не нахлебаться.

Девушка промолчала — наконец-то подцепила узел. Дальше дело пошло как по маслу!

— А я — Диего, — мальчишка уже споро разбирался с узлами на ногах. Причем — куда быстрее Эйды. — Герцог Диего Илладийский.

2

Ничего себе. Он-то здесь откуда? Илладэн же от этих мест… да уж не дальше Лиара!

— У тебя шпилька есть? — цепкий взгляд скользнул по Эйде — с золотистых волос до светлых сандалий. И явно остался разочарованным. — Конечно, нет.

— Нет… Зачем тебе?

Не в качестве же оружия, в самом деле?

— Дверь открыть, — пояснил Диего еще одну непреложную истину.

Нормальные люди веревки разгрызают зубами, а дверные замки взламывают шпильками. Ясно, Эйда Таррент?

— Как ты сюда попал? Тебе известно, зачем мы здесь?

— С родственниками не повезло, — серьезно сверкнул чернущими очами (через пару лет девушки с ума будут сходить. Если доживет!) герцог Диего Илладийский. — У меня — не дядя, а мерзавец. И у него не дом, а гадюшник. Там всего один приличный человек — кузен Октавиан, и того рядом не оказалось. А зачем мы здесь — скажу, если пообещаешь не пугаться и не орать.

— Не испугаюсь и не заору. Хочешь, угадаю? Нас хотят убить, да?

— Да. Здесь какой-то мерзкий языческий храм, а нас планируют принести в жертву, — порадовал Диего. — Эх, жаль — Элгэ здесь нет! Это моя сестра. Она бы им тут всем устроила праздничек!

Эйда чуть не рассмеялась. Таким тоном говорят: «Был бы здесь мой папа!» Те, кто еще не знают, что папы — далеко не всесильны.

— Зря смеешься, — юный илладиец методично оглядел помещение, но ничего острого не нашел.

Ровно-гладкий камень стен, пола и потолка — что здесь может заваляться?

— Элгэ — она как старший брат, только лучше. У меня есть еще одна сестра, Алекса. Вот она — как ты. Воспитанная барышня! — скривился Диего.

Ну вот. Оказывается, воспитанные барышни не нравятся четырнадцатилетним мальчишкам.

Ох, лучше бы они не нравились взрослым подонкам!

— Диего, ты не знаешь, они собираются принести в жертву только нас?

— Не знаю, — юный герцог уже отчаянно пытается раскачать и вытащить из стены облюбованный им камень. Лишь чуть-чуть выступающий над общей гладкостью.

Эйда бессильно сжала слабые кулаки. Что делать ей? Бесполезно колотиться в дверь? Поискать еще одну каменюку и тщетно попытаться вооружиться? А враги тем временем…

— Диего, у них моя дочь! — не выдержала девушка.

Совсем ошалела — вываливать такое на ребенка? Но молчать уже нет сил!

— У вас есть дети? — герцог Диего Илладийский мигом перешел на «вы».

Вот что значит — «хорошее воспитание». Его ведь всем давали — и барышням, и кавалерам…

А до этого Диего ее что, за сверстницу принимал?

— Дочь. Мирабелла. Ей год и семь месяцев.

— Как ваш супруг допустил, чтобы вы оказались в подобном месте⁈ — в угольных глазах сверкнул неподдельный гнев. — Когда мы выберемся отсюда — я буду иметь честь вызвать его на дуэль!

Камень действительно пошатнулся — или это Эйде только кажется?

— Нет у меня никакого супруга, — устало вздохнула она. — И никогда не было. У меня только дочь. И из-за женщин моего сорта дуэлей не устраивают. Вы должны это знать, Диего.

— Когда выберемся — я разыщу отца вашей дочери и заставлю жениться на вас.

От такой решимости девушка даже грустно улыбнулась. Куда исчезает в мальчишках благородство, когда они вырастают?

— Диего, вы не можете драться на дуэли, вы — несовершеннолетний.

— Тогда… — на миг задумался юный рыцарь, — просто морду ему набью!

— Диего, я вовсе не хочу выходить за… того человека, — Эйда против воли вздрогнула. — Я хочу просто спасти дочь!

— Будь я взрослым — женился бы на вас сам, — неожиданно заявил Диего. — Вы — очень красивая!

— Можете жениться на моей дочери — когда оба вырастете, — разрешила девушка. — Она будет похожей на меня — значит, тоже красивой.

Если выживет!

— Диего, когда я сейчас постучу в дверь — не будете ли вы так любезны помочь мне выйти отсюда? Боюсь — понадобится драться.

Понадобится! Эйда — не героическая Элгэ и даже не Ирия, но больше некому.

— Помогу, но стучать не нужно, — Диего оставил в покое непослушный камень. — Помогите мне его вытащить.

Девушка послушно шагнула к мальчишке, попробовала помочь. Увы — каменюка сидит в стене надежно…

— Я читал об этом, — еле слышно шепнул юный герцог. — Но если б вы не сказали про дочь — нипочем бы не догадался.

В черных глазах плеснулась печаль. Почти безнадежная.

Что он хочет сказать⁈ Что Мирабеллу уже…

Земля поплыла из-под ног — Эйда едва удержала сознание…

— В одной легенде я прочел о ритуале передачи Силы. Нужно убить родича, чтобы получить его Силу…

Девушка вновь чуть не рухнула — теперь уже от облегчения. Убьют не Мирабеллу! Зачем им передавать чью-то Силу Эйде?

— Силу? — Уже нечему удивляться. Разве что… — Но у меня никакой Силы нет…

— Ты не дослушала: «или инициировать свою». Еще свою можно отдать — тоже ритуал есть специальный. Только в той легенде подробности не расписаны — и правильно. Еще начнут пробовать всякие кретины. Вроде моего дяди.

— Подожди, ведь твой дядя…

— Ага, граф Валериан Мальзери. Только он — придурок. А легенды если и читал, то кусками. Там инициация после сорока вообще невозможна, а дяде — под пятьдесят.

— А он об этом знает? — похолодела девушка. — Что невозможна?

— Так это там в самом начале текста… Так что не бойся — ничего с твоей дочерью в твое отсутствие не сделают. Ее если и убьют, то только при тебе…

— Ее⁈ — могильный холод обдал от волос до сандалий. — Не меня?

— Тебя-то зачем? — опять перескочил на «ты» Диего. — Силы у тебя, сама говоришь, нет. И ты — не девственница.

А как у мальчишек насчет покраснеть? Похоже, никак. А вот саму Эйду точно бросило в жар.

— Но зачем им… инициировать меня?

— Да незачем. Ты же не станешь ничего для них делать — если с твоим ребенком что-то случится. Как думаешь, те, кто нас здесь держат, могут быть дураками? — серьезно-серьезно спросил Диего.

«Когда мы выберемся отсюда…» Он не хуже ее понимает, что двоим безоружным — «воспитанной барышне» и подростку — не одолеть вооруженных жрецов. Выберутся они отсюда только на алтарь.

— Нет, — прошептала Эйда. — Они — сволочи, а не дураки.

— Тогда, — юный илладиец крепко сжал ее руку, — мы просто не знаем чего-то, что известно им. Чего-то важного.

Да. Это — единственное объяснение. И это «что-то» вряд ли станет приятным открытием.

— Эйда, — Диего убийственно, слишком по-взрослому серьезен, — нам нельзя сейчас поднимать шум. Всё, чего добьемся, — нас свяжут снова.

— А что изменится потом?

— Мы должны тянуть время. Сколько сможем. Без нас ритуала не будет. Наверное…

Наверное. Будем надеяться…

Захотелось взвыть!

— Я понимаю, Эйда, это — наивно. Но по той легенде приносить подобную жертву можно лишь в определенную ночь месяца и в определенное время. А иначе — ничего не выйдет. Ты мне веришь?

— Да, — прошептала девушка.

Больше всё равно ничего не остается.

3

Чудесная вещь — портреты в гостиной. Ральф Тенмар весьма уважал старину. И как хорошо, что при этом решился продырявить одного из ледяных кавалеров прежних эпох, а не солнечную работу неизвестного студента. А этому предку прежние глаза без надобности — всё равно ничего не выражали.

Умница Мари не подвела. Ни с вином, ни с собственным нарядом. Столь свободное платье скроет фигуру и на большем сроке.

Служанка встречалась с Люсьеном Гамэлем. И об этих встречах знал, по крайней мере, один человек — Ральф Тенмар.

Конечно, Соланж Тенье — маленькая глупышка. Констанс — поэт и вертопрах. А тетушка Одетта в обед не вспомнит, что ела на завтрак.

Но Полина казалась Леону хрупким, безобидным цветочком. А подрастающая змейка Кати с самыми острыми в замке глазками и самым ядовитым после мамаши языком была ни днем не старше малышки Софи. И зыбучая трясина обычно кажется безобиднейшей полянкой в лесу. Зеленой такой, солнечной, пышнотравной… Трава вообще хорошо растет на кладбище — хоть подземном, хоть подводном.

— Это восхитительно! — кузина Одетта в подтверждение собственных мыслей оглушающе чихнула в лицо Мари. — Где Лорен?

— Госпожу баронессу зовут Ирэн, тетушка. — Констанс — сама любезность — поднес бывшей королеве балов и мужских сердец и нынешней дряхлой развалине бокал белого вина.

— Лорен — несносная девчонка!..

Кузен зря старался. На балу в Тенмаре почтенная Одетта Лефрэз была глуха как пробка. И вряд ли с тех пор что-то изменилось. Разве что раздражения прибавилось.

— … В мое время юные девицы не тратили столько времени на платья! Но нынешняя молодежь — стыдно сказать! — незамужние девы носят декольте! Да мало того — красят ресницы! — Госпожа Одетта удостоила не успевшую увернуться Мари нового почтенного чиха.

Ральф Тенмар как-то за бокалом красного марэйского весьма красочно расписал племяннице наряды кузины Одетты сорокалетней давности.

— Любой порядочный отец сгорел бы со стыда, увидев твое декольте, Воланж!

— Я — Соланж… — стушевалась бедняжка.

— А уж про платье Лорен…

Отец кузины Одетты в свое время и сгорал. А потом сгорал муж — если герцог Тенмар не врал и не преувеличивал.

Мари вышла за новыми сладостями для Софи. «Воланж» кажется взволнованной. А кузен Констанс слишком сильно сжимает бокал… или это Ирии уже чудится? А даже если и нет, кто поручится, что причина — не ее опоздание?

Идти, что ли, уже к ним? Всё равно они ничего там не обсудят. Разве что тетя Одетта опустошит весь графин.

Ах ты… Ирия едва не моргнула — Констанс зачем-то отвернулся от остальных и… теперь смотрит прямо ей в глаза. Большими карими колодцами, и в них — ни тени наигранного легкомыслия. Это не раздражение и не нетерпение. Даже не усталость.

Кузену страшно. Он действительно боится — неизвестно, за себя или нет. И непонятно — чего.

Старший бастард герцога Тенмара шпионит на Герингэ, а на кого — средний и младший?

Глава 3

Глава третья.

Эвитан, окрестности Лютены — Лютена.

1

Говорят, на луне есть пятна. Элгэ мерещатся уже не только они, но и румянец на круглом бледном лице. И зубы — в оскале усмешки. Вампирские клыки из южных легенд. Южнее аравинтских.

Луне точно плевать, чей брат сегодня умрет. А Элгэ плевать, кто лжет — сам желтовато-пятнистый скалящийся шар или Октавиан Мальзери!

Будь проклята луна, проклят подлец дядя Валериан, а с ним — все Мальзери до десятого колена! А еще будь проклят Эвитан и давно рассыпавшиеся в прах строители древнего змеиного города! Наводнили весь лес не менее клятыми развалинами.

Время тает, растворяется в Бездне… Невозвратимо.

А входа в подземное капище нет. Нигде.

Только серые плиты — на манер могильных. Может, могильные и есть? И ни единого призрака — заплутавшей девушке дорогу указать!

Утомившись зловеще ухмыляться, луна юркнула отдыхать — под тяжелое облако-одеяло. Лес заволокло непроглядной тьмой.

— Вернись, зараза! — Элгэ в бессильной ярости вскинула взгляд к мрачной туче.

Безмолвие стало ответом. И концом.

В кустах тревожно затоптались встревоженные темнотой кони. Этого еще не хватало! Надо было привязать подальше. И не бросать брата одного в Эвитане…

Поминая всю родню Темного и их запутанные отношения со змеями, Элгэ щелкнула кремнем о кресало. Вспыхнула дотоле валявшаяся под ногами сухая ветвь. Хоть что-то!

Вон очередная скала — серая и мшистая, как прочие. И столь же глухая — со всех сторон.

Лошади успокоились. Судя по тому, что постепенно, — сами.

Уже можно шуметь. Все, кто мог услышать, — услышали.

— У тебя — ничего? — окликнула илладийка… напарника? Предателя?

— Ничего, — в голосе — вина.

За что именно? Бывают же люди, читающие в душах других, как в открытой книге! Элгэ совсем недавно причисляла к таким себя. Со всем пылом на редкость незамутненной наивности!

У нее ни на грош проницательности — раз так и не сумела разгадать, лжет ли шестнадцатилетний мальчишка. Если да — умрет, конечно. Но Диего это уже не поможет…

Проклятие, нет!

И птицы не поют. Потому что здесь периодически топают люди. С грацией и тихой, изящной поступью быков-тяжеловозов.

Кони топтались, птицы не поют, а Элгэ — опять дура! Забыла, почему взялась искать? В этом лесу-городе были люди незадолго до прихода неких юнца и девицы. Потому как пернатые не поют и не пели. Если, конечно, они здесь вообще водятся. Или хоть что-то живое…

Мечтай! Комары, например, точно есть!

Ну никого нет — ни птиц, ни людей, а кровососы нашлись! Элгэ досадливо хлопнула по шее — совершила сразу двойное или тройное убийство. Крови захотели, гады? Получайте!

Крови… Вон теперь впору уже себя по лбу бить. И покрепче. Потому как — заслужила.

Крови, говорите? Могильные плиты, говорите? Капище?

Чтобы достать кинжал, нужен миг. Даже полмига. А эта плита — ничем не хуже других. Даже побольше.

— Я — Элгэ Илладийская!

Кровь каплет на скалу.

Слишком медленно. Мох всё еще почти не запятнан. Успевает впитать всё.

Девушка рванула серую поросль — мятый комок полетел в сторону. Ледяной камень коснулся окровавленного запястья. Не поймать бы заражение крови — плита позеленевшая. Или это только чудится?

— Я — Элгэ Илладийская, кровью моей и моего древнего рода требую!

В старых легендах Сила Илладэна передавалась всем рожденным на земле предков. Независимо от пола. Раз уж мы столкнулись с замшелой, как эта плита, сказкой — проверим ее правдивость!

— Верните мне брата!

2

Круговерть полупризрачных образов сгорает в алом пламени. Исчезает, растворяется в ослепительно-белоснежном сиянии. Алая кровь на древнем обсидиане алтаря, последние крики обреченных жертв, стремительная чешуйчатая смерть…

Алое неразличимо на черном — тем более при столь тусклом свете бледных свечей. Но он видел. В бело-огненной вспышке.

Сколько же оттенков у алого? И в каждом затихающем крике — призрачным пламенем вспыхивает тень любимого лица. На целый миг.

Мама!

Энрике!

Мариита!

Имена запекаются кровью памяти. Рвут сердце незаживающей раной. А его имя не произнесет никто — по капризу палача он станет последним. Так решил Верховный Жрец. Оставил самую сильную жертву для заключительного ритуала.

Чешуйчатая смерть колеблется у дальнего зева. Качается кошмарно-черный столб — толщиной в человека.

Роковая тень на стене. Качается, качается, качается…

— Алессандро! — В еще вчера озорных и счастливо смеющихся карих глазах Элениты — дикая мольба и ужас. Сестренка теперь вновь может кричать — и кричит!

Это ее брат — не может. Зубы бессильно кромсают кляп, а отчаянное «Возьми меня вместо нее!» рвется неразличимым хрипом. Никакого «вместо» не будет. Только «после».

Веревки вгрызаются в запястья, в ступни, рвут кожу. Струйки теплой, липкой крови бегут по рукам и ногам. Веревки безжалостны — как кривой нож, обсидиановый алтарь и Верховный Жрец. Они не порвутся только потому, что обреченный мальчишка хочет спасти ни в чём не повинную сестренку!

— Алессандро!!!.. — Эленита не хочет умирать в три с половиной года. Она хочет жить, смеяться, слушать пение птиц и мамины сказки! И вновь смотреть на мир с высоты плеч всесильного старшего брата… бесполезного слабака!

Взмах кривой смерти, шипение черной. Исчезает в белой вспышке личико сестренки…

И — взмах ножа над новой жертвой.

Жрец в маске не видит лиц. Иначе не смог бы… Вспомнил бы, что в возрасте Элены Алессандро смотрел на этот мир с его плеч.

Прости, сестренка! Твой брат сейчас тебя догонит. И, может, тебе и на Последний Суд разрешат ехать на его плечах. Прежде чем всех разделят на грешных и праведных.

Впрочем, там уже мама возьмет тебя на руки.

— Великий!.. — Горе застилает глаза и уши. Не дает разобрать имя того, в честь кого убивают! — Прими их души!..

Души!.. Не будет ни Суда, ни Светлого Ирия. Впереди нет даже Бездны Вечного Льда и Пламени. Только змея. И пища для…

Трещат… рвутся кровавые веревки. Окровавленный кулак врезается в чужую маску. Шипящий факел ложится в руку, летит в чешуйчатую морду. Разгоняет запредельный кошмар кровавого капища!..

3

Качается тень… нет, просто темный потолок.

Блики дрожащих свечей, бледное лицо, ореол непослушных смоляных кудрей. Жанна.

Рунос — в ее спальне.

А свечи дрожат — потому что принцесса бешено трясет любовника, пытаясь разбудить. А потолок и вовсе неподвижен. Это их тени мечутся.

— Рунос, Рунос, ты плачешь…

Этого еще не хватало! Нашел место…

— Прошу прощения, моя принцесса! — Теперь главное — суметь криво усмехнуться.

— Ерунда! — она цедит слова сквозь зубы, тянется к графину на столике. Наливает себе, ему…

Разбавленное вино поможет вряд ли. Но за другим идти далеко. Зубы не стучат о мидантийский хрусталь — уже хорошо.

Жанна смотрит в упор. Пристально и выжидающе — как никогда. Слишком пристально и выжидающе, чтобы позволить отмолчаться.

— И кто из нас чей целитель? — первой нарушила молчание она. Абсолютно неаристократично откидывая с высокого лба буйную гриву.

Принцесса отхлебнула полбокала залпом. А в голосе скользнула тень прежнего лукавства.

Нет… про тени сейчас не надо!

Жанна, Жанна… Ты — лучшая из своей семьи. Почему именно тебя случайный каприз закинул в постель придворного целителя? Того, кто никогда не излечит самого себя…

— Я уже попросил прощения… — усмехнулся Рунос.

— А я тебя уже простила! — отрезала принцесса, наливая по новой.

Жанну сейчас следует притянуть к себе и целовать. Пока ее глаза не затуманит дымка страсти. Пока принцесса не забудет все вопросы. Потом она о них вспомнит, но у него уже появится ответ…

Рунос вновь усмехнулся — уже вполне искренне. Как привык в этом дворце. На любовную сцену нет времени.

— Жанна, мне сейчас придется уехать. На всю оставшуюся ночь.

— Что произошло? — девушка больше не улыбается. Даже криво.

Встревожена? За свой покой или — неожиданно! — за Руноса?

Возможно, капризная принцесса действительно видит в нем больше, чем личного врача и удобного любовника, что всегда под рукой. Возможно, даже что-то чувствует к нему.

Но если и так, Жанна — взбалмошная восемнадцатилетняя девчонка из гнуснейшей семьи. Сестра двоих пурпуророжденных мерзавцев и племянница третьего. И притом — в неплохих отношениях с первыми двумя. Рунос доверяет ей как родному отцу — то есть не доверяет совсем.

Но сейчас деваться некуда.

Целитель взял себя в руки:

— Жанна, произошло, но не со мной. Сейчас в опасности несколько человек. Если их убьют — неприятности будут у всех. Возможно, даже у тебя. — Рунос шутливо щелкнул любовницу по изящному носику, разряжая обстановку.

— Ты видел их во сне?

— Да.

Не только обреченных, но и саму опасность. Но вот об этом говорить нельзя. Нельзя подставить весь Эвитан под угрозу отлучения. И позволить во избежание этого перебить семьи тех, кто там окажется.

Рунос всегда одевался быстро. Над этим посмеивалась не только Жанна, но и ее приспешницы. Но сейчас накатило прежде, чем он застегнул плащ.

Целитель рухнул на одно колено, отчаянно пытаясь не улететь в беспамятство. Сквозь темную муть перед глазами пляшут крупные цветы напольного ковра. Синие, зеленые, красные, опять синие…

Будь прокляты все мерзавцы на свете! Но особенно, вдвойне, втройне, вдесятеро — те, кто при этом еще и самонадеянные кретины! Эти идиоты не просто разжигают костер под пороховым складом. Они еще и склад поставили у кратера толком не затухшего вулкана!

Теплая рука обвила плечи, горячее тело поддержало, прильнуло крепче. Голос чем-то похож на материнский…

— Тише, тише, любимый… Что с тобой?

Это — сон. Руносу лишь снятся пронзительно-черные скалы — древние как жизнь и смерть.

Не произноси, молчи, нельзя! Смертный, не зови! Их нельзя призывать — ни по какой причине, ни с какими намерениями!

Целитель видит всё это, но он — не там! И не успеет. Черный чешуйчатый мрак уже заворочался в зеве пещеры…

А тот юный, что звал о помощи неведомо кого, — тот, кого Рунос не видит, но чувствует… Тот неведомый не может найти вход в гибельный провал. Потому что на месте прежнего лаза давно чернеет каменная глыба. А новый — лишь в сотне шагов от отчаянного незнакомца. И он — не кошка, чтобы видеть в темноте.

А Рунос не в силах даже удержать видение — не то что помочь!

Толчок крови в висках. Кто⁈ Кто там еще? Неважно…

Сознание и древний лес уплывают в Бездну…

Нет! Не сейчас…

Как чисты мысли юного… Держи последний дар! Пещеру и мрак в ней. Теперь ты знаешь!

Глава 4

Глава четвертая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Веревок больше нет. Бессильными змеями опали на серые камни пола. А Диего уже пытается превратить недавние путы в подобие аркана…

Он прав: нужно что-то делать — иначе свихнешься от ожидания! Но вязать арканы Эйда не умеет. Равно как и разгрызать веревки, драться, взламывать шпилькой замки… Правильно говорила мать: бестолочь.

— Так, он открывает дверь. Я ставлю ему подножку. Когда грохнется — ты наваливаешься сверху и бьешь по шее… — шепотом объяснил свой гениальный план юный герцог Илладийский.

— Толку-то — он сразу встанет… — А вот собственный шепот просвистел в тишине слишком громко.

— Чтобы шею сломать — даже твоих сил хватит, — утешил Диего. — Главное — бей сильнее. А еще лучше — ногой! Или прыгни сверху — двумя.

— Думаешь, он будет один?

Мальчишка — молодец, хоть что-то делает. Хоть какой-то план придумал — пусть и самый дурацкий. А у Эйды и на это мозгов не хватает. Только критиковать.

— А аркан на что? — возмутился илладиец. — Я в это время швыряю на другого петлю и затягиваю. Я умею — мы коней ловили в ночном… Дальше я беру его в заложники. — Теперь Диего и вовсе едва слышно. — И требую оружие и немедленно выпустить нас…

Девушка вздохнула так глубоко, что закололо в груди. Живыми их не выпустят ни за что. Даже если у тринадцатилетнего подростка и выйдет захватить заложника — их попросту пристрелят вместе с этим несчастным. Не «Учитель» же — будь он проклят! — окажется за дверью вторым.

— А может, проще первого не убивать? Сразу в заложники…

— Не поверят в серьезность угрозы! — решительно тряхнул прямыми темными волосами Диего. — Я — мальчишка, ты — девушка. Вдруг мы вообще на убийство не способны? А так…

Что за «а так» — понятно. Докажем, что способны…

— Расскажи про ночное, Диего, — чуть громче шепота попросила лиаранка.

Это лучше, чем думать, что сейчас придется ломать кому-то шею. Даже последнему, самому отъявленному мерзавцу. Одному из тех, что крадет чужих детей! И устраивает жертвоприношения…

Впрочем, кто бы он ни был — почти наверняка шею сломают самой Эйде. А о ночном ей не рассказывали еще никогда. В Лиаре отпрыски лорда Таррента лично лошадей не гоняли…

Никто не рассказывал — и уже не расскажет. Потому что неотвратимо-отчетливые шаги в коридоре расслышал не только навостривший уши Диего, но и она. Убийцы даже не таятся. То ли всецело уверены в снотворной дряни, то ли понимают: жертвы и без зелья мало на что способны.

— Держись у меня за спиной! — одними губами шепнул юный герцог Илладэн. Как-то весь подбираясь, мгновенно взрослея глазами. Эйда никогда не видела тигрят, но представляла именно такими…

Вполне всерьез загородил ее собой. Благо, рост позволяет. Она ввысь не удалась, а герцоги Илладэн всегда были высоки. Собирается защищать даму… Рыцарь. Жаль, потом мальчишкам становится больше тринадцати. И они вместе с возрастом перерастают рыцарство. Как жаль…

Впрочем, Диего вырастет вряд ли.

Эйда вздрогнула. Больше двух лет назад ее точно так же защищал Анри Тенмар.

Поворот ключа в замке, медленно-медленно открывается дверь. Вот и всё!

Вот только кошкой прокравшийся к двери Диего так не думает. Эйда метнулась следом. Всё равно в стену не вмуруешься, а забиваться в угол — врагов смешить. Насмешила уже за свои семнадцать лет, хватит!

Пронзительный блеск металла. Кирасы? Дев в златотканых туниках (даже богатырш, что волокли пленницу сюда) на сей раз решили не посылать?

Решили.

Пригнали воинов. Еще бы — здесь же целых двое недопоенных зельем врагов. Злых и смертельно опасных.

Кого испугались? Северную бестолочь или илладэнского мальчишку?

Диего такими вопросами не заморачивается. Резко выброшена вперед нога, споткнувшемуся — пинок под колено. Обладатель серой кирасы летит носом вперед.

Что-то не так… Потому что илладиец вперед напарницы прыгнул на спину врагу, петля захлестнула бычью шею.

— Бросай оружие, придушу! — ломающийся крик. На надрыве.

Нож летит в сторону Эйды, пистолет — уже в правой руке Диего.

Конечно, не поймала — подхватила с пола. Несмело берясь за рукоять, девушка едва сдержала истерический смех. Они сюда еще и вооруженными до зубов явились. Сейчас эти вояки пленников просто перестреляют!

Что-то творится за дверью. Потому как Диего ткнул дуло в ухо врагу, соскочил с его спины, дернул аркан…

— Пошел вперед! Эйда, не отставай! Дернутся — режь любого!

С прилипшими ко лбу угольно-черными волосами, с ошалелыми глазами цвета агата, Диего сейчас почти страшен. Эйда бы испугалась. А вот те, за дверью, — вряд ли.

Пленник поднимается с трудом — с лица течет кровь. Явно грохнулся — будь здоров. А кто просил кирасу надевать?

— Эйда, не отставай! — прикрикнул Диего. Ни дать ни взять — командир их маленького отряда. А кто же еще?

Шаг в пропасть — за дверь. Творец милосердный, это трудно, невозможно, но помоги бестолковой северянке спасти ее дитя!

Что увидел Диего, она поняла в дверях. Кирасой обзавелся лишь вломившийся в камеру.

А в коридоре аспидными сгустками зла перегородили дорогу пятеро жрецов в хламидах. С ножами в руках. Но без пистолетов. Хотя… один Темный знает, сколько оружия можно спрятать в этих складках!

Пленник послушно переставляет ноги, а вот шеренга жрецов не шелохнулась. Пять шагов, четыре, три… Сейчас кинутся!

Эйда, как умела, стиснула рукоять кривого ножа. Он будто создан вскрывать горло на алтаре… отнимать жизнь!

Слабой девушке справиться со взрослым мужчиной — нечего и думать. Но хоть как-то ранить врага она попытается. Если ударить в живот…

Нет — попробуй найди живое тело в таких многослойных балахонах!

— Если меня схватят — беги один! — успела шепнуть Эйда.

— Если тебя схватят — кто прикроет мне спину? — резонно прошипел Диего. — Пристрелю, уроды! — Вороненое дуло впилось в висок пленника. — Прочь!

Это — странно, дико, невозможно, но они расступились! Пропустили. И даже не двинулись следом.

Хоть Диего и не просил — Эйда теперь пятилась, развернувшись лицом к преследователям. Сам упомянул о «прикрывать спину», правильно?

Девушка выставила перед собой нож. Наверняка тоже неумело, но других напарников у юного Диего нет. Осталось только идти шаг в шаг. Не спускать глаз с врагов. И не спотыкаться.

Позади — пять пар бесстрастных глаз. Десять огненных копий. Полных плохо скрытой ненависти. Но с каждым шагом — всё удаляющихся.

И пять кривых ножей — каждый из которых в любой миг может вонзиться в Эйду. Или в Диего. Если все-таки в нее — юный илладиец успеет выстрелить. Но Эйде это уже не поможет. Да и ему — ненадолго. В пистолете лишь одна пуля.

— Попробуют схватить — бей в кишки, — объяснил Диего, не понижая голоса.

Где у них сия часть тела — неизвестно. Но если всадить нож по рукоять — пробьешь любой балахон. Ирия бы справилась.

Пять шагов, семь, десять, одиннадцать…

— Что-то здесь не так. — Шепот илладийца услышал и пленник, но что уж тут поделаешь? — Слишком легко нас отпустили.

— Может, он над ними старший?

— Вряд ли.

Поворот. За ним — никого.

— Повернись — уже можно. Теперь — услышим вовремя…

Эйда с трудом заставила себя преодолеть страх. Показать спину этим нельзя, но они остались за углом. И потом — Диего же не боится!

И всё равно — будто те пять копий теперь сверлят затылок. Ищут место для броска. Из-за угла так удобно метать…

— Эй ты, где дочь этой благородной госпожи⁈ И где выход из вашего кубла?

— Где дочь? — пленник впервые нарушил молчание, здоровенной рукой смахнул из-под носа кровь.

У Диего дернулась щека — едва не выстрелил. А заложник расхохотался:

— Дочь этой… дамы? Мы туда и идем!

— Диего, тебе лучше бежать. — Мирабелла наверняка в опасности, но Диего — тоже ребенок. — Я как-нибудь дальше сама…

— Сама⁈ Сама его поведешь? Да проще было тебя там оставить. Нет уж — вместе так вместе, — неожиданно по-взрослому серьезно припечатал илладиец.

Новый поворот замаячил впереди. Очередной — в неизвестность.

А шагов сзади не слышно. Чернорясочники не трогаются с места? Так и торчат там квиринскими статуями?

Творец милосердный, ты — всесилен и всемогущ! Ты же можешь спасти нескольких верующих от этих темнопоклонников!

Что-то тяжелое и скользкое обрушилось сверху. Эйда пошатнулась — едва не рухнула на пол. А шею почему-то успела обвить петля.

Чудом не заорав, лиаранка дернулась освободиться. И поняла, что кричать уже можно смело. Руки попали в другие ячейки. Сетка! Громадная сеть размером с коридор!

— Режь веревки! Быстрее! — Диего умудрился не отстраниться от спутницы, не выпустить пленника и даже не пасть духом!

Кровь… Эйда только сейчас ощутила боль. И заметила два стекающих по левой руке темных ручейка. Она все-таки порезалась, когда веревки упали. Хорошо хоть себе в кишки не ткнула…

А если бы Диего нечаянно выстрелил⁈

Девушка ошалело завертела головой.

— Дай нож!

Вот теперь жрецы показались в конце коридора. Не идут — бегут. Ожившие статуи черных демонов, возжаждавшие крови!

— Эйда, очнись! Дай нож! — рявкнул в ухо илладиец.

Чем он собрался брать оружие — зубами? Лиаранка этого не поняла, зато сообразила наконец полоснуть по веревке. Рана — несерьезна! Ирия бы такой царапины и не заметила…

Веревка лопнула неожиданно легко. Эйда, высвободив левую руку, перехватила рукоять. Вторая скользкая змея бессильно опала вниз.

Грохот ударил по ушам, резко замутило. Диего разрядил-таки пистолет. Не в пленника — в одного из нападающих. А рукоятью мальчишка от души двинул заложника в висок. Тот безжизненно рухнул под ноги врагам.

