Ольга Ружникова

Дочь лорда-4. Свадебный переполох

Часть 1

Глава 1

Несчастья свои скрывай, чтобы не обрадовать врагов своих.

Периандр из Коринфа.

Конец Месяца Рождения Весны.

Эвитан, Лютена.

1

— Ваша светлость, — лекарь не лебезит, не низкопоклонствует. Четко, по-военному докладывает. Чем и нравится Ревинтеру. — Я сделал всё, что зависело от моих знаний и усилий. Если кто теперь и может помочь Его Высокопреосвященству — так это Творец Всевидящий и Милосердный.

Выслушав врача, министр финансов, член Регентского Совета и отец застрявшего в Квирине сына отослал собеседника и глубоко задумался.

Вся Лютена судачит, что кардинала Александра отравил его злейший враг — подлый и коварный граф Бертольд Ревинтер. И лишь сам подлый и коварный знает, что это — неправда.

Строго говоря, кандидатов на неприглядную роль всего двое. Или трое — если считать короленка. Изрядно раздраженного недавней несостоявшейся казнью.

Но Его Ничтожество сам за ядом не побежит. Так что опять остаются двое. И из них Гуго для подобной интриги — слишком глуп.

То есть додуматься-то до отравления мог. А вот провернуть, чтобы комар носу не подточил…

Ну что ж — Бертольд сам не раз и не два использовал других. А затем убирал с дороги. Так что Мальзери расплатится не за подлость. Для убийств по подобным мотивам у нас Анри Тенмар есть.

Граф Валериан умрет за то, что оставил Ревинтера без кардинала — в столь решающий миг. Потому что Александра Илладэн пришла в себя. А значит — она больше не под опекой церкви. И вопрос о девушке будет поднят в Королевском Совете не позже лета. А то и гораздо раньше.

Кто станет опекуном? Граф Мальзери — ее дядя? Или принц Гуго — якобы супруг?

Ревинтера передернуло. Усиление и того, и другого сейчас (и вообще) нужно, как коню жабры.

Послать бы невезучей девице шкатулку — с отравленным шипом. Выскакивающим в нужный момент.

Только попробуй проникни к михаилитам. Да еще и в женское аббатство.

Кардинал настоял бы на дальнейшем пребывании Александры в монастыре. А теперь остальные Регенты проголосуют против чуть ли не единогласно. Чтобы уже потом тянуть Илладэн каждый на себя.

Хоть с Всеславом заключай альянс, честное слово! Интересно, пойдет ли князюшка на то, чтобы подбросить Александре порошка Черной Горечи? И чем самооправдается? Желанием избавить девушку от грязных (что совершенно точно!) лап принца Гуго? Или честно признает это необходимой политикой?

Словеонскому князю попасть в резиденцию михаилитского Ордена проще. Дружен с кардиналом. Может, ему и в убежище Александры доступ есть?

Да, Бертольд, определенно стареешь. Раньше не был склонен к бесплодным фантазиям. Потому как вода смешается с маслом определенно раньше твоего союза со словеонским князем.

А слухи по Лютене ползут быстро. Завтра полгорода будет знать, что министр финансов посылал к кардиналу личного врача.

Ясно, для чего. Довершить злое дело! А михаилиты пропустили? Значит — в сговоре. И значит, их неподкупность — враньё.

Всегда есть более умелые, искусные, лучше всех разбирающиеся именно в этой хвори. А толку? На поиск уйдет время. Гуго или Мальзери уже получит Илладэн, армия Эрика завоюет Аравинт. И зачем? Для чего Эвитану расширять открытую границу с Мидантией? Мало Квирины?

Как это — зачем? Чтобы уничтожить Грегори Ильдани — скажет любой.

И на кой змей? Кто вообще еще помнит о сыне Арно? И уж тем более — всерьез собирается сажать на престол?

Ну, кроме кучки витающих в легендах друзей и соратников его отца. Принц Ильдани — да, это был герой и полководец. Достойный уважения враг.

А Грегори без него — всего лишь очередной изгнанник. А по части воинских талантов — обычный лейтенант. Никогда не воевавший. За исключением восстания.

И даже у Карла, при всём его ничтожестве, прав на престол больше.

Кто еще в Аравинте опасен? Виктор Зордес-Вальданэ? Еще смешнее, чем Грегори. Сын бастарда — да еще и по женской линии.

Даже у Эрика Ормхеймского шансов больше. Но никому в здравом уме и твердой памяти не придет в голову сажать его на трон.

При том, что у Эрика — армия. А у Виктора — только амбиции его неугомонной маменьки. Той мало скакать по чужим альковам. Еще и великим политиком себя возомнила.

Кому вообще первому пришло в дурную башку, что Аравинт представляет угрозу? С каких это пор там реально набрать армию, чтобы всерьез угрожать Эвитану?

И именно сейчас, когда можно, просто припугнув Аравинт, вертеть им как угодно! Тем же Виктором держать в руках Мидантию…

А потом подписать договор уже с ней. И тем окончательно подчинить Квирину. И наконец забрать у нее всех мятежников! А заодно и угодивших в рабство эвитанцев. Они там наверняка есть. Посильнее нажми на Квирину — вмиг отыщутся. Можно заодно вытребовать и бьёрнландских офицеров. Глядишь — и на севере мир будет.

Так нет же! Горстке идиотов понадобилось превратить Аравинт в еще одну провинцию. И в дальнейшем держать на южной границе впятеро больше войск. Потому что Мидантия при случае обязательно захочет заграбастать эти земли себе. Раз уж они всё равно лишились независимости.

Да и как заманчиво оставить в живых Виктора Вальданэ… Как претендента на мидантийский престол.

Даром сопляк никому не нужен в этой роли. Но пусть гелиополийский дворец не спит спокойно!

Кстати, это Бертольд сумеет даже без помощи кардинала. Если удастся уговорить Всеслава. Если тот назло не проголосует за казнь.

Так можно ли смешать масло и воду?

Негромкий, но решительный стук в дверь мысль вовсе не оборвал. Просто перенаправил в другое русло.

— Входи, Поль.

Фрэнк был расторопнее. Что ж, Мальзери ответит и за это. Или Ральф Тенмар. Как только министр финансов выяснит точно…

— Ваша светлость, только что прибыл капитан Алан Эдингем. Пропустить немедленно?

— Зачем же? Пусть отдохнет с дороги. Подкрепится, приведет себя в порядок.

И поволнуется. Правдивее доложит. Алан — верен, и его хитрости видны как на ладони. Но проверять необходимо всех. «Все» об этом прекрасно осведомлены и обычно не обижаются. Во-первых — Ревинтер хорошо платит. А во-вторых, он — не Всеслав, чтобы о недоверии открыто говорить в лицо.

А еще твердят, что горькая правда — лучше красивой лжи. Кто так сказал — просто не умел правильно врать. Людям свойственно цепляться за иллюзии и делать вид, что верят чужому лицемерию. Ведь оно не оскорбляет.

2

В Илладэне, Вальданэ, Аравинте прислуга искренне любила хозяев. В доме злейшего врага Мальзери, графа Бертольда Ревинтера, — слуг-предателей, по слухам, топят в Риале. И Элгэ почему-то склонна в это верить.