Эйда немедленно сунула нож в освободившуюся руку илладийца. Одна теплая ладонь на миг коснулась другой… Перед тем, как остыть навсегда? Потому что теперь — точно конец! Мирабелла, прости…

Кривой нож вошел в черный балахон — Диего-то нашел вражеские «кишки». А вытащить оружие уже не успел. Равно как и вырваться из хватки двоих взрослых мужчин.

Грубые руки третьего сомкнулись на плечах Эйды. Жрец резко развернул девушку к себе, змеиный взгляд впился в ее глаза.

Мир рассыпался багровыми осколками, сузился до двух черных провалов. Лишенных век.

Змея. Это действительно змея!

Эйда провалилась в скользкий, ледяной ужас.

2

Если Элгэ ошиблась в Октавиане — это выяснится сейчас. Либо — там.

Черная твердь земли раззявила слепую пасть. И предлагает спуститься вниз. Или скатиться кубарем. Вновь выплывшая из-за облаков черно-пятнистая луна радостно осветила в замшелой скале почти отвесный провал.

— Октавиан, сюда! Я нашла его!

Нашла не Элгэ, и не факт, что «его», но это говорить необязательно. Одна подобранная с земли ветвь сейчас разделит алую смерть с другой. Еще пытающейся зеленеть под ногами.

Однажды Элгэ видела, как река несет вывороченное с корнем дерево. Зеленое и цветущее. Оно еще не понимало, что мертво. И цвело, цвело… Люди в этом вопросе — ничуть не умнее.

Передумав поджигать зеленеющий несостоявшийся факел, илладийка подобрала сухостой. Живое дерево горит дольше. Но спасающие братьев глупые южанки — сентиментальны.

Октавиан вынырнул из-за ближайшей скалы совсем бесшумно. Хотел застать врасплох? Если да, то зачем?

Элгэ молча вручила сообщнику горящую палку:

— Идем.

Факелы рисуют такие причудливые тени. Две — на земле, две — на скале…

У зеленой ветви будет шанс отцвести свое. Сколько захочет.

Ступеньки. И не такие уж отвесные. Не то чтобы совсем не крутые, но в детстве Элгэ лазала по приморским скалам Илладэна. И по деревьям. В гранатовых рощах, в вишневых садах… На скалы дочь подсаживал папа, а на вишни она карабкалась наперегонки с Виктором.

А по черным ступеням Элгэ с факелом и шпагой крадется в обществе сына врага.

— Что с рукой? Порезалась? — Октавиан только сейчас заметил капающую кровь?

— Ага!

Если поверит, что фехтовальщица, на порядок приличнее его, может случайно сама порезаться — ему же хуже. Если не поверит — тем более.

— Элгэ… — еще более тихий шепот.

Впереди — насколько хватает факелов — просто темный коридор. Выбитый в камне. Людьми или дикой природой?

Просто коридор. Но это еще не значит, что любой шорох не разнесется на всё подземелье.

Хорошо, что впереди проход не сужается. Потому как Элгэ не повернется спиной к Октавиану. Нельзя — если находишься севернее Илладии.

— Элгэ, это не тот коридор. Я видел другой вход…

Лжет или нет — уже неважно. Искать другой вход — поздно. А тот, кто помог его найти, заслуживает доверия не больше Октавиана. Но и не меньше.

— Я думаю, тем они больше не пользуются… — она вроде как шепчет. Или это врет ее тщеславие?

Зов накрыл разом, волной. Не дал расслышать ответ Октавиана.

Элгэ не сошла с ума. Тогда на ее отчаянный призыв к древним богам и в самом деле ответили. Боги или кто другой, их заменяющий, — неважно. Но то, что зовет сейчас, совершенно иной природы. Нечто дикое, первобытно-звериное, не терпящее отказа. Оно не говорит, как его умолкнувший предшественник. Только зовет, ждет и требует. И торопит.

Треск факела довел до сведения Элгэ: еще крепче сожми тонкую чадящую палку нежной девичьей рукой — и ветвь переломится. Оставит их лишь с факелом Октавиана.

Нечто, чем бы оно ни было, не только заполошно орет в уши, в голову и в остатки здравого рассудка. Еще и указывает дорогу. К тому, чью тень успел обрисовать первый пришедший на зов. Тот, кто еще говорил по-человечески…

— Октавиан, нам туда, — прошептала Элгэ прямо в его встревоженные черные глаза. Горящие сейчас ярче обоих факелов. — Быстрее! Нас ждут.

3

Это могила. Только там бывает столь черный мрак. И только там ты не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. А от стылой земли идет насквозь промораживающий холод. Мать сдержала слово — согрешившую дочь лорда Таррента похоронили заживо!

Эйда дернулась. Тут же ощутив разламывающую боль в затылке. И впившиеся в запястья веревки.

Связаны руки! Отчаянный крик рванулся из пересохшего горла. И застрял на полпути, остановленный плотной тканью. Повязка! А еще одна давит на лоб, переносицу и щеки! Или это мерещится, на лицо просто натянут саван, а сама Эйда — ослепла⁈ Ее спеленали и зарыли в могилу — задыхаться! Карлотта обещала закопать «глупую шлюху» вместе с ребенком… С «ублюдком» — так она говорила…

Мирабелла! Мирабелла!!! Что они сделали с девочкой⁈

— Приступайте! — холодный, размеренный голос может принадлежать человеку из плоти и крови. А может — и потустороннему существу.

Но даже Бездна из Льда и Пламени и вечные муки для грешницы и прелюбодейки — это не медленное удушье в могиле и небытие!

Огненно-Ледяная Бездна — это не страшно. Она всего лишь означает, что ты не исчезнешь навсегда…

Эйда яростно дернула головой. И едва не потеряла сознание — от вспыхнувшей багровым огнем боли. Что сделали с ее дурной башкой? В заволокшей глаза тьме взбесившийся лесной пожар нещадно рвется от затылка к вискам! Сжигает все связные мысли…

Едва не соскользнув в беспамятство, девушка вновь ощутила под головой стылый холод.

Ледяной камень выстужен веками. И тянет жизнь из любого, кто дышит. Но он же и остужает пламя в затылке. И унимает боль…

Камень?

Осторожно, пытаясь вновь не лишиться чувств, лиаранка повернула пудовую голову набок. Теперь каменное ложе кажется почти зимним металлом. Когда-то, в Месяц Сердца Зимы семилетняя Эйда схватилась за железный крюк клети…

Стиснув зубы, девушка яростно терлась щекой об отполированный камень… алтаря.

Повязка наконец съехала. Одновременно с пронзившей разум догадкой. Это — не Бездна Льда и Пламени. Туда Эйде отправиться еще только предстоит…

И она не ослепла. Если только это не произойдет сейчас — от резанувшего глаза огня факелов…

Зачем факел так близко? И почему он тогда не согрел камень?

Эйда зло отвернулась. Отчаянно пытаясь разогнать багровую рябь в глазах.

Боль в голове накрыла осенней волной. Альварен не выпустит, он всё помнит и не прощает…

За что Эйду прощать? Да еще и какому-то озеру… Перед ним-то она в чём успела провиниться⁈

Сквозь красноватый туман медленно проступает серая трещина. А когда треснула по швам жизнь Эйды — той проклятой весной или раньше?

Ветвится прореха в камне — как река с кучей протоков. Или змея со змеятами…

— Мама!..

Какая трещина? Ты — на алтаре! А кричит твой собственный ребенок!

Веревки вгрызлись в запястья, лодыжки… Зато слабеет онемение в руках — теперь их нещадно закололо.

Железо! Под руками опять клятое стылое железо — как тогда, в детстве. Только теперь их от него не оторвать — даже оставив в жертву примерзшую кожу!

Яростный багровый свет дико пляшет в глазах. Отдается нескончаемой болью в несчастной голове. Пляшет вместе с… комнатой. Кривляются факелы по краям. Фигуры в черных балахонах скачут вокруг каменного ложа… и распластанных на алтаре тел. Два — справа, одно — слева.

Боль не дает шевельнуть головой, а терять сознание — нельзя. Не успеешь очнуться.

— Мама!..

Во имя Творца и всех агнцев Его, во имя Темного со змеями, где Мирабелла⁈ Справа? Слева? Почему не понять⁈ Голос же слышен…

Чем Эйду тогда ударили? Цела ли вообще голова? Некогда об этом думать — пытайся ее приподнять. Давай! Представь, что ты — Ирия!..

Первым из пленников девушка узнала Диего. Первое тело справа. Буквально рукой дотянуться можно. Если руки свободны…

Мальчишка — связан, с наглухо перетянутым ртом. Но в сознании! Ему повязку сорвать не удалось. И жреца в черной хламиде, воздевшего над Диего нож, илладиец не видит. Но явно чувствует — ибо рвется из пут с бешенством дикого леопарда.

За Диего неподвижно простерт кто-то еще — головой к его ногам. Видно лишь светлые волосы и черную одежду. Да еще руки — тоже связанные над головой.

Девушка едва не зажмурилась — решила, что убийца ударит прямо сейчас. Но тот и не пошевелился. Пока.

Кого же привязали к Эйде⁈ И почему не видно чужих ног возле ее лица? Голову настолько не наклонить… они, наверное, сломали Эйде шею!

Лесной пожар обратился потусторонним пеклом, подземелье вновь завертелось морским смерчем… Но девушка уже увидела всё.

Да, ноги заметить трудно — потому что они коротки. Напротив глупой лиаранки привязан ребенок.

Что-то не так… Борясь с красными мошками в глазах, девушка поняла, что именно. Они завязали рот и глаза и Мирабелле. Это — бесчеловечно, дико, невозможно, это…

И как же тогда девочка звала на помощь⁈

Ближайший черный жрец, нарушив оцепенение, резко обернулся к Эйде.

— Всё готово, — бесстрастно раздалось откуда-то сзади.

Туда уже не заглянуть при всём желании. Только еще отчаяннее захотелось оказаться как можно дальше — в охапку с дочерью! Да и прочих жертв прихватить.

Забиться бы сейчас под одеяло и молиться, молиться! Умолять о помощи и спасении кого-нибудь большого и сильного! Того, кто обязательно придет и спасет!

Отголоски детских страхов ожили. Говорят, дети чувствуют такое лучше взрослых. Дети и животные. Только им никто не верит. Эйде никогда не верили…

Жрец обернулся к ней — и она едва удержалась, чтобы не зажмуриться при виде кривого ножа. Конец!

Серп взлетел над головой… И остановился. Пустые рыбьи глаза уставились на Эйду. И ясно, почему…

Сейчас он вернет ей на глаза повязку.

Нет. Не обращая внимания, что жертва зряча, чернорясник затянул тягучее пение на неизвестном языке. И хор голосов подхватил мерзкий речитатив.

Что леденит кровь сильнее — древние, давно мертвые слова или нависший над шеей полумесяц? Кривая черная тень заслонила полпотолка… Перережут горло или вырвут сердце⁈

Чтобы не видеть, Эйда вновь повернула пылающую голову набок. Другой черный истукан держит нож над Диего. Еще несколько полукругом бредут к алтарю. С факелами. И поют.

Если Творец смилостивится и умрут лишь двое из четверых — пусть среди выживших будет Мирабелла!

Глава 5

Глава пятая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Ровно пятьдесят семь шагов — Элгэ считала против собственной воли. Под треск багровых факелов и отчаянные попытки почувствовать то, что впереди…

На пятьдесят восьмом девушка заметила слабый отблеск и резко загасила факел.

Октавиан отстал от сообщницы лишь на миг. В последней искре погибающего огня мелькнуло бледное лицо, закушенные губы. Предаст или нет?

— Они здесь, — беззвучно шепнула илладийка.

И диверсанты вновь заскользили вперед. Точнее — зашуршали, затопали стадом южных элефантов. Затрещали весенними медведями по бурелому.

Элгэ расшумелась так, что не услышит лишь безнадежно глухой столетний дед. А Октавиан ломится еще громче!

Тридцать пять торопливых шагов — и ни звука впереди.

А потом донеслось едва слышное пение. Юный Мальзери в темноте сжал запястье подруги — правое, со шпагой. Целый миг (в него уложились три дружных шага в почти кромешном мраке) юноша был под угрозой удара кинжалом. Прежде чем отпустил руку Элгэ. И девушка поняла, что ему просто не по себе.

Заунывный вой на незнакомом языке (точно ли незнакомом?) холодит кровь в жилах и ей. Что-то здесь определенно не так с этим языком. А еще — с этими подземельями и мертвым городом!

Но Октавиан — просто испугался или понимает перевод? Уже не спросить. Время утекло сквозь пальцы…

— Ничего, — беззвучно шепнула девушка, приблизив губы к уху друга. В конце концов, она — старшая и должна быть смелее. — Уже пришли.

Воистину, утешение из утешений!

Пение — всё громче. Как неотвратимые раскаты просыпающейся грозы. Гром уже есть, молнии — сейчас будут. Как и лесной пожар. Как раз посветлело. А вон и первый факел впереди…

Гроза — настоящая! — это хорошо. Это — не тысячелетняя толща холодного камня над твоей головой!

— Готовься! Сейчас!

Элгэ угадала верно. То ли, как змея, почуяла человечье тепло, то ли агнцы Творца подсказали. Вместе с голубями.

Из-за поворота девушка осторожно выглянула сама. Октавиану не доверила.

Стражи застыли шагах в пятнадцати от незваных гостей. Открытые кирасы — бей не хочу в шеи. Умеет ли Октавиан метать кинжалы? Плох тот сын мидантийца, что не умеет. Мальзери положено мастерски владеть кинжалом, стилетом, ядом, удавкой. Как илладийцу — шпагой и дагой. На то они — Мальзери и илладийцы.

Шорох рядом — Октавиан тоже оценил врага. А все предыдущие шуршания и шебуршания существовали лишь в воображении Элгэ. Ей себя и напарника слышно, врагам — нет.

Диверсанты нырнули обратно. Илладийка ткнула кинжалом в точку на стене, указав на себя, потом — правее. И кивок в сторону Октавиана.

Его подбородок согласно мотнулся вниз.

Какие отчаянные у парня глаза! Больные.

Убивал ли он прежде? Не только в спину, вообще?

— Это — враги, — беззвучно прошептала Элгэ.

Юноша вновь кивнул. С тем же выражением глаз.

Больше нет времени. Если не убивал — убьет сейчас.

Два согласных шага. К повороту — как к обрыву в омут. И как в танце. Она обещала научить Октавиана илладийским танцам. А теперь им больше не танцевать обоим. Никогда.

Два взгляда. Коршуны выбирают добычу. Короткий свистящий полет. Только бы Октавиан не промахнулся!

Неловкое, подрубленное падение двух тел. Тоже танец. Левое — раньше, правое — следом.

Быстрее!

Бесшумно или гремя не хуже закованных мертвецов, Элгэ и Октавиан ринулись вперед. Забрать у трупа оружие — не мародерство.

Пистолеты. Очень хорошо! Просто отлично. Удастся подороже продать жизни.

Кирасы и каменный пол встретились — отнюдь не шелестом осенней листвы. Но не слышно ничьих шагов, кроме собственных. Будто Элгэ и Октавиан здесь одни. Только они и пение.

Нет, не так. Они и речитатив — заглушающий всё и вся…

И еще — нечто просыпается в глубине давно мертвого города. Город умер, а тварь — жива. И очень голодна. Она слишком давно голодала, чтобы теперь удовлетвориться жалкой подачкой…

Девушка бешено встряхнула головой. Лучше не думать, чьи это мысли!

Творец милосердный и всемогущий, откуда Элгэ, дочь Алехандро Илладийского, знает всё это? И зачем ей такое знание⁈ Лучше бы его не было! Вместе с тварью, что столько веков безопасно продрыхла в толще древнего храма!

Творец милосердный, а вдруг ты тоже спишь? Только тебя не удастся разбудить?

«Если поймешь, что я — уже не я…»

Солнечный диск холодит кожу. Творец спит. Если он вообще существует. Могущественное Зло есть однозначно, но это еще не значит, что в противовес обязательно найдется и Добро…

И словно в ответ, камень под ногами дрогнул в первый раз. Что бы там, в глубине, ни было — оно пробудилось.

2

В особняке жирного мерзавца Гуго у Элгэ было время вспомнить всю жизнь, а здесь — нет. Коридор слишком короткий. Стрела летит — и то медленнее.

Обрыв коридора, за ним — новый виток. Последний. Об этом кричат и бешено колотящееся сердце (будто оно раньше молчало), и бьющее в уши мертвое пение. А особенно — четверо солдат в кирасах. Стража у входа.

А еще под ногами ворочается здоровенная, оголодавшая за века тварь. Хотя она-то как раз ни в чём не виновата. Только в том, что хочет жрать.

Полсотни шагов. Нас — двое, врагов — четверо. Элгэ не выстрелить с двух рук — пистолеты тяжелы, а женской силе есть предел. Точнее, выстрелить-то можно, а вот попасть в сердце или в голову…

Октавиан? Илладийка не спросила, насколько хорошо он стреляет с левой. И стреляет ли вообще.

Почему эти не замолчат? Почему до свихнутых кретинов не доходит, что их могильные завывания для подземной твари, как красная тряпка для быка⁈

Быки, коррида, Илладэн… Вишневые сады и гранатовые рощи… Милосердный Творец, помоги убить тех, кто хочет, чтобы Диего больше никогда не увидел Илладэна!

— Элгэ, что будем делать?

Шепот еле уловим даже тебе самой. Значит, не вздрагивай. Стражам за углом не слышно точно.

А вот выстрелить и одновременно метнуть кинжал Элгэ не сумеет. На шум из-за поворота выскочат те, поющие. И наверняка они способны не только выть! У змей просто обязаны быть ядовитые жала…

И ладно еще, если за углом только певцы древних склепов и голодных тварей. А если в придачу десяток солдат?

А если здесь, в подземелье, их — сотни⁈ И они сейчас на шум со всех сторон…

А если небо обрушится на землю, а земля полетит в огненные тартарары, паникерша?

— Стреляем на счет три. Раз, два…

А уцелевшим — по кинжалу за ухо!

Дикий грохот, заложила уши отдача, бьет в нос острый запах, слезятся глаза. Горелый порох, дикий вопль впереди…

Кто попал — Элгэ, Октавиан или оба? Или…

Двое врагов — на полу. Один — неподвижен, второй корчится.

Двойка уцелевших вскидывает пистолеты. Медленно-медленно, как в сонном мареве… Элгэ с Октавианом тоже еле шевелятся — да что же это с руками?

Из-за спин шакалов выплывает некто в черном. С жезлом, или что там у него палкообразное в руке — орудие восточного боя?

Кинжалы летят во вражеские морды. Элгэ и Октавиан, пригибаясь, ныряют назад — за стену. Кажется, одновременно. Оба — со скоростью сонных мух на солнцепеке.

И могильная тишина. Только пуля свинцовым кинжалом срезала илладийке прядь лохматых волос. У самого виска. А вторая сбила со стены мелкий камешек на голову Октавиана.

Не продохнуть от горелой вони… Ничего, терпимо.

Живы! И даже не ранены.

Почему так тихо? Пули не свистят, враги не орут, и тела валятся абсолютно бесшумно. Как там, на площади…

Вернется слух? Должен.

За черной фигурой ворвалась вторая, третья, а за ними — оглушительный мир звуков. Лязга, воплей и стонов. Рева, топота и проклятий. На эвитанском.

— У тебя есть еще кинжал? — проревел Октавиан в самое ухо.

Элгэ опомнилась. У жрецов — нет пистолетов, и чернорясники не взяли оружие мертвых. Просто переступили через тела. Выхватывая из-под угольных хламид кривые, восточные ножи.

Судя по лицу Октавиана — он повторил вопрос дважды. Или просто так кажется? Уже неважно.

— Держи!

А оставшийся — пригодится самой.

Два силуэта в черных сутанах споткнулись. И завалились: один — набок, второй — на колени и ничком, путаясь в рясе. Оба — под ноги товарищам. А те просто отпихнули невезучих с дороги.

Элгэ бы сто раз подумала, прежде чем служить в подобной армии. Настолько бесчувственны или нанюхались восточной дряни?

— Вперед! — девушка на бегу сорвала со стены факел.

Октавиан прихватил его соседа.

3

Застывшие рыбьи глаза, черные балахоны, кривые ножи. И бесстрастные лица — куда там всей семье Мальзери во главе с Валерианом!

Черная десятиглавая тень скользит по серой стене. Навстречу незваным гостям.

К счастью — десятиглавая. Ибо между ней и темнеющим впереди поворотом — только серо-багрово-факельное пространство. Десять глав — и примерно десять шагов.

Девять, восемь, семь… Шагов, а не голов, — к сожалению.

И прежнее заунывное пение! Где Элгэ уже слышала эти слова? Кто и когда их произносил? Почему они и знакомы, и незнакомы?

Три шага, два…

Факел — в морду ближайшему. Октавиан ткнул в сутану «своему» — молодец!

Дикий, звериный рев обожженного! Ослепший враг шарахнулся назад, стройная шеренга сбилась, превращаясь в толпу…

Жаль, сейчас опомнятся. Такие — опоминаются быстро.

Клинок проткнул рясу ближайшего — вместе с тем, что под ней. Тело дернулось на острие, из горла — вопль. А лицо и глаза… бесстрастны.

Назад! И отступай. Алексис Зордес однажды наглядно продемонстрировал Виктору, как смертельно раненый враг успевает достать победителя. Пока шпага в твоем теле, противник — на расстоянии удара. И здесь главное — выдержка. И умение перебороть боль.

Рывок, прыжок назад…

Вовремя! Серп режет воздух там, где четверть мига назад была Элгэ. Где ее уже нет…

С еле уловимым стуком чужой нож валится на пол. Из разжатых смертью пальцев.

Бой — это танец. Со смертью. Алексис был лучшим из известных Элгэ танцоров и бойцов. Увы, никакое искусство не спасает от выстрела в спину.

Только бы у них не оказалось метательных стилетов! С такого расстояния — попробуй уклонись. Особенно, если вот-вот вновь оглохнешь. На сей раз от неумолчного пения.

Шеренга рыбьих лиц — уже опять шеренга. Они тоже отступили вовремя. А затем обогнули и мертвого, и катающегося по каменному полу обожженного.

И даже не оглянулись.

— Запах смерти не бывает приятным, — говорил Алексис. — Но никогда не отворачивайся от того, что сделал сам…

И нос не вороти от запаха, надо полагать.

Факел летит в очередного черного истукана. Жертва успевает шарахнуться назад. Толку-то — одежда всё равно вспыхнула. Этот догадался рухнуть сразу — значит, не сгорит. Но из боя выключен.

Шестеро против двоих. Даже пять с половиной — у одного из врагов нож в левой, явно не слишком тренированной. Черная ткань на правом плече промокла от крови. Молодчина, Октавиан!

Ну давай, Элгэ! В правой — шпага, в левой — кинжал. А справа Октавиан со шпагой и стилетом.

Надо спешить! Эти мерзавцы — мясники, а не бойцы. Им только с женщинами и детьми драться. С настоящими. И не вооруженными.

Чернорясники — тупое, пушечное мясо, но если сейчас сзади выскочит еще столько же!

А те всё еще поют. Это дает надежду… Жертвы — еще живы! Будем надеяться…

Ну добейте же кто-нибудь горящего, ради всего святого!

Сразу двое. Шаг назад, ну — давай! Хороший мальчик. Шпага длиннее ножа — не знал? Готов!

Ах ты… Серп тоже, увы, длиннее кинжала. Чиркнул по плечу, зараза. Вскользь, но если острие — ядовито…

Кривой нож лишь на миг ушел в сторону. Зато кинжал Элгэ как в масло влетел в чужое горло.

И всё же левая рука — раненая! — подвела со скоростью. Рывок назад — от нового чернорубашечника — удался. А вот выдернуть родной кинжал времени не хватило. Темный и все змеи его!

Рука еще действует. Не рана — царапина, мышцы вряд ли задеты. Но если на лезвии был яд — это конец.

Так не в одиночку же умирать дочери Алехандро Илладийского!

Нет, эти кретины так и не поняли, что тупо прут вперед лишь дураки. Готов! К-куда падать? Элгэ в бешенстве удержала за воротник свежеиспеченный труп, выдрала из так и не разжавшихся пальцев серпонож. Не дага, но тоже неплохо. Ибо у илладийки, невзирая на рану, пока еще две руки. В отличие от этих косолапых…

А вот теперь — пожалуйста, падай. На своих.

Последний враг ударился в бегство. Назад, к поющим. И стилет Октавиана нашел его на полпути.

Элгэ огляделась. Дыхание напарник уже успел сорвать, а рубашка подозрительно прилипла к левому боку. Темнеет неровным пятном. Не таким уж и маленьким…

— Серьезно?

— Ерунда, — юноша попытался улыбнуться. Неудачно. — Некогда!

Здесь он прав — действительно некогда. Впрочем, если на кривых клинках и яд, то медленно действующий. Так что вперед. Бегом — до змеиного логова.

Корчится у стены бедняга с обожженным лицом. Его Элгэ оставила, где был, — не опасен. И скорее всего — выживет.

А вот этот… Хорошо, что ее не тошнит — никогда.

Девушка склонилась над жертвой Октавианова факела. Уже потухшей и еще живой. Жалобно хрипит.

Один взмах кинжала. Такой медленной смерти не заслужил никто.

Вряд ли Элгэ ждет когда-нибудь светлый Ирий. Но и Бездны Вечного Льда и Пламени бояться больше незачем. Они ее только что видели.

А новое оружие — кривой, черный нож со змеей на рукояти.

Пять шагов бегом — до последнего поворота.

Точно такая же гадина была на развороте очень старой книги — в библиотеке Вальданэ. Эту древность с золотыми переплетом и замочком Элгэ и Виктор обнаружили лет пять назад. И ни змея ни поняли в странном языке. Буквы знакомые, слова — нет…

Тот самый текст, что теперь раз за разом слышат стены древнего города!

Мда, серповидный нож — не цивилизованный кинжал. За пояс не заткнешь, а ножны для страшилища не предусмотрены. Ничего, освещение там и свое найдется, а в бою оружие — важнее факела.

Каменный пол дрожит под ногами. Позади — раненый враг и больше десятка мертвых. Вперед ведут крутые серые ступени. Прямо в багровые отсветы. К алтарю и твари внизу!

И чей-то душераздирающий крик бритвой резанул уши.

Глава 6

Глава шестая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Сгущается багровый туман. Мертвые слова бьют в виски раскаленными молотами. Кривляются в диком танце зловеще-черные фигуры…

Бешено рвется из пут Диего. А светловолосый парень рядом с ним — по-прежнему неподвижен. И Мирабелла больше не зовет непутевую мать. Совсем! Ни вслух, ни мысленно.

Охваченная паникой Эйда бросила тревожный взгляд на дочь. И дико заорала.

Ближайший жрец разжимает ей рот толстыми пальцами. И вливает какую-то гадость из потемневшей от времени чаши! А девочка уже не сопротивляется — даже не шевелится!

Эйда дернулась… пойманной снулой рыбиной. Веревки ядовитыми змеями впились в слабое тело, голова раскололась на миллион агонизирующих осколков. И каждый взорвался многоцветной радугой!

Одна боль слилась с другой! Девушка успела еще увидеть, как Диего вырвал из узлов левую руку. Прежде чем раскаленное солнце обрушилось на затылок Эйды, и мир провалился в Огненную Бездну.

Последним исчезло лицо дочери.

2

Черный алтарь — с королевскую кровать средних размеров. Мерзкий камень с двумя характерными бороздками.

Семь или восемь жрецов в балахонах. Чадит дым. И факелы, факелы, факелы…

На алтаре — четверо связанных.

Рвется из веревок Диего. Молодец, какой же ты молодец, братишка!

Юстиниан — без чувств. Его светлые волосы Элгэ перепутать не могла. И уж тем более не ошибся выкрикнувший имя брата Октавиан.

И еще двое. Хорошенькая светловолосая девчонка — ну просто классическая девственница для алтаря. И (вот мерзавцы!) девочка лет трех-четырех.

Чернорубашечники кинулись на непрошенных гостей всем скопом. На врагов — до сих пор почему-то не убитых.

Змеи, еще один маячит в тени у алтаря! Очень разумно — и паршиво. Чтобы перерезать связанных — хватит и его.

Хорошо лишь, что мерзавцы прекратили выть какофонию. Легенды гласят, что древние обряды требуют безукоризненной точности. Может, жертвоприношение удалось прервать, а может — и нет. Но даже если жрецы теперь не получат свое — тварь-то под землей сама не заснет!

Семь истуканов не бегут — не спеша подбираются к противникам. Умело замыкают полукруг.

Элгэ ошиблась. У алтаря оставались не худшие бойцы, а лучшие. Паршивых они выставили первыми. А эти наобум в драку не кинутся.

Разом навалилась усталость. Да и рана вежливо напомнила о себе. Все-таки — яд? Или так и должно быть? Учителя в последний год как сговорились — в один голос называли Элгэ отличным мастером клинка. Но они могли льстить или ошибаться. Среди них ведь уже не было Алексиса…

И потом — за ней нет ни единой военной кампании. Салонная фехтовальщица! И Октавиан — ничуть не лучше.

Ну да какие есть — другие спасители не придут. Девушка усмехнулась прямо в неотвратимо приближающиеся каменные рожи. Не следовало оставлять позади того, раненого. Теперь он может сползти вниз и метнуть что-нибудь в спину. Элгэ бы сползла. Но драться с ранеными она так и не научилась. Да и в любом случае — поздно спохватилась.

Истуканы истуканами, но глаза — не совсем каменные. Что в них, кроме ненависти? Изумление? Лучше бы изумлялись на то, что внизу! Шевелится, разминает гигантское тело, хрустит сегментами…

За семью врагами сразу уследить трудно, но сейчас их будет четверо! Если жрецы, конечно, не дураки, а они — не дураки. Хотя бы по части боя. Трое подождут во втором ряду — это тебе не гуговцы. Жаль, что не гуговцы!

Ладно, на четверых у Элгэ и Октавиана есть четыре глаза. По штуке на врага.

— В горло или в голову, — прошелестела девушка.

Октавиан мог и не заметить лишь на миг блеснувшую в надорванном вороте истукана кирасу. Кто это тебя так, палач безоружных, а?

Ничего, в лицо — тоже удобно. На них ведь нет даже масок. Палачи в масках — только на площади. Зачем? Ведь весь квартал знает, в каком доме живет мастер топора и петли. И в его детей часто летят камни и грязь. Глупая месть слабых слабым.

В детей Кармэн тоже швырялись бы — дай черни и не черни волю. Дети палачей, дети герцогов — какая разница, что за титул носят отверженные? Главное — за них ничего не будет.

Четыре шага. И четверо чернорясников дружно выступили вперед. А пол вздрогнул от ощутимого удара — едва не сбил врагам строй.

Увы, слишком далеко для удачного прыжка. Свой предел после замка Адор Элгэ знает. Да и лестницы здесь нет. А метательных ножей не осталось.

Черные сократили расстояние еще на шаг. А от нового удара содрогнулись древние стены. По двум уже поползли трещины — узкими змеями! Опять — змеи…

Даже если кинуться бежать — можно уже не успеть. Но здесь Диего — и поэтому Элгэ никуда не побежит. И не предложит спастись Октавиану — потому что ей не справиться с семью врагами одной. Впрочем, он не оставит здесь своего брата. За кем и пришел.

Жаль, в этом подземелье нет Валериана Мальзери! Будет так несправедливо, если их здесь сожрут или раздавят, а он останется жить. Мальзери-старший — не из тех, кто долго горюет по сыновьям. Новых наплодит!

В прежние времена прабабки Элгэ по обеим линиям танцевали среди змей и обнаженных мечей. Разве что под падающими каменными глыбами никто не пробовал. Но и это тоже — танец со смертью. Так танцуй, илладийка!

3

— Мама, мамочка! Мама!!!..

… — Твоя дочь родилась мертвой! И это хорошо. Лучше умереть, чем жить ублюдком дуры и шлюхи!

Ледяное лицо Карлотты всё ближе. Заслоняет зарешеченное окно, серые стены, сводчатый потолок… Лишает последней искры света. Последней надежды…

— Ты лжешь! Я слышала ее крик…

— В таком случае, — глаза в глаза шипит Карлотта, — она умрет, если ты хоть кому-нибудь скажешь, что рожала! Откроешь свой грязный рот — и считай, она мертва!

«Сестра Валентина» расхохоталась — диким, полубезумным смехом. Он бьет в уши, в виски, в лоб, в затылок!..

«Я сдержала слово, Мирабелла! Я молчала ради тебя. И не наложила на себя руки лишь потому, что надеялась хоть когда-нибудь тебя увидеть! Доченька!..»

— Мама!..

Карлотты здесь нет. А перед глазами вьется по потолку огромная трещина. Та самая или нет? Нет, та былау́же и с меньшим количеством притоков. Вдвое или втрое…

«Сестра Валентина» и ее голос исчезли, а вот чудовищный грохот — нет. Кто-то огромный и взбесившийся колотит из-под земли в каменный пол. Ногами, гигантской головой или что там у него еще?

Эйду подбросило в путах. Она сама — на алтаре, а где Мирабелла⁈

Голова раскалывается меньше — может, надоело? Во всяком случае — поворачивается без потери сознания.

Сердце обожгло дикой болью — дочка бессильной куклой скорчилась на алтаре у ног бестолковой матери! А собственный сумасшедший крик опередил все связные мысли. И девочка шевельнулась — заставила глупое материнское сердце подскочить к горлу.

Черная тень огромной хищной вороной метнулась мимо. Жрец! Обернувшись за ним, Эйда успела краем глаза разглядеть прочих палачей. Зачем-то столпились в полумраке — на другом конце капища. Шагах в тридцати от пленников. Что они там делают — тварь из глубин приветствуют?

Диего! Девушка только сейчас заметила: он каким-то непостижимым чудом освободился! Хотя что тут странного — их ведь не приковали. А веревки в этом подлунном мире умеют рвать все, кроме Эйды.

Еще бы миг — сорвать с глаз и повязку! Но его-то у Диего и не оказалось.

Короткий замах кривого ножа — прямо над головой отчаянного мальчишки!

— Диего, берегись — сверху!

Если бы у нее были свободны руки! Если бы…

Кривая серо-черная молния рванулась вниз… и замерла дюймах в десяти от Диего. Вслепую перехваченная крепкой мальчишеской рукой.

Ему не справиться! Подростку с онемевшими от веревок руками не удержать здоровенного взрослого мужика!

И что там, во имя Творца милосердного, за шум и лязг — на том конце логова⁈

Два гибких силуэта мечутся в полукруге черных сутан. Пленников все-таки пришли спасти! Но почему избавителей всего двое? Или они — легендарные, непревзойденные бойцы?

Первый враг рухнул навзничь. И Эйда в рваном пламени очумевших факелов успела разглядеть спасителей.

Девушка вряд ли старше ее самой. И юноша — тех же лет. Постарше напарника для героини не нашлось. Все они переросли рыцарский возраст и никаких дам и детей спасать не собираются. Особенно — в ущерб собственной драгоценной шкурке. Убивать и насиловать, без сомнения, гораздо более подобает настоящим мужчинам! А главное — безопаснее.

Незнакомка что-то гортанно выкрикнула на неизвестном языке. К счастью — не том, на коем недавно пели жрецы. А судя по ответной скороговорке Диего — это илладийский. Девушка — илладийка. Та самая героическая сестра Диего?

Пляска двух разящих молний в полукольце неторопливых черных статуй… А нож всё больше клонится к груди мальчишки! Диего — бел как сама смерть, лишь по подбородку течет алая струйка. Из прокушенной губы.

— Здесь нельзя кровь!..

Это — вслух?

Вслух!

Эйда дико мотнула головой. Та взорвалась безумной болью… но это уже неважно!

— Здесь нельзя… кровь… — Личико Мирабеллы — бледнее лиарских снегов. И профиля Диего. — Здесь — Зло… Оно…

Девочка четко проговаривает слова. Так четко для ее полутора лет! Года и семи месяцев…

Дикий удар из подземелья сотряс капище. Алтарный камень холодным тупым гвоздем вонзился в затылок. Что-то тяжелое обрушилось на Эйду, режущая боль просадила правое плечо! Огненной волной растекается по руке…

Отчаянно борясь с неотвратимо наползающей багровой тьмой, девушка попыталась столкнуть с себя «нечто».

Какое же оно неподъемное! И неподвижное…

— Да что ты вечно в обморок падаешь⁈ — ее отчаянно трясут, вцепившись в плечо. В здоровое. Но с явной целью оставить синяки. — Змеи, ну тебя и приложили по голове, уроды! Ничего, держись!..

Снизу трясется холодный камень. Сверху трясет неизвестно кто, но очень упорный! А в голове скачет Бездна Вечного Льда и Пламени!

Но хоть исчезла тяжесть.

— Эйда! Да Эйда же! Очнись!

— Мама!..

Мирабелла! Она-то что делает в Бездне⁈ Карлотта нарушила слово? Она же обещала… И как невинный ребенок оказался среди грешников⁈

— Мама!..

Открывай глаза, живо! Даже в Бездне ребенку нужна помощь матери! Раз уж вы обе здесь.

Дрожит готовый обрушиться каменными глыбами потолок.

Черные глаза Диего. Прядь угольных волос прилипла ко лбу.

— Очнулась? Вот и отлично!

Сначала Эйда увидела не дочь, а жреца. Мертвого. Лежит поперек алтаря — почти касается ногами светловолосого парня. Тоже мертвого⁈ Без сознания?

А вот чернорясник умер точно. С рассеченного затылка кровь даже не течет — бежит. На алтарь, пол, одежду… С затылка и из горла, а оно…

Их самих собирались — так же? И Мирабеллу⁈

— Камень откололся от стены! — улыбнулся Диего. Совсем по-мальчишечьи. — А этот придурок рухнул на алтарь. И тебя своей кривой гадостью зацепил. Ну да ничего — царапина, заживет. А я его — камнем. Еле достал — длинный, мерзавец! А потом, пока не очухался — его же ножом по горлу!..

— Кровь… — Мирабелла сидит в углу каменного одра, подогнув под себя ножки и сжавшись в комочек.

Кто разрезал ее веревки — Диего? Освободил девочку, а потом кинулся не только спасать, но еще и приводить в чувство ее бестолковую мать?

— Кровь… Здесь нельзя — кровь!..

— Диего не виноват! — Эйда поскорее притянула к себе дочь.

Пока та не рухнула с алтаря и не порезалась о лежащий тут же нож. Тот самый — побывавший не на бойне, а в честном бою.

Не порезалась и не попала под руку дерущимся. Вдруг кто из жрецов выйдет из боя? Их всё еще — четверо против двоих…

— Диего не виноват — он защищался.

А заодно спасал товарищей по несчастью. С которыми до сегодняшнего дня даже знаком не был.

— Юстиниан! — юный илладиец уже обрезает последние веревки. Но светловолосый парень на алтаре — всё еще без чувств. — Тиан, очнись! Тиан!.. Гады, гады, гады!..

— Его здесь уже нет… — прошептала Эйда.

Откуда ей это известно?

На лице Диего — почти невозможный ужас. Впервые за всё время. И градом катятся слезы.

— Ему было нельзя! Они влили в него эту дрянь, а в нем ни капли той крови. Для него это — яд. Я же говорил!.. Гады!..

Эйду прошиб ледяной пот. А взгляд застыл — выискивая в Мирабелле первые признаки… агонии! Творец милосердный, спаси и помилуй!..

Надо не давать ей спать! Что еще⁈ Может, не поздно вызвать рвоту?

Теплая рука легла на плечо. Чуть разгоняя холод и мрак приближающейся могилы. Смерти, зацепившей их всех краем ледяного плаща!

— Ей — можно, — устало проговорил Диего. Свободной рукой отпуская тело кого-то очень близкому ему. — Ей всё можно. Она — твоя дочь.

Что он знает⁈ И насколько может знать — ему же всего тринадцать! Нужен врач, но где его взять в трясущемся подземелье, где двое спасителей насмерть бьются против четверых здоровенных убийц⁈ Их не обойти, но может, есть другой выход? Вон на той стене так странно отсвечивает факел. Это может быть игра теней. А может — коридор! Да, вот — низкая, полукруглая арка…

— Твоя дочь будет жить, если нас не зарежут и не раздавят, — повторил Диего. Усталым, безнадежным голосом глубокого старика. — Возьми нож, мало ли что…

Липкая от крови короткая рукоять ткнулась в ладонь. А сам илладиец с кошачьей ловкостью соскочил с алтаря и кинулся к дерущимся. Безоружный — если только не успел припрятать еще один клинок. Неизвестно где и когда. Под обычной одеждой орудие мясника не замаскируешь.

Прижимая к груди впервые сегодня увиденную дочь, Эйда не успела ни испугаться, ни вскрикнуть. Мальчишка скользнул к лежащему буквально в двух шагах от общей свалки телу жреца, перехватил его оружие и ринулся на ближайшего живого врага. Сзади. И Эйда — последняя, кто его за это упрекнет!

Жрецу не повезло — нож вошел по рукоять. Блеснуло лезвие шпаги спасителя — светловолосого, как погибший Юстиниан.

Чернорясник осел на пол, пораженный с двух сторон.

А Эйда опомнилась.

Есть выход или нет — самое время проверить! Мирабелла — нелегкий груз. А ее мать никогда не отличалась силой и крепостью мышц. Но позволить девочке и дальше сидеть на алтаре — это уж чересчур!

Теплые ручки обвились вокруг шеи. Какое незнакомое ощущение… Эйда и не мечтала, что доживет до такого! Спасибо, Творец милосердный!..

Здесь действительно выход — чуть ниже роста Эйды. Арка. Впереди — темнота, но здесь полно факелов, можно взять с собой…

— Здесь выход! Еще один! — крикнула товарищам по несчастью Эйда.

И взглянула в лицо дочери. Искаженное ужасом! Хуже, чем у любой пойманной в деревне девицы, бьющейся в лапах ревинтеровского сброда. Или сброда союзников Ревинтера.

— Назад! Туда нельзя! — дрожащий голосок-колокольчик Мирабеллы и ломающийся полубас Диего сотрясли спертый воздух одновременно.

Эйда с дочерью на руках попятилась обратно к алтарю. И инстинктивно обернулась назад.

Из троих жрецов в живых остался лишь один. И теперь отступает, вскидывая вверх руки.

Завороженная, как птица змеей, лиаранка едва не пропустила миг, когда черная тень внезапно вырвалась из окружавшего ее полукольца. К алтарю. К Эйде… и Мирабелле!

Девушка бегом метнулась к стене. Дочку — за спину, нож — вперед. Эйда скорее опять зацепит себя, чем всерьез заденет врага. Но и это — лучше, чем просто позволить убить Мирабеллу!

Три тени сразу метнулись к врагу. Но он, даже не глянув на Эйду — притворяется⁈ — неожиданно рухнул на алтарь лицом вниз. Зачем?..

— Кровь! — заорал Диего.

— Жертва… — эхом прошелестела Мирабелла.

Эйда осторожно повернула дочку лицом к себе.

Та сейчас явно не видит не только матери — никого. Точнее — видит. То, чего здесь нет. Еще нет.

— Кровь! Там — кровь!..

— Жрец зарезался. Выход свободен, — скомандовала девушка-илладийка.

— Свободен…

Капище с алтарем вдруг поплыло куда-то в сторону, ноги подкосились. На последних силах и осколках сознания Эйда опустила дочь на пол. И, когда родные ножки коснулись серого камня, пробормотала как можно громче:

— Умоляю, вынесите отсюда девочку…

Глава 7

Глава седьмая.

Эвитан, Лютена — окрестности Лютены.

1

На потолке ветвятся трещины. А на головы несчастных низвергается смерть. У нее много слуг. Камней в змеевом подземелье — видимо-невидимо…

— Рунос! Очнись, родной мой!.. Сто змей и одна ведьма, да кто здесь целитель — ты или я⁈

На идеальном потолке — никаких трещин. Кроме разве что дурацкой лепнины — полуголых языческих божков. Бодро дуют в трубы и рога. Больная фантазия то ли архитектора, то ли заказчика. Или обоих.

— Рунос!..

Бездонные черные очи, прилипшие ко лбу смоляные кудри… Жанна. Это — опять Жанна, хоть прежде на ее лице Рунос и не видел такой тревоги. Даже когда принцесса причитала о Башне. Откуда сбрасывают тех, кого за Южным Морем считают грешницами.

— Рунос, любимый!

Что еще плещется в бездонных агатовых глазах? И откуда на смуглых щеках прозрачные дорожки? Жанна плакала? Когда ее не видит никто, кроме бесчувственного тела?

— Не умирай!

И не собирался. Да что с ней?

— Жанна, я жив… — целитель только тут сообразил, что смотрит внутренним взором. И поспешил открыть глаза.

— Рунос! — принцесса всхлипнула, жалко и некрасиво шмыгнув носом. Как крестьянка, а не…

Ткнулась носом ему в камзол.

— Я жив, Ваше Высочество, — выдавил ее любовник. Пытаясь осторожно высвободиться и встать.

Тонкие, сильные пальцы стиснули его плечи:

— Еще раз назовешь «Высочеством» — убью сама, понял⁈ — Рыдания смешались со злостью. — Ты!..

— Конечно… Жанна. — Привычно сжать ее руку. Привычно коснуться губами ее сладких губ. Сделать то, что раньше было игрой, а теперь стремительно становится подлостью.

Зачем, принцесса?

— Я должен идти, Жанна…

— Всё еще? Ты — едва жив…

— Я — целитель, помнишь? — чуть улыбнулся Рунос. Но ответной улыбки не дождался. — Я могу вылечить себя сам. И очень быстро.

Сам он улыбается искренне или нет? Маска так приросла, что не снять. Игра в любовь безопаснее самой любви — кто же этого не знает? А любить всех (ну, почти) и свое служение куда легче, чем одного-единственного человека.

Не лги самому себе, целитель. Ты предпочитал закрывать глаза на очевидное. Потому что предать может любой, но куда страшнее — если близкий, родной человек. И ты решил, что близких у тебя больше не будет. Ты так боялся вновь оказаться преданным, что предал сам. И даже этого не заметил.

— Я должен идти. Нужно спасти людей — они сейчас в беде.

Он может ей это сказать. Теперь знает, что может.

— Никто не войдет в мою спальню до обеда, — сквозь закушенные губы прошептала Жанна. Лицо — будто она клянется.

А еще — не сводит глаз со спешащего к окну любовника.

— Слышишь? Никто не войдет до обеда, а если нужно — и до следующего дня.

К счастью — полдворца видело, как целитель «тайком» шел в спальню королевской сестры. Искать его станут именно здесь.

Рунос всё же остановился на миг. Чтобы вновь коснуться губами ее губ.

Жанна прильнула к нему всем телом. Понимает ли, что сейчас делится теплом? Да наверняка!

Миг — чтобы отстранить ее. И еще один — перемахнуть подоконник. Оставляя позади нелюбимую и, как вдруг оказалось — любящую женщину.

2

Сталь клинка, поднесенного к губам Юстиниана, осталась сухой. Он не дышит. И судя по остывающему телу — уже давно.

По лицу Диего двумя ручьями бегут злые слезы. А само оно — застывшая маска. А еще брат молчит — и это страшнее всего.

На его щеках — слезы. И кровь на подбородке Октавиана — из давно прокушенной губы. Что же за чудовище сама Элгэ, если не плачет? И для этого уже не нужно кусать губы.

— Октавиан, понесешь девушку. Диего, если будет нужно — поможешь ему. — Сухие отрывистые команды. Только так.

Мальчишки могут не подчиниться — на грани оба. Элгэ сама в их возрасте — не подчинилась бы.

— Я возьму ребенка. Уходим!

Октавиан лишь глянул куда-то перед собой. Не на Элгэ — мимо. В пустоту. Заледенелым взглядом — чем-то напомнившим Валериана Мальзери.

Но покорно поднял Эйду и понес к выходу. А вот родной братишка не тронулся с места.

— Мы не можем оставить здесь Тиана!

Ответных слов не произнесут ни Октавиан, ни валяющаяся без сознания Эйда. Значит — скажет Элгэ. И пусть ее за это проклянут. Все, включая ее саму!

— Его некому нести. — Слова — тяжелые, холодные — неотвратимо ложатся на плечи. Придавливают к земле. К залитому кровью каменному полу. Давят. Безвозвратно ломают что-то в душе. — Мы должны спасти живых.

— Я понесу его! — Диего — настоящий сын их отца и брат Элгэ. Но ему — всего тринадцать.

— Ты его не унесешь, — Октавиан уже у выхода, не оборачиваясь, ледяным голосом разделил с Элгэ неподъемный груз. И тот разом придавил вдвое против прежнего. — Мы должны уходить.

— Нужно уйти! — Мирабелла всё это время дрожала на руках Элгэ скорчившимся комочком — не таким уж легким, надо сказать. А теперь испуганно забарахталась. Мертвой хваткой вцепилась илладийке в плечи. И враз сделалась еще тяжелее! — Нужно уйти! Уйдем!

Элгэ краем глаза поймала болотно-зеленый взгляд девочки. И отшатнулась. Что-то потустороннее мерцает в зловещих изумрудных глазах.

Илладийка впервые поняла, почему ведьмам приписывали такие очи. Обманчивая зелень лесной травы… она так густо растет над трясиной!

— Да… — Диего выдержал приказ и сестры, и кузена. А теперь дрогнул под взглядом ребенка. Сколько ей — года четыре? Вряд ли больше. — Да, надо идти…

Последний взгляд назад.

Залитые кровью камни. Мертвые вперемешку с умирающими. Угасают стоны, чадят факелы.

Черный алтарь с белокурым юношей! Мертвым. Они не стали снимать его с алтаря. Так лучше — Юстиниан хоть не среди этих.

— Идем! — Мирабелла торопит — и она права. Идти нужно.

Трясущееся подземелье так или иначе обрушится и похоронит жертву вместе с палачами. У Юстиниана будет огромная могила.

Не разделить бы ее им всем!

3

Серая глыба не нашла другого места. И намертво перегородила дорогу.

Душное облако каменной пыли еще не рассеялось. Змеев булыжник свалился здесь совсем недавно. Не потеряй беглецы столько времени на бой со жрецами-палачами — успели бы. Может — на волю, может — под каменную смерть. Впрочем, она от них теперь не уйдет. Если не отыщут другой выход. Причем — очень быстро!

— Назад! — Элгэ рванулась обратно.

Мирабелла прильнула намертво — ручки только что не душат.

Ни Октавиан, ни Диего не возразили — и хорошо. Хоть это. Хуже — если бы сунулись отодвигать камень весом в полсотни лошадей. Или бешено заколотили кулаками в стену.

Обойти, отыскать иной путь? Шагов на сто назад — точно нет других коридоров. Потерять столько времени — почти смертный приговор, выжить — ничтожные шансы.

Но иначе не будет и этого.

Солнечная Богиня, прародительница Илладэнов, не дай твоим праправнукам и их спутникам сгинуть в обиталище змеиного демона! Позволь вновь увидеть твою утреннюю зарю и лучистый взор. И звездные глаза твоего супруга-Ночи. Если суждено умереть — пусть на воле, под бездонным небом! Смилостивься, Пресветлая! Родная праправнучка просит…

Нет! Элгэ едва успела рвануть за руку Октавиана.

Девочка на плечах замедляет ход. А что еще хуже — может стать жертвой вперед спасительницы. Но бежать с нею на руках по трясущемуся коридору — смерти подобно. Для обеих! Увы, но малышка весит с четверть Элгэ — не меньше.

А Октавиан и вовсе движется втрое хуже против обычного. Хоть Эйда Таррент — наверняка легче Элгэ Илладэн. Хотя бы потому, что ниже…

Они убегают от подземелья, а серые стены не желают отпускать. Чудо уже, что беглецов до сих пор не задело. С грохотом рушатся чудовищные глыбы, с потолка сыплются камни! Малейшего хватит, чтобы убить на месте…

Мирабелла отчаянно раскашлялась — от очередного серого удушливого облака. Где же этот поворот⁈ Не тот, где мчались всего несколько минут… или час назад. Тот перегородило гигантским камнем — фантазией древнего строителя. Зодчий сотни лет как в могиле, а теперь по его милости здесь сдохнут еще пятеро ни в чём перед ним не повинных людей! Нельзя было склеить камни поустойчивее?

Некого винить, Элгэ. Эти катакомбы стояли с незапамятных времен. Пока сюда не вернулись люди. И не раздалось древнее, леденящее живую кровь пение. Не взвились в воздух проклятые кривые ножи со знаком змеи. И не полилась на черный алтарь свежая алая кровь.

Вернулись змеиные жрецы… Или никуда и не уходили? Кто знает, кому поклонялись древние в этом городе? И почему он был брошен?

Вот он — поворот направо! Только бы — спасительный!

Он самый. Именно здесь Элгэ и Октавиан тогда свернули.

Спасибо, богиня! Будем жить…

— Назад! Туда нельзя! — заполошно завопила на всё подземелье так хорошо молчавшая всю дорогу ведьминская девчонка. Захлебываясь сухим, не прекращающимся кашлем.

Назад? Куда — назад⁈ В ловушку — к глыбе, отрезавшей выход? К серой пыли, к верной смерти?

Элгэ даже не замедлила бег. Как и Октавиан.

К счастью, больного голоса Мирабеллы не хватит, чтобы усилить камнепад. Ему достаточно того, кто трясет это змеево (воистину — верное слово!) капище снизу.

Но девчонка не унимается:

— Назад! Там — смерть!!!

А здесь и позади, надо понимать, — жизнь?

— Помолчи, Мирабелла! — прошипела Элгэ. — Даже если там — сотня жрецов, мы прорвемся!

Или ляжем здесь навеки, но отступать — некуда. Разве что стены научиться проламывать.

— Туда НЕЛЬЗЯ!!! — дурным голосом то ли взвыла, то ли взревела девочка.

Десятка полтора — к счастью, не камней, а камушков, — сорвалось с потолка. Один лишь чудом не задел Диего!

Элгэ от души выругалась сквозь зубы — хорошенького понемножку! Но приказать девчонке заткнуться не успела.

Диего замер как вкопанный — перед самым поворотом. И едва не угодил под рухнувший сверху камень с голову величиной!

— Туда действительно — нельзя… — не своим голосом выдавил он. — Там что-то не так…

Что за…

Илладийка вмиг оказалась рядом с братом. Справа тяжело дышит Октавиан — капли пота стекают по бледному от усталости лицу.

А на плечах Элгэ всхлипывает Мирабелла, повторяя:

— Там смерть, смерть, смерть!..

Невыносимо ноют плечи. Девчонка будто тяжелеет — с каждым шагом. Хочется от души выматериться — хлеще любого пьяного матроса. А еще — напиться, рухнуть без сил… или от души дать кому-нибудь в морду! Когда они выберутся — Элгэ второй раз в жизни налакается до бесчувствия. Дня на три…

Смерть — вокруг. Сыплется с потолка, дрожит под ногами, просыпается голодной подземной тварью. А та прямо сейчас разворачивает ледяные кольца…

А сзади — ничего, как ни вглядывайся сквозь серую пыль. Так же, как и впереди. В коридоре, что уводит обратно… вглубь. В черный зал с черным алтарем, телами змеиных жрецов и чадом лунно-багровых факелов.

— Там ничего нет! — не обращая внимания на закладывающие уши вопли, Элгэ первой шагнула за поворот.

И в ее левую руку мертвой хваткой вцепился брат. Яро плеснулась в зеленых глазах тревога:

— Есть! Смотри! Тени колышутся! Да взгляни же!..

Элгэ взглянула. И ничего не увидела. Ни змея. Но внезапно повернула.

Ощутимо вздрогнула при упоминании «теней» Мирабелла. Дико расширились зрачки Диего…

Он видит. Видит девочка. А наследница древней крови, герцогиня Илладийская, праправнучка Солнечной Богини, названная в ее честь, ослепла и оглохла!

— Октавиан?

Юноша мотнул головой:

— Мне не по себе, но там ничего нет. Я не вижу, — поправился он.

Что ж! Элгэ слышала легенды об истинном зрении. Оно есть лишь у детей и животных. Диего и Мирабелла способны различить ужас впереди, Октавиан — ощутить. А Элгэ — взрослая и уже утратила невинность. И потому не видит и не чует ничего.

— Ты — девственник? — резко уточнила илладийка у Октавиана. Не стесняясь ни брата, ни девочку. С Диего с самим всё ясно, а Мирабелла еще ничего не поймет.

Юноша кивнул. Хорошо хоть — не краснея.

— Слава Творцу! — облегченно вздохнула Элгэ. Пожалуй, какой-то толк в целомудрии есть. Жаль лишь, что сама поздно спохватилась. — На что… они похожи?

— Тени… Они холодные… и им нужно тепло… — Диего будто выдавливает каждое слово, но его перебила Мирабелла:

— Они ждут! Они проснулись!.. Кровь! Теплая кровь!..

Жертвы! В том коридоре — предыдущие жертвы кривого ножа и черного алтаря! Лишенные собственной крови. Так и не обрели покоя…

Элгэ и Октавиан даже не поняли бы, кто на них напал. Диего и Мирабелла успели бы узреть весь ужас вдруг набросившейся призрачной смерти. И никто не ответит, кому пришлось бы хуже: зрячим или ослепшим благодаря «преклонному» возрасту?

— Диего, они приближаются?

— Нет, они не могут выйти…

— Где они? Только справа, или и впереди — тоже?

Октавиан устало прислонился к стене. Совсем плохо.

— Эти — справа. Впереди… там — другое. Я не вижу…

— Мирабелла? Мирабелла, что ты видишь?

— Там… там не тень! Там — слово, которое не выполнили…

— Несдержанная клятва, что ли⁈ — почти на крик сорвался Диего.

— Наверное… не знаю…

Мирабелла — потрясающий ребенок, куда умнее своих… сколько ей? — но всё же ребенок. Совсем маленький.

— Диего, помогли Виану.

— Я сам!..

Проигнорировав — молодец! — протесты, Диего подхватил светловолосую девчонку под колени. Октавиан разделил ношу без сопротивления. А вот скорость у них теперь будет…

Такой медленный… полубег. Дорога вперед… вниз, к клятве.

Мирабелла притихла — и то ладно.

— Диего — нарушенная клятва… чем грозит?

Раз уж братец оказался начитанней сестры.

— Нарушителю — смертью. Или чем похуже…

Про это Элгэ знала и сама. Только из легенд. А теперь они за каким-то змеем ожили. И явились именно в ее жизнь и жизнь ее близких!

— … а остальным… Если тот, кого обманули, спятил — будет убивать всех. — Диего тоже кажется усталым. Меньше, чем Виан, но всё равно… — Если же нет… Змеи!

От голодных призраков теперь отделяет ползущий вширь разлом. А судя по бледным лицам мальчишек — кто-то из них едва не угодил в провал ногой. Или оба…

— Вперед!

Только бы из Бездны не полезло вверх жидкое пламя. Оно выжжет всю потустороннюю нечисть, но живых — еще быстрее.

— Если нет — всё равно может забрать. Они на кровь реагируют. Могут не тебя взять, а твоего брата или сестру, к примеру. Или ребенка…

— Если кто нарушал клятву — самое время вспомнить! — хрипло расхохотался Октавиан.

— Я клялся старой няньке, что больше никогда не влезу ни на одно дерево, — через силу фыркнул Диего. — Но покойной госпоже Долорес здесь точно делать нечего.

Впереди зловеще маячит стена. Сердце рухнуло, оборвалось… Тупик⁈ Нет. Просто коридор резко раздвоился.

Опять — выбор… Хотя лучше так, чем когда дорога отрезана вовсе.

— Слева — тени, — почти весело изрек брат. — Справа — клятва.

— Направо, — обреченно вздохнула Элгэ.

Они вылетели в огромный зал. Ого — не меньше десятка входов и выходов. И ни через что подобное по дороге сюда беглецы не пролетали.

Они сбились с пути. И теперь любой из коридоров может вести куда угодно — хоть на волю, хоть к змеям. А в единственном знакомом завелись тени-упыри…

— Передохнем секунду! — сквозь зубы выдавил Диего. — Виан сейчас свалится.

Элгэ молча кивнула. Мирабелла за спиной сидит тихо, как мышка. Но даже от этого уже не легче. Плечи превратились в одну сплошную боль.

А в зале трясет меньше. Во всяком случае — с потолка пока ничего не летит.

Эйда слабо застонала, когда ее осторожно опустили на каменный пол. И сами рухнули рядом.

Элгэ спустила-таки Мирабеллу с вконец затекших плеч.

Из глаз девочки катятся слезы. А в глубине зеленого взгляда затаилась правда.

— Клятву нарушила ты, — тихо и отчетливо произнес ребенок.

Глава 8

Глава восьмая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Высокий круглый зал. Ворочается в глубине чудовище. И — ни единого камня сверху.

Наверное, если здесь что и упадет, то сразу потолок. И придавит всех разом единой многопудовой плитой. Но пока он не рушится, нет пыли и можно вздохнуть полной грудью. Последние несколько раз.

Клятва вошла в третий снизу коридор. Шаги ее неспешны. Дают время не только выпрямиться на гудящих ногах во весь рост, но и вытянуть из ножен шпагу. У клятвы — светлые волосы и бледное лицо Юстиниана.

«Если увидишь, что я — уже не я…»

Вот так, Элгэ. И никто не виноват, кроме тебя самой.

Сначала ты почти восемь лет закрывала глаза на чудовище, кому позволила отдать на растерзание брата. Маленького Диего, кого якобы любила.

А потом ты дала две клятвы подряд и обе нарушила, даже не заметив. Разве не клялась перед лицом Творца быть верной женой Юстиниану? Тому, кто сейчас идет через каменный зал — глядя тебе в глаза пустым, невидящим взглядом.

Клялась.

А убить Юстиниана одной непередаваемо жуткой ночью ты не обещала? Когда ледяная луна светила с небес, а во мраке словно шевелился кто-то невидимый и жадный? Он действительно шевелился, Элгэ. Невидимый — лишь для вас с Юстинианом. Взрослых и лишенных истинного зрения. Но вот что открылось бы взору Диего — окажись он там?

Хорошо, что его там не было. Плохо, что брат здесь сейчас.

— Тиан! — вырвалось у Октавиана.

Тот даже не вздрогнул.

— Это уже не он, — качнула головой Элгэ. — Уходите! Диего, девочку несешь ты.

— Я останусь с тобой! — Октавиан рывком поднялся на ноги, усталая рука легла на эфес. Узкая, исцарапанная, с огромным синяком чуть выше запястья. Камень? Или еще раньше — в бою?

— Не останешься. Диего…

— Диего — единственный, кто способен увидеть, где нас сожрут, а где — нет! — сорвался на крик Октавиан. — Лучше него о себе позаботится только Мирабелла!

Юноша шагнул вперед с явным намерением заслонить Элгэ. Мог бы не стараться — то, что всего несколько часов назад было Юстинианом, просто встало в пяти шагах от живых. Закрывая любой из коридоров — кроме того, куда они вошли.

2

— Октавиан, он заберет или меня, или нас обоих, — голос девушки прозвучал глухо.

И Рунос ее понимает. Кому захочется отдать и жизнь, и посмертие за нарушенную клятву? Смел не только тот, кто не боится вообще, но и кто способен преодолеть страх.

— Октавиан, ты должен вынести отсюда Эйду. Это — твой долг. И… считай, что моя последняя просьба.

Последняя. Станет ею, если Рунос не сумеет передать девушке… Потому что физически ему не успеть — уже не успеть!

Еще бы знать, в чём она поклялась!

Целитель, посохом защищаясь от всё чаще срывающихся с потолка камней, на пределе сил мчался вперед. Он уже рискует — и смертельно. Потому как прямая обязанность Белого Служителя Матери-Земли — вовсе не спасение жертв. Увы!

3

Брат послушался беспрекословно. Только теперь уже по его подбородку заструилась кровь.

Октавиан еще обернулся к Элгэ — прежде чем скрыться в туннеле. Губы дрогнули — словно хотели что-то сказать… что-то важное. Напоследок.

Не сказал. Или не посмел. Если это уже попросту не мерещится обреченной… на что? Лучше не задумываться. Всё равно оно уже сейчас произойдет.

Любому в такой миг захочется услышать что-то невозможно важное. Услышать, увидеть, узнать — перед смертью, посмертием, Вечной Бездной… Или куда еще уводят нарушенные клятвы?

Элгэ шагнула вперед — навстречу ожившему мертвецу.

Нечто двинулось к ней.

Путь к эшафоту сократился почти вдвое. Эшафоту? Или разверстой могиле?

За какие преступления в древности хоронили заживо? Кажется, в Ритэйне — жен-мужеубийц. А мужчинам просто запрещали жениться вновь… Мир всегда был несправедлив.

— Ты дала клятву… — мертвец шевелит губами.

Значит, бесстрастные слова не мерещатся. А вот глаза — всё так же равнодушны и пусты. Он не ненавидит и даже не мстит. Просто… выполняет долг.

— Ты нарушила клятву. Ты поклялась и солгала.

— Я поклялась и солгала, — эхом отозвалась девушка.

Она обещала не дать Юстиниану превратиться в чудовище. А сама бросила его на проклятом змеином алтаре. Не забрала с собой тело. И не позволила Диего.

— Что ты теперь намерен делать?

Элгэ Илладэн станет защищаться до последнего — хоть нечисть и не убить простым клинком. А серебряного нет.