Остается гадать, какие методы применяет к прислуге Мальзери — если из приставленной к пленнице горничной слова не вытянешь. А младшая герцогиня Илладийская — в этом искусстве не то чтобы совсем новичок.

Впрочем, бывший мидантиец (хотя бывают ли «бывшие» ядовитые гюрзы — вот вопрос!) наверняка из всего дома выбрал к племяннице (она же невеста старшего сына) в служанки самую твердокаменную и непробиваемую. Ничего, сделав герцогиню Илладэн женой Юстиниана, он будет вынужден ослабить контроль. И вожжи.

А даже если и нет — Элгэ найдет способ. Один из молодых офицеров явно старается бывать под ее окнами чаще, чем требуют обязанности. И в брошенных украдкой взглядах — никак не долг стража или интерес шпиона.

Надо будет лишний раз выглянуть в окно и по-быстрому присмотреться. Добавив в красивые зеленые очи побольше печали. И непролившихся слёз.

Может, и… Не на одного же Октавиана надеяться.

Злодей-министр — он же коварный родственник-интриган — плетет козни. Беззащитная прекрасная дева томится в узилище. Ей грозит насильственная свадьба — с немилым-нелюбимым.

Даже офицеры Мальзери когда-то были мальчишками. И читали баллады. Мечтали о подвигах и спасении принцесс — от каких-нибудь страшилищ.

Вот вам ожившая сказка, спасайте!

Окно выходит в сад. Холодный, с иззябшими деревьями. По ним когда-нибудь можно выбраться вниз.

И отсюда не виден чисто выметенный двор. Зато видны злорадные огоньки — в тусклых глазках дотоле равнодушной как столб бледно-блондинистой горничной. И слышны отрывистые фразы солдат — за дверью.

Так что можно догадаться: прибыл счастливый жених.

Значит, сейчас добрый дядя Валериан попытается объяснить старшему сыночку: по политическим причинам придется взять в законные жёны подержанный товар. Не новая, но дорогая вещь — лучше нетронутой, но дешевой. А к конкретно этой прилагается целый Илладэн — если повезет.

И еще нужно понимать: южане — безмозглые дикари и варвары. Поэтому не запирают женщин на «дамской половине». И не распихивают по монастырям. Так получилось, сынок. Придется брать, какая есть. Другой поймать не удалось. И за ней дадут не столь жирный кусок.

Элгэ стиснула зубы. И за этот предполагаемый разговор, что обязательно состоится — если еще не состоялся! — Валериан Мальзери тоже заплатит сполна! За то, что ее — свободную, по-илладийски образованную южанку — схватили, заперли, везли в цепях. Оскорбляли, едва не изнасиловали и не убили.

И за то, что сделали с Витом и Алексой! И посмели угрожать Диего!

Будь проклят Эвитан! Жаль, у него нет ни одного по-настоящему сильного врага. Чтоб пошел войной на эту змееву страну!

Объявись таковой — и уж Элгэ устроит, чтобы у него нашелся повод! Она сделает всё, чтобы открыть ему ворота Лютены. И уничтожить армию, неотвратимо идущую на ее Аравинт!

Будь проклят Север!

Как они посмели украсть ее жизнь⁈ И жизнь ее родных!

3

На лицо королишки возвращается краска, а вот Мальзери — бел от злости. Так ему и надо — по большому счёту. Но Бертольд Ревинтер слишком зол сам. Остается надеяться, что хоть выглядит хладнокровнее вечного соперника.

Его Ничтожество расстроен сегодняшним числом Регентов. Еще бы — лишился призрачного права голоса.

Зато обрадовался — когда любимый дядюшка получил новую игрушку. А с ней в будущем — солидный кусок земли. Если Диего Илладэн вовремя умрет.

Дядюшка ведь снабжает коронованного племянника запретными удовольствиями. Не первый год. И его за это нужно вознаградить! По-королевски. Сторицей.

Мальзери всё-таки дурак. И его расчет, что Александру отдадут ему, — дурацкий.

А сам Бертольд может злиться сколько угодно. Их трое — против четверых. Ревинтер, Герингэ и Всеслав на одной стороне — нарочно не придумаешь. Остальные дружно вырывали старшую илладэнскую герцогиню из монастыря. Чтобы затем рвать уже друг у друга.

Жаль девчонку. Но если выбирать из Гуго и Мальзери, выгоднее — первый. Тот хоть дурак круглый и в политику не лезет.

А отдать всех трех наследников Илладэна милейшему Валериану может додуматься только Всеслав. И Ганн — потому что союзник. Мальзери.

Сейчас слуги принесут ужин. Все подкрепятся и с новыми силами приговорят Аравинт. Король уже хилой лапкой махнул…

Последнее решение вызвало непривычный приступ гадливости. Больно уж омерзителен Гуго!

И напрочь исчез аппетит. Министр финансов чуть прикрыл усталые глаза. Это не мешает исподволь наблюдать за остальными.

Всеслав — равнодушная заснеженная гора. Вот-вот взорвется раскаленной вулканической лавой, выжигающей всё на своем пути.

Мальзери — бледен, как снег на свежей могиле.

Эти есть тоже не будут. Оба.

Ганн расстроен только за компанию. Он вообще в последнее время что-то подозрительно доволен. А Герингэ и для вида не грустит.

Эрику на всё плевать. Он вообще сегодня не особо трезв, что с ним бывает часто.

А Амерзэн и Его Ничтожество вот-вот пустятся в пляс. Эти двое сожрут всё. И всех — если позволить.

Торжественно распахивается дверь. И в кабинет почти величественно вплывает первая служанка.

Проснулся Ревинтер мигом. В чём тут же усомнился. Едва не ущипнул себя — побольнее.

Потому что сейчас он — определенно во дворце. А не там, где подобным вещам — самое место.

Восточная танцовщица — в очень скудном (почти прозрачном) шелку. Умудряется одновременно нести тяжелое блюдо с уткой в каких-то фруктах и изгибаться в танце. И не потерять ни одной из болтающихся на бедрах и груди тряпочек!

За первой полуголой девицей шествуют еще штук пять — и все с блюдами. А может, и больше — всех сразу не видно.

Бертольд никогда не считал себя ханжой. Но здесь вообще-то — государственный совет. Спасаясь от королевских вкусов, из развратного дворца разбежались все слуги-мужчины? Или в связи с болезнью кардинала дом крысеныша Карла успел превратиться в бордель?

Кстати о разврате. Алан забавно доложил о Ральфе Тенмаре.

В общем-то всё, как министр и думал. Старый герцог — мало ему служанок! — успел соблазнить двоюродную племянницу. После чего объявил ее невестой сына. Благо — тот в изгнании не обидится. Претензий из Квирины не пришлет.

А девица — глупа как пробка. Но не прочь завести молодого любовника.

Интересно, старик действительно ничего не заметил? Или просто сквозь пальцы смотрит на ее шашни? Прежний бы Ральф Тенмар не стерпел… но нынешний?

От внука наверняка избавился сам, но это — не доказать. Да и незачем. Для соперничества с Эриком хватит и оставшихся. Да и на дряхлого герцога теперь есть чем при случае надавить.

Может, его еще и совесть замучает — со стариками бывает. Даже с такими. Хоть с Ральфом Тенмаром на подобную удачу рассчитывать и не стоит.

А вот что лорд Таррент у Ива Криделя гостил и уехал — это уже интереснее. Зачем племянничек ездил к дядюшке? Советоваться?

Ничего, объявится в Лиаре. Там и потребуем ответа — о матери и сестре. А потом сдадим Всеславу. Хватит, мальчик, побегал — и хватит. Убил папу — пора платить. И если уж убил — так не попадайся. А Северному Волку хватит и намека. И суд тебе, Леон, не понадобится.

Сопляка пришлось бы убивать в любом случае. Когда вернется Роджер. Или когда…

Или! Но если это сделает кто другой — тем лучше.

Ну, наконец-то можно отодвинуть тарелку! И наконец-то убрали полуголых баб. Всех, кроме той, кого Гуго Амерзэн захапал себе на жирные колени.

Спорить с королевским дядей никто не станет. Не тот повод.

Значит, девка там и останется. Можно заседать дальше.

Глава 2

Эвитан, Тенмар — Лютена.

1

Ну, вот и всё. Последний взгляд на ставшую почти родной комнату. Чуть ли не пленницей чувствовала себя здесь порой. Игрушкой прихотей вздорного старика.

А сейчас кажется — век бы с замком не расставаться. Как и со стариком. Не говоря уже о Катрин!

Торопливо смахнуть глупую слезу! Ральф Тенмар первый же и посмеется над расчувствовавшейся дочерью Карлотты Таррент!

Ирия развернулась и направилась вниз. Вслед за уносящими сундук слугами. Да, в Тенмар прибыла верхом и налегке. А в Лютену едем с сундуком и в карете. Герцогская племянница, титул обязывает. Дядин.

Да и платьев нашили… Не иначе — предполагается, что фальшивая баронесса с балов вылезать не будет. Ибо носить такие в Ауэнте вряд ли уместно.

Если б не подлость Регентского Совета — графиню Таррент вывезли бы в свет еще прошлым летом. Вывез бы отец. Живой, не женатый на Полине. И не сломленный провалившимся восстанием.

Минуя Ральфа Тенмара, лихо вздыбившего вороного коня — бедный Вихрь! — Ирия с вызовом усмехнулась нарисованному герцогу. Коему «великий Готта» щедрой кистью убавил лет двадцать.

Ирия вернет себе имя — что бы ни говорил дядя Ив о «дымах и огнях»! Она — дочь своего отца и от него не отрекалась. Ирия Таррент не останется на всю жизнь Ирэн Вегрэ!

Катрин крепко обняла «племянницу». Девушка лишь на миг ткнулась лицом герцогине в затылок — прямо в седые косы… Сердце защемило.

Мать Анри стала первой, кто по-доброму встретил здесь отверженную изгнанницу четыре месяца назад. Тогда заснеженный Тенмар казался зимней норой смертельно опасного зверя. Теперь — крестьянские детишки все ручьи и лужи запрудили корабликами. Соорудили из чего попало. От деревяшек до старых башмаков.

Как здесь, наверное, красиво летом! Когда Ирии в замке уже не будет… Доживет ли до лета старый герцог Тенмар?

И точно не доживет до возвращения Анри!

Боль перехватила горло, не дав выговорить ни слова. Анри больше никогда не увидит отца, а старый герцог — единственного выжившего сына. К Темному бастардов — раз Тенмарский Дракон их терпеть не может, а они его ненавидят!

Какие бы грехи ни были у Ральфа Тенмара — такого он не заслужил. А Анри, у которого грехов нет и никогда не было, — не заслужил тем более.

И, можно подумать, папа заслужил смерть от рук жены и сына!

Успокаивающее прикосновение жестких теплых рук. Герцог.

— Будет, будет… — Ральф Тенмар непривычно мягко отстранил жену. И в свою крепко очередь сжал в объятиях племянницу. — Тебя найдут… — совсем тихо прошептал он. — С тобой встретятся. Всё еще изменится. Жаль, ты — не моя дочь!

Ирия не удержалась от последнего, прощального взгляда. Из окна кареты, уносящей юную авантюристку прочь. В дожди и ветры ранней весны.

Они так и стоят у ворот старинной громады замка. Хрупкая, давно немолодая женщина в темной меховой накидке, седые косы отливают бледным серебром. И высокий, несгибаемый старик, чье гордое лицо еще хранит черты былой чеканной красоты.

— Госпожа Ирэн, я никогда не была в Лютене! — Мари не обрадована, а испугана. — Говорят, там много злых людей…

— Злых и добрых людей полно везде, — вздохнула Ирия. — В Лютене ли, в провинции…

— Но там есть Пляшущий Двор…

— Есть.

— А почему его так назвали? — осмелела служанка. В отсутствие Ортанс и Ральфа Тенмара. — Там все танцуют?

— Нет. Это в честь пляски висельника на веревке… — «баронесса» осеклась, но поздно.

Не следовало говорить о смерти — в присутствии столь близко соприкоснувшейся с ней Мари. Как и брать бедняжку с собой.

Но и оставить в Тенмаре одну — нельзя тем более. Старый герцог заслуживает доверия. Но не в отношении Мари. Он пощадил ее ради племянницы. Но если вдруг бывшая любовница Люсьена Гамэля останется в замке одна… Трудно ли потом заявить, что она сбежала с каким-нибудь наемником?

А собственная привычка столь зло шутить — помогает. Прогнать страх. И не сойти с ума от всего, что творится вокруг.

Помогает, но больно бьет по окружающим.

Ирия должна Мари. Хоть, будем надеяться, та никогда об этом не узнает. И нельзя позволять себе забыть, что сама «Ирэн Вегрэ» не переживала свалившегося на бедняжку. Ее-то собственный ненаглядный жив-здоров. Небось, новые смертные приговоры подписывает. Другим влюбленным в него дурам.

Две недели… или три — путь на север, в Лютену — они проведут вдвоем с Мари.

На север… Как быстро привыкаешь. Из Лиарского замка Лютена казалась югом.

Прошлое опять исчезает в дымке. А судьба заново расставляет фигуры.

«Тебя найдут. Всё еще изменится», — сказал Ральф Тенмар.

Кто найдет? Что изменится? Почему он ничего не сообщил заранее — желательно поподробнее? Опять не сообщил.

В какие еще тайны старик забыл посвятить «племянницу»? И какие приоткроет в ближайшее время? И почему не лично?

2

Птицы в этом саду не боятся людей. Пернатые насмешники только вчера или позавчера прилетели из Мидантии или Квирины. И теперь издеваются над Леоном. Как и притворно огорченный слуга. Со скорбной миной сообщил приезжему «юному господину», что «господин баронет Витэ вместе с господином виконтом Вегой» уж три дня как отбыли в Илладэн. В поместье оного господина Веги.

Если у господина лорда Таррента что-то срочное — он может оставить письмо здесь. Или отослать в Илладэн. Или самому нанести туда визит.