— Ты пойдешь со мной. И разделишь мою судьбу.

Вот значит как. Может, это и справедливо. Но кто тогда спасет Алексу?

Почему не страшно? Элгэ только что узнала, что превратится в… такое. Пустые, холодные глаза — у кого они бывают? Память услужливо подкинула червленый узор на холодной рукояти кривого ножа. Юстиниан сейчас смотрит на бывшую жену мертво-змеиным взглядом.

Если Элгэ убьет себя — это спасение или нет?

— Не шевелись, — совсем тихо сказал… сказало ОНО. — Всё кончится быстро.

Как? Что превратит горячую кровь в ледяную? Что вытеснит из тела Элгэ ее саму — вместе с памятью, чувствами, душой? Или не вытеснит, а… смешается⁈

Омерзение пришло, но какое-то слабое, как едва уловимый запах гнили. Он сейчас исчезнет — стоит Элгэ перестать дышать.

— Сдержи клятву.

Поздно.

— Сдержи клятву.

Какую? «Обещаю в горе и в радости…»?

Навязчивый запах ладана и опостылевших свеч. Лицемер-священник отныне и навек связал Элгэ с чужим ей человеком. На радость родственничку — подонку и интригану!..

…Оглушающий выстрел. Ошалело-перепуганная толпа на глазах осознает: это не в них, адля них. Зрелище, о котором можно рассказать другим!

Кровь на плече Алексы.

Оседает в стременах так и не сдохший свинопринц Гуго…

Почему никто не направил пулю в грудь Элгэ Илладэн? У нее не девять жизней — она бы уже умерла…

И Диего никогда не приволокли бы на проклятый алтарь! Потому что у Валериана Мальзери не нашлось бы запасного варианта. Сестры Диего!

— Клятва!

Да, клятва. Повинуясь змеиным глазам, Элгэ сделала еще шаг. Клятва, и за нее нарушительнице придется…

— Сдержать!

«Я клянусь…»

Какая разница, которую, — если одна в любом случае будет нарушена?

— Я Элгэ Илладэн нир Мальзери, виконтесса Эрден, во имя древних, породивших меня…

Каких «древних», что она несет?

— … силой Лингарда и Илладэна…

Какого, во имя Солнечной богини, Лингарда⁈

— … выполняю клятву, данную мною добровольно и без принуждения.

Что⁈

Юстиниан вновь двинулся к жертве. Еще миг… и острие шпаги вошло ему под ребра… глубже. А крови — нет.

— Клятва, данная под принуждением — ничто в глазах древних! — Элгэ всё-таки спятила — хоть это хорошо! — Я выполняю лишь обязательства, взятые на себя моей собственной волей. Я убиваю тебя.

Эфес достиг груди жертвы — и кровь хлынула потоком. Алая. И потухли глаза… Теперь они — просто мертвы.

Мертвы как… Зал поплыл в сторону, а мир завертелся. Взбесившимся морским смерчем. Что… что происходит⁈

Элгэ на подгибающихся ногах попыталась удержать валящееся на нее тело — и рухнула на колени. Кажется, текут слезы. И мир расплывается. А у нее не осталось сил…

Юстиниан — мертв. Оно — что бы это ни было — покинуло тело. Но Элгэ — даже найди она силы хоть шевельнуться! — уже не найдет дороги на волю. Даже если сознание прекратит мутиться.

Как глупо — Элгэ впервые в жизни проваливается в обморок! Ей не пройти мимо жаждущих крови голодных теней, разбуженных глупцами в жреческих одеждах.

Хорошо хоть Диего выбрался!

Кажется, сейчас она исполнит и вторую клятву. Разделит судьбу супруга не только в горе и в радости, но и в смерти…

Глава 9

Глава девятая.

Квирина, Сантэя. — Эвитан, Лютена — окрестности Лютены.

1

Первым кинулся с расспросами Серж:

— Анри, где ты был⁈

А лицо — такое, будто Тенмар бросил бедного парня одного посреди леса на съедение волкам. Связанного по рукам и ногам.

Ну, лицо-то ошалело от тревоги — ладно. А здоровый, наливающийся сливовой лиловизной синяк под левым глазом Серж когда успел заработать?

Так и есть. Брат-близнец Криделева фингала украшает правую скулу Эверрата. Сцепились-таки.

— Еле растащили, — хмуро изрек Кевин.

А Серж — сильнее, чем кажется. С Конрадом они, выходит, на равных. Или просто врезал первым, а «растащили» почти сразу?

— Дорвались! — кивнул Шарль.

Кридель — не намахался еще! — яростно обернулся уже к нему:

— Заткнись!

Ого!

— Анри, Роджеру совсем плохо, а этот мерзавец его не лечит!

Опять! Предупреждал же Шарля…

— Где он?

Придется опять заставлять. Потому что сам Тенмар — кто угодно, но не лекарь. Смерть Земфиры лишний раз это доказала.

— Я дал ему лекарство, — устало вздохнул Эрвэ. — То же, что в прошлый раз. Анри, что бы ни думал Серж, я — не зверь.

— Кридель уверен, что весь мир — против него и его друга! — прошипел Конрад.

— Заткнись! — взвился Серж.

Неуловимое движение Рауля — стремительный полушаг вперед. Готов схватить за шкирки и растащить обоих вторично. От Керли определенно толку больше, чем от любого из присутствующих. Включая командира.

— Прекратите, оба! Конрад, к тебе это тоже относится.

Тот уставился на командира с невыразимой обидой.

— Шарль, Серж, идем, — махнул рукой Анри.

Эрвэ неохотно, мальчишка — мигом позабыв о несостоявшейся повторной драке, но послушались оба.

Тот самый «лазарет» с ширмой. Судя по стулу рядом и раскрытой книге — Серж здесь и нес караул.

А Роджер Ревинтер и правда смертельно бледен. Какие бы высшие силы он ни оскорбил — мстят они с завидным постоянством. И как ему теперь помочь? Сержу только смерти друга для полного счастья и не хватает — каким бы тот ни был.

Анри занял еще теплый стул. Дрался Кридель совсем недавно или в перерыве между дежурствами у постели?

Скорее, второе. Серж действительно вскочил только что. Увидел командира — и кинулся за помощью. А прежде сидел тут, бессильно сжимая сбитые после боя кулаки. Не отводил встревоженных глаз от еле живого друга, напрочь позабыв о раскрытой книге. Всё это время — на одной и той же странице.

— Давно он в таком состоянии?

— Часа два, — успел вперед Сержа Эрвэ. — Прибыл в карете уже после первого обхода стражи. Дошел до казармы и свалился на пороге.

— Его там отравили! — выпалил корнет. — Я должен был поехать с ним, а я…

— Тогда отравили бы вас обоих, — как можно мягче перебил Анри. — Шарль, ты смог определить, что за яд?

— Да никто его не травил! У него припадок — как обычно.

— Да он даже в бреду кричал, что в него яд вливают! — прорычал Серж. — Держат и вливают!

— А еще орал, что его тащат на алтарь! — хмыкнул Эрвэ. — И звал папу, маму и какого-то Диего. У него есть друзья среди илладийцев? Или в Аравинте?

— Ты даже не дал ему противоядие!

— Потому что он — не отравлен! Он думает, что его отравили, а в этом случае противоядие не поможет. Сначала нужно убедить, что он его пьет. Для этого твой друг должен очнуться. А если очнется — и так поймет, что никто в него ничего не вливал. Я дал ему жаропонижающее. Ждем, пока подействует. А пока ждем — мальчишки передрались.

Пока подействует? Анри коснулся бледного лба Ревинтера-младшего. Мда, можно уже лепешки жарить. Толстые такие, квиринские. Хорошо пропекутся.

— Шарль, ты можешь сделать зелье сильнее?

— Это опасно. Он может и не выжить.

— Шарль, врач — ты, но если сейчас не сбить жар — он умрет. Разве что…

Свежая идея — безумнее того похода в катакомбы, но выбора не осталось. Роджер Ревинтер уже ничем не рискует.

— Шарль, свари лекарство. Оно может понадобиться. Серж, побудь здесь. Я быстро вернусь.

— Куда ты⁈ — вскинулся парень.

— К центуриону.

2

Мерзкая ночь — и новостей можно ждать только самых мерзких. Щебечет о здоровье батюшки и кузин Соланж. Весь в похвальбах неожиданным отпуском Констанс. Где-то в верхних комнатах безотказная Мари укладывает клюющую носом Софи. Или терпеливо выслушивает бесконечные жалобы тетушки Одетты. На дурную погоду, боли в ногах и скверных, неблагодарных родственников.

Пьер на кухне ждет распоряжений хозяйки. А та слушает то ли устаревшие новости, то ли свежее вранье. Запивая разбавленным вином, ибо пить чистое перед целым днем у Алисы — это уже чересчур. Даже для Тенмарской Розы.

Спать уже желания нет. Слушать — тоже, но есть такое слово «надо». Хорошо хоть с взаимными соболезнованиями покончили в первые минуты разговора.

Мог ли отец послать дочерей в столицу — сразу после смерти их деда? Чтобы пристроить одну из них во фрейлины?

Мог, но не до истечения же срока траура. Это даже не шибко сведущей в правилах приличия Ирии ясно. А болтовня о несчастной Алисе, срочно нуждающейся в присутствии родных, и вовсе смешна. Трудно сказать, кого принцесса выносила с большим трудом — покойного дядю или живых родственничков.

И скажите на милость, от чего сбежал из родного поместья Констанс? Прямо на четвертый день столь хвалимого отпуска. Не вынес траура, или местные девы уже открыли сезон охоты? Прямо на поминках, очевидно.

С каким удовольствием прежняя Ирия прямо в лицо спросила бы незваных гостей, какого змея им надо! И сколько всего не может себе позволить племянница и ученица Ральфа Тенмара. Пусть и не самая талантливая.

— Герцогиня Катрин так добра! — Соланж всхлипнула. Почти наверняка — искренне. — Она написала письмо Ее… кузине Алисе…

А папенька Соланж написал письмо еще какому-нибудь будущему покровителю. Или настоящему. Знать бы еще, Катрин шантажировали или просто обманули?

— Дорогая кузина Ирэн, — Констанс в очередной раз нашел предлог взять ее за руку. Прямо под зорким взглядом Соланж. Ладно хоть больше не целует запястье. У него это получается лучше, чем у Алана, но всё равно — надоело. Два нелюбимых кавалера — не слишком только для куртизанки. — Вы окажете кузине Соланж честь представить ее ко двору Ее Высочества?

Алиса — такое же «Высочество», как Ирия — «дорогая кузина Ирэн». Но ко двору она Соланж представит. Лучше уж ее, чем Терезу или Алму. Грош Ирии цена как ученице Тенмарского Дракона — если не раскусит как орех юную провинциальную барышню. Если, конечно, сама Алиса не воспользуется случаем, чтобы наконец избавиться от шпионки их общего дяди.

Ладно, соглядатаек в «курятнике» и без Соланж столько, что одной больше, одной меньше…

— Я совсем забыла: вам тоже письмо, дорогая Ирэн.

Ладно хоть — по дороге конверт никто не вскрыл. Герцогский вензель, вдовья печать. Бедная Катрин…

— Благодарю вас, Соланж. Ваш отец или герцогиня Тенмар просили передать что-нибудь лично?

— Герцогиня Катрин просила передать, что очень вас любит, — Соланж вдруг улыбнулась так искренне, что просто захотелось ей поверить. Леон тоже верил всем улыбкам Полины. — А папа надеялся, что вы поможете мне произвести хорошее впечатление на кузину Алису. Я так плохо ее знаю…

Еще бы — когда «кузина Алиса» жила в родительском доме, никаких бастардов ее дяди, да еще и с семьями, и на порог не пускали.

Но это уже даже не смешно — Ирию Таррент просят научить кого-то производить хорошее впечатление…

— Кавалер Тенье всегда мечтал видеть дочь фрейлиной, — снисходительно улыбнулся Констанс. И подмигнул Ирии. Дескать, причуда любящего отца, бывает…

— Я со своей стороны рада буду помочь, но решать Ее Высочеству.

Сама Ирия не поверила бы ни подобному письму, ни рекомендациям «кузины Ирэн». Вряд ли поверит и Алиса. Впрочем, возможно, не так доверчива и Соланж. А Констанс — так уж точно.

И во что верит кавалер Тенье, пославший дочерей в Лютену на второй день после похорон? В опасность для них? С чего начали — к тому и вернулись.

— Думаю, вы устали с дороги, — Ирия поднялась, вынуждая гостей следовать ее примеру. И надеясь, что поднялась достаточно грациозно. — Мари покажет ваши комнаты. Соланж, я сегодня же поговорю с кузиной Алисой. И, думаю, уже завтра вы будете ей представлены.

3

Черное и белое — на сером полу. Жизнь и смерть среди пустоты и не-жизни.

Девушка скорчилась на боку, подогнув колени и выпустив оружие. Обеими руками обнимает того невезучего парня. Мертвая голова склонена на живое плечо, светлые волосы рассыпались по черноте ее камзола. Подсыхающая кровь заливает обоих — темные пятна на одежде, багровая корка на лицах.

Девушка услышала. И всё сделала правильно. Только это отняло у нее последние силы — не могло не отнять.

Юноша, кем бы он ни был, — мертв. Но его тело могут использовать вновь. А Руносу не вынести отсюда обоих.

Значит — разорвать их объятия, осторожно отнести в сторону девушку. Освободить от ее клинка грудь несчастного. Кем он приходился смелой воительнице? Засохшие дорожки слез на девичьем лице могли бы означать и ужас от свершенного — если б Рунос не видел, сколько вражеских тел оставили на пути она и ее юный… Судя по тому, как не хотел бросать ее одну, — брат или влюбленный.

Откинуть волосы с ее лица. Ненужный жест, но почему-то кажется — они ей мешают.

Больше пятнадцати лет назад отец просил младшую дочь Алехандро Илладийского в жены своему старшему сыну. Девятилетний Алессандро был уже почти влюблен в незнакомую девочку. Но герцог Илладэн отказал. Сослался, что герцогиня Элгэ — еще слишком мала для помолвки.

Он не хотел отдавать дочь в змеиное логово — и оказался прав. Впрочем, до свадьбы дело всё равно не дошло бы. Не успело.

Вот и встретились, Элгэ. У тебя черные локоны. И почему-то кажется, что глаза — цвета летних трав. И ты — храбрая.

Закутать девушку в плащ, отнести подальше от ее друга. Пальцами закрыть ему глаза, положить на веки два серебряных ритена — плата перевозчику подземной реки Ти-Наор. Да и нечисть боится серебра.

Вскинуть посох.

Вспышка пламени.

Всё. Только две полуобугленных монетки тускло и сиротливо блестят на полу. Их лучше забрать. Там они у безвестного юноши уже есть. А наверху их можно схоронить.

Бывший принц Мэнда поднял на плечо бывшую герцогиню Илладэна. Посох их защитит. Но мелкая нечисть — не самое страшное, что ждет на пути. А выбраться — не самое главное, что Руносу предстоит сделать. Возможно.

Если времени не останется… увы.

Глава 10

Глава десятая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Серое-серое небо над головой. Безысходно-мучнистый туман постепенно редеет. В Лиаре такие рассветы бывают часто. Из-за Альварена.

Бездна похожа на Лиар? Возможно. Может, она вообще для каждого — своя?

Туман постепенно рассеивается. Да, Эйда в сознании, жива. И это — настоящее небо! И рассвет.

Творец милосердный, не дай проснуться, это такой хороший сон… Но во сне затылок не печет раскаленной болью!

— Осторожно! — Мокрая, холодная ткань ложится на лоб. Ледяные струйки воды радостно заструились по вискам, намочили волосы…

А лицо Диего закрыло розовеющий горизонт.

— Живая, живая! — хмуро кивает юный илладиец. Губы обметаны запекшейся коркой, багровые потеки на подбородке, царапина на виске.

Диего жив, Эйда — тоже. А…

— Мирабелла спит, — успокоил мальчишка едва не сорвавшееся в пропасть материнское сердце. — Живая и невредимая.

— Можно мне ее?.. — девушка попыталась приподняться. И конечно — неловко.

— Да осторожнее же. У тебя голова рассажена, будь здоров! — не по-мальчишески сильные руки поддержали Эйду.

А взгляду, заметившему безмятежно спавшую на траве дочь (столько счастья сразу не бывает!) девушка и сама не дала померкнуть от боли.

— Тот, с посохом, сказал, что ничего страшного — кости целы. Главное, чтобы грязь не попала. А может — даже вылечит, когда вернется.

«Тот, с посохом» — это кто?

Кто бы ни был — главное, Мирабелла жива!

Эйда, заскрипев от бесконечной, как дорога в тюремной карете, боли, потянулась к просыпающейся дочери. Навстречу счастливому взгляду огромных зеленых глаз…

— Я боялась за тебя… — едва слышно прошептала Мирабелла.

Но у Диего, в придачу к прочим талантам, еще и острейший слух:

— Боялась — а заснула, как сурок.

— Я там боялась! — девочка содрогнулась в материнских руках. А сердечко скакнуло, как у испуганного зайчонка. — А здесь я знала: мама жива!

Эйда покрепче обняла дочь, беспокойно оглядываясь по сторонам. Что это за королевство давно брошенных развалин? И как далеко беглецы от ближайшего города или деревни?

— Что произошло, пока я была без сознания?

Как бы ни было, но сейчас они — в паре десятков шагов от чернеющего в замшелой стене входа. И что-то подсказывает: он — тот самый. И вряд ли уже все кровожадные жрецы успели отправиться в Бездну! И… где одетая по-мужски девушка-воин? Отошла за водой или хворостом? Или…

— Мы вышли, — ответил не Диего, а тот, второй — светловолосый и бледный. Тоже северянин? — Элгэ осталась там…

Что⁈

— … Нам пришлось оставить в подземелье тело моего брата, — левая щека юноши чуть дернулась.

Эйда только сейчас разглядела его глаза цвета зимней ночи. У уроженца Севера. Кто он? И как на том алтаре оказался его брат? Тоже похитили?

— Пока мы искали выход — в мертвого Юстиниана вселился какой-то демон! — сквозь зубы изрек Диего.

Теперь понятно, с чего илладиец сорвался на Мирабеллу. В змеином логове погибла его сестра! И этот Юстиниан. Она, Эйда — никчемная сестра, дочь и мать! — опять выжила, а их родные…

— И потребовал, чтобы Элгэ осталась, — темноглазый блондин яростно стиснул кулаки. И вдруг с силой саданул о ближайший камень. Брызнула кровь…

— У нас не было иного выхода, — сквозь зубы напомнил Диего.

Сердце рухнуло в пятки — если не ниже. Не было выхода — потому что пришлось тащить на руках получившую по дурной голове гулящую бабу! Мирабеллу Эйда просила спасти. Но вот саму бесполезную мать можно было и бросить. Вместо Элгэ.

— Мы оставили ее и ушли.

Не будь с ними Эйды — они сделали бы всё, чтобы отбить сестру и подругу! И если даже это не читается в их глазах — Эйда не настолько глупа.

— Пока мы выбирались оттуда, нам встретился жрец…

Еще один⁈

— Не черный! — усмехнулся светловолосый, вновь дернув щекой. — Жрец — потому что с посохом. Сказал, вернется с нашей сестрой… или не вернется вовсе. И велел уходить.

Спрашивать, почему они всё еще здесь, — бесполезно. Ясно, что не уйдут до последнего. Странно еще, что сами не пошли навстречу. Хотя — не могли же бросить беспомощную женщину с ребенком.

А вот Эйде — как бы там ни было — лучше поблагодарить их и все-таки убираться восвояси. Толку от нее — как от змея молока. Помощи — не больше, чем от воробья. А путаться под ногами она будет точно — только напади на них кто-нибудь. И ей нужно подумать о Мирабелле! И…

И своих спасителей Эйда не может оставить здесь на растерзание жрецам, а те появятся в любой миг. Она, конечно, дура и бестолочь, но Диего и его друг — совсем мальчишки. А здесь их возьмут голыми руками. Издали разглядят.

— Лучше отойти к лесу. — Сейчас ее оборвут и вежливо или не очень попросят не лезть не в свое дело. Но молчать Эйда не станет! — Оттуда нам будет видно, а нас — нет. И сюда вот-вот могут прийти жрецы или еще кто-нибудь… — торопливо закончила она.

— Мы собирались дождаться, пока ты… вы придете в себе, — порадовал ее Диего, поднимаясь на ноги. — И идти за Элгэ.

Еще не легче! Судя по имени — та самая Элгэ, старшая сестра Диего, что «как настоящий брат». Но это — не причина, чтобы, не зная тропы, идти в чащу. Полную неведомых шевелящихся тварей. И совершенно реальных жрецов с кривыми ножами!

Эйда уже открыла рот, чтобы объяснить это юному герою… хоть как-то. Но ее опередил брат погибшего Юстиниана:

— Ты никуда не пойдешь. Кто-то должен присмотреть за дамой и ее ребенком.

— Да ты без меня оттуда вообще не выйдешь! — со всем упрямством и отвагой тринадцати лет заявил Диего.

Эйда хотела уже объяснить, что вдвоем они не выйдут еще скорее, но осеклась. После такой подначки даже Леон сунется к гарпии в пасть. А Ирию не остановить и силами двух среднего размера драконов.

— Я не сверну туда, где почувствую опасность. А сейчас — наша дама права. Нам лучше проводить их до леса.

Блондин первым развернулся и зашагал к темнеющей невдали стене деревьев. Эйда с дочерью на руках — следом. Явно ни в чём не убежденный Диего покорно замкнул шествие.

Брели молча. И все полсотни шагов до леса продолжала терзать смутная тревога. Что-то не так. Точнее, не так — всё, но… так бывает, когда в спину смотрят чьи-то недобрые глаза. Когда высокая трава скрывает гадюк. Или когда один не спишь в темной комнате, совсем рядом — ровное дыхание сестер, а тебе кажется, что возле кровати притаился кто-то. И кривит чужое лицо нечеловеческая усмешка. Он тебя видит, а ты его — нет.

— Стойте! — прошептала Эйда, едва шелестящая зеленая тень успела их укрыть.

— Птицы не поют, — еще тише пробормотал сзади Диего. — Опять.

Светловолосый стремительно обернулся к спутникам:

— Впереди кто-то есть…

Ветер играет листвой, а птицы не поют. В лесу беглецов кто-то ждет.

Кто-то.

2

— Дайте мне оружие, — прошептала Эйда.

Будь что будет, но живой она не дастся. Хватит с нее Роджера Ревинтера!

Диего, не глядя, сунул ей один из двух висящих на поясе стилетов. Где взял — у светловолосого? А тот сколько оружия с собой таскает? Или всех снабдил «тот, с посохом»?

— Отходим в том же порядке, — блондин и без того двигался по-кошачьи осторожно, а сейчас и вовсе превратился в неслышную тень тени. Неслышная — и ступает по камням, чтобы не примять траву. Кто его этому научил?

А кто учил Диего?

— Уходим… — неожиданно прошелестела Мирабелла.

В мертвой тишине ее отчетливо расслышали все три пары ушей. И хорошо, если только три!

И не меньше трех пар глаз уставились. Эйда вздрогнула — взгляд дочери заволокло дымкой. Где бы она ни была, но точно не здесь!

Диего второй тенью скользнул к девочке, гибким движением склонился к ее уху. Черные волосы стекли по плечу Мирабеллы, по запястью Эйды…

Девушка невольно крепче обняла дочь — словно защищая.

— Куда? Он говорит — куда⁈

— Он сказал… — девочка вздрогнула всем тельцем, и у Эйды едва не зашлось сердце.

Кто бы ни был «он»… скорее всего, «тот, с посохом» — неужели нельзя «заговорить» со взрослым? Почему именно ее маленькая дочь⁈

— Он сказал… идти краем леса. Я… вижу… — Мирабелла, как во сне, повернула головку, вытягивая тоненькую ручку.

Как во сне? Она и спит! И видит отнюдь не детские сны…

— Идем! — светловолосый опять возглавил группу. — Диего, если что заметишь — не строй из себя героя, говори!

— Знаю — не дурак! — всё так же шепотом огрызнулся мальчишка.

Зеленая кромка леса — как край болота на грани с трясиной! Слева — топь. Справа — открытое поле, куда и загнали… дичь.

Пограничье лесной тиши. Несвойственное весенней чаще безмолвие. Зеленеют травы под ногами, розовеет небо в просвете нежно-изумрудной листвы. И так остро ощущается каждое дуновение ветерка!

Тихо и красиво — как в сказке. Сказки часто прекрасны… а еще чаще там драконы и прочие жуткие чудища едят половину героев. Без дальнейшего воскрешения. Творец всемилостивый и всепрощающий, спаси хоть Мирабеллу!

Еще бы не кружилась голова! Попытавшись поудобнее перехватить дочь, Эйда пропустила под ногами коварный камень. И едва не рухнула на колено.

Конечно, кто же еще может всех подвести, кроме нее? Она всегда была всего лишь никчемной дрянью! Хилой и бестолковой слабачкой.

Светловолосый жестом предложил забрать ребенка, девушка отрицающе мотнула головой. Пара мягких теплых листьев ласково скользнули по щеке.

Если придется драться, воин — светловолосый, а не Эйда. Груз должен нести самый бесполезный.

Только бы в обморок не сверзиться! Трава пахнет так одуряюще, или просто уже совсем плохо?

Ноги заплетаются вовсю. Пятнистый туман и душная одурь. Травы пахнут сном, от которого нет пробуждения…

Смуглые жители лежащей за Южным морем Хеметис всегда кладут травы в пирамиды гробниц. Последний подарок мертвым. Чтобы подземный перевозчик Сет сразу нашел их. А те, кто посмеет осквернить покой гробницы, не покинули ее живыми. Присоединились к сонму вечных слуг родовитого умершего.

Эйду отправят служить отцу или сестре — ведь она не спасла их. Она искупит вину, обязательно…

Там темно, в этом подземном мире! Вот река, но почему на шее такой тяжкий груз? Грешную дочь лорда Таррента посчитали недостойной искупления и теперь просто утопят?

Дочь… Где Мирабелла⁈

— Змеи! — сквозь зубы выругался светловолосый (Сет? Ти-Наор?), подхватывая ослабевшее тело Эйды.

Почему его едва слышно? Он не хочет тревожить покой достойных из-за недостойной? Неважно… Он здесь, а значит — ее путь окончен.

Лицо Ти-Наора заслоняет черное небо, глаза горят агатовым огнем, а лицо и волосы — белее льна. Или это уже кажется? Белого — нет, есть лишь черное и темно-алое. И огненные вспышки боли в клочья рвут голову! А еще — грохочет в ушах дикий шум:

— ДИЕГО!

Кто такой Диего?

Цепкий, тянущий на дно груз стащен с шеи, но слишком поздно! Эйда уже тонет…

— Диего, возьми ребенка. Проклятие, что на этот раз⁈

Диего? Илладиец? Что здесь происх…?

Багровое золото расплавленного огня исчезло. Навалилась бездонная чернота — тяжело, слишком тяжело! — сдавила и смяла…

3

Огонь! Он выжигает чуму и гнилую плесень! Очищает…

Дым… Нет — просто предрассветный туман. Влажный, полупрозрачный. И замшелая скала перед носом.

Жесткая земля под боком впивается сквозь тонкую ткань плаща и одежды. И еще один плащ сверху — ее собственный.

Какое бездонное нежно-розовое небо над головой! На что похоже это странное облако? Прямая линия? Древко стрелы? Замершая в линию змея перед прыжком?

Где Юстиниан? Диего с Октавианом⁈ А заодно — светловолосая девчонка с дочерью?

Никого из них поблизости.

Кстати, куда подевался покойный супруг? И как сама Элгэ вдруг оказалась на воле? Лежа возле очередной, насквозь проросшей мхом скалы.

Можно, конечно, предположить, что добив вернувшегося с того света мужа (если это не привиделось в бреду!), илладийка неведомо как выбрела из подземелья. Ни на миг не ошибившись в выборе дороги. И по пути ничего не свалилось на голову.

А потом Элгэ поплелась куда-то еще, забрела на очередную «улочку» каменных развалин. И уже здесь вполне могла рухнуть надолго. Хорошо — не навсегда.

Только откуда взялся совершенно чужой плащ, услужливо подстеленный под ее бренные кости?

Ладно, решим эту загадку позже. Равно как и выясним имя благодетеля, принесшего Элгэ сюда. Можно, конечно, предположить, что это Диего и Октавиан. Но во-первых: куда они делись потом? А во-вторых: ни у одного не было такого плаща. Не пройдет даже вариант «обобрали некоего покойника». Потому что жрецы все как на подбор были в сутанах.

Что за шум вдали? Будто полк солдат…

И чего это она сама тут разлеглась, а?

Вот змеи!

Еще не совсем соображая, девушка едва успела прильнуть к серому плечу скалы — с головой ныряя под того же цвета плащ. Сейчас бы разумнее отползти — хоть вон за те камни! Но почему-то туда вовсе не хочется… Значит — и не нужно. Кого именно стоит опасаться — змей или людей — проверять не будем.

Шаги за теми самыми камнями простучали мимо. Серые глыбы — на глаз выше ее роста. Но это еще не значит, что их нельзя обойти. И тогда — девять против десяти — Элгэ заметят.

Привычного кинжала за поясом нет! Сердце едва не зашлось. Целый миг Элгэ вспоминала, что оставила оружие в корчащемся теле очередного змеиного жреца. Одного из…

Совсем дура — если ощущение жестких ножен в сапогах стало столь привычным? Как ты умудрилась забыть, что там что-то лежит?

Раз — стилет, два — стилет. Хорошо, что запаслась заранее. Хорошо, что ты — умница… хоть и дура временами. И просто замечательно, что тебя, горе-вояка илладийская, никому и в голову не пришло обыскать!

Негромкая ругань. Шаги за серой скалой. Грохочут шагах в трех. Приглушенные голоса не слышны — в отличие от мерно топающих сапог.

Равномерно стучат каблуки. Сколько их там — двадцать, тридцать, сорок? И во имя Творца всемогущего и всемилостивейшего — кто они такие? Ругаются на вполне человеческом языке — ничем потусторонним не веет. Но почему же тогда такой ужас охватывает при мысли, что заметят?

Если обнаружат — прихватить в Бездну одного из сапоговладельцев Элгэ успеет. Но как же не хочется умирать именно сейчас! Даже не зная, выбрались ли братишка и Виан. Умирать — когда позади и змеиное подземелье, и демон, захвативший тело бедолаги Юстиниана!

Девушка поежилась. Меньше всего хочется на тот свет снова — уже увидев солнце и глотнув свежего, бодряще холодного воздуха. Не теперь!

Она — не истеричка и не сумасшедшая. Жизнь доказала это. Тогда что происходит? Придется вновь поверить себе. Хищный зверь — понятнее потусторонней твари, но вряд ли умирать от его клыков и когтей слаще.

Прошли. Мимо. Куда? К подземелью или от него? Если «к» — у Элгэ нет ни пистолета, ни арбалета. Даже шпага осталась в груди Юстиниана. Но илладийка вполне сносно умеет метать стилеты. Или швырять камни — когда сталь кончится. Вон их сколько под ногами…

Диего и Октавиан, возможно, еще там. Значит — Элгэ должна проследить за невесть откуда взявшимися новыми врагами. Говорящими по-эвитански и обутыми в обычные воинские сапоги на низком, широком каблуке.

Представь, что ты — тень, илладийка. И танцуй!

Она решилась отделиться от камней, лишь когда последний из предполагаемых «солдат» (наемников, дезертиров?) удалился по ее расчетам шагов на сорок. Хотя — какие дезертиры? Девять из десяти можно ставить на вполне определенный вариант. Прекрасно известно, кто пришел сегодня к развалинам с утра пораньше!

Облако пыли безошибочно указывает путь пока еще не точно вычисленных врагов. Илладийка заскользила средь пепельных камней. Судя по ландшафту — движутся незваные гости в центр бывшего города. Все-таки в подземный храм змеебога!

Придется решиться на небольшой риск. Совсем небольшой. Наверное… Подобраться настолько, чтобы увидеть их. В конце концов, кто не рискует… тот не погибает по дурости.

Возможность представилась шагов через пятнадцать — отряд остановился.

Сливаясь с льдистым камнем и пепельно-серым мхом, девушка шагов с сорока осторожно глянула на врагов.

Всё верно. Вышли к центру. У той самой скалы. Теперь Элгэ ее ни с какой другой не спутает — вон кривая осина слева. Возле которой теперь больше нечего делать, и куда совершенно незачем было идти. Не для того же, чтобы полюбоваться личным гарнизоном графа Мальзери — министра иностранных дел, члена Регентского Совета и прочая, и прочая…

Нестерпимо хочется дико расхохотаться.

Да, кое-кого из тридцати с чем-то солдат Элгэ знает в лицо. В лица. До смешного сейчас ошарашенные. А с какими еще любоваться абсолютно ровной, пока даже не поросшей мхом плитой? Наглухо закрывающей вчерашний вход в подземное капище!

Змеи! Где же Диего и Октавиан⁈

Часть 3

Глава 1

Часть третья. Исход.

Глава первая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Кто тут говорил о вдруг появившемся воинском чутье? Уже оборачиваясь назад — за долю мига до смертельного броска! — Элгэ знала: не успеет. Точнее, успеет — метнуть во врага смерть, прежде чем собственная насквозь пронзит ей горло! Бледно-серым свинцом пуль, трехгранной болью стилета, алой расходящейся раной кинжала — любое оружие успело бы настичь. Если бы…

Если бы бесшумно появившийся за ее спиной незнакомец собирался убивать.

Южные темные глаза, иссиня-черные волосы, угольно-черный камзол, посох в узкой смуглой руке. Барс. Горный хищник — непонятно зачем взявший оружие стариков.

И нет плаща. Еще бы — незнакомец ведь укрыл им вынесенную из пещер, едва не расставшуюся с жизнью девчонку.

Элгэ медленно опустила стилет.

2

— Что происходит?

Более дурацкого вопроса она задать не могла! Действительно — что происходит? Юстиниан погиб, жрецы — тоже. Над ними возверзлась каменная плита. А ее создатель стоит сейчас рядом с задающей глупые вопросы южанкой.

Что еще забыла? Ах да — толпящихся возле скалы убийц. В темной одежде без родовых знаков. Зато с выправкой кадровых военных.

— Кто ты? — поправилась девушка. — Где Диего и Октавиан?

И Эйда Таррент с дочкой.

— Идем! — велел он.

И Элгэ пошла.

3

Конечно, никуда они не ушли. И даже что убрались с людного места — заслуга не мальчишек, а светловолосой девушки, показавшейся Руносу самой хрупкой и беспомощной. Не считая ее дочери. Впрочем, он и насчет Мирабеллы, как выяснилось, ошибся.

Диего разом превратился в одни лучащиеся счастьем глаза и с разбегу кинулся обнимать сестру. Хорошо хоть — без восторженных криков.

Младший сын графа Мальзери тоже в первый миг рванул к… боевой подруге? Кузине? (На жен братьев так не смотрят.) Но на полдороге запнулся. Чтобы прожечь невесть откуда взявшегося незнакомого спасителя горящим взором недоверчивых глаз. Интересная смесь благодарности с подозрением. Сам бы так смотрел на его месте.

Спасение просто так с небес не валится. Герцогиня Илладэн и новый виконт Эрден шли в змеиное подземелье за братьями. А вот за кем странный незнакомец? И кто он для начала такой?..

Рунос невольно усмехнулся.

Для разговора, что сейчас предстоит, больше подойдет дом. Огонь очага, веселый треск поленьев. Дождь за окном… Вот он — особенно уместен! Смоет следы. Схоронит умерших. Размочит пепел. И очистит старые развалины от древней мерзости, вызванной слепцами и глупцами. Спятившими от властолюбия и фанатизма.

Оказаться бы в таком доме, задвинуть ставень! Не для тепла — от непрошенных гостей. Как говорила мама: «все свои дома».

У Алессандро когда-то были мать, дом и «свои». А теперь осталась лишь память, что заставляет просыпаться с прокушенными в кровь губами. И знание, без которого старший сын свихнувшегося герцога Мэндского был бы сейчас там, где его мать, сестры и брат.

Память, знание. И те, кто ждут ответов. Потому что без них умрут быстрее, чем с ними.

— Уходим. О лошадях пока можете забыть — они порвали привязь. Прошу прощения, — склонил голову служитель Матери-Земли, — что не могу представиться. Прежнее мое имя приказало долго жить, а нынешнее вряд ли много обо мне скажет. Полагаю, спасение герцогини Илладэн…

Октавиан аж за стилетом потянулся (думает, что незаметно) — от столь наглого раскрытия инкогнито спутницы,

— … послужит мне достаточной рекомендацией.

— Да, сударь.

Будет следить в оба глаза — и зря. Лучше бы за лесом наблюдал.

Птицы примолкли — и это тоже зря. Но ничего — те, кто впереди, не заметят постороннего присутствия, или зачем здесь Рунос?

— Держитесь рядом со мной. Дальше трех шагов не отходить.

Герцог Илладийский и получивший этой ночью новый титул виконт согласным усилием подняли: старший — дочь лорда Эдварда Таррентского, младший — внучку.

Всё правильно. Руки Элгэ должны быть свободны. Во-первых, она — женщина. Во-вторых — лучший воин из троих, кому Октавиан доверяет.

Молчаливый лес и четыре пары глаз. Можно смотреть в строгие очи Элгэ, можно — в недоверчивые Октавиана.

А еще — полно вопросов у самого Руноса. Больше всех наверняка знает девушка-северянка, но читать мысли он так и не научился. А по-другому лежащую в обмороке не расспросить.

А вот молчания малодоверчивого юноши хватило ровно на десяток шагов. Не выдержал первым. А Рунос ставил на Диего.

— Свое имя вы назвать не желаете. — Полушепот может быть ледяным. Кто не верит — пусть пообщается с юным Мальзери. — Но вы наверняка знаете, кто эти мерзавцы.

«И что вас с ними связывает?» — наверняка просилось на язык. Но слава Матери-Земле — не попало.

— Часть — люди вашего отца.

Парень, несмотря на всю выдержку, изменился в лице. Рунос пожалел, что не прикусил язык.

— А остальные — жрецы некоего южного культа. Поклоняются на редкость мерзкому изображению змеи. И как вы успели заметить — приносят человеческие жертвы.

Птицы всё еще не поют. Слышны лишь хруст сухостоя под ногами и собственный голос. А сейчас и вовсе хочется замолчать! И никакая сила не заставит оторвать взгляд от темной листвы впереди.

Двенадцатая весна, что он живет один за шестерых. Октавиан Мальзери отныне тоже будет жить за себя и за брата. Но даже он не должен сейчас видеть глаза бывшего Алессандро из Мэнда. Глаза, что сейчас вместо леса любуются лишь мокрым маревом с ломаными черными росчерками.

— Я знаю… — Конечно, если кто и знает — то юный герцог Илладэн. — Нас привязали по парам и опоили какой-то дрянью. Это «обряд перехода силы».

Ого! И где же тебя такому учили — неужели дома? Под руководством семейного ментора…

Боль таки отступила — то ли исцеленная вернувшимся пением птиц, то ли Рунос сумел побороть себя. Надолго ли?

— Ваша светлость поделится источником столь любопытных сведений?

Диего оценил усмешку правильно — разулыбался во весь рот:

— В книге прочел. В дядиной библиотеке, — уточнил он.

Очевидно, чтобы не подумали, будто подобная гадость хранилась в замке Илладэн.

Зря не хранилась. Возможно, дети покойного герцога не были бы сейчас сиротами.

— А книгу взял тайком? — Улыбка нагло лезет на лицо — совершенно без спроса. И бороться с ней всё труднее. С откатом сильной боли так бывает. — Похоже, твой дядя читал об этом обряде в той же книге. Потому как то, что вы видели, — это не обряд перехода силы.

— Погодите. — Юноша Октавиан читал меньше мальчика Диего — во всяком случае, по соответствующей теме. Да и говорить ему — с Эйдой на руках, судя по сбившемуся дыханию, всё труднее. Но тут не выдержал. — Отец хотел перевести силу? От Юстиниана к Диего? Зачем⁈

— Во-первых — от Диего к Юстиниану. А во-вторых…

— Зачем⁈ — напрочь забыл о хороших манерах младший Мальзери. — Чего он добивался⁈

— Согласно легендам, в прошлом существовала магия. — Рунос, и не глядя, отчетливо представлял лица всех трех собеседников — при упоминании «легенд» и «прошлого». — Она передавалась по наследству, по праву крови. Но просыпалась далеко не во всех потомках. Изначально обряд перехода силы был исключительно добровольным. Тот, чьи дни сочтены, отдавал Дар одному из родичей. Вместе с жизнью. Тогда еще никто не додумался отнимать такое. То, что вы видели в капище Змея, — грубейшая ипостась древнего ритуала. Вдобавок проведенная с нарушениями. Обряд перехода силы распространялся лишь на Эйду и ее дочь. А вот с тобой, Диего, и с Юстинианом пытались сделать нечто совсем другое. И я не знаю — невежество жрецов тому причиной, или они просто обманули господина Мальзери…

Глава 2

Глава вторая.

Эвитан, окрестности Лютены. — Аравинт, окрестности замка Арганди.

1

В другое время Элгэ порадовалась бы оставленному в дураках дяде Валериану. Если бы его ошибка не стоила жизни ее кузену. Мидантийская мразь пыталась купить силу для сына ценой жизни Диего! Тварь, мерзавец, скотина! И вдобавок, как выяснилось — кретин. Будь проклят Мальзери, будь проклята отлучившая Аравинт Мидантия! И будь проклята дурость младшей герцогини Илладэн, чье попадание в цепкие дядюшкины лапы обесценило жизнь Диего!

— Что за ритуал был проведен с Юстинианом? — Октавиан едва держится.

И неудивительно — Элгэ бы тоже кусалась и лягалась, если б в подземелье остался ее брат. Вместо мужа…

Да, теперь она — вдова с новым статусом. Элгэ, виконтесса Эрден. Ирония судьбы — иметь общий титул с Октавианом.

Ты хотела свободы? Так получай же, получай!

— Что за обряд? — повторил юноша.

И спасший герцогиню Илладэн от не самого лучшего посмертия незнакомец ответил так, словно его жгли слова:

— Обряд перехода души.

«Если поймешь, что я — уже не я…»

Тиан догадывался, что такое возможно? Значит — догадывался и Валериан. И всё равно рискнул.

Что именно знал, что чувствовал несчастный супруг Элгэ, так и не ставший ей даже другом? Или ставший? Такой же заложник, как она…

— Почему вы спасли нас? — Все-таки удалось поймать взгляд не пожелавшего представиться незнакомца. Такие странные глаза. Глаза старика на молодом лице.

— Потому что ваша смерть погубила бы еще больше людей.

Что ж. Честно. И прямо. В отличие от всяких Валерианов Мальзери. Кое-кому, Элгэ, всё еще выгодно видеть тебя живой, а не мертвой.

— Остановимся здесь, — проводник выбрал первую попавшуюся поляну. — Девушке нужна помощь, а мне — сухие дрова и вода. Фляга у меня есть, дрова — в лесу, вода — шагах в двадцати пяти вон за теми деревьями.

— Разве враги не заметят дым? — Октавиан — умница, но он не вырос в Вальданэ. И не умеет жечь бездымные костры.

А вот загадочный спаситель, похоже, умеет не только это.

— Не заметят, — не меняя тона, ответил он.

2

Фляга приятно холодит пальцы. А в душе никак не проходит странное ощущение, что всё теперь будет хорошо. Обманчивая иллюзия — но как же хочется ей верить! Пришел тот, кто лучше разбирается в ситуации. Кто больше знает и умеет… И Элгэ уже рада перевалить всё на него. Ну ничему жизнь не научила!

Ручей и в самом деле уютно журчит в указанном месте. Даже шаги, что неизвестно зачем взялась считать девушка, — почти совпали.

— Элгэ, — Диего почти бесшумно вынырнул из-за слабо зашелестевших деревьев.

Очевидно, справедливо решил, что «лес», где дрова, растет и возле ручья.

— Чем секретным хочешь поделиться?

Студеная, как в ключе, вода слегка обжигает пальцы.

— Ты ему веришь?

Тринадцать лет — это все-таки тринадцать. Все мысли и сомнения — на лице.

— Кому — ему? — Холодные, прозрачные капли на темном серебре фляги кажутся слезами. Виконтесса — уже больше часа, как вдовая — аккуратно закрутила колпачок. — Октавиану или моему спасителю?

Если б можно было так же, парой движений, стереть прошлую ночь! Будто ее и не было. Как и воспоминаний.

— Обоим, — махнул рукой Диего.

В зеленых глазах — папиных! — ни тени шутки.

— Обоим доверяю. Магу — особенно.

Тон строгой старшей сестры — непривычен. Особенно с братом, столько читавшим о древних ритуалах. В то время как она сама штудировала совершенно бесполезные для жизни математику с философией.

Но Диего должен отличать врагов от друзей. Даже если большую часть жизни последних у него не было. В том числе и по вине Элгэ…

— Насчет Октавиана я это зря сказал, — Диего, тем не менее, глаз не отвел. Не стоит забывать: не только Элгэ, но и братишка — наполовину мидантиец. — А вот насчет мага… Он, конечно, тебя спас. Но дядя Валериан сначала тоже относился ко мне хорошо… после смерти родителей.

Вполне возможно. Очень даже может быть, что Валериан Мальзери когда-то любил сестру. И не брал в руки книг о древних змеиных ритуалах. Но Элгэ Илладэн, вдовой виконтессе Эрден, на это плевать. Любое чудовище в человечьем обличье было рождено женщиной. Безгрешным. Но это еще не значит, что теперь оно не заслуживает смерти.

Не пора ли нести назад флягу? Кто бы ни умер этой ночью, трава по-прежнему будет зеленеть, ромашки — цвести, а солнце — светить. Всем живым. И хорошо!

Диего, слава Творцу, уже перерос возраст, когда мальчишки сторонятся сестер и матерей. Темные вихры ткнулись Элгэ в плечо:

— Я думал, больше никогда тебя не увижу! Думал — никого больше не увижу! — голос все-таки дрогнул. Да и плечи задрожали.

— Всё кончилось.

Волосы Алексы — намного мягче. А у Диего — жесткие, почти как грива Соколицы. И такие же густые.

Чьей добычей ты теперь станешь, верная лошадка? Столько миновать, угодить в плен вместе с хозяйкой, с ней же перейти из лап в лапы — от Гуго к Мальзери. И пропасть у змеиных катакомб.

Ничего не кончилось, впереди — охваченный войной Аравинт. А в Лютене придется оставить сестру! Разлученную с Витом, потерявшую ребенка, насильно обвенчанную с хряком! Свинопринцем, игрою ехидной судьбы рожденным в пурпуре.

Диего отстранился первым. Так надо — именно мужчина должен быть сильнее. Если он, конечно, настоящий мужчина. И даже если на самом деле сильнее женщина. Кармэн была права и в этом. Она была порой по-настоящему мудра. Куда мудрее, чем совсем недавно считала одна самоуверенная илладийская девчонка.

— Куда мы теперь? — Диего никуда не отсел, просто устроился справа. Голова — на плече у сестры.

Замереть. Остановись, вечность. Пусть так будет всегда…

— В Аравинт. Сначала — к Кармэн, герцогине Вальданэ. Дальше — будем думать… — Элгэ рывком поднялась на ноги, вынуждая к тому же Диего.

— Я слышал разговоры взрослых. — Братишка всё понимает. Увы, его удалось уберечь лишь от смерти, но не от жизни. Во всех ее красках и проявлениях. — Аравинт потеряет независимость со дня на день. Если еще не потерял. Он станет провинцией… или нашей, или мидантийской.

— «Наших», Диего, у нас, боюсь, больше нет. Во всяком случае, Эвитан — это точно не «наши».

— Но Илладэн — часть Эвитана…

Да. Но чтобы там нашлось место для герцога и герцогини Илладэн — нужна смерть хотя бы принца Гуго и Валериана Мальзери. Без этого не получится. А что скажет Октавиан на планы убить его отца?

— Видишь ли, Диего, ты — пока еще несовершеннолетний, и сам это знаешь. Если ты станешь добиваться прав на Илладэн…

Цветущие вишни и алые как закат рощи гранатов. Теплая лазурь моря. Пойманный в опустевшую раковину прибой…

— … тебя вернут Валериану Мальзери.

— Зато ты — совершеннолетняя. И вдова. Теперь ты имеешь право взять меня с собой.

— Имею. А еще больше имеет Алекса. Она — старшая. А в доме ее, с позволения сказать, мужа ты не проживешь и месяца.

— Нужно к Патриарху! — подал новую бредовую идею братишка. — Мидантии нужен независимый Илладэн, они могут…

Могут. Превратить их всех в игрушки. Это они могут…

— Диего, будь мы сейчас в Аравинте — об этом еще можно повести речь. Но, будучи беглецами, просить убежища у Патриарха — безумие. Лучше уж тогда у вольных корсаров Элевтерис, — усмехнулась Элгэ. — Ладно, хорошо, что ты намерен вернуть родовые владения. Но чтобы это сделать, а заодно и выбанджарить у эвитанских шакалов Алексу, — нужно в первую очередь выбраться из Эвитана. Или хоть с Севера. Куда дальше — решим, когда будем на Юге.

И если нужно — Элгэ свяжет Диего по рукам и ногам. Но ни к какому Патриарху не пустит! Кардинал Александр — хороший человек, хоть и северянин. А вот мидантийскому церковнику, отлучившему от церкви Аравинт, илладийка поверит предпоследнему. После свинопринца Гуго и дяди Валериана. Потому что эти двое — в одной цене.

3

Пистолеты и шпагу можно не брать. Хотя нет — до плена Грегори должен добраться живым и невредимым, а не разочаровать будущих палачей. Разочарует он их по-другому.

А письма Кармэн, Виктору и Арабелле найдут — когда герцог Ильдани будет уже далеко. Когда обыщут комнату.

Увы, доверить такое некому. Врагов в поместье у Грегори нет, а остальные немедленно сдадут беглеца Кармэн. Для его же блага, разумеется.

Герцог Ильдани горько вздохнул. Самое время присесть на дорожку. Если бы сын-неудачник отца-героя планировал возвращаться.

Раз решил — глупо медлить. Сейчас принц Грегори Ильдани, гость аравинтского короля (как называют гостей, что принесли в доселе теплый и радостный дом чуму?) выедет «размять коня». Как и все эти месяцы. Только на сей раз не вернется.

Последний взгляд в окно. Во двор. Там зимой горели костры, смеялась и плясала радость… Больше в Арганди нет ни веселья, ни танцев.

Кармэн у своего дяди, остальные грустят по комнатам.

Надо было сделать это раньше. Тебя уговаривали, что ты не виноват. Молчи — ты не дал бы себя уговорить, если б настолько не цеплялся за жизнь.

Не так. Цепляешься и сейчас. Ты давно прекратил бы всё это — если б жизнь близких была тебе дороже собственной. Эвитан получил бы беглого «предводителя мятежа», а Кармэн и ее дети — безопасность. Как и сотни аравинтцев, успевших погибнуть вместо тебя. А еще раньше — тысячи эвитанцев.

Ну всё, насмотрелся? Вперед — если хочешь успеть исправить хоть что-то! И лучше не обманывайся. Две пули — на двоих солдат. Если повезет — офицеров. Вот и всё, что ты успеешь.

На себя хватит кинжала — если враги не передумают брать в плен. Или хватит эвитанских пуль — если тебя опередят в стрельбе. А это гораздо вероятнее.

О ближнем бое можешь и не мечтать. Так близко не подпустят. Претендент на трон погиб в неравной схватке с врагами — как красиво и глупо. Достаточно, чтобы сложили легенду.

Бедная Белла! Остается надеяться, что у столь юной любви память коротка…

Но откуда тебе самому такое знать? Так и не успевшему полюбить?

Прости, Белла, но ты должна жить. И будешь.

Поворот ключа в замке — тоже в последний раз. Как и шаги по дубовым половицам. Вчера они казались золотыми от солнца. Сегодня — за окном лишь набрякшие неотвратимым дождем тучи. И это — тоже правильно. Забавно лишь, что над Грегори будут плакать не только друзья. Что он успел сделать, чтобы заслужить подобную честь?

Впрочем, небу всё равно — оно оплачет павших по обе стороны. И герцога Ильдани, и тех, кому предназначено стать его жертвами. Хоть они и не успели сделать ему ничего дурного. Кроме того, что пришли с войной на землю людей, давших изгнаннику приют.

Двери в резных завитках — золотых, алых, синих. Тоже — в последний раз. Закрываются за прежней жизнью. Вообще — за жизнью.

А вот через опустевший двор лучше шагать быстрее. Но не бежать, а то привлечешь нежелательное внимание. Мало ли кто еще сейчас смотрит на свинцовое небо и одинокий двор?

Дождя не миновать, но время высушить порох будет. Ормхеймцы — в трех днях пути. А дождь вряд ли зарядит на трое суток без перерыва. Летом в Аравинте такого не бывает. Во всяком случае — ни разу за два лета, проведенных здесь Грегори. Два целых и один осколок.

Вот здесь горел костер… а теперь нет травы. Она долго не растет на пепелищах.

Конюшня и тихое, доверчивое ржание. Виноватое. И зря. Не вина Кречета, что хозяин вчера устроил ему сбитую подкову и стертую ногу. Зато верный друг тоже не умрет. Брать одну жизнь вместо другой — подло. Но Кречет должен жить, а Грегори давно всё про себя знает.

Прости, Серый. Умрешь ты. Почти наверняка. В лошадь попадают не реже, чем во всадника. И ради Творца — не смотри такими счастливыми темно-лиловыми глазами.

Грегори Ильдани, смертник, сам себе вынесший так долго оттягиваемый приговор, сможет сейчас взглянуть в глаза любому. Кроме Серого.

Глава 3

Глава третья.

Эвитан, Лютена — окрестности Лютены.

1

Выпить — нельзя. До самого вечера, а желательно — и после. Пить будем за победу. Еще бы знать — чью.

Старый дракон Ральф Тенмар — в могиле. Дом набит незваными гостями. Где-то в Квирине Анри вот-вот узнает о смерти отца. Если еще не узнал. Злая весть всегда бежит вперед добрых. А их в ближайшее время ждать не приходится. И не в ближайшее — тоже.

Анри не стать герцогом Тенмаром, как Ирии — графиней Таррент. Барон Гамэль и Леон могут торжествовать!

Что осталось от прежней жизни? Неотомщенная смерть отца, нацепивший графскую корону убийца, его сообщница — королевская шлюха… то есть фаворитка. Еще сгинула невесть где сестренка — выкраденная из монастыря подлецом, разрушившим их жизнь!

Что сбылось из обещаний Ирии Таррент? Ничего. Сплошные поражения и ни одной победы — кроме удачного побега. И даже он не удался бы без матери и Джека.

И никому до сих пор не возвращен долг.

Что в прошлом — кроме двух незаслуженных смертных приговоров и глупой любви к человеку, подписавшему последний?

«Триумф, осада, смерть…» Жизнь — это партия в ратники. Но как выиграть — если проиграл даже Ральф Тенмар?

Чужой дом, чужие люди, чужое имя. И одиночество. Угнездилось в стенах и пронизало мысли. Коснулось плеча и уселось рядом с почти забывшей его дочерью лорда Эдварда. Усмехается: я опять здесь. И никуда больше не уйду, не бойся.

Одиночество в доме, полном людей. В набитом молельщицами монастыре оно было сильнее и пронзительнее, но не намного.

Есть ли посмертие? Или… мы уходим навсегда, и больше нас никогда не будет? Странно — никогда не боялась за себя. Но перехватывает горло, и слезы рвутся из глаз при одной мысли, что навсегда ушел папа. Что Ральф Тенмар больше никогда не заворчит, не усмехнется, не одарит язвительным советом. Что, возможно, Эйда…

Не думать! Сестра — жива! И мы сами — живы, пока бьется сердце нашей надежды.

В тюремной карете Ирия тоже толком не могла думать. Всё случившееся в аббатстве всплывало в памяти с жуткими провалами. А мысли заволакивала тьма…

«Научитесь проигрывать, сударь». Ирия сказала это несчастному дурню Стивену Алаклу. Хотя — почему несчастному? Он-то как раз по уши счастлив со своим поместьем, пышнотелыми крестьянками и дурочкой, на ком со временем женится.

«Жизнь второго шанса не дает». Будь у Ирии хоть капля ума — приняла бы предложение Алакла. Умная женщина сумеет вертеть глупым мужчиной — Полина тому пример. Ирия Алакл, баронесса Ривен наслаждалась бы сейчас свободой и даже какими-то деньгами. В отличие от беглой осужденной Ирии Таррент.

Трусиха, ничтожество, тряпка! Река не поворачивает вспять, а жизнь не бывает проиграна вчистую в юности! Ты и сейчас — не в тюрьме и не совсем нищая. А будешь умной — никогда там и не окажешься. Либо сама заботишься о себе, либо — никто.

Привыкай заново к холодному ветру за спиной. Потому что больше ее прикрывать некому…

2

— Госпожа! — приглушенный голос Пьера раздался раньше, чем его же стук в дверь. — Госпожа Ирэн.

Что ж! Друзей и покровителей больше нет, но слуги-то остались.

— Входи, — Ирия провернула ключ.

Гулять по саду с лакеем можно, а вот в спальне лишний раз запираться не рекомендуется. Но кто об этом узнает? В Квирине, говорят, мужчины-рабы прислуживают прямо в купальнях знатных патрицианок — и ничего, никто не возмущается. Или это — такие же байки, как и о пьющих кровь старых герцогах?

И об оборотнях, что водятся в окрестностях Альварена?

— Садись, Пьер.

Предан он ей или не только ей? Неважно — язык у Ирии уж скоро год как укоротился. С самого Месяца Рождения Осени прошлого года.

— Тайная комната меня впечатлила, спасибо. Я правильно понимаю, что теперь вы раскроете мне и другие тайны моего покойного дяди?

— Ваш дядя, баронесса, искренне заботился о вас. — То ли Пьер — настолько нахал, то ли сидеть в присутствии дворян ему не в новинку. Что ж, приближенный слуга выдаст себя повадкой, как Полина — игрой в ратники с Леоном. — Он просил меня помогать вам во всём, в чём возникнет нужда.

— Хорошо, Пьер. — На такую речь невольно хочется улыбнуться. Или растрогаться — если бы еще не успела разучиться. — Нужда у меня уже возникла. В информации. Барон Гамэль шпионит на Герингэ, а на кого еще двое?

— Я правильно вас понял: речь идет о батюшках ваших сегодняшних гостей?

— Нет, — Ирия, несмотря на всю серьезность ситуации, позволила улыбке тронуть губы. — На кого шпионил покойный отец баронессы Одетты и шпионил ли вообще — можно сейчас опустить.

— Кавалер Лерон — на графа Мальзери, а кавалер Тенье — на графа Бертольда Ревинтера.

Отец Соланж и Софи! Ревинтер так и не нашел способа засунуть в дом к «Ирэн Вегрэ» АланаЭдингема. Зато поселил здесь дочь второго шпиона.

— А конфликт интересов не возникнет? Герингэ ведь — постоянный союзник Ревинтера. У них разные планы на Тенмар, или планы — одни, а шпион-претендент — у каждого свой?

Не шокировала ли «госпожа баронесса» Пьера? Похоже, нет. Да и сложно это — после герцога Тенмара.

— Если мне позволено высказать мнение…

— Позволено.

— Титул они отдадут барону. У него нет сыновей — это всех устроит.

Сын, допустим, может еще родиться. Колетта Гамэль — подлая баба, а не старуха.

— Пьер, я сегодня должна быть у Ее Высочества. Мне нужно, чтобы кто-то проследил за госпожой и господином.

— Будет сделано, — склонил голову слуга.

— Пьер, вы можете не отвечать. Вы — не вор и не шалопай-юбочник. И я слишком высокого мнения о герцоге, чтобы решить, будто такой маскарад затеян ради меня одной. Кто вы, Пьер?

— Я родился в Вальданэ, баронесса. И был там, когда убили принца. Я сопровождал мою принцессу до Аравинта. И вернулся в Эвитан с отрядом подполковника Тенмара. Я был с ним в последнем бою. И принес отцу весть о смерти сына.

Какую из них?

— И… остался.

— Никто об этом не узнает, Пьер, — Ирия, не удержавшись, накрыла его руку своей.

У некоторых простолюдинов благородства куда больше, чем у рожденных в парче и шелках. Пьер — лишнее тому подтверждение.

— Я знаю, баронесса, — поднял он на нее глаза. — И я знаю, что вы любили его.

Молчание — та же ложь. Хотя — почему? Любовь бывает разной. Братьев тоже любят. Те, кому повезло с братьями. И… кто любил Анри — Ирия Таррент или Ирэн Вегрэ?

— В Лиар вы его тоже сопровождали? — Не выдает ли она себя? Нет. — Где он едва не погиб?

— Нет. Иначе я бы не выжил. По Лиару прошлись банды Ревинтера и Эрика-Бастарда. Хорошо, что вас там не было, баронесса.

Не знает.

— Да. Хоть в этом мне повезло.

3

В серебряной фляге остывает зелье, затухает костер, угли подергивает пепел. Еще несколько минут — и безымянный спаситель даст Эйде Таррент противоядие.

Он обещал, что девушка очнется почти сразу. И это неплохо — потому что северянку и ее ребенка придется взять с собой. Не оставлять же здесь — змеепоклонникам.

Хуже, что без лошадей далеко не уйти. Увы, ни Элгэ, ни Октавиан не успели толком прихватить денег. А того, что взяли, — не хватит и на вконец заезженных крестьянских кляч. Конечно, есть еще драгоценности — в кошеле под одеждой. Но их где попало не продашь. Да и родовые побрякушки — вернейший след для любой погони.

Соколица, прощай. Ты выбрала не ту хозяйку.

— Вам нужно уходить. — Тонкие смуглые пальцы незнакомца сомкнулись на горлышке фляги. — Я отвел им глаза, но вряд ли — надолго. Да и погоня может обойти лес и караулить милях в пяти к югу. Торопитесь. О девушке и ее дочери я позабочусь.

Элгэ даже не успела обрадоваться, как неугомонный братец уже дерзко сверкнул фамильными зелеными глазищами:

— Мы дождемся, пока она сама решит, с кем идти. Я поклялся Эйде защищать ее и Мирабеллу.

То-то перед тем, как бежать к сестре плести заговоры, взял с Виана слово не покидать поляну. А потом и вовсе сидел в трех шагах от защищаемых. Лучше бы кому другому не доверял. Патриарху Мидантийскому Иоанну, например!

— С ними вы недалеко уйдете, — незнакомец говорит с Диего, как с семилетним. И Элгэ вполне его понимает. Спасителя, а не брата. — А если вас схватят — Эйде и Мирабелле конец. Тебя, кстати, могут пощадить — твой дядя вряд ли повторит эксперимент. А вот Эйда Таррент живой им не нужна. Я найду место, где ее спрятать, а вы — нет.

— И где вы ее спрячете? — резко бросил Диего.

— А вот этого, прости, не скажу. — Пламя в глазах незнакомца полыхнуло так, что взгляд братишки показался легкой искрой. — Вы, без сомнения, храбрый молодой человек, герцог Илладэн. Но определенные виды пыток развяжут язык любому. Я выразился достаточно ясно?

— Да, — ответил за Диего молчавший всё это время Октавиан.

— Я никуда… — начал упрямый мальчишка.

И его перебила уже сама Элгэ:

— Мы останемся здесь, пока она не придет в себя. И спросим ее саму.

Что Элгэ говорит, Творец милосердный? Но в подземелье они все убедились, что дети порой видят куда зорче взрослых. И до сих пор не по годам умный братишка еще ни разу не ошибся.

Его жизнь для Элгэ дороже обеих северянок вместе взятых. Но чтобы оставить умирать одних вместо другого — нужно быть Валерианом Мальзери. А она — Элгэ Илладэн.

Глава 4

Глава четвертая.

Эвитан, окрестности Лютены.

1

Илладийцы ему до конца не верят — и правильно. Учитывая, что Рунос ехал убивать и умирать, а не спасать. И если б пришлось запечатать пробужденные катакомбы их кровью — сделал бы это. Потому что жизнь тысяч — важнее спасения нескольких. Жизнь целого города — по неведению забывших отцовские заветы потомков выстроенного вблизи древнего капища. А оно однажды уже сожрало всё живое в округе. В том, прежнем, древнем городе.

К счастью, хватило крови жрецов. К счастью, всё позади. Целитель не убил невинных, и вместе с ними — собственную душу. Вместе с телом. Ибо что творит лишенный души, Рунос помнит отчетливо. Шрамами на запястьях, дикими ночными кошмарами и предсмертными криками, что кровью запеклись в сердце.

Сегодня самого страшного не случилось. И не ставшие жертвами безмолвно смотрят на не ставшего убийцей. А на его плаще слабо шевельнулась едва очнувшаяся светловолосая девушка с севера. Связанная Вечным Обетом — о чём ей вряд ли известно. Еще одна тайна, о которой Рунос расскажет Эйде Таррент, но не сейчас. Время еще есть. Вряд ли в ближайшие часы она сделает хоть что-то, запрещенное Обетом.