За безупречной вежливостью доверенного холуя так и сквозит насмешка. И Леон его прекрасно понимает. Кто уважает лорда, разъезжающего по чужим землям с эскортом из трех человек? Конечно, любому лакею хватит наглости предложить такому «господину» «оставить письмо». Может, и дойдет через полгода. Если виконт Витэ соизволит прочесть.

А можно ведь и просто послать подобного лорда подальше. В поместье Веги в Илладэн, например!

Зачем Леон вообще послушался дядю⁈ Какой смысл ехать тайно — если, чтобы добиться даже столь ничтожных сведений, пришлось назвать имя? Кто вообще станет говорить с «путешествующим инкогнито»?

А теперь лакей еще и донесет! Запросто. Возможно, за голову Леона уже назначена награда! И немаленькая.

Что делать? Куда ехать? В Лиар — домой? Нельзя!

Назад, к дяде Иву? Тем более.

Куда⁈

В Лютену — сдаваться? Авось не казнят, а только засадят в Ауэнт — до конца дней⁈

Или в Илладэн? Искать загадочного буяна и дуэлянта Игнасио Вегу? Вот обрадуется-то незваному гостю виконт! Он, судя по описанию дяди, как раз еще тот мерзавец. И свихнувшийся на дуэлях садист.

Некуда ехать, негде прятаться! Травят как загнанного зайца.

Может… Да, возможно, наилучший выход — застрелиться!

Если бы вернуть всё назад! Леон не пришел бы тем вечером к Полине. Ведь можно было подождать, пока Ирия действительно наломает дров! Там и ждать-то оставалось недолго — у сестры был бешеный нрав. Но судьба вновь сыграла против Леона Таррента! За что его так невзлюбили даже высшие силы, за что?

Неужели он нигде не найдет места преклонить несчастную голову?

Чужой сад, чужой особняк — посреди чужого герцогства. Холодит лицо одинокий ствол всё еще по-зимнему голой яблони. Неужели здесь всё и кончится? Будущее, надежды, сама жизнь⁈

Горький комок неотвратимо подкатил к горлу, в глазах защипало. Больше всего на свете хочется зарыдать — горько и надолго! Пока кто-нибудь — Творец или Темный — не сжалится, не придет и не поможет!..

— Ваша светлость! — Генри, товарищ детских игр, почти сверстник, тронул Леона за плечо. — Поедемте на постоялый двор какой-нибудь. Отдохнете, согреетесь. Поедите, опять же… Холодно здесь.

Таррент с благодарностью взглянул на него. С тех пор как Леон в полной мере осознал себя будущим лордом и наследником титула — прекратил дружбу с Генри. И не заговаривал с ним иначе, как с целью отдать приказ. Лет восемь. Хорошо хоть имя не забыл, как у других…

— Спасибо! — пробормотал Леон.

— Чего уж там, — Генри подвел лорду коня.

Потом с легкостью прирожденного наездника сам взвился в седло. Он добровольно вызвался в эскорт. И в Лиаре, и в Криделе…

— Ты знаешь, где здесь постоялый двор? — повернулся к бывшему другу Леон.

Вряд ли, но хорошо бы! Действительно — холод собачий. Хоть и весна, и юг!

Ветер… А еще холоднее — при мысли, что ближайшая таверна и горячая еда неизвестно где!

— Я приметил — в последнем селе, где мы проезжали.

Невыносимая тяжесть и отчаяние чуть отпустили. Так лесной клещ ослабляет хватку — под пламенем свечи…

Четверть часа пути — не больше! До отдыха, тепла, жизни!..

— Едем!

3

Можно подумать, если приговорить за вечер полкувшина крепкого вина — память станет чиста, как душа Эйды Таррент.

Вокруг на все лады гомонит таверна. Появляются и убираются посетители. А Алан всё сидит на прежнем месте. И впервые за два с лишним года требует в качестве добавки вина, а не еды.

Хозяин не узнаёт «дорогого гостя». И ценителя «пятнадцати способов приготовления мяса — по числу стран подлунного мира».

Не узнаёт, но пока не лезет с вопросами. Уже хорошо.

Не следовало заезжать к барону Криделю! Эдингем бежал от памяти. А она догнала его — в неприметном, старомодном поместье.

Ну почему, почему столько знатных родов Эвитана в родстве друг с другом? Почему скучнейший, консервативнейший барон не всегда хранил верность жене? Почему его «воспитанница» так похожа на Эйду Таррент? Черты лица, улыбка, печаль в глазах…

Или дело не только и не столько в родстве? Просто все хорошие и невезучие девушки чем-то схожи друг с другом?

Нет. Ирэн Вегрэ — девица совсем иного сорта, а сходства между ними не меньше.

Ирэн, Мари… В скольких еще женщинах Алан будет ловить знакомый овал лица, поворот головы, тихий мелодичный голос? И напрасно искать бездонную глубину глаз-озер в кукольных очах манерных девиц, «получивших приличное воспитание»…

Надо же, кувшин опустел!

Эдингем вскинул внезапно отяжелевшую голову. Собрался громогласно позвать хозяина. Спит он там, что ли? Тут у гостя выпивка кончилась!

И на миг заколебался. Встретился взглядом с насмешливыми глазами Риккардо. Тот как раз направляется к соседнему столу.

— Капитан Гарсия, идите сюда! — Алан неуклюже махнул рукой. Едва не сбил на пол пустой кувшин.

Ну и пес с ним — всё равно вино кончилось!

— Белого вальданского! — бросил южанин спешащему к ним хозяину. — И кемета.

— Вы — любитель кемета? — довольно связно поинтересовался Эдингем. Вскидывая руку, чтобы привлечь внимание трактирщика. — Красного илладий…

Узкая рука в черной с серебром перчатке стремительно пришпилила запястье Алана к потертому столу.

— Вы будете пить кемет, — холодно произнес Гарсия.

— Что?..

— Ничего. Вы — безобразно пьяны, капитан Эдингем.

— Ну и что? — нахмурился Алан. — Вы всяко пьете чаще меня.

— Возможно. Но меня вы в подобном состоянии пока не видели.

Эдингем опомнился. Не хватало поссориться еще и со своим.

Да и в самом деле — хватит пить! Завтра на службу… И так придется брать тавернского извозчика. Не опираясь же на Риккардо в особняк Ревинтера идти.

Надо было заявиться не в «Славу Лютены», а в «Серебряную шпагу», например. Туда часто ходят всеславовцы — можно нарваться на драку. Или еще лучше — на дуэль!

Конечно, Гарсия навещает «Шпагу» постоянно. Как раз с этой целью. И отступника еще ни разу не задели. Иначе Алана среди прочих неприятных новостей встретило бы известие о недавней дуэли.

Хотя Гарсия для словеонцев — пусть и бывший, но «свой». А уж Эдингем-то драку найдет!

— И что же с вами произошло? — илладиец придвинул к собеседнику кемет. А сам отхлебнул вальданского.

Вот забавно. Алан раньше думал, что сладкое предпочитают только дамы. Ошибся. В очередной раз. В который по счёту? С тех пор, как принял Эйду за… ту, кем она никогда не была.