Ну что ж, отец Жерар, верный слуга кардинала. Его Высокопреосвященство болен и будет болен до конца лета. Но Жерар поверил незнакомому лекарю и его словам. И не откажет в помощи девушке, преследуемой злейшими врагами Творца. И не только его.

Губы Эйды Таррент слабо порозовели, огромные глаза разом распахнулись. Два серых озера печали настороженно оглядели всех. Нашли дочь. И тут же просиявшая весенним солнышком мать потянулась к ребенку. Девочка в ответ прильнула к ней.

А время, отведенное прощанию, истекло.

— Эйда Таррент. — Зелье должно снять и боль, и головокружение — если старинный рецепт не врал. — Вы — не совсем здоровы, но решить должны сейчас. — Рунос, наверное, в глазах юного Диего выглядит безжалостным зверем. Если правы те, кто знал покойного герцога Алехандро, — сын пошел характером в отца. — Идешь ли ты в Аравинт вместе со своими спасителями или воспользуешься моим покровительством и убежищем, что я могу предоставить?

В глубоких серых глазах плеснулось понимание, но абсолютно неверное. И Рунос от души мысленно выругался.

— Надо ли говорить, что моя помощь — бескорыстна?

Эйда Таррент молчала минуты три. Только гладила дочь по голове, перебирала пушистые светлые волосы. А Диего Илладэн только что не подпрыгивал на месте — так хотел высказаться.

— Я еду с вами, — наконец, обернулась девушка к Руносу. — Вы — враг моих несостоявшихся убийц, и вам доверяет моя дочь. Этого достаточно, — она грустно улыбнулась. И обернулась к остальным — непроницаемой Элгэ, ошалелому Диего, равнодушно-холодному Октавиану Мальзери. — Я вам очень благодарна. Но на пути к Аравинту и я, и Мирабелла станем лишь обузой. — Рунос не видел лица северянки, но готов поклясться: улыбается она всё так же горько. — Вы и сами это понимаете.

2

Лошади пасутся в поле. Чужие. И одна из них кажется смирной.

В детстве Эйда Таррент верила в сказки. Но, наверное, даже тогда понимала: в жизни их не бывает. Ири лет до десяти утверждала, что слышит язык деревьев и трав. И Леон, подражая ей, тоже врал, что слышит. Врал неумело.

А вот Эйда и Иден не выдумывали чудес. И не убеждали всех и себя, что с ними тоже произошло что-то эдакое.

Как бы обрадовали зеленоглазую сестренку неведомо как вернувшиеся к всадникам кони! До того — в панике порвавшие привязь и разбежавшиеся по чаще.

Обрадовали бы… Но вряд ли больше, чем Элгэ и Октавиана. И теперь две пары зеленых, как у Ирии, глаз и одна черная смотрят на потерянных скакунов так, будто незнакомец не призвал их сюда, а воскресил из мертвых.

«Магия существовала лишь в легендах», — сказал он. Тот, кому сразу и безоговорочно поверила дочь Эйды.

3

Нужно спешить, но теперь Рунос сам тянет время. Неужели именно так это и бывает: чужие зеленые глаза глянут в душу — и вмиг перестанут быть чужими? Отныне изумрудный взгляд поселится в твоем сердце… и уже не уйдет из снов. А ты думал, что в Белом Храме узнал о любви всё? Ты не знал о ней ничего…

Любовь — это дар и проклятье, надежда и отчаяние. И ты слишком безошибочно угадывал ее в других, чтобы теперь ошибиться насчет себя…

Прощай, Элгэ Илладэн, чужая возлюбленная, юная вдова. Будь счастлива с тем, кого выбрало твое сердце. Эвитан принес тебе слишком много горя. Пусть чужие края будут милосерднее — ты заслужила счастье. А тот, чье будущее давно перечеркнуто прошлым, не смутит твой покой, не бойся. И как бы ни звучало твое новое имя — пусть ни один враг не узнает его.

Сегодня рассвет вновь, как всегда, встал над древними развалинами мертвого города. И над городом живым — так и не узнавшим, что ему грозило. Рассвету всё равно, кому жить, а кому — иначе. И уж тем более ему нет никакого дела до бывшего герцогского сына, что с отчаянием и молчаливой тоской смотрит вслед дочери другого герцога. Так ни разу и не обернувшейся.

Глава 5

Глава пятая.

Эвитан, окрестности Лютены — Лютена.

1

И Элгэ Илладэн, и тем более Октавиан Мальзери — Эйде совершенно чужие. И всё же, когда они ушли, внезапно стало еще тоскливее. Она — вновь одинока. И вновь полностью зависит от чьей-то милости. Куда идти, если этот незнакомец вдруг откажет в помощи?

А если даже нет — куда он приведет ее и Мирабеллу? А если… отнимет дочь⁈ И спасительный вопрос «Зачем ему это?» здесь не поможет. Почему змеиные жрецы желали смерти Мирабелле — тоже неизвестно. Но алтарь в пронизанном потусторонней жутью капище — убедительное доказательство их намерений.

— Сударыня… — спаситель Элгэ Илладэн уже протягивает Эйде руку, чтобы подсадить в седло.

Свою лошадь он подманил, а где взял чужую? Кто раньше на ней скакал?

Девушка колебалась целый миг, прежде чем выпустить из объятий дочь. Сделала это с замирающим сердцем. И едва не сошла с ума от тревоги — за бесконечно-долгий миг. Пока незнакомец не поднял девочку на руки и не вручил обратно матери.

2

Любимый синий кабинет, наглухо задвинуты портьеры. Беспомощно догорают свечи. За окном — раннее утро.

Вскрытое письмо.

Слипаются отяжелевшие за ночь веки. Как говорят в таких случаях — свинцовые.

Сегодня Ревинтер заснул прямо за столом. А разбудила срочная весть. Ожидаемая всю ночь.

И хорошо, что разбудила. Хорошо — сразу по двум причинам.

Он победил — так почему нет ни радости, ни умиротворения? Только усталость.

Тяжелые темно-синие портьеры кажутся черными. Скрывают небо Лютены. И утро.

Он победил.

Один глупец схватился с другим — и лишь мятеж в отечестве второго спас страну первого от долгой и разорительной войны. Несчастное государство — если о его благе тревожится только Бертольд Ревинтер!

Теперь Совет будет торжествовать: министр финансов ошибся. Зато принц Гуго с принцем же Эриком — на коне. И отхватили для Эвитана новую провинцию. Прямо сейчас отхватывают.

А что без Ревинтера не было бы мира с Мидантией — не узнает никто. Да никого это и не волнует.

Шпион из ставки Эрика запаздывает с вестью уже на неделю. Это значит, что шпиона уже нет. А вот что означает внезапно поумневший и похитревший Эрик? Алису? Кого-то из ее фрейлин? Или столь же внезапно поглупевшего Бертольда Ревинтера? С каких-то змей вообразившего, что смерть Ральфа Тенмара положит конец умным решениям Ормхеймского Бастарда.

Министр финансов (и еще четыре с лишним года — Регент) устало опустился в любимое кресло. Сжимая виски руками и лишь усилием воли заставляя себя успокоиться.

Мысли пришли в порядок далеко не сразу. Сказывается вчерашняя почти бессонная ночь. Что за бред, кстати, снился? Что-то темное и зубастое лезло из земли? Какой-то черный алтарь… И древние жрецы с длинными кривыми ножами. Вдобавок бормотали что-то маловразумительное на варварско-тарабарском языке. Ну точно — бред.

Воспоминание о ночном кошмаре, как ни странно, помогло. Такие глупости часто снились в детстве Джерри — любителю читать старые легенды и слушать дураков-братьев. Знал бы ты тогда, мальчик, что политика — страшнее всех многоглавых драконов и мрачных подземелий вместе взятых.

Глубоко вздохнув, Ревинтер решительно покинул кресло и в четыре шага пересек любимый синий кабинет. Распахнул портьеры и от души рванул оконную створку. Прохладный утренний воздух хлынул в лицо.

Отныне Бертольд Ревинтер станет не только нормально высыпаться, но и спать в хорошо проветренной комнате. При настежь открытом окне — лето позволяет. И больше никаких хвостатых гадин по ночам!

Покойная вторая супруга потребовала бы гадалку — выяснить, что означают приснившиеся змеи. Змей они и означают. Шесть штук (считая самого Ревинтера) — в Регентском Совете, одна (Полина) — уже почти на престоле. Никого не забыл? Никого. Гуго — свинья, а не змей. А короленыш — крыса.

Похожее на… нет, на бескрылую птицу! — облако плывет по небу. Освобождает из плена солнце. Слабый луч, еще один, еще…

Неуловимый миг — и синий кабинет стал по-летнему светлым и уютным! Каким теплым бывает сапфировый оттенок…

— Кемета и завтрак! — приказал Бертольд незамедлительно явившемуся на звон колокольчика Джеймсу.

Южане знают толк в напитках. И что-то хорошее найдется даже в Мидантии. Именно они первыми догадались привезти из-за Южного Моря плоды кема. Не будь уроженцем Мидантии Валериан Мальзери — Бертольд полюбил бы ее за один только кемет.

Верный камердинер не промедлил ни со свежим хлебом и сыром, ни с… Неповторимый аромат!

— Благодарю.

Доверенных слуг нужно выделять. Это — единственное, в чём прав жирный дурак Гуго.

Джеймс, просияв, пробормотал:

— Всегда к вашим услугам, мой господин!

Безупречно вышколен. И кемет готовит отлично.

Яда в чашке нет — что и требовалось доказать. Впрочем, он попадался всего трижды. В последний раз — лет пять назад. Жаль — у Бена был отличный почерк. Увы, шпионил на Мальзери он так же безупречно.

И еще однажды пытались отравить Джерри — девятилетнего. Вот тогда у Бертольда впервые кольнуло сердце. Ладно хоть — год домашнего ареста в отдаленном поместье вправил Малькольму мозги.

Об этом сейчас — не время. Хватит и змей. А дети вроде как уже поняли наконец: семья — дороже всего.

Или поймут.

Итак, Мидантия. В том, что тамошние императоры меняются теперь со скоростью квиринских, ничего плохого нет. Есть в том, что вдруг взявшийся убивать чужих шпионов Эрик возомнит себя победителем и героем. А обнаглевший Ормхеймский Бастард — хуже обнаглевшего Всеслава. Хотя бы потому, что много глупее. Значит… значит, победителем Аравинта будет считаться южная свинья, а не северный медведь.

Ревинтер поднял чашку, салютуя солнечному лучу. Тоже — победителю. Ночной мглы.

Обрадованный посланец небесного светила весело перескочил на портрет Фредерика Второго. Серьезного, благообразного и надутого.

Здоровье… то есть — земля вам пухом, Ваше Величество. Вы действительно были Величеством. Особенно на фоне Карла и Гуго. За упокой вашей отнюдь не безгрешной души.

И да здравствует принц Гуго — завоеватель Аравинта. Да здравствует розово-голубая армия. Совершенно безвредная. По крайней мере — для врагов.

А вот Илладэн герою-победителю вовсе ни к чему. А значит… значит, с Аравинта будет-таки снято отлучение. Раз уж это теперь наша провинция. И все похороны, свадьбы и прочее — вновь действительны. Так что пора ковать железо, пока горячо.

И брать за шкирку императора — пока тот не слишком уверенно сидит на престоле. Благодаря Ревинтеру, мятежникам и Барсу.

А то потом как усядется. Как всех победит…

Кстати, и в семье у него нелады, нелады. Пожалуй, стоит повременить с помолвкой дочери принца Евгения. А то больно уж она похожа на некоего юного капитана — из личной охраны принцессы Софии.

Для будущих наследников свежая кровь даже полезна. Но не когда девочку в лицо называют бастардом. А якобы дед посылает гром и молнию на голову ее матери.

Ревинтер, отставив опустевшую чашку, довольно усмехнулся. Глупцы гадают на кеметовой гуще. А сам он продолжит игру. В политике тех, кто обеспечил его вкуснейшим напитком подзвездного мира.

Эрик останется без победы. Гуго — без жены и приличного размера провинции. А стравивший Мидантию с Эвитаном — уже остался без чужой войны. Зато вскорости будет тебе, не слишком неведомый враг, мидантийско-эвитанский союз. И окончательный разгром твоей страны. Квирины.

А маленькая принцесса Виктория, может, еще и станет королевой Эвитана. Лет через семнадцать. А то и раньше.

Пожалуй, лучше все-таки поспать часа четыре. Якобы бодрящий кемет — иногда на редкость вкусное снотворное. Если действительно устанешь, как десяток рудничных квиринских рабов!

Мысль об этой стране вновь привычно резанула сердце. Черной мидантийской сталью.

Ничего. С Квириной будет покончено еще до зимы. Задолго.

3

Герцог, герцогиня и лишь часа три назад получивший титул виконт ушли на юг через Лес Древних. Где их не найдут ни жрецы змеебога, ни гарнизон подколодной змеи Мальзери.

Но ни один лес не простирается до Лютены. А значит — королевский врач Рунос, графиня Эйда Лиарская и ее дочь-бастард поедут под защитой одного лишь Белого Посоха. А он спасает от магии змеепоклонников, но не от пуль и стали.

Эйда прижимает к груди уснувшее дитя. У нее есть кинжал, и если враги их догонят — вмиг узнают, сколь опасна для стаи шакалов даже домашняя кошка. Когда защищает рожденного ею котенка!

Лес остался позади. Впереди — лишь миль пятнадцать дороги. И отнюдь не той, что недавно осчастливила армия Эрика Ормхеймского — Победителя Аравинта.

Старая дорога частично заросла упрямой травой. Но у Мальзери хватит людей на все местные тропы. А у змеежрецов — тем более.

И дальше тянуть нельзя.

— Эйда.

Девушка ощутимо вздрогнула, обернулась. Какие все-таки глаза! Даже у жреца должна дрогнуть рука при виде столь завораживающе-прекрасных лесных озер.

У матери были такие же, но рука отца — не дрогнула…

— Эйда, ваша дочь слишком много значит для этих людей. Гораздо больше, чем вы или кто другой. — Разве что он сам, да и то — не обязательно. — И если она попадет к ним в руки — ее судьба будет не в пример хуже смерти. А я могу погибнуть раньше, чем вас схватят. Вы меня понимаете?

Содрогнулись хрупкие, узенькие плечи, жалобно колыхнулся темный плащ. Его собственный. Укрывший сегодня уже вторую девушку.

Еще сильнее осунулось лицо. Сколько боли умещается в двух серых очах!

Эйда крепче прижала к себе спящую дочку. Только дети могут спать — когда вот так обсуждается их жизнь и смерть. Алессандро Мэндский тоже видел сны за ночь до казни.

Отвела глаза. Куда теперь смотрит? Ах да — на дорогу. Или за линию горизонта. В нежно алеющий рассвет, что недавно взошел над спасенным миром. Вне зависимости от того, выживет ли одна-единственная трехлетняя девочка.

Рассвет — живой и жестокий, он приходит всегда. Пока чей-нибудь очередной обряд не удастся…

— Моя сестра хотела убить меня… — тихий безжизненный голос. Тонкая рука сжимает и разжимает повод.

— Ваша сестра? Ирия Таррент?

Эйда не сказала «не смогу». Не заломила руки, не закричала. Впрочем, с дочерью в объятиях не больно что заломишь…

— Ирия. Она хотела спасти меня от бесчестья. Жаль, ей это не удалось…

— Нам придется ехать быстрее, Эйда. — Всё, что нужно — уже сказано. И времени больше терять нельзя. — Если хотите — я возьму ребенка.

— Нет, я справлюсь. Только ответьте — почему⁈

Однажды Рунос уже слышал такой крик-шепот. И видел такие же глаза. Только обращенные не к нему.

Эйда вновь обернулась. Затравленно. Лучше бы уж по-прежнему смотрела в рассвет. Уже густо алый — окрашенный кровью небес.

Древние считали рубиновое небо символом недавней смерти. Рунос сам говорил, что тогда оно будет кровавым вечно. Но почему тревога всё сильнее сжимает сердце? Откуда ощущение, что ничего еще не кончилось? И всё зло — впереди.

— Почему именно мой ребенок⁈

— Я хотел бы ответить, Эйда. Но точно не знаю сам. Не удивляйтесь: видеть — не значит «понимать». Над вами обеими знак — над тобой и Мирабеллой. Это — проклятие. Откуда оно взялось, почему и что значит — мне неведомо. Но поверь: жрецы змеиного культа видят то же, что и я.

— Кто вы⁈ — Теперь к боли в двух измученных озерах примешался еще и страх.

— Не жрец, и уж точно — не поклоняюсь змеям.

Усталость за всю эту ночь и утро навалилась разом. Не вовремя!

— Я мог бы попытаться понять, в чём природа проклятия, если б знал день и час рождения ребенка. И зачатия.

Рунос и рад бы прикусить язык. Но, увы — зачатие в таких вещах важнее рождения.

— Мирабелла родилась в тридцатый день Месяца Сердца Осени 2992 года от прихода Творца.

Какого-какого года⁈ Рунос похолодел.

— Время… точно не помню, но за окном уже стемнело. Зачатие… — голос Эйды стал совсем безжизненным. — Четырнадцатый день Месяца Рождения Весны. Почти три часа дня. Монастырские часы били. Или позже… но тогда это может быть любой день Месяца Рождения Весны. И время разное. Будь всё проклято! — слезы вдруг хлынули из серых глаз ручьем. Полноводной рекой. Тоже весенней. — Будь всё проклято — как проклята неизвестно кем моя дочь! За что⁈ Она-то в чём виновата⁈

Глава 6

Глава шестая.

Эвитан, окрестности Лютены — Лютена. — Квирина, Сантэя.

1

Их ждали на развилке всего в полумиле от места прощания. И в пяти милях от Лютены. А может — и не только там.

Еще бы! Змеиные хвосты могли потерять след добычи, но не желание ее схватить. И у них было вдоволь времени, чтобы перерезать к Лютене все пути.

А дураком оказался именно Рунос — когда решил, что перекроют лишь дороги на юг. Илладийцам.

И теперь уже слишком поздно думать, Эйду ли с дочерью караулят змеиные мерзавцы или вдруг решили, что юный Октавиан вернется домой к папеньке.

Можно выбрать лесную тропу. Понадеяться, что хоть чащу не перекрыли.

Или свернуть к ближайшему монастырю? Это — миль пятнадцать. И тоже — лесом. Потому как возвращаться по дороге — смерти подобно.

Лошади волнуются. Хорошо хоть — не ржут. Кобыла Эйды отстала от Руносовой всего на полкорпуса — и ясно, почему. Коням безумно хочется вперед.

Они все трое чувствуют беду… а вот Эйда — нет. Иначе удивление в ее глазах давно сменилось бы тревогой и ужасом.

Но девушка не боится. И на удивление спокойна Мирабелла… А вот о причинах последнего лучше сейчас не задумываться. Когда они окажутся в уютном кабинете отца Жерара — у Руноса будет сколько угодно времени разбираться во всех секретах девочки.

Целитель тяжело вздохнул. Замотать лошадям морды плащами, провести под уздцы? И почему же так не хочется этого делать?

В любом случае — с торной дороги пора убираться.

Подав Эйде знак следовать за ним, Рунос осторожно заехал под шелестящий на ветру зеленый свод. Девушка не отстала ни на шаг.

— Эйда, — служитель Матери-Земли понизил голос до предела, — впереди на дороге — засада. Вам придется нести ребенка, я веду обеих лошадей.

— Далеко?

— Миль пять-шесть, — честно ответил Рунос.

Жанна не сможет скрыть его отсутствие дольше полудня. Разве что закричит из-за двери, чтобы принцессу и ее личного врача не беспокоили до завтра. Она так и сделает — если захочет. Но вот Карл точно не захочет так долго обходиться без целителя.

Вряд ли удастся утаить пропажу королевского врача и от Мальзери, но об этом подумаем позже. Сначала нужно хоть попытаться вытащить отсюда ни в чём не повинную девушку и ее дочь!

— Не волнуйтесь, Эйда, — Рунос на миг сжал ее ледяную руку. — Мы просто постараемся их обойти и вернуться на дорогу. Засаду в двух местах на одной дороге не устроят даже змеепоклонники. Не тысячи же людей они под Лютеной собрать успели!

Будем надеяться, что их вообще — не тысячи — во всём Эвитане. Иначе стоит всерьез задуматься, как спасать мир, где каждый десятый — змеиный жрец?

И обходить придется за полмили, не меньше. Ветер может смениться в любой миг. Лучше не рисковать. Уровень врагов Руносу пока неизвестен. А Лес Белой Матери остался позади.

2

Новая засада дожидалась впереди. Обычная, стандартная и до боли обидная — укрылись в лесу солдаты в простых плащах. И кинулись теперь на беглецов с двух сторон.

Сила — великая вещь. Вот только чувствует она лишь другую Силу. А в этих мерзавцах магии — ни капли.

Чем бы ни занимался их хозяин Мальзери — сами они Знаком Змеи не помечены. Всего лишь исполняют приказ. Но вреда от них ничуть не меньше, чем от жрецов с серпами.

Вот и всё. Серое небо, лесная дорога, полный дикого ужаса взгляд Эйды — крепче прижавшей дочь к груди. Своего ребенка девушка убить не сможет, что бы Рунос ей ни сказал, но драться — готова. Вот только как? Одной рукой держа в седле дочь, а другой — поводья? И еще пытается в таком положении дотянуться до кинжала! Порежет себя или лошадь.

— Скачи вперед и не оглядывайся… Я задержу!

Она всё же обернулась — уже на скаку. Но не потеряла ни мига. Какая мать станет медлить, спасая дитя?

Рунос развернул коня и поскакал прямо на ближайшего. С расстояния — расстреляют, а вот с трех шагов… с двух…

Уже не станут!

Рунный посох взвился в воздух. Убивать нельзя — потеряешь больше, чем жизнь. Но вот драться — никто не запрещал.

3

Трясина мерзко хлюпает, засасывает, тянет в бездну… Не отпускает!

В небесах Дракон и Волк истекли кровью. В тот день Четверо связали себя клятвой. Себя и Пятого. Того, кто не клялся и ни в чём не виноват, но на него пало чужое проклятие. Потому что один из Четверых — еще и проклят. Он посмел оскорбить Древних Богов. Осквернил святилище. Один из Четверых проклят, и с ним вместе проклят Пятый…

Тьму режет Свет! Яркий, слепящий… теплый.

— Очнулся!

Действительно — свет. Солнечный. Прямо в лицо. И в золотом ореоле, как в нимбе, — лицо Анри Тенмара.

Темные круги под глазами, заострившиеся скулы. Не спал всю ночь? Из-за едва не отбросившего (наконец-то!) копыта врага?

А солнца, кстати, в лазарете нет — окно завешено. Просто после полной тьмы и сальная свеча кажется майским костром…

— Очнулся.

А глаза всё же лучше зажмурить! Почти.

— Пей! — рука врага подносит кружку. Слишком благородного врага.

Чем отдавать тебе долг, Тенмар?

Питье — горько-терпкое.

Действительно — легче. По чуть-чуть, по дюйму трясина разжимает ледяную хватку. И озноб проходит. Кажется…

— Опять болото?

И что отвечать?

— Да, — Роджер откинулся на подушки. Мягкие, теплые. И наконец-то можно вновь прикрыть глаза. Теперь всё будет хорошо. Хоть на какое-то время… — А еще — ты, — не удержался он. — Ты тоже мне снился.

— В кошмаре?

— Да. Я тонул в трясине, а ты победил баро. Только боги здесь не при чём. Это твоя Сила, Тенмар. Не волнуйся, я никому не скажу.

— Скажешь — хуже будет не мне. — Роджер и с закрытыми глазами отчетливо видел совсем легкое пожатие плеч… бывшего врага.

Если «не тебе» — для тебя это еще хуже, Тенмар. Но Роджер Ревинтер действительно никому не расскажет. Никогда и ничего.

— Четверо дали клятву и должны ее сдержать. Пятый не давал, но связан ею. Один из Четверых проклят, и Пятый проклят вместе с ним во веки веков.

Внезапно вернувшийся озноб заставил клацнуть зубы.

— Что это было, Ревинтер?

— Я… не знаю… — Роджер, закашлявшись, умолк.

Тенмар терпеливо ждет. Какие тяжелые у него глаза! Пронзительные, как обоюдоострые клинки. Агатово-черные. Кто придумал, что сын Ральфа Тенмара не похож на отца? На подаренном Арно Ильдани гербе подполковника Анри Тенмара — сокол, а не дракон. Но можно ошибиться, лишь видя обоих в полете. Поодиночке. Ты — дракон, Анри Тенмар. И подобие своего грозного отца, хочешь ты того или нет, чересчур благородный враг.

— Я действительно не знаю… Я уже рассказывал, что сам в этих кошмарах ничего не понимаю.

— Может, и не понимаешь… — взгляд Тенмара мягче не стал.

Он — нарочно или просто не замечает, каково людям под таким прищуром? У него это было всегда или… недавно?

— … или тебе так кажется.

— Я… не знаю. Но могу догадаться. Проклят, наверное, я. Но я не давал никаких клятв. Никогда — даже на пьяную голову. Я даже жениться на Эйде… девице Таррент не клялся. Пятым, кто проклят вместе со мной, может быть моя дочь… — Вот и выговорилось. — Как в Священных Свитках: «грехи отцов падут на головы детей».

И жить после такого не хочется точно. Еще сильнее, чем прежде.

— Если верить старым легендам — совсем необязательно клясться вслух. — А Тенмар — совершенно серьезен. — Достаточно сделать что-то схожее с клятвой, и будешь считаться принесшим обет.

Взгляд жжет Пламенем Вечной Бездны и режет каленым железом. Хочется исчезнуть прямо сейчас — раствориться вместе со всеми мыслями и деяниями. Нужен ли ответ, что именно посчитали за клятву те, кто с завидным постоянством напоминают о себе?

— Тенмар, вы… ты знаешь, что можно сделать? Раз ты читал эти легенды? Как снять проклятие с моей дочери⁈

— Ты верующий? Сходи в любую часовню, найди священника. Чем беднее, тем лучше. Центральный Храм Солнца — не советую.

Рассказать? Или примет за окончательно свихнувшегося? Да нет, если еще не принял — то и потом вряд ли.

— Ты тоже считаешь… там что-то не то?

— Там очень не то, если тебе интересно мое мнение. Не знаю, кому в этом Храме поклоняются, но уж точно не Творцу. А теперь, когда с твоими снами мы разобрались, — где ты был, Ревинтер?

А вот сейчас — лучше не врать. Совсем. Хотя бы потому, что и так не собирался.

Роджер подробно выложил всё. Включая то, что на родине с него сняты обвинения.

— Интересная новость, — усмехнулся Тенмар. — Но я бы на твоем месте сначала уточнил информацию. У кого-нибудь незаинтересованного.

— А такие есть? Осведомленные и при этом — незаинтересованные?

— Дождись вестей от своего отца. Вряд ли Бертольд Ревинтер не найдет способ известить сына об освобождении. Если оно, конечно, правда.

Ты опять честен, старый враг. Которого так хочется видеть другом.

Чего тоже не случится никогда.

— Я согласился шпионить на Андроника. Чтобы узнать его планы. Он устроит меня учителем языков в семью своих врагов. Мне пока неизвестно, кто они, но я не хочу им ничего дурного.

— Ты постараешься скрыть от него всё, что действительно важно?

— Да. И я стану говорить это тебе.

Тенмар, не молчи!

— Почему?

Потому что Анри Тенмар может не верить Ревинтеру, а вот у последнего — выбора нет.

— Потому что ты — единственный, кто может что-то сделать. Если захочет, конечно. Я больше не хочу быть орудием в руках очередного интригана.

— Вот как, — темная бровь чуть изогнулась. Незнакомо. — А стать моим орудием ты, очевидно, не боишься?

— Не боюсь, — честно признался Роджер.

4

Выбора у Роджера Ревинтера действительно не было — либо соглашаешься шпионить, либо тебя убивают, а шпионит кто-то другой. Из тех же бьёрнландцев. И это будет уже точно не проконтролировать.

А сейчас — можно? Кем ты себя возомнил, Тенмар? Ревинтером, который Бертольд? Или Валерианом Мальзери? Или хоть Всеславом? Ты всегда был никаким интриганом… но так вышло, что других здесь нет.

Итак, что мы имеем? Парня — будущего михаилита, его сестру, родителей-придворных. Против кого копает Андроник? Против всё еще официальной Церкви, конкретно михаилитов, или просто жаждет поживиться на конфискациях? Или ослабляет враждебную придворную группу? Еще бы знать, кто там против кого дружит…

Самый банальный вариант — Андроник положил свой весьма мерзкий глаз на девушку. Иди речь о Бертольде Ревинтере, Анри бы так не решил: тот ради подобного пустяка и усилий не приложит. Но этот хлыщ… он может. Еще с первой встречи напоминал собаку с пистолетом в пасти. Надушенную, напомаженную. Завитую. И никогда не знаешь, выстрелит или нет.

Вот и выходит, что всё ныне доступное Анри Тенмару — это ждать. Слушать доклады младшего Ревинтера. Исправлять их и молить Творца, чтобы Роджер не соврал, а сам Анри не ошибся.

Ревинтеру сложно поверить до конца — такое не изменить. Но это еще не повод отказать ему в помощи. Как и тем, кого он вдруг взялся защищать.

5

Лютена щерится бедными лачугами и ухмыляется богатыми особняками.

Эйда тоскливо огляделась. В аристократический квартал лучше не соваться. Но и в бедном найти мать с ребенком — вопрос времени. Учитывая, что ее знают в лицо.

Единственная, кому можно было верить до конца, — Ирия. Но ее давно нет в живых. Значит… больше идти не к кому.

Просить помощи у церкви — гиблое дело. Для святош мать незаконнорожденного ребенка — грязь под ногами. Если не хуже.

Девушка тяжело вздохнула. Проблема — не только в погоне. У беглянок нет ни меара. А Мирабелла целый день ничего не ела.

В монастыре Эйде приходилось выполнять и самую черную работу. Может, теперь пригодится?

В первых трех домах девушке просто отказали. В четвертом пригрозили вызвать стражу — разобраться «с нищей шлюшкой-попрошайкой». И вообще «много вас здесь ходит — только и норовят обокрасть». В пятом едва не опознали в Эйде какую-то известную воровку, что «вот так же бродила — а потом из соседнего дома всё вынесли». В шестом недвусмысленно назвали место, где «грязные, распущенные девицы вроде тебя найдут себе занятие по вкусу». Что Эйда — вдова, не поверил никто.

В седьмом доме попросту велели убираться — «пока собаку не спустили». А на улице встретил накрапывающий дождь, на глазах превращающийся в ливень.

Девушка поплотнее закутала Мирабеллу в плащ Руноса. Зубы уже начали дробный перестук, а всё тело сотрясает дрожь. Сейчас бы в тепло… куда угодно, но под крышу! Или хоть сесть на сухое! Впрочем, еще немного — и сойдет и мокрая земля.

— Эй, красотка, хочешь развлечься?

Эйда затравленно обернулась — навстречу двум похабным смешкам. Пара щербатых нищих откровенно уставились на попятившуюся девушку.

Лиаранка крепче прижала к груди дочь, развернулась и побрела прочь — с трудом заставляя себя не ускорять шаг. Вслед раздался свист:

— Красотка, куда же ты?

Эйда бросилась бежать.

— Эй, ты давно здесь ошиваешься! Всё равно ночью никуда не денешься. Стой — если не хочешь, чтоб заодно придушили твоего щенка!

Мерзавцы правы. Ей некуда деться и негде прятаться. Для этих… людей она — дешевле любой уличной шлюхи, потому что ту хоть кто-то защищает.

Эйда, задыхаясь, помчалась дальше. Только бы не споткнуться! Творец милосердный, снизойди к мольбам грешницы!

Теперь она знает, куда ей нужно.

Невозможно представить, как Эйда выдержит то, что предстоит… даже ради Мирабеллы! Но выхода не осталось.

Друзей у беглянки нет, родных — тоже. Церковь попросту запрет ее в монастырь — в очередную Башню Кающихся Грешниц, чтобы поскорее уморить. А Мирабеллу вернут туда, где держали все эти год и семь месяцев.

Эйда содрогнулась! Любая мать выдержит все муки Бездны — лишь бы избавить от них свое дитя.

На улице беззащитная девушка станет общей игрушкой… а за жизнь ее дочери никто не даст и меара. Значит — всё, что угодно, лишь бы спастись от этих животных. Впрочем, нет — сравнение их со зверями слишком оскорбляет последних. До изощренной жестокости людей невинным тварям далеко.

Где веселый квартал, Эйде сообщила первая же встреченная горожанка. Окинула брезгливым взглядом грязную, оборванную шлюшку, поморщилась и махнула рукой в нужном направлении.

Если не знаешь, как выбирать, — бери первое попавшееся. Лиаранка решительно постучала в дверь ближайшего борделя по левой стороне улицы.