— Я — действительно завсегдатай кабаков. Особенно в последнее время. Но вы-то, Эдингем… Безупречный служака!

Издевается или отвешивает комплимент? Щедрой рукой? То есть голосом….

Алан не понял. И решил не заострять внимание.

А рассказывать… О чём? Об Эйде? Он еще не настолько пьян.

Да и что может понимать в любви наемник чуть не на десять лет старше Эдингема? Красавец, кому вряд ли откажет хоть одна женщина?

— А что тут говорить? — бросил Алан.

Вот привязался! И ведь Эдингем сам позвал его за стол. На свою дурную голову!

А обжигающую горькую дрянь лучше хлебнуть залпом — вот так! Действительно — в голове начало яснеть. Ну и хорошо.

— А все-таки?

— Одно задание монсеньора Ревинтера я провалил. В Тенмар тоже съездил не блестяще…. — Монсеньор Эдингема даже принял не сразу, но об этом упоминать незачем. — А когда вернулся в Лютену — узнал, что здесь все веселятся. Послезавтра — двойная свадьба.

А это-то к чему приплел? Грандиозная подлость, что вот-вот свершится на их глазах, — всего лишь последняя капля перед сегодняшней пьянкой. Алан в глаза не видел илладэнских герцогинь. Так с какой стати должен о них беспокоиться?

И всё же, когда уезжал — Александре Илладэн ничего не угрожало. А сейчас — запросто.

Она похожа на Эйду. Кроткая, мечтательная, печальная…

Изумрудные глаза Риккардо странно сверкнули. И Эдингем впервые подумал, что тому-то как раз, возможно, небезразлична судьба дочерей покойного герцога Алехандро. Гарсия ведь вырос в Илладэне…

— Да! — брякнул Алан. — «Дядюшку» Гуго за это пристрелить мало!

Сейчас какой-нибудь шпион за соседним столом побежит с доносом. О крамольных речах — против эвитанского принца.

Сколько за это полагается — пожизненное заключение в Ауэнте? Плевать!

— Почему же — мало? — прищурился Гарсия. — По-моему — в самый раз.

Ритэйнец вскинул на него враз протрезвевший взгляд. И никакого кемета не нужно!

— Вы имеете в виду?..

— Именно то, что сказал, — зеленые глаза больше не смеются. — Вы со мной, Эдингем?

То ли в пропасть, то ли в Ауэнт. А то и прямиком на плаху!

— Да.

— Вашу руку, Алан.

Глава 3

Эвитан, Тенмар. — Аравинт, Дамарра.

1

Если верить лекарю — старый герцог Тенмар должен прекратить пить вино. Тогда протянет еще лет несколько.

Не пить вина и кемета. Не есть жирного, жареного, острого, сладкого, кислого, соленого… Еще — вовремя ложиться спать.

А может, вообще сразу застрелиться?

Ральф Тенмар наполнил очередной бокал. И поудобнее устроился в любимом кресле. Сегодня пришлось придвинуть его ближе к камину. Можно было позвать слуг… или вообще звать их по каждому поводу? Чтобы вино, к примеру, не наливать самому. Раз уж теперь опять приходится.

Проклятье, раньше он эту дубовую рухлядь поднял бы одной рукой! Хоть правой, хоть левой. Еще лет двадцать назад… даже пятнадцать!

Обитая синим сукном скамейка у ног — пуста. Можно усадить на нее любую из приученных к покорности служанок. Можно — собственную жену. Или жену любого из бастардов. Ни один не посмеет отказать…

Только — зачем? Ни в одной из этих женщин нет такой бешеной гордости и дерзкого упрямства, острой язвительности и дикой горечи.

В юности Ральфу Тенмару нравилось полынное вино. Терпкое и горькое. Такое тянет пробовать вновь и вновь. Тех, кто разбирается в винах. Большинство предпочтет дешевую сладость.

«Жаль, ты — не моя дочь».

Его дочь и не могла вырасти такой. Пока он был в силе. Анабель была тихой и покорной — как и ее мать. Ральф знал, какого поведения ждет от женщин своего дома. Но сам любил совершенно иных. Таких, как Карлотта Гарвиак и Ирия Таррент. Никогда не умевших покоряться. И не знающих, что такое смирение.

Старый герцог горько рассмеялся. Да, пожалуй, действительно жаль, что Ирия — не его дочь. Тогда было бы легче. Даже он не посмел бы так думать о собственной крови.

Зато теперь сколько бессонных ночей Ральф провел в бесплодных сожалениях, что не в силах стать моложе лет на двадцать… или хоть на пятнадцать! Когда еще укладывал в постель молодых красавиц. И неважно, что их туда влекло — остатки его красоты, репутация Тенмарского Дракона или его титул.

Герцог ближе придвинул перо и бумагу. Трудно изложить жизнь на нескольких листах. Но Анри заслуживает об отце правды. И будем надеяться — узнает.

Скажи кто-нибудь лет пятьдесят назад молодому Ральфу Тенмару, что доживать век он станет побежденной старой развалиной, — герцог рассмеялся бы шутнику в лицо. А может, еще плеснул бы туда вином. И вызвал забавного наглеца на дуэль.

Это же надо такое сказануть! Ведь всем известно, как следует жить. Взять от жизни всё и умереть в хорошей драке. Зачем тянуть до сорока и дальше — когда силы пойдут на закат?

Он так и жил. Дрался до последнего, не прощал предателей и убивал врагов. Любой ценой добивался понравившихся женщин и избавлялся от соперников. В двадцать лет Ральф Тенмар был молодым и яростным волком, уже полюбившим вкус добычи. Завзятым дуэлянтом и отчаянным игроком с судьбой. И неукротимым и беспощадным противником — для любого, посмевшего встать на его пути. Будь то хоть сам король!

К тридцати слава герцога Тенмара как лучшего фехтовальщика и стрелка Эвитана (а также развратника, сердцееда и опаснейшего врага) гремела по всей стране.

А вот сороковой рубеж он встретил в отставке. Фредерик не посмел казнить блестящего полководца и героя, боготворимого всей Лютеной. Не посмел — даже застав в спальне королевы. Что ж — Анна Аравинтская того стоила. Немудрено, что Анри не смог пройти мимо ее дочери. Красотка Кармэн, по слухам, во многом превзошла мать. Даже ее!

Прекрасной Анны тоже уже нет — как быстро пролетела жизнь…

В сорок Ральф Тенмар — отставной вояка, гроза и непререкаемый авторитет всех вассалов и отец множества бастардов, коих давно перестал считать, — нашел отличный способ отомстить королю. В тот год Фредерик положил глаз на Катрин Дианэ — сироту и богатую наследницу. Впрочем, последнее сластолюбивого короля не интересовало. Он прочил девушку себе в фаворитки, а не в жены. В отличие от Ральфа Тенмара.

Герцог и сам был далеко не беден, но — деньги к деньгам. Да и пора обзавестись законными сыновьями. Это приструнит бастардов. А также их матерей, отчимов и прочую родню.

Похитить Катрин на полдороге к ее имению — проще простого. Немногочисленный эскорт девушки, услышав имя герцога Тенмара, даже не пытался сопротивляться. А сама она, готовая на всё, чтобы избежать роли королевской любовницы, только обрадовалась нежданному спасителю.

Как же король был уязвлен! Но против законного брака пойти не посмел. Даже Арно Ильдани с его помешательством на справедливости решал такие вопросы при помощи не судов, а свадеб.

Тогда Ральфу казалось, что он не ошибается ни в чём…

А теперь, много лет спустя, даже не узнать, какая из ошибок стала роковой. Их ведь допущено так много…

Нужно было удержать Анри! Тогда — еще шестнадцатилетнего мальчишку. Ведь причина ссоры и тогда была и теперь кажется пустяком. А сын ушел…

Втайне Ральф им даже гордился. Сам таким был! Волчонку тесно в одном логове со старым волком.

Ничего. Вернется. Другим. Когда найдет собственное место в жизни. И поймет, что семья — это всё. А пока — пусть ищет себя. Отращивает клыки и точит когти.

Двор принца Ильдани — не так уж плох. Еще лучше — королевский. Но что там делать сыну того самого маршала Тенмара?

К тому же, вечный рогоносец Фредерик проводит дни и ночи в кутежах. Пока его младший брат обороняет рубежи Эвитана. Дело мужчины — война. Анри на месте именно там.

Ральф не возражал, когда на следующий год к брату уехал Мишель. На седьмом десятке — самое время гордиться не своими деяниями, а сыновними. И думать о будущих внуках.

Но Анри не возвращался. И не приезжал. Ни разу.

И Ральф сорвался. Когда родительский дом покинул и Сезар — старый герцог совершил вторую роковую ошибку. Не только официально признал сразу трех бастардов, но и позволил им поселиться в окрестностях замка.

Дерзкий мальчишка испугается угрозы лишения наследства… должен испугаться! Сам приползет!

Потом… потом оставалось только скрипеть зубами. Старость не только убавляет силы телу, но и притупляет ум. Герцог Тенмар забыл, что сам бы не приполз ни к кому и никогда.

Но ненужные незаконные сыновья торчали теперь под боком. А Анри… Анри назло отцу писал длинные теплые письма «дорогой матушке». С короткими — раз в сезон — «пожеланиями здоровья батюшке».

Ну сколько, сколько можно выдерживать гордость⁈ Неужели наглец ждет, что отец сам к нему приползет, размышлял тяжелыми бессонными ночами герцог Тенмар. Катрин ездила к сыну, сам Ральф — никогда. Но каждый такой визит одинокий старик глушил неразбавленным вином.

Анри даже братьев перетащил на свою сторону. Ральф сам на его месте вел бы себя так же. Оскорблений он и в юности не прощал — ни отцу, ни матери.

Но, Темный и все змеи его, — лучше бы Анри хоть что-то взял от Катрин! Иногда покорные сыновья — это тоже неплохо.

Прохлопавший ушами измену двух жен Фредерик был мерзавцем — что простительно. И дураком — что хуже всего. У него хватило ума или глупости перед смертью изменить завещание. Назначить в Регенты к сопливому недоумку-сыночку самого толкового из своих братьев. Арно Ильдани.

Этим старый рогоносец благополучно обрек брата на смерть. И ладно бы только его! Подыхающий то ли от болезни, то ли от яда коронованный болван и сам не знал, что, подписывая тот клятый клочок бумаги, сполна мстит герцогу Тенмару!

'Лучше, если Вы узнаете это от меня. Корнет Сезар Тенмар погиб вместе с сюзереном, принцем Арно Ильдани.

С глубоким сочувствием Вашему горю, генерал Александр Коэн'.

В ту неделю Катрин поседела — разом. А сам Ральф, стиснув зубы, поднялся после удара лишь потому, что знал — это еще не конец. Если можно спасти хоть что-то — он спасет.

Регенты потребовали присяги — присягнул. Им понадобилась в заложницы племянница — отдал. Если дураки-узурпаторы с какого-то перепугу решили, что Ральф Тенмар дорожит племянницами, — пусть забирают. Он может еще и бастардов до кучи подарить — хоть всех сразу. Вместе с семействами!

С племянницей, как выяснилось, Ральф тоже промахнулся. Причем серьезно. Ее собрались не убивать, а связать брачными узами с «принцем» (видали мы таких принцев — сами одного едва не породили) Эриком Ормхеймским. С целью сделать его наследником титула Тенмар.

Ничего! Все их планы полетят к змеям — когда старый герцог добьется помилования для сыновей. Но для этого нужно сохранить жизнь и свободу. Хороший игрок отдаст почти все фигуры — если оставшимися загонит врага в «кардинальский триумф».

Ничего! — сцепил старый волк зубы, узнав о смерти Мишеля…

Лишь когда сообщили о гибели Анри — непобедимый герцог понял, что проиграл.

Хотелось выть! Пронзительным воем дряхлого загнанного зверя, на чьих глазах гиены загрызли волчат. А сточенные старостью зубы уже давно бессильны!

2

Сегодня полынное вино горчит особенно. Как всегда, когда пьешь его в одиночестве.

Нет, того, кто рассказал бы молодому Ральфу Тенмару его будущее, он даже, возможно, оставил бы в живых. Больно уж смешно!

Увы, судьба тоже смеется над чужой гордыней. И в ее смехе нет ничего человеческого.

Как любой здравомыслящий, уверенный в своих силах человек, герцог Тенмар никогда не верил в магию. Пока был силен. А утопающий схватится и за соломинку.

Что ему оставалось, кроме туманных легенд? На что еще надеяться опальному, осиротевшему старику, чьей смерти с нетерпением ждут сразу трое им же самим сдуру признанных бастардов и один брат короля?

В юности Ральф Тенмар читал о битвах и победах. На вершине зрелости — об интригах. Теперь пришло время магии и древних колдунов.

К концу первого года случилось то, чего старик не ждал и сам, — он поверил. Это было на самом деле. Магия существовала. Пусть давным-давно, но она — реальность, а не легенды. Сила древних королей Тенмара на протяжении веков раз за разом отбрасывала врагов от границ. И бесследно исчезла сразу после принятия дураками-предками веры в Единого Творца Всего Сущего.

Король Адальстэйн был умным политиком. Навсегда обезоружил сильнейшего врага — древний Лингард. Ральф Тенмар сам поступил бы на месте далекого предка так же. Уничтожить на корню силу врага дорогого стоит.

Но при этом великий король лишил последнего потомка единственной надежды. Лингард давно стал Лиаром. А сын Адальстейна с потрохами продался эвитанской церкви — чем погубил еще и силу Тенмара.

Тем не менее, крохи надежды оставались. Точнее — могли б оставаться, если бы…

Королевская, а затем герцогская династия Тенмара не прерывалась ни разу. Ральф — прямой потомок то ли героя, то ли глупца Адальстейна. И рожден определенно в Тенмаре. В границах древнего государства. Это имеет огромное значение.

Ральфу попадалось упоминание об одном тенмарском принце, появившемся на свет на Севере. Сам бедолага так и не смог пробудить в себе Силу. Но вот его сын, рожденный уже в родовом замке…

Следовательно, пропущенное поколение ничего не значит. Одно. А сколько миновало за четыреста лет? И… значит, где-то, неизвестно где, тлеет и Сила Лингарда. Дожидается возвращения на родину.