Открыла девица примерно ее лет. Гораздо менее размалеванная, чем ожидала бывшая графиня.

Может, служанка?

— Прошу вас, мне нужно поговорить с хозяйкой бор… этого почтенного заведения.

— Почтенного — скажешь тоже! — фыркнула девушка. С любопытством, но, кажется, без презрения оглядывая потрепанный наряд Эйды. Что плащ, что подол юбки — не определить, где грязнее. — Матушка отдыхает. Сейчас позову.

«Матушка»… Будто речь о монастыре. Лиаранка, конечно, наивна. Но не настолько, чтобы предположить, будто дверь в борделе открывает родная дочь хозяйки.

— Что тебе, милая?

Похоже, «отдыхала» «матушка» недалеко. А из-за ее спины торчит курносый носик той самой служанки.

Мановение унизанной перстнями руки — и любопытную девушку как ветром сдуло. Куда-то в задние комнаты.

Эйда растерялась. Бордель-маман — лет тридцать. Ну или тридцать пять. Ничего общего со старухой из романов Ленна. Красивая, пышная дама в ярком, но не кричащем наряде. Да и декольте… у лагерных шлюх не в пример глубже.

— Я прошу вас взять меня на работу, госпожа, — склонила Эйда голову.

Как назло, Мирабелла выбрала именно этот миг, чтобы проснуться. И с любопытством уставилась на собеседницу матери. Конечно, где ребенок прежде мог видеть столь красивых теть?

— У меня нет работы для такой, как ты, — покачала головой хозяйка заведения.

Мягкий тон, сожалеющая улыбка. Не возьмет! Так Эйде уже отказывали — в самом первом доме.

— Для «такой» — это «какой»? — безнадежно уточнила девушка. — Для нищенки? Оборванной бродяжки? Одинокой матери? Я могу быть кем угодно. Мне приходилось быть служанкой.

Вот и всё. Сейчас кликнет слугу, чтобы «проводил» назойливую девчонку.

— Ты не поняла, — всё то же отрицание в голосе. И та же сожалеющая улыбка! — У меня есть служанки. Мне нужны девушки… но не такие, как ты.

— Почему? Я для этого недостаточно хороша?

— Дитя мое! — теперь во всё еще мягком голосе — явное раздражение. — Мне нужны шлюхи!

Эйда тяжело вздохнула — только сейчас осознав, насколько же устала, замерзла, проголодалась! Как затекли руки, подкашиваются ноги… А еще немного на таком дожде — и простудится Мирабелла! Если еще не простудилась…

— А я, по-вашему — кто? — девушка пристально взглянула в глаза собеседнице.

Миг красавица смотрела в глаза Эйде — долгим, изучающим взглядом. Потом шагнула в сторону, шире распахивая дверь:

— Входи.

Глава 7

Глава седьмая.

Аравинт, замок Арганди. — Эвитан, Лютена.

1

Дурочка Элен уже задыхается — от заполошных рыданий. Если не успокоить сейчас — истерика будет часов на пять, но у Кармэн нет ни сил, ни желания.

— Простите меня, простите…

Что напугало Элениту сильнее — каменный взгляд Кармэн или презрение в глазах Виктора? Последнее, наверное. И зря.

А Виктор — дурак. Злится на глупую девчонку, когда единственная виновница беды — Кармэн Зордес-Вальданэ. Непутевейшая, дрянная мать!

— Нет, Элен. — Рука стала чужой, и как же трудно сейчас коснуться светлых локонов! — Ты не виновата. Арабелла… не простила бы тебя, если бы…

Только бы не всхлипнуть! Не выпустить на волю ни капли слез. Иначе — плотину прорвет. И Кармэн Зордес-Вальданэ рухнет на пол, взвоет душераздирающим воплем издыхающего зверя, рванет на себе волосы…

— … если бы всё кончилось благополучно.

Отчего они все в таком шоке? От ее равнодушного спокойствия? Или потому, что тем же тоном она отказалась ехать?

— Герцогиня! — Старый слуга не знает, что делать. — Герцогиня, больше времени нет…

— Вот именно. Уезжайте немедленно. Это — приказ. Остаюсь только я.

— Мама! — Не порази дядю удар три часа назад — сейчас Кармэн уговаривал бы и он. И было бы труднее. Но сын подчинялся ей всегда.

— Виктор, я остаюсь. А ты — уезжай. Я приказываю.

— Мама, Беллу не вернуть. — Его лицо закаменело тоже три часа назад. В тот миг, когда его мать умерла.

— Виктор, я знаю.

Больше нет сил. Когда они уйдут — вдовая герцогиня Вальданэ пешком добредет до пепелища, где ей уже никогда не узнать свою красавицу-дочь среди других несчастных. Дойдет туда, рухнет и наконец-то позволит себе сдохнуть.

— Виктор, отныне ты — старший. Отвечаешь за дядю и остальных.

— Хорошо, мама, — он обернулся к слуге.

Кармэн подняла на сына глаза, чтобы запомнить… навсегда. Живым.

И Виктор отчетливо произнес, глядя на мать уже чужими глазами — глазами своего эвитанского деда. Или аравинтского. Они друг друга стоили:

— Моя мать едет с нами. Помогите ей!

Слуги шагнули к Кармэн — единым порывом. Больше они ей не подчиняются…

— Виктор! — кажется, они выкрикнули это вместе с Элен. Одинаково ошалевшие.

— А ты молчи!

Эленита сжалась в комочек. Презрение Виктора как кнутом ее обожгло.

— Ты уже сделала всё, что могла. Едем, мама. Хватит с эвитанцев и того, что они отняли мою любовь, мою сестру, моего друга! Мать я им не отдам!

2

Сад Алисы по-прежнему благоухает, птицы поют еще назойливее. А каждая прогулка с «прекрасной Ирэн» — повторение предыдущих. Причем целовать девицу тоже придется вновь — раз однажды этого добился.

А еще через три-четыре встречи можно позволить себе зайти чуть дальше… И одна эта мысль заранее приводит в тоску.

Дело даже не в девушке. Ирэн — действительно хорошенькая. А когда молчит — еще лучше. Жаль, такое случается редко. Но вот упомянутое «дальше»… Если в отношении служанки оно означает приятное времяпрепровождение, то в случае с баронессой — лишь неизбежное предложение руки и сердца. И — никакого «времяпрепровождения» до первой брачной ночи.

Ирония судьбы: загулявшая прислуга — шлюха. А родовитая баронесса, побывавшая в герцогской постели, но не пойманная на горячем, — выгодная невеста. Будто все мужья подзвездного мира — любители и ценители подержанных вещей. Какая разница, кто опередил тебя в постели распутницы — герцог или последний конюх? Да хоть сам король — всё равно мерзко.

Серые глаза укололи притихшую было память. Эйда Таррент была разменной монетой в грязных политических играх своей и чужой семьи. И значит — несмотря ни на что, чиста как при рождении. В отличие от собственной кузины — бесстыжей любовницы сначала сына, потом отца Тенмаров.

И с этой, с позволения сказать… дамой Алан должен теперь всего лишь бродить под ручку по опостылевшему саду, читать опостылевшие сонеты и слушать опостылевших птиц! Что еще забыл? Ах да — еще нюхать клятые садовые цветочки, фальшивые, как сама баронесса! И пустые, как ее сердце.

— Вы читали последний роман этого нового гения — Симона Лукко? «Целомудренная Клотильда»? — В зеленых глазах «девицы» Вегрэ только что восторженные слезы не блестят! Не иначе — лук в «дядином» особняке забыла. — О, вы обязательно должны его прочесть!

Как же записных шлюх умиляет чужая добродетель! А убийц из Пляшущего Двора, наверное, до слез трогают праведники.

— Я читал, — отважно соврал Эдингем. — Восхитительный сюжет! А какой там благородный возлюбленный у Клотильды!

— Да! Несмотря на то, что перебил всю семью главной героини у нее на глазах! — радостно прощебетала Ирэн.

Она что, издевается? Но нет — похоже, некоторые женщины считают мужскую жестокость романтичной. Женщины сорта Ирэн Вегрэ! Сами никогда не видевшие ни бед, ни горя.

— Он бросил ради нее трех любовниц! — заливалась еще одной садовой пташкой прелестная «дева». — А одну даже продал в бордель!

Алан от души порадовался, что сей шедевр «нового гения» не читал. Интересно, много ли женщин считают романтичным принца Гуго? Хотя да — Гуго ж уже лет двадцать как не красавчик.

— А Клотильду он сначала взял в плен и отдал своим людям.

С аппетитом съеденный завтрак Эдингема настойчиво попросился обратно. А сам офицер вытаращился на Ирэн так, что станет ясно и последней дурище. Но не «прелестной девице Вегрэ».

— И что потом? — мужественно выдавил Алан.

— В конце концов он изменился и всё осознал. Они друг друга поняли, она его простила, и они жили долго и счастливо…

— Простила⁈

— Ну как можно было не простить? Он же в нее влюбился! — огромные глаза Ирэн тут и вовсе превратились в два изумрудных блюдца. — А добродетель Клотильды может соперничать лишь с ее красотой! Хотела бы я походить на нее…

— О вас можно сказать то же самое! — поспешно прервал ее томные вздохи Алан. Представив при этом, как выглядела бы Ирэн — стань его слова правдой. А особенно — если бы красота «девицы» соответствовала еще и ее уму.

Решено — с завтрашнего дня Эдингем попросится в действующую армию! Ревинтер найдет, кого послать к Ирэн — хоть того же Риккардо. Баронесса мигом перевлюбится в знойного илладийца. У нее это быстро!

— Какая восхитительная роза!

Алан в ужасе глянул — совершенно верно. На сей раз очень ценная герцогская племянница от души вытаращила глазищи на самый колючий куст в саду. И ведь наверняка найдется немало дураков, что при виде сих изумрудных очей в пол-лица рухнут к ее ногам! Так зачем далеко не дурак Ревинтер прислал сюда единственного, кто падать не собирается?

— Такие же розы цвели в саду моей дорогой матушки! — с самым томно-слащавым видом вздохнула девица. В спину покорно шагнувшему к шипастому цветку Эдингему.

— Ваши желания — закон для меня, сударыня!

Роза перешла из рук в руки — прохладные пальчики баронессы на миг сжали его ладонь. И, конечно же, в прелестных глазах — ни слезинки при воспоминании о «дорогой матушке». Все-таки забыла лук. Или прекрасной даме некуда его положить — не в декольте же.

Впрочем, кто же вообще знал, что понадобится плакать?

— Благодарю вас, Алан, — прелестная Ирэн грациозно двинулась вперед, задумчиво обрывая с несчастного цветка шип за шипом. Бездумная жестокость. Зачем?

— Счастлив служить вам, сударыня.

Девица Вегрэ неожиданно развернулась в обратную сторону, и Эдингем едва успел последовать ее примеру.

— Когда к нам приезжала кузина Карлотта, мама подарила ей целую корзинку, — прощебетала баронесса. Кокетливо втыкая несчастный стебель в локоны цвета ночи.

Алан не смог выдавить вежливый ответ. Случайная реплика эгоистичной красотки прорвала много дней укрепляемую плотину беспамятства. Как Ирэн это вообще удается? Раз за разом.

Эйда! Эйда… Не спас, не помог, не защитил!

Хорошенькая дурочка улыбается, не сводя с кавалера кокетливых зеленых глаз. Бездушная и бессердечная самка — пустышка, не стоящая и тени Эйды Таррент!

— Вы…

Боль рвется наружу…

Нет! Не при Ирэн же!

— Что?

Невинно распахнуты зеленые очи — в них тонули граф Тэн и герцог Тенмар. И утонут еще многие. Но не Алан Эдингем.

— Вы так прекрасны…

Он должен задавать вопросы, должен. И выдержит всё! Баронесса просто не понимает, что говорит. Она ничего не знает. Даже сама Эйда не знала. Так и не узнала…

Пожалуй, пора свернуть на другую дорожку — впереди угрожающе замаячила беседка с колоннами. И со статуей девы — одетой лишь в каменные «опавшие листья». Только окажись в такой беседке с баронессой — и от церковного алтаря можно будет сбежать разве что в Квирину, к Анри Тенмару. В гладиаторы.

— Баронесса…

— Для вас — Ирэн…

Не будь она такой дурой, а заодно — герцогской племянницей… Впрочем, для служанки Ирэн — слишком худа. И хорошо — меньше некоему Алану Эдингему будут лезть мысли о беседке!

Ну зачем она носит такие яркие платья? Разве незамужним девам не положено розовенькое, голубенькое, кружева там разные?.. И, во имя Темного — зачем ей такое глубокое декольте⁈

У Алана просто давно не было женщины, вот и всё. Нужно будет навестить заведение тетушки Терезы… Сегодня же вечером!

— Ирэн…

Надо вернуться к заданию Ревинтера! И уходить отсюда. А на завтра подыскать себе срочные дела.

А у нее действительно красивые глаза. И губы сочные — это еще с прошлого раза запомнилось…

Змеи!

— Жаль, я не могу нанести вам визит. В одиноком и пустом особняке вы, наверное, так же одиноки, как и я… в чужом доме, где я живу.

— О, что вы — вовсе не одинока! — немедленно клюнула на наживку Ирэн. Да и с чего не клюнуть? — Ко мне приехали кузины и кузен. Соланж, Софи, Констанс и тетя Одетта.

Каждое имя сопровождалось чувствительным вздохом. А беседка неотвратимо приближается. Может, юная дева всё же побоится лишиться репутации? Раз уж больше ей терять давно нечего.

— Какая прелесть! — баронесса восторженно (опять!) уставилась — на сей раз на кустище белого шиповника.

Да что у нее за вкусы⁈ В следующий раз Ирэн вообще чертополох понадобится! Или крапива.

Алан уже понял, что упрямую ветку выдирать придется. Поглубже вздохнул, набираясь храбрости. Когда вдруг баронесса, неожиданно обернувшись к кавалеру, нежными ручками обвила его шею. И прильнула к губам — резким, требовательным поцелуем.

Эдингем так остолбенел, что даже не сразу ответил. И потому успел краем глаза заметить шагающего к эриковскому особняку светловолосого офицера. «Влюбленную парочку» отделяло от гостя шагов пятьдесят — так что Алан узнал его без труда. Навестить жену отсутствующего в Лютене Ормхеймского Бастарда явился князь Словеонский и Старградский Всеслав!

Более неподходящего момента для выражения нежных чувств баронесса найти не могла. Но теперь уже поздно. Остается надеяться, что знающий Алана в лицо Всеслав с затылка его не признает.

А целоваться с красивой, пусть и недостаточно пышнотелой девицей, пока словеонский князь идет через двор, — не самое неприятное занятие.

Худа? Да не то, чтобы слишком…

Да вовсе нет! И грудь у нее на месте, и…

3

Баронесса опомнилась первой. Причем — раньше, чем они оказались возле позолоченной скамьи с пуфиками. И куда раньше, чем хотелось Алану!

— Вы с ума сошли, сударь? — проворковала Ирэн.

И Эдингем готов поклясться — даже не покраснела. Впрочем ее лица не видно. Куда интереснее декольте! Самое глубокое из всех Алисиных дам. И оно никак не желает рваться дальше…

— Сударь! — У хрупкой, худенькой Ирэн — неожиданно жесткие пальцы. И отнюдь не слабые ручки. Мало того, что природа не скупясь отмерила герцогской племяннице фамильной силы Тенмаров, так девушка еще и тяжелым крестьянским трудом занималась! В монастыре, наверное.

Все многочисленные… ладно — немногочисленные любовницы-недворянки Эдингема берегли руки. А у баронессы Вегрэ под нежной кожей — затвердевшие мозоли матерого фехтовальщика. И осиная талия — сильная, как у танцовщицы, сплошные мышцы. И без корсета, вдобавок. Он ей вообще не нужен. Нечего утягивать.

— Сударь, мы еще не женаты, — Ирэн, ловко вывернувшись из его рук, скромно потупила красивые глазки.

Гибкая, стремительная… Действительно танцовщица? Темный бы побрал этих южанок! Даже у самой тощей из бывших подружек Алана было за что приятно ущипнуть. А Ирэн Вегрэ — сама, без всяких корсетов — сплошь из китового уса и железа.

— Сударь, что будет с моей репутацией?

Эдингем помянул про себя ее репутацию — вместе с репутацией ее дяди и дядиного сына-изгнанника. С трудом поборол естественный вопрос, что еще способно повредить доброму имени семейной любовницы Тенмаров. И чуть не поинтересовался, кому именно Ирэн хранит верность: первому любовнику или последнему?

— Я готов сделать вам предложение в любой день и час! — жарко прошептал Алан. Старясь успокоить если не дыхание, то мысли!

А баронесса даже не покраснела. Опять…

— Вы… вы шутите! — чрезвычайно интересующая Ревинтера прелестная племянница покойного дядюшки нервно комкает в изящных пальцах кружевной платок. — Вы… не можете… после того, как я… чуть не позволила вам…

И что ответить? Что другим она позволяла не в пример больше? Что Алан Эдингем — не такой мерзавец, как пресыщенные развратники, рожденные под герцогской короной? Те, что передавали Ирэн из рук в руки!

Что Алан — не дряхлый, давно женатый герцог, затащивший брошенную любовницу сына в собственную, воняющую старческой немощью постель? Юную дурочку, которой деваться было некуда.

— Я не отказываюсь от своих слов.

Будь Ирэн Вегрэ законченной шлюхой — уж наедине-то стесняться бы не стала.

А Эйда потеряна навсегда…

Но первое, чем займется Эдингем после свадьбы, — попытается хоть немного откормить худющую баронессу!

От дальнейшего обдумывания планов на будущее, а заодно и девицу — от ответа, избавили приближающиеся голоса. Темный! Они — совсем рядом!

— Творец милосердный! — Ирэн в отчаянии стиснула в кулаки отнюдь, как выяснилось, не хрупкие ручки. А лихорадочный взгляд заметался по гладкому золоченому шелку стен.

Алан выругался вслух: один из голосов — точно Всеслава. Конечно, можно понадеяться, что словеонский князь пройдет мимо. А еще — что молния в лесу не ударит в самое высокое дерево.

— Если нас увидят — я объясню, что сделал вам предложение!

Всеслав — не девица Ирэн и не ее грустноглазая покровительница. Он-то точно сообразит, что здесь делает офицер Ревинтера! В любовь верят лишь женщины… и сам Эдингем — дурак наивный. А вот князья любят не чаще герцогов и министров-Регентов.

Кто вообще пустил Всеслава гулять тут по дорожкам? Темный побери, в словеонском особняке что, собственного сада не нашлось⁈ У Ревинтера бы никаких подозрительных князей дальше особняка не пропустили.

— Что обо мне будут говорить⁈ И так — сплетни… — Ирэн всхлипнула.

А Алан ощутил себя последней скотиной.

Ведь… правда. А женский язык — злее мужского. И своя добродетель не простит чужого греха. Особенно когда причина добродетели — ее ненужность никому. Или самим отчаянно хотелось, да трусость не позволила.

Хрупкая ручка жалобно стиснула широкое запястье Эдингема. Зловеще горит рубиновый огонь перстня. Чей подарок — отца или сына?

— Мы спасены! Портьера! — горячий шепот обжег ухо.

Спасительная створка бархата и впрямь скрывает нишу. И им двоим довольно места, если встать рядом… Если сжимать руку Ирэн… И не шевелиться, увы!

Неприятно укололо сердце — баронессе хорошо знакома беседка.

Нет, если б она уже прятала здесь предыдущего любовника — для страха не было бы причин вообще!

Глава 8

Глава восьмая.

Эвитан, Лютена.

1

— Здесь нам никто не помешает. — Всеслава принесла-таки нелегкая прямо в беседку. И чего ему дома не сиделось? — Присаживайтесь, сударыня.

И какую же дуру угораздило завести роман с женатым словеонским дикарем — пусть и князем?

— Благодарю вас, сударь… — Есть такие голоса — услышав их хоть раз, запоминаешь надолго. Если не навсегда. И узнаешь везде. Тихий голосок Алисы Ормхеймской — как раз из таких. — Я слушаю вас, князь.

И если речь пойдет о романе, то Алан Эдингем — прожженный политик хлеще Бертольда Ревинтера.

То ли Всеслав предпочел постоять, то ли Алиса разрешила ему сесть жестом, но ответил он незамедлительно:

— Я скажу вам здесь то же, что и в ваших покоях.

Как словеонец говорит в собственном доме с родной женой, Алан вряд ли когда услышит. Но вот разницу между врагами-Регентами и хрупкой герцогиней Алисой в голосе Всеслава заметить сложно.

Легкая вкрадчивость — от такой жидкий лед медленно струится по крови. Меч в шелковых ножнах. Тонкой полупрозрачной ткани не скрыть очертаний смертоносного лезвия…

— Я внимательно слушаю вас, князь, — прошелестела Алиса. — И верю, что вы, как истинный рыцарь, никогда не скажете даме ничего неподобающего.

— Конечно, нет, герцогиня. — Принцессой ее словеонец не считает. Что ж — не он один. — Я пришел выразить вам сочувствие по поводу смерти вашего дяди. И предложить дружескую помощь.

Впору расцеловать прекрасную баронессу и за беседку, и за портьеру. Лучшего места и времени для шпионажа и не придумаешь!

— Благодарю вас, сударь. — Кажется, Алиса, как и Всеслав, всегда говорит с одной и той же интонацией. — Но обо мне заботится мой супруг.

— Сударыня, в вашем положении не отказываются от помощи.

— О чём вы, князь? — Алан ошибся — Алиса может говорить иначе. Под стать Ормхеймским снегам ее титула.

— Вы ждете наследника, сударыня. Как жаль, что именно теперь — когда ваш супруг далеко, ваш уважаемый дядя погиб, а враги — близко и живы-здоровы.

Всеслав прет напролом, а Алан похолодел. В этой нише некуда увернуться от разящей стали! И ее даже вовремя не заметишь — пока не станет слишком поздно. А за подобные тайны убивают не только чужих шпионов, но и дурочек-баронесс.

Словеонец не простит столь осведомленных свидетелей. А он — не только прям как северный полуторник, но и столь же беспощаден. Лишь тончайшее золото шелка отделяет Алана и Ирэн от смерти!

Эдингем скосил глаза на баронессу: бледна, но кричать вроде не собирается. Как и падать в обморок. Все-таки племянница Тенмарского Дракона. Должно же в ней быть от него хоть что-то.

— У вас ложные сведения, сударь! — В слишком тонком льде Алисиного голоса даже Алан разобрал трещины. — Я не жду ребенка. А сейчас — покиньте мой дом, князь… — слова истаяли на ветру.

Эдингем услышал ругательство Всеслава. Длинное и весьма цветистое.

Легкий шум, совсем тихий плеск воды, слабый стон.

— Вы пришли в себя, герцогиня? Тем лучше. — С дамами Всеслав говорить-таки не умеет. Или наоборот — умеет. — Вы и дальше будете отрицать очевидный факт?

Ревинтер за такие сведения — озолотит. Да и что словеонский князь был с бесчувственной Алисой наедине… Министр финансов наградит и поблагодарит лично, но только если Алан выберется из золотой беседки живым. Хоть бы Всеслав поскорее договорился, о чём хотел, — и убрался подальше!

Эдингем скосил глаза: Ирэн — всё еще не бледнее обычного. Хоть она по-прежнему не собирается падать в обморок — и то хорошо. Скорее всего, ей просто плевать на кузину. Другая давно бы уже кинулась спасать покровительницу. Но сейчас эгоизм Ирэн — на пользу делу. На спасение жизни им обоим!

— Уходите, князь. — Голосок Алисы — менее слаб, чем Алан ожидал.

Пожалуй, она — сильнее, чем кажется. И этим напомнила совсем другую женщину — до боли в сердце. Горькой, пронзительной!

Другую. Нежную, хрупкую… Но сейчас — не до таких воспоминаний! Не в золотой беседке — рядом с Всеславом и Ирэн.

— И оставить вас в таком состоянии?

А от присутствия словеонского дикаря Алисе, конечно, сразу полегчает!

— Что же вам мешает?

— Вы — женщина, — холодно ответил Всеслав.

И поэтому заявился к ней с угрозами. И угрожает до сих пор. Ревинтер хоть не врет, кто он и что он!

— Вы — истинный рыцарь! — горько усмехнулась Алиса.

Да уж — с такими рыцарями негодяев уже не надо!

— Когда вы в последний раз подписывали приговор женщине, князь? Чуть больше полугода назад?

— Вы об Ирии Таррент? — Оказывается, Всеслав тоже умеет говорить иначе. Еще холоднее раз в десяток. — Бешеных собак следует отстреливать, вы не согласны?

Ирию Эдингем не знал, зато видел Эйду Таррент. Видел, говорил с ней… Сестра возможной отцеубийцы стоит не в пример дороже всех придворных дам Алисы вместе взятых. С ней самой в придачу. Эйда готова была отдать жизнь, отстаивая невиновность уже мертвой сестры. И почти наверняка погибла. Значит, что бы ни совершила Ирия — она достойна такой любви.

— Ирия Таррент была невиновна, вы об этом не думали? — Алиса почти кричит. Воплем раненой птицы.

Она знала среднюю дочь покойного Эдварда Таррента? Или просто настолько ненавидит Всеслава?

— Как была невиновна ее сестра или я…

— Даже если невиновна — Лиар не должен отойти матери Чарльза Таррента. Вам прекрасно известны правила политики, герцогиня.

— Вы достаточно высказались, князь! А сейчас — покиньте, наконец, мой дом, чтобы еще одна бешеная собака смогла дойти до своих фрейлин. Или вы и меня убьете?

— Я помогу вам выйти отсюда. Руку, герцогиня. Или вы признаетесь, что находились без сознания в обществе постороннего мужчины?

И, конечно же, в том, что произошло с человеком, пока он был без чувств, — виновен он сам и никто больше.

— В мире, где женщине не прощается и тень ошибки? Даже чужой?

Шаги. Легкие — Всеслава, неровные — Алисы. Ей действительно плохо. Но если словеонец вынесет ее на руках — репутации герцогини конец, в этом она права. Вот посреди парка — падай сколько угодно.

— Можно выходить, — шепнул Алан, досчитав до пятидесяти. — Из-за портьеры, — на всякий случай уточнил он. — Всеслав — всё еще в саду.

Баронесса выскользнула из-за спасительного занавеса, шагнула к софе и устало опустилась на золотой шелк.

— Всё в порядке, — Эдингем присел рядом, беря во влажные руки ее ладонь. И чуть не охнул.

Где Ирэн порезалась, откуда кровь?

Девушка не успела его остановить — Алан перехватил вторую руку. Ладони Ирэн схожи друг с другом — как, наверное, сестры Таррент при жизни. Пять одинаковых кровавых полукругов — на каждой руке.

— Ирэн… — пробормотал Эдингем.

Ее крик или стон ужаса убил бы их обоих.

Она вдруг ткнулась Алану в плечо, крепко-крепко обняла его. Наверное, в десятую долю силы, с какой девичьи ногти вонзились в ладони всего пару минут назад.

2

Всеслав, хвала Творцу, убрался, а вот причину столь долгого отсутствия баронессы Вегрэ возле еле живой кузины нужно найти — и немедленно. И если повезет — так сейчас и будет.

Алан, наверное, совсем ошалел, когда его дама самым решительным образом направилась вглубь сада. Учитывая, что галантному кавалеру пришлось топать рядом. Надо же вышеупомянутой даме опираться о чью-то мужественную руку.

— Куда мы идем? — ревинтеровский шпион, надо отдать ему должное, честно пытается не только выровнять дыхание, но и вопросы задавать вполне любезно. Или рассчитывает на продолжение банкета?

Ирия усмехнулась. Больше никаких уединенных беседок! Доказательств тому, что туда не следовало ходить, — целых два.

— Как это — куда?

Губы не растягиваются в улыбку, ну и Тьма с ними. Не удалось сохранить самообладание в беседке — так какой смысл лицемерить теперь? Расцарапанные ладони уже выдали «Ирэн Вегрэ» с головой.

Что ж — даже глупая кокетка-баронесса имеет право дрожать за жизнь покровительницы. И за свою заодно. И вообще — хрупкой южанке сам Творец велел бояться рослых, широкоплечих — ну просто жуть! — северных дикарей. Особенно — словеонцев.

— Алан, мы идем искать баронессу Амблор. Она часто дремлет у фонтана — среди белых акаций. Этот фонтан — дальше всех от особняка, а почтенная дама любит подремать в уединении.

— Но… зачем нам сейчас искать баронессу… вне всякого сомнения — почтенную баронессу Амблор?

Ага, когда самое время слиться в экстазе!

— Затем, что мы не имели права находиться наедине столько времени. — Получилось ли прикрыть раздражение страхом? Может, и нет. Все-таки Ирия Таррент — не Полина Кито! — А вот в обществе бывшей дуэньи кузины Алисы…

Дура-баронесса просто обязана лишний раз щегольнуть титулованным родством. Пусть все птички, розы, яблони и фонтаны слышат!

— А если почтенная дама не захочет…

— Захочет.

А вот захочет ли Бертольд Ревинтер по-прежнему верить, что Ирэн Вегрэ — просто красивая дурочка? Если Алан выложит ему всё в подробностях? Особенно — про почтенную даму Амблор…

А если ее именно сегодня у заветного фонтана не окажется — это конец пусть не всему, но многому.

3

Судьба — хоть в чём-то на стороне фальшивой баронессы. Потому как настоящая оказалась на месте. Старушка Амблор мирно дремала в тенечке на заботливо расстеленной кем-то шали. И ничуть не возражает, чтобы до любимых покоев ее проводили «милая Ирэн и ее красивый кавалер».

Нет, понятно, что к старости зрение слабеет, но чтобы настолько! Рядом с Аланом даже Ирия — ослепительная красотка. А уж Карлотта сошла бы за богиню красоты.

— Я не спала… Я ведь не спала ни капли. Я просто слушала птичек… Они так чудесно сегодня поют! — уверяла спутников старушка.

— Конечно, вы не засыпали. Мы же всё время были рядом!

Пожалуй, идея представить Соланж ко двору Алисы — не так плоха, как казалось. Змеи с две провинциальная девчонка передаст кому донос прямо под носом у «баронессы Вегрэ». А вот у бедняжки Иветты Амблор наконец появится компания. Они с тетушкой Одеттой отлично поладят.

Ирия улыбнулась. Некоторые проблемы решаются удивительно легко. И совсем между делом. Особенно — чужие. Вот бы так же со своими…

— И просто сидела… смотрела, как вы ворковали… — ободренная поддержкой и отлично выспавшаяся почтенная дама сама воркует не хуже «птичек», которых «слушала». — За молодежью ведь глаз да глаз. Уж я следила, чтобы вы не позволили себе лишнего… Вы ведь не позволили?

— Вы же видели, что нет… — На сей раз губы послушно изобразили улыбку.

А ведь когда-то Ирия Таррент не умела лицемерить вовсе. Так давно… месяцев восемь назад. Нет, семь…

— Да, я зорко следила! Знаешь, Ирэн, у меня еще такие острые глаза… Вот у госпожи Кейтон… а ведь она моложе меня на целых шесть лет… Мне всегда говорили: «И как это тебе, Иветта, удается…»

Престарелая нянька кузины Алисы щебечет. Сама кузина радуется или плачет над своим новым положением (скорее — второе). Где-то на пути домой Всеслав Словеонский обдумывает столь удачную интригу. И радуется провалу противника. Хрупкой беременной женщины.

По всему саду разносятся неумолчные птичьи голоса. Привыкли к людям, не боятся ничего, менестрели крылатые!

А под ручку с поддельной баронессой идет самый настоящий шпион. И он сегодня же сдаст свою якобы возлюбленную злейшему врагу ее семьи. Обеих ее семей. А Ральф Тенмар — в могиле и больше не защитит. Ни одну из племянниц.

На мужественно-наглом каменном лице дискобола змеится усмешка. Что ж, Ирия, сама виновата. Нашла б способ отделаться от Алана по пути — не пришлось бы теперь, теряя время, тащиться мимо всех страшилищ Эрика. Но показывать ревинтеровскому агенту черный ход — совершенно излишне.

Увы, Пьер не в силах постоянно вытаскивать из неприятностей горе-племянницу своего благодетеля. Кстати, а почему бы не сделать еще попытку?

— Сударь! — Улыбочку пожеманнее! Давай, Ирия-Ирэн, представь, что ты — Полина. — Я вам так благодарна… Но сейчас я нужна моей дорогой кузине! И ваше присутствие, сколь бы приятным оно ни было мне, для Ее Высочества будет утомительным…

До него что — не доходит?

— Вы же сами слышали…

Глазки — книзу. Ты — придворная кокетка, изображающая наивную деву! Красней давай. Тьма побери, нормальные люди умеют это сами по себе. А Ирия — недостаточно стыдлива даже для переходящей из рук в руки игрушки!