К сожалению, во-первых — старый герцог так и не смог понять, как просыпается магия древних. Никто из современников не соизволил описать то, что тогда было естественнее дыхания. Им ведь и в страшном сне не приснилось бы, что придет день — и потомки забудут всё.

Впрочем, одна догадка была. Правда, это легенда не Тенмара, а Мэнда, но… Но зато совпадает по времени — герцог тщательно сверил детали. В древности было так много схожих историй у разных народов, что запросто верна и эта.

Да и терять уже нечего. По легенде в качестве воздаяния грозит то ли утрата души, то ли жуткое посмертие. Очередные сказки для трусливых дураков. Ничего прижизненного и по-настоящему страшного.

Душа (если она есть) исчезнуть не может — без нее невозможно жить. Тогда способ пробуждения магии становится бессмысленным. Получить Силу и умереть — так, что ли?

А по части посмертия… Светлый Ирий Ральфу и так не грозит — грехов многовато.

Увы, и во-вторых — в Древнем Тенмаре правило немало славных королей. Но среди них Ральф не нашел ни одного, в ком Сила проснулась после семидесяти. «Ранние годы», «первая охота», «первые объятия юной красавицы» — всё, что угодно. Кроме того, что необходимо позарез!

А значит — для него самого уже слишком поздно. Безнадежно поздно. Сыновей у него больше нет. А еще одного он воспитать не успеет. Даже если найдет сговорчивую служанку, готовую безропотно отдать родное дитя уже бесплодной герцогине.

И именно тогда появилась зеленоглазая лиарская девчонка.

Ральф Тенмар всё понял сразу. Слишком долго искал и сверял. Будь он когда-то умен хоть вполовину нынешнего — заметил бы след Силы еще в Карлотте. Именно след — бледную тень.

Бедняжка Карлотта — достойный противник, коего так и не удалось сломить. Именно такой могла быть Исольда Лингардская. Какой удар получила бы Каро — узнай она, что могла стать почти всесильной. И утратила всё — лишь потому, что родилась на Юге! Вот от такого она не оправилась бы никогда.

В любом случае, Карлотта проиграла. А сам Ральф, возможно, выиграл. Этот«смертник» дойдет до одиннадцатой линии. И станет сильнейшей фигурой.

Прямая наследница Силы Древнего Лингарда! Не подозревающая, кем может стать, загнанная в угол… И всё равно готовая грызть врагов до конца. Ей следовало родиться его дочерью, а не слабовольного сопляка Эдварда Таррента!

И вот для нее еще точно не поздно!

Дело за малым — точнее, за главным. Герцог Тенмар по-прежнему не знал, как пробуждается Сила. Пока он думал о собственной жизни, риск казался естественным. Но рисковать единственной наследницей Силы — незачем. Эту карту нужно разыграть грамотно и с умом.

Определенные стадии посвящения выяснить удалось. Вода, Огонь, Смерть.

Наверняка, были и другие. Например, тут так и напрашиваются Воздух с Землей. Но о них Ральф ничего не нашел. Да и с упомянутыми стихиями не всё ясно. «Смерть» — чья-то гибель от руки посвящаемого? Или за него может убить, к примеру, близкий родич?

Еще вопрос — кого именно лишать жизни? Ясно, что не первого встречного. Тоже родственника? И нужно ли для этого особое место, или сойдет любой темный угол замка? Опять — ноль сведений.

Все прочие стадии, кроме Смерти, могли сопровождаться «родственным» жертвоприношением, а могли и обойтись. От этого тоже зависит что-то важное, но герцог так и не нашел, что. Как не разобрался и в их очередности.

Во всяком случае, гибель Люсьена не помогла. Ну и Темный с ним. От щенка всё равно пора было избавляться. Его папашу Ральф оставил для второй попытки. Спустя полгода — чтобы не вызвать подозрений.

Но теперь не хватит времени… С этим пусть разбирается Анри. Или Ирия. У них будет для экспериментов целых три семейства. С лихвой хватит. На худой конец — есть еще девчонкин братец-слизняк.

Герцог Тенмар тяжело вздохнул. Теперь осталось всё это записать. Ему самому — жить недолго, но Ирия… Она найдет способ отомстить вместо старого герцога!

И Анри — жив. Нечаянный подарок судьбы. Увы, сыну — тоже далеко не семнадцать. Но, возможно, для него еще не поздно.

А если и так — научит собственного сына. Больше Тенмар Силу не утратит!

В другой ситуации Анри пришлось бы долго всё объяснять. Он не поймет. Ральф сам бы в его возрасте не захотел понимать. Да и уговаривать — некому. Старому герцогу не протянуть еще несколько лет.

Ральф опять проиграл. Он не увидит мести за Мишеля и Сезара.

И выиграл. Есть кому продолжить его дело…

Убедить Анри — действительно трудно. Но к счастью — слова не понадобятся.

3

Его Величество король Мэнда Мигель Первый выказал себя «добрым братом и верным союзником». По крайней мере — на бумаге. А значит — выбора не осталось. Грегори едет в Мэнд. И туда же Кармэн отправила бы Виктора с Арабеллой, если бы… Если б королю Мигелю можно было доверять.

Говорят, он не похож на своего сумасшедшего отца. Говорят, уничтожил кровавый зловещий культ, коему с восторгом поклонялся покойный Симеон Третий. Возможно.

Но Мэнду по-прежнему никто не доверяет. В качестве послов туда отправляют исключительно бессемейных. А торговать ездят лишь самые отчаянные головы.

И ни тех, ни других сундуками золота не выманишь просто погулять по столице. Даже с охраной. Даже с личной — привезенной из родной страны. И даже при свете солнца. И уж лет тридцать не находится столь ненормальных, чтобы отправиться в Мэнд попутешествовать. Такой дурной славой не пользуется даже Элевтерис.

А Кармэн отсылает в это змеиное кубло Грегори. Кузена и сына не просто дяди — лучшего друга!

Потому что здесь для парня — еще опаснее. Дядя Георг собирает армию, но что толку? Эвитан сомнет их в мгновение ока. Эвитан, из которого Кармэн не смогла вырвать Элгэ и Александру! Верные люди, отправленные на выручку девушек, сгинули бесследно — ни единой вести. Пропали на полдороге.

И лучше уж Грегори угодить в обросший зловещими легендами Мэнд, чем в Лютену — в цепях. От старых преданий никто еще не умер. А вот от лап королевских палачей…

А еще — завтра дорога предстоит не только Грегори. И как ни опасен путь сына Арно — еще труднее дорога Его Высокопреосвященства.

Кармэн стиснула зубы. Его Святейшество Патриарх не ответил на письменное прошение главы Аравинтской церкви. Отвергнет ли и мольбу, высказанную лично? Откажется ли видеть кардинала Евгения?

А того не удалось отговорить. И как же хочется верить хоть во что-то! Схватиться за соломинку. Живую.

Только ее запросто сломает вихрь грязной игры под названием «политика».