Не умеешь — учись. Другие сей наукой владеют с рождения.

— Да, баронесса.

Если Эдингем — шпион, то и так не забыл подслушанные сведения. А он — шпион.

— И, надеюсь, я могу рассчитывать на ваше молчание.

Неужели это шпионы умеют краснеть? Во всяком случае — точно лучше баронесс.

Едва проводив неотлипчивого кавалера якобы печальным взором, девушка поспешила в «бабятник».

Эриковы страшилища сегодня раздражают особенно. А при виде хвостатой ичедари кожу обжег ледяной ветер словеонской стужи. И зачем северному бастарду понадобилась зловещая восточная статуя?

— Баронесса Вегрэ, наконец-то! — В конце коридора показалась графиня Браллон. А она — опаснее всех змеиных танцовщиц вместе взятых. Потому как охотится не на прекрасных юношей, а на некую Ирэн Вегрэ. — Мы с ног сбились, идем же!

Приветствовать госпожу Амблор в меру почтенная серая мышь не собирается?

Не собирается.

Навязчивый аромат нюхательных солей окутал Ирию еще в коридоре.

Безвольным и беззащитным комочком свернулась в полуобмороке «кузина». Вокруг квохчут и каркают дамы. И по пути топчут чей-то еще более беззащитный кружевной платочек. Красиво вышитый. Какой дуре пришло в голову уронить его в спальне Алисы? Здесь нет и не может быть ни единого кавалера. Даже Всеслав «принцессу» в беседку поволок.

Штук пять придворных кукол голов не подняли. Эти действительно тревожатся. Или притворяются лучше других.

А вот прочие сейчас сожрут бесцветными глазенками…

— Наша прекрасная баронесса, как всегда, занята. И ее вкус — неприхотлив. Она равно расположена и к герцогам, и к нетитулованным дворянам.

Блондинок с тоненькими голосками Ирия и так терпеть не могла. А уж когда к ним прилагаются вечные сплетни с подхихикиваниями… Минкли и обе ее подпевалы надоели еще насмешками над безответной Амблор. А сегодня решили перейти на саму Розу Тенмара?

И сюда ведь придется привести Соланж. Пора расчищать территорию!

Ирия Таррент уже вцепилась бы врагине в волосы. Или врезала в челюсть — смотря, насколько разозлилась. Герцогская племянница Ирэн Вегрэ лишь сузила глаза («ледяные очи цвета благородного изумруда» — как выразился Констанс) и ядовито изрекла:

— Виконтесса Минкли, обзаведитесь наконец хоть каким-нибудь поклонником или спрячьте свою зависть в сундук.

От варианта «засуньте ее себе в» Ирия хоть и с огромным трудом, но удержалась.

Три-четыре фрейлины радостно хихикнули. Этим без разницы — над кем. Виконтесса пошла красными пятнами — с шеи на лицо. А мегера Веруа немедленно рявкнула на обеих сразу:

— Нашли, что обсуждать! Самая подходящая тема для двух благородных девиц из знатнейших семей Эвитана! Ирэн Вегрэ, вы непозволительно грубы. Анна Минкли, зависть — один из смертных грехов, а сплетни позорят репутацию самой сплетницы.

Вегрэ — знатнейший род Эвитана? Ах да, они же в родстве с Тенмарами. Интересно, найдется ли при таких условиях во всей стране хоть одна не «знатнейшая» семья?

И что, тьма побери, с Алисой⁈

Ирия, подчеркнуто игнорируя краснеюще-бледнеющую соперницу, решительно протолкалась сквозь ряды дам.

— Ирэн… — слабо простонала кузина, чуть-чуть приподнимаясь на локте. — Оставьте меня с Ирэн…

— Все — вон! — хладнокровно изрекла Веруа. — А у вас, Анна, будет прекрасный шанс посудачить с так интересующими вас кавалерами. В коридоре их много.

Ирия минуту-другую думала, что сама графиня все-таки останется. Но нет — «вон» величественная дама отнесла и к себе. И царственно выплыла за сине-раззолоченную дверь последней.

Глава 9

Глава девятая.

Эвитан, Лютена.

1

— Ирэн… — тонкая белоснежная рука вскинулась в слабой попытке приветствия, — Ирэн, дорогая, подойди!

— Ваше Высочество, я здесь.

Алиса и в самом деле — бледнее зимних облаков.

— Не бросай меня, Ирэн! — Страх во взгляде, страх в хрупких пальчиках, судорожно стиснувших руку Ирии.

— Ваше Высочество…

— Алиса! Мы — сестры, мы обе — осиротевшие племянницы Тенмарского Дракона. Я беременна, они все хотят убить моего ребенка! — кузина истерически расхохоталась. — Мой собственный будуар битком набит шпионками и убийцами, Ирэн!

Так разгони их! Или поручи это верной фрейлине. Вдвоем с Веруа — разгоним за милую душу. А то еще и Браллон подключим.

— Я не брошу вас, Алиса.

Мокрое личико ткнулось в плечо. Вот так…

Обнимать принцесс — занятие всё еще непривычное. Даже если они записываются к тебе в сестры.

Шелк платья мокнет от чужих слез… или уже не совсем чужих. Плечики Алисы ходят ходуном. Ей действительно страшно! А еще страшнее — когда рядом с перепуганным, отчаявшимся человеком нет никого, кроме равнодушной интриганки с давно зачерствевшим сердцем!

У Алана при их первом поцелуе сердце билось ровнее боя часов. Алисино — колотится, как у испуганного зверька. Обреченного дожить лишь до рождения потомства. В лучшем случае.

— Держись! — Ирия прижала к себе несчастную затравленную девчонку. — Держись. Я тебя не оставлю. От меня мало что зависит, но я сделаю всё, чтобы тебя защитить. Обещаю! А сейчас успокойся. Так плакать — вредно для ребенка.

— Я верю, — сквозь всхлипы выдавила Алиса. — Теперь всё будет хорошо. Рядом с тобой не страшно. Ты — сильная.

2

— Женитесь на здоровье, Алан. Раз уже надумали. — Бертольд Ревинтер — абсолютно серьезен. К ужасу собеседника. — Девица Вегрэ не против?

— Я не просил ее руки официально, но мы говорили об этом. Ирэн согласна.

— У нее нет выбора. На бывшей любовнице обоих Тенмаров может жениться лишь охотник за титулом. Но при живой и беременной Алисе шансы Ирэн упали до нуля. Так что играйте свадьбу на здоровье. У вас вряд ли отобьют невесту.

— Но если политическая ценность девушки больше не играет роли — может, за ней прекратить слежку?

— Ни в коем случае. Это для охотников за чужими титулами Ирэн Вегрэ больше не представляет интереса. А вот как свой человек в доме маршала Эрика… Как любимая подруга Алисы Ормхеймской…

— Вы рекомендуете, чтобы девица Вегрэ и после нашей свадьбы оставалась в окружении принцессы Алисы?

— Герцогини Алисы, Алан. Сколько бы бастард ни величал себя принцем — никто не обязан его так называть. Конечно, я рекомендую оставить прекрасную Ирэн там. И даже настаиваю. Алан, неужели вы собирались отвезти ее в поместье ваших почтенных родителей? Это преступление — пересадить садовый цветок в огород. Девушки, вроде Ирэн, созданы для балов, сплетен, придворных развлечений.

— Вы так думаете?

Настроение падает стремительно. В поместье Алан еще может рассчитывать на верность Ирэн. В Лютене — рога ему обеспечены.

Баронесса — хорошая девушка, но не всем от рождения дана сила воли. Есть дамы, не способные отказать слишком настойчивому поклоннику. Ирэн — из их числа, и с этим ничего не поделаешь. Ее просто нельзя подпускать к искушениям и соблазнам. Впрочем, как и многих других женщин.

Да что там — только про одну Эдингем мог утверждать обратное… но об этом лучше не думать. Ни сейчас, ни потом.

— Видите ли, Алан, это — заблуждение всех мужей. Им кажется, стоит увезти супругу в деревню, как она станет образцом верности. Ничего подобного. Дама, желающая завести любовника, заведет его и в глуши. Причем еще скорее — от скуки. Тем более, сами вы там поселиться не намерены.

— Не намерен, — подтвердил юноша.

— Тогда не валяйте дурака, Алан. И не лишайте себя радостей супружеской жизни, а молодую жену — светских развлечений, столь милых прекрасному полу. Поверьте старику: так будет лучше для вас, для нее, для меня и для блага государства.

3

Улицы вечерней Лютены — почти пусты. В окнах особняков мягко сияют свечи. И если б не газовые фонари — Констанс Лерон мог бы на миг представить, что чудо свершилось. Что нынешняя жизнь лишь приснилась ему, и теперь он — в своем настоящем мире. Наконец-то!

Констанс, конечно, знал о тайных делах отца уже давно. Но просто знать — одно, а вот постоянно думать… Молодой поэт предпочитал занимать мысли совсем другим. Илладийская поэзия двух последних веков и сокровища квиринской философии прошлого тысячелетия — куда приятнее современных шпионских игр и прочей… грязи. Без этого нельзя жить, но над думами возвышенной души унылая реальность не властна.

В юности Констанс считал иначе. Пока не понял: никто не виноват в том, какая эпоха досталась на его долю. Живи он с его талантом в прежние времена — стал бы великим поэтом.

В наше же унылое время лишь рождение в герцогской семье обеспечивает блестящую карьеру. Хоть в военной, хоть в штатской службе. Но раз не повезло с самого начала — остается быть самим собой.

И Констанс беспечно дожил до двадцати трех лет, читая свои и чужие стихи. С затаенной тоской вздыхая о прежних золотых временах — с их благородными рыцарями и прекрасными дамами. И, конечно, с талантливейшими менестрелями, чьи бессмертные баллады вызывали слезы восхищения у самых закаленных в боях воинов! И растапливали самые загрубевшие сердца. Впрочем — такие в ту благословенную эпоху встречались лишь у закоренелых злодеев.

Иное было время, иные люди. Это Констанс родился в век людской подлости, низкой мелочности, корыстолюбия и шпионажа. И окружающие дамы и кавалеры в большинстве своем стоят доставшейся им эпохи. Вряд ли они вообще понимают, что с миром что-то не так. Свинья ведь довольна грязью, разве нет?

Да, он, сын небогатого барона, вынужден жить среди них. И даже знать, что его отец — осведомитель одного из подлейших Регентов Эвитана (впрочем, не подл там — один кардинал). Но всё это не касается самого Констанса.

Не он шпионит и строчит доносы. Он лишь вынужден подчиняться правилам, придуманным теми, для кого честь и совесть — пустой звук. Но у них нет души, а у него — есть. И его душу вся эта грязь не затронет. Констанс Лерон — не подлец и не негодяй. Он — поэт. В прежние времена сказали бы — «менестрель».

Да, «кавалер» Лерон числится в полку. Но не намерен участвовать в чужой грязной игре под названием «война». Дуэли и поединки — да, но завоевание чужих земель? Что лично Констансу сделали все эти люди, злой чужой волей объявленные врагами его страны?

Он — единственный сын своего отца. И значит — обязан жениться ради рождения наследника. Что ж — он сделает это когда-нибудь. Но нескоро.

Настоящей любви давно не существует. Нынешние девицы — глупые кокетки, а став замужними дамами — немедленно заводят любовников. Куртизанки — честнее, те хоть не лгут. Но сын барона обязан взять в жены пошлую дуру — обязательно дворянского звания. Еще одно правило, придуманное теми, кто сам наверняка готов повеситься с собственной выдумки.

Констанс никогда не любил герцога Ральфа Тенмара. И понимал, что презирать родного отца — недостойно даже нынешней эпохи, но поделать с собой ничего не мог. Идти на поклон к старому мерзавцу, на котором клейма ставить негде, — тоже недостойно любого времени, но барон Лерон это сделал!

Отец хочет видеть будущей невесткой Терезу или Амалию Гамэль. Да лучше уж любая лютенская куртизанка! В последней солдатской шлюхе меньше подлости и лицемерия, чем в баронессе Колетте. А ее доченьки — явные копии маменьки.

Пожалуй, можно жениться на Соланж. В ней нет фальши, она красивее кузин… Всех, кроме Ирэн Вегрэ, разумеется.

Ирэн! Вот она — тоже словно из другой эпохи. Не безупречно-целомудренная дева, нет. Роковая красавица — из-за таких сходят с ума. Огненная комета, что в лучах багряного заката летит по небу. И оставляет за собой сонм сожженных сердец. На кометах не женятся. Но их любят всю жизнь!

Женятся на таких, как Соланж. Если нет желания носить рога. Но… как же быть со скукой, одолевающей уже на третий час общения с влюбленной кузиной? Соланж — красива, влюблена, безумно мила… готова отдать ему свое сердце. Уже отдала. Но какое же оно… маленькое, это ее сердце. Какое простенькое! И как же наивна и неинтересна сама Соланж…

Да, Ирэн Вегрэ стала приятным сюрпризом. Красива и неординарна. Женщина-загадка. Красота под флером тайны. Неуловимой и такой пьянящей…

Вот только подобное с Констансом случалось уже многажды. И всегда в итоге он был разочарован. Прелесть женщины — в ее загадке. А любая тайна подобна цветку — сорви и завянет.

О такой девушке лучше хранить память. Решено — стихи или баллада. И венок сонетов. Три венка! Рыцари прежних времен никогда не женились на дамах, которым поклонялись. И были правы. Принцесса — не для простого паладина. Ей положен принц, а паладину — нетитулованная дворянка. Иначе — какая же это принцесса?

Всю зиму и весну Констанс писал стихи и письма прекрасной Ирэн. Замахнулся даже на роман «Дама из Драконьего замка».

Ирэн этого никогда не прочтет, зато прочтут потомки. Констанс Лерон увековечит ее имя! Если кто и достоин сравнения с прежней эпохой — это прекрасная Ирэн, баронесса Вегрэ, племянница Тенмарского Дракона.

Глава 10

Глава десятая.

Эвитан, Тенмар — Лютена.

1

Письма — листья. Прошлой осенью листья опять горели. Как год, два, десять, сорок лет назад.

Маленькая девочка танцевала у осенних костров. Седая старуха молча жжет в камине старые письма.

В юности Катрин хотела умереть весной. В зрелости — если и пережить мужа, то ненадолго. Что ж — оба давних, полузабытых желания исполнит помнящая всё судьба.

Еще безумно хочется в последний раз обнять сына, но это случится уже за Чертой. И будем надеяться — нескоро. А вот младших и Ральфа Катрин встретит уже сегодня.

В прежние времена двоих, желающих обручиться, сочетал древний алтарь. Тогда и мужу, и жене разрешено было следовать за своей любовью на погребальный костер. Чтобы и там, за Гранью, вновь соединились руки и сердца.

Давно нет погребальных костров, не осталось и горящих ладей. Есть лишь камин — где сейчас сгорает прошлое герцогини Катрин Тенмар, урожденной Дианэ. Дочери воина. Вдовы воина. Матери воинов — одного живого и двоих мертвых. И матери давно умершей дочери. Тоже — жены воина.

Писем много. От матери — к отцу, от отца — к матери. От сыновей — к ней самой. От Ральфа — к его друзьям. Всё это должно умереть раньше последней герцогини Тенмар. Прежде чем шакалы войдут в ее дом. Пусть приходят на пепелище.

Вот и последнее письмо Ральфа милосердно упокоил камин. Что еще? Да, едва не забыла.

Белое платье с первого бала. Нужно было подарить его Ирии. Нет, она — выше, было бы коротко… И потом — девочка предпочитает совсем другие цвета. Ей следовало родиться дочерью неистового Ральфа Тенмара, а не мягкосердечного Эдварда Таррента.

И эта мысль больше не вызывает ревности. Ральф никогда не хранил верность одной женщине — как бы ее ни любил. Но всегда и от всех он возвращался к ней, Катрин. Его единственной возлюбленной, матери его детей. Когда она это поняла — разучилась ревновать. С трудом, но сумела.

Белоснежный шелк бесследно исчезает в объятиях багрового пламени, растворяется в нем. Алое всегда перекрашивает светлое — так было испокон веков.

Тридцать с лишним лет назад Лютена казалась дебютантке Катрин сказочным миром волшебства и света. До того, как ее представили в другой свет — высший.

Король Фредерик был старше юной графини Дианэ всего лет на десять. Но корона и власть превращали их в десять веков.

Он заметил Катрин на первом же ее балу. И мать лишь тихо и покорно лила слезы — когда ее семнадцатилетняя дочь получила приглашение в загородный королевский дворец. У вдовы и дочери погибшего под Бревэ полковника Дианэ не нашлось при дворе защитников. Их часто не бывает у родни героев. Особенно — покойных.

Ральф Тенмар мало говорил о любви, но Катрин знала его сердце без всяких слов и клятв. Не знала лишь, когда именно он ее полюбил. Но вот за себя могла поклясться на Священных Свитках — с того письма, что получила в злополучный вечер после бала. Всего три слова: «Готовьтесь бежать, сударыня»…

Эта записка горит последней.

Только у давно изгнанного из высшего света герцога могло хватить дерзости выкрасть несостоявшуюся фаворитку Его Величества Фредерика Юбочника прямо из кареты с гербами. На ночной дороге — из Лютены в загородный дворец.

В простой церквушке храма михаилитов пожилой священник навек связал Катрин с красивым, овеянным пугающе-завораживающей славой герцогом. Ее героем. Тем единственным, кто решился спасти ее от бесчестья, плюнув на августейшую волю и неуемные желания молодого короля-сластолюбца.

Всё позади — и страхи, и избавления от них. И горе, и боль, и счастье. Всё кончено и навеки остается живым.

Всё сгорело. Скоро за Катрин придут.

Все думают, у Ральфа Тенмара не выдержало сердце. И лишь его вдове известно, что старый волк погиб не от болезни, а в последней битве — так и не разжав верных клыков. Только Катрин знает, что ценой жизни он победил. И смерть его жены тоже станет победой. Еще одной.

Ее счастьем и горем всегда был дар слышать и видеть дальше других. Дальше Ральфа и детей. И сейчас Катрин не могла не различать раздающихся окрест криков. Неужели жертвы, столь жалобно зовущие несуществующую помощь, действительно надеялись, что их пощадят? Те, кто пришел убивать?

И только в замке не кричит никто. Там сейчас убивают и умирают — молча и страшно. За свою герцогиню, что присягали защищать. За ту, что погибнет последней. Ту, что запретила бы гарнизону и слугам поднимать оружие — если б не знала, что их всё равно перебьют. Эти не пожалеют никого.

Лязг оружия внизу стихает. Значит — сейчас враги поднимутся к ней.

Черной тенью контур дракона на полу, девять свечей вокруг.

Траурный наряд. Черно-алое, темно-золотое. Венец. Родовое кольцо с драконом. Древний кинжал с рубином в рукояти.

Когда-то Ральф Тенмар бросил учить жену фехтованию, убедившись в полной бесполезности усилий. Но вот убить себя первым же ударом она теперь, благодаря мужу, сумеет.

Катрин опустилась на старинное позолоченное кресло-трон. Холодное. Ничего — это не надолго.

Дверь вылетела — выбитая чьим-то мощным плечом. Или плечами. Шакалы всегда нападают стаей.

Трое врагов загородили проем: двое — впереди, один — за их плечами. А сзади — еще и еще…

— Взять старуху! — рявкнул тот, что предпочел спрятаться за спинами холуев.

Катрин усмехнулась, всаживая ледяную сталь точно под третье ребро. И сквозь острую боль бросаясь вперед… еще… еще… до рукояти!

Взбешенные лица врагов исчезли раньше, много раньше, чем те пересекли покои древних королев Тенмара.

И ослепительным огнем вспыхнул в непроглядно черном небе дракон. Ало-золотой, безумно прекрасный в своем полете.

По золотому лицу струятся алые слезы. Бессмертный прародитель оплакивает еще одну дочь.

И полны печали древние глаза. Черные, как у ее сына.

2

Ночная Лютена приветливо подмигивает огнями особняков знати. Добрые жители столицы не спят — танцуют на балах, веселятся. Плетут интриги за бокалом вина.

А Ирия мерзнет — несмотря на пушистые шали и Месяц Заката Весны. Алиса продержала «дорогую кузину» и любимую фрейлину до полуночи. А утром опять возвращаться в утонувший в бледном озере сирени Зимний Дворец. Бело-голубые цвета Ормхейма притащили холод даже в мягкий климат Лютены.

Карета несет домой бывшую графиню Таррент, дочь лорда Эдварда и леди Карлотты. Сестру Леона, Эйды, Иден и Чарли. Нынешнюю кузину и любимую фрейлину принцессы Алисы Ормхеймской.

Герцог Ральф Тенмар, зачем ты на самом деле отправил приемную племянницу в столицу? Кого хотел спасти — Ирию, Алису, обеих? Чего ты добивался, коварный старый дракон, какие тайны унес в могилу? Знал ли, о чём вскоре задумается спасенная тобой девчонка с севера? Ночная дорога из Зимнего дворца в особняк Тенмаров весьма способствует размышлениям.

Ральф Тенмар, ты был мудрее, чем считали все, включая Ирию Таррент. Ты вполне мог предположить, что не сумевшая спасти ни отца, ни сестру теперь не бросит на произвол судьбы перепуганную беременную родственницу. Даже если не сможет ей верить. Даже если родственница сама, едва выпутавшись из беды, первой отречется от той, кого так молила о помощи.

Герцог Ральф Тенмар. Благородство и коварство, милосердие и жестокость, любовь и месть, цинизм и доброта. Как бы ты поступил на месте Ирии Таррент, а, Тенмарский Дракон?

Мерный стук копыт о мостовую. В Лютене ровные дороги. Дороги — ровные, сердца — черные, языки — лживые.

Когда же закончится эта дорога, эта ночь и этот мрак в душе? Хотя про ночь — это ты, Ирия, зря. Утро принесет лишь новую поездку к Алисе и хлопоты в курятнике. Тряпки, намеки, фрейлины, сплетни, зависть. Алан, ложь, доносы. Бертольд Ревинтер, подлость, мерзость, грязь. И от всего этого уже не спасут ни книги, ни выдуманные герои. Хоть сама их сочиняй, хоть из чужих баллад выдергивай.

Добро пожаловать во взрослую жизнь, Ирия Таррент. Но если так будет и дальше — лучше было умереть ребенком.

Нет. Не лучше. Пока ты жива — всё еще может измениться к лучшему. Давай, меняй.

Знать бы еще, в какую сторону.

Колымага остановилась явно прежде времени, и Ирия прикусила губу. Придворной даме некуда прицепить шпагу и пистолеты — разве что под юбку. А кинжала может и не хватить. Змеи побери Алису, Алисину карету и Алисиных людей! Точнее — людей Эрика Ормхеймского, что еще хуже.

Черная тень скользнула в почти непроглядный мрак кареты. Ирия застыла, намертво стиснув рукоять клинка. Конец это или нет, но уж одного мерзавца она с собой прихватит. А лучше — двух.

— Госпожа баронесса.

— Пьер…

— Я, госпожа.

— Как тебя в карету пропустили?

— А чего не пустить — я же в цветах Тенмара. Факел в нос сунул — и порядок.

Великолепно. Значит, в это уродство на колесах доблестный Алисин эскорт запустит кого угодно. Хоть ревинтеровца, хоть словеонца, хоть отребье Пляшущего Двора. Нацепи тенмарскую черно-алую ливрею — и вперед.

— Что случилось? Или ты просто решил меня встретить?

Сколько раз за последние полтора года в родном замке Ирии приходилось почти неслышно перешептываться с Эйдой…

Ормхеймцы — не Кати Кито, но риск — тот же. Что монастырь, что плаха под алым ковром… Плаха даже быстрее.

— И то, и другое, баронесса. Дело я вам в конюшне скажу, а вот встретить лучше по пути.

Чтобы кто другой не встретил?

— Хоть намекни.

— А что тут намекать? — В темноте выражения лица не разглядеть, но вот голос… Ирия тоже всегда говорила нарочно спокойно — к третьему часу Эйдиной истерики. — Будь жив герцог — мы бы бед не знали. Уж старик-то бы змей в собственный дом не напустил…

Это он о каких именно змеях?

— А вот над герцогиней, бедняжкой, они, похоже, крепко власть взяли — раз она сама письмо им написала. Или почерк подделали, а печать украли.

И что же осталось такого секретного, чего в карете говорить нельзя? Если уж обвинить родственников в похищении герцогини и краже у нее печати — можно?

— Сегодня на небе нет звезд, герцогиня.

— Что⁈ — Ирия, похолодев, вскинула на собеседника явно ошалевший взгляд.

— Нет звезд, — покачал полуседой головой Джек. Золотые волчьи глаза серьезны и печальны. — Они взойдут лишь под утро. Чтобы сгореть…

— … Баронесса, баронесса, проснитесь! Мы приехали.

— Я заснула? — Ирия вздрогнула.

Из дремы вышвырнуло ледяной альваренской волной. Девушка инстинктивно встряхнула головой… И пряди три-четыре обрадованно упали на лицо. Выбились из надоевшей, как всё остальное, сложной прически.

— Да, баронесса. Я и сам не заметил. Минуты три назад. Наверное, устали.

О чём Пьер сожалеет? О ее усталости или о том, как она справится с новыми неприятностями?

Мучительно хочется под теплое одеяло и спать, спать… Нет, сначала — поесть.

Вот только можно поспорить — в постель Ирия в ближайшие два-три часа не попадет точно.

И ее опять назвали герцогиней… Ладно, главное, хоть не покойницей.

3

Хрупают овес кони, привычны уют и тишина. Кто-то ест, кто-то сонно переступает с ноги на ногу. Никто не кудахчет, не орет, не лезет с поцелуями, не падает в обморок и не шпионит друг за другом. Люди умнее животных? Возможно. Но еще и подлее.

— Мы — в конюшне, — Ирия прислонилась к деннику Снежинки. Теплое дыхание согрело плечи, спину… Запахи — те же, но здесь нет ни Вихря, ни Люсьена Гамэля. Впрочем, их нет уже нигде. — Так что еще случилось?

— Я думал, вы уже поняли.

Еще не легче. Усталая «госпожа» должна загадки разгадывать.

— Теперь уже Соланж шпионит на Валериана Мальзери, а Констанс — на Бертольда Ревинтера? — усмехнулась Ирия. — Извини, Пьер, больше в сонную голову ничего не лезет.

— Нет, все пока шпионят на кого шпионили, госпожа баронесса, — улыбнулся слуга. — И вы проницательны — скоро многие сменят союзников. Но я имел в виду другое. Пойдемте, покажу.

И, ничтоже сумняшеся, двинулся к выходу.

— То в конюшню, то из конюшни, — проворчала Ирия. — Совесть имей.

— Я думал, вы заметите еще по дороге. Как только выйдете из кареты.

Ну ладно, Пьер не виноват, что ему досталась столь непонятливая «госпожа». И подсказать ей в карете он, ясное дело, не мог. Но что стряслось-то, чего сонная «баронесса» в темноте не разглядела? Ворота дегтем вымазали?

Темно. И холодно. Конец Месяца Заката Весны, а Ирии — холодно.

— Выпить хоть есть? — хмуро поинтересовалась она у верного слуги.

Пьер без размышлений протянул серебряную флягу.

Крепко. «Ядрено» — как говорят простолюдины. А ты что-то зачастила прикладываться к бутылке. Настолько, что вино уже не всегда берет. Вот так-то, Ирия Таррент.

— Смотрите, баронесса, — крепкая рука птицей взметнулась вверх. Как у проповедника.

Небо. Черное. Непроглядно-чернильное. И да — без звезд.

Что Пьер хочет этим сказать? Что завтра пойдет дождь?

— Прости, но я не понимаю. Ты хотел намекнуть на заволакивающие небо тучи?

Ни тени улыбки на лице. И блики факелов на почти чеканных чертах. Как Ирия могла принять его за простолюдина?

— Баронесса, дождь действительно пойдет. И смоет всё, что должен смыть. Но у дождя свой долг, а у вас — свой. Смотрите на небо, баронесса. В вас течет кровь двух величайших родов подзвездного мира. Вы не можете не видеть.

Не может, но не видит. Ирия молча отхлебнула глоток позабористее. Что ей, интересно, полагается узреть? Угольное оперение черной птицы на фоне агатового неба? Огненную комету? Лик Творца средь белых перьев облаков?

А Всеслав наверняка явится снова. Заключить союз или провернуть новую хитроумную интригу?

Еще глоток. Небо как небо — и не видно ни зги. Ничего не видно. Этак фляга скоро опустеет.

В Лиаре Ирия не пила неразбавленного вина до самого восстания. Первый раз был в ночь перед казнью. Потом еще трижды — когда с дикими скандалами и угрозами требовала вернуть домой Эйду. А ночами не спала, чувствуя себя распоследней дрянью подзвездного мира. И зная, что если отступит и бросит сестру на произвол судьбы и отцовской воли — станет еще хуже. С таким на совести ходить по земле и дышать уже невозможно.

Тогда Ирия напивалась в мрачном заброшенном крыле замка. Факелы чадили, и никто не слышал подавленных, глухих рыданий. Она глотала вино вперемешку с горькими слезами и клялась, что это — в последний раз. Пусть она — дурная дочь и дурная сестра, пусть нарушила все возможные приличия и веками (тысячелетиями!) существующие законы чести. Пусть так, но это не причина стать еще хуже! Незачем падать ниже — если этим никого не спасти и не защитить.

Горчит…

К неразбавленному вину Ирия вернулась по дороге в Тенмар. Они с Ирэн передавали бутылку из рук в руки, смеялись и храбрились друг перед другом.

А потом — в замке. В логове старого волка, по никому не ведомым причинам защищавшего незваную гостью до последнего вздоха.

Что она должна разглядеть в непроглядной тьме ночного неба? То сияние на горизонте — в трех днях пути от Лютены?

Да что же с Ирией такое? То любуется тем, что незаметно другим, а то — в упор не разглядит ясно видимое всем. Ну ладно, не всем — Пьеру.

Сияние… А сейчас ничего не горит. Только черное небо плачет алыми слезами.

Чем плачет⁈ Допилась!

Алые капли сливаются в узор. Дракон… но не золотой, а багряный. Плачущий дракон посреди бесконечной тьмы. Одинокий дракон летит во мгле. Алые капли слез срываются с небосвода. И, не достигнув земли, исчезают в беззвездной вечности…

— Вы видите, баронесса, — не вопрос, а утверждение.

— Что во фляге?

— Просто вино на травах.

— На травах, значит. — В следующий раз первой Ирия из фляги пить не станет. Даже если передаст ее самый верный слуга. А то так можно и в живых не остаться.

— Вы должны были увидеть.

— Что это значит?

Человек ли он? Тот ли Пьер, что сопровождал «госпожу» в столицу? Ибо что-то такое ей уже давали… на травах. И вели загадочные беседы о потустороннем, что ей положено видеть или слышать. И драконы в небе, кстати, тоже упоминались. А еще — какие-то Четверо, давшие клятву. И Пятый, что никому не клялся, но почему-то всем теперь должен.

— Умер дорогой тебе человек, баронесса. — На «ты». Перестал даже притворяться слугой. — Слезы алые — значит, пролилась кровь. Дракон не ранен — значит, погиб тот, в ком не текла его кровь. Он плачет — значит, умерший был ему близок. В небе нет других созвездий — значит, род погибшего — не древний и не несет Силы.

— Дракон — созвездие Тенмара? А мое — какое?

На гербе Лиара — стриж, но такого созвездия нет.

— Волка и рыси. Баронесса, взгляни на небо еще раз и запомни мои слова: ты уже избрала свой путь, и поздно сворачивать. Тебе придется исполнить свой долг до конца.

— В чём мой долг?

— Ты узнаешь. Когда придет время — ты не спутаешь.

— Скажи мне, Пьер… Джек, у меня вообще был выбор?

Ветер такой теплый. Южный. Она согрелась и не заметила этого.

— Твой путь был предназначен еще до рождения, но выбор у тебя был. Всегда можно решить, идти пешком или взять лошадь, днем или ночью и что взять с собой. Или кого.

— А сейчас выбор есть?

— Уже нет. Всё давно решилось. Теперь никуда не сворачивай и не оглядывайся назад. Никогда. Впрочем…

— Что?

— Ты еще можешь умереть, — порадовал девушку добрый оборотень. — Но и посмертие бывает разным.

— А твое — такое? Это — награда или… кара?

— Страшнейшая кара.

— За что?

Молчание. И уже никого нет рядом. Только теплый ветер, ночной сад и тусклый серебристый блеск наполовину опустевшей фляги. И плачет дракон в небесной мгле. Багряный дракон Тенмара.

Content

Ольга Ружникова
Дочь лорда-5. Вихрь Бездны

Часть 1 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10