Неужели — всё⁈ Ауэнт либо Мэнд? Или смерть для Кармэн и детей? Или еще хуже — только для детей⁈

Почему ее не зарезали гуговские подонки — двадцать с лишним лет назад? Зачем она спряталась на том чердаке?

Тогда ее убили бы не сразу. Но лучше умирать несколько часов, чем хоронить рожденных тобой! Или знать, что они переживут тебя лишь на час.

Будь всё проклято!

Отбросив на край дядиного стола письмо короля Мигеля, «несгибаемая» Кармэн разрыдалась. Столь громко, что не сразу расслышала с силой дернувшуюся дверь. На которую затем обрушились нетерпеливые удары кулаком. И почти сразу — ногой в сапоге.

— Мама!

Конечно, Арабелла, кто же еще?

— Мама, открой, это Виктор! — К увесистым ударам хрупкой дочкиной ножки добавились просто оглушительные — сына.

И напоследок — раньше, чем Кармэн успела взять себя в руки, чтобы подойти спасать дверь или хоть связно заговорить:

— Кузина, откройте! — Среди обрушившегося на бедное дерево беспощадного града ровный, уверенный стук Грегори выделился сразу.

О Творец, сколько их там? И кого привели еще? Полцветника «роз» и «фиалок», коим просто пока не прорваться мимо этой троицы? Или еще и дядиных чопорных придворных?

Герцогиня поспешно поднялась. Торопливо, но осторожно утерла слёзы. Быстрый взгляд в зеркало, гордо расправленные плечи. В улыбке — само спокойствие и доброжелательность. Кто плакал? Где? Уж точно не здесь!

Их всё-таки трое. И, судя по тому, как гурьбой кинулись обнимать, — никого матери и кузине обмануть не удалось. Слишком давно ее знают.

— Мамочка! — Арабелла если и хотела что сказать — от перехвативших горло чувств лишилась дара речи не хуже бедняжки Александры.

Здесь все не скоро забудут, как застенчивая Алекса когда-то чуть в обморок не рухнула, впервые увидев виконта Витольда Тервилля. Совсем как романическая дама…

Кармэн, ругая себя — дурищу стареющую! — вспомнив это, едва не разревелась вторично.

Удержалась. Потому что детей в коридоре — всё же не трое, а четверо. За спиной Виктора обнаружилась незаметная сначала Элен Контэ. Не менее встревоженная, чем остальные. Но уж точно — далекая от них по части решимости.

Вон как робко жмется к стене. Для полного смеха — к сапогу какого-то охотника прошлого века. То ли Энрике Завоеватель, то ли Диего Освободитель во всей красе браво крутит со стены лихой ус. И небрежно опирается на копьё — высоко над головой Элен.

Истребитель лесного зверья чем-то похож на Виктора — как и положено предку. У одной ноги валяется убитая лань, ко второй прильнула вполне живая Эленита…

— Идем в кабинет! — Кармэн невольно улыбнулась, обнимая Арабеллу и Виктора.

Какой он всё-таки высокий!

На ходу кивнула Элен — не отставай. Девочка — точно не шпионка. И раз уж ее привели с собой…

— Матушка! — Виктор упал на одно колено. Не дожидаясь, пока Грегори закроет мученицу-дверь.

— Матушка! — рухнула с другой стороны Арабелла. И, смутившись, тут же поправилась:

— Мамочка!..

— Матушка, я прошу вас!..

— Мы просим!..

Будь они в Вальданэ, Кармэн решила бы, что троица репетирует для нового спектакля. Так уже бывало…

— Мама, я прошу разрешения отправиться в Мэнд вместе с Грегори!

— И я!..

Элен молчит. Очевидно, набирается храбрости тоже просить разрешения поехать в Мэнд с Грегори. Не в Мидантию же — с Его Высокопреосвященством.

— Интересно, и откуда вы узнали про Мэнд? — притворно-строго поинтересовалась мать и кузина.

— От дедушки Георга! — хором ответствовали двое ее великовозрастных.

— Ну раз от дедушки… — Жаль, Кармэн — не многорукая богиня Дангом. Из языческих верований Ганги. Но и так умудрилась притянуть к себе всех четырех. — Вы поедете в Мэнд. Но не сейчас. Когда эвитанская армия войдет в Аравинт.

И у них не останется выбора. Потому что действительно — лучше Мэнд с его змеиными культами, чем лютенские застенки. Или мидантийские — для Виктора.

Но до тех пор Кармэн не отправит Грегори в змеиную пасть. Возможно, еще есть время. Возможно, Его Высокопреосвященство успеет. Найдет доводы, убедительные для Патриарха. И, возможно, эвитанский кардинал Александр вспомнит о былой дружбе и потянет время.

— Ура! — хором завопили в два голоса дети.

К счастью, забыв спросить: а что, когда Эвитан вторгнется в Аравинт, собирается делать их мать?

Глава 4

Эвитан, Южный Тенмар — окрестности Лютены. — Квирина, Сантэя.

1

Ехать в Илладэн без эскорта — безумие. А еще безумнее — возвращаться за ним, пытаясь нагнать.

Самое худшее, что лиарцы — даже эти трое! — скоро начнут задавать вопросы. С чего вдруг их лорд направился в Южный Тенмар? Зачем теперь без приглашения тащится в Илладэн? Зачем навязывается какому-то виконту? Почему позволяет так говорить с собой чужим слугам?

А убийство родного отца не поймет даже Генри!

Мили пролетали одна за другой. А Леон не мог заставить себя даже собраться с мыслями — не то что придумать выход.

Он устал, он больше так не может! Подобные игры — для взрослых, опытных интриганов. А Леон — мальчишка! Неужели во всём подлунном мире больше нет никого, готового ему помочь⁈

Что же — Леон хуже всех рожденных под солнцем и луной? Даже у разбойников с большой дороги есть верные друзья. Хотя бы среди подельников по шайке!

У того же отпетого мерзавца Роджера Ревинтера-Николса есть не менее подлый папочка, что вытащит сынка из любых неприятностей! Почему же судьба так — именно с Леоном? Ведь достаточно было просто не пойти в тот вечер к Полине. Вся жизнь сложилась бы иначе! Ничего бы не случилось!

Юноша смахнул выступившие на ветру слёзы. Плачь — не плачь, серому небу с низко нависшими тучами — Темный побери тенмарскую погоду! — плевать! Как и надоедливому мелкому дождю, и серой, расхлябанной дороге. На Леона теперь плевать всем!

Нет, хуже. Слёзы примут за проявление слабости. А лорд не имеет на нее права…

— Монсеньор!

Юноша не сразу понял, что послышалось в голосе Френсиса. Тревога!

Эти вооруженные люди в зловещих, черных масках выскочили из лесу, чтобы разубедить Леона⁈ «Всем наплевать…» Почему, темный побери, не всем⁈ Сколько их тут⁈ Десятка два?

Нет — человек десять-одиннадцать… Но это — уже неважно. Против четверых — с лихвой хватит.

Четверых? Двое явно заколебались — едва живое черное кольцо неотвратимо сомкнулось вокруг обреченных путников.

Змея, змея — человеческая змея! Не зря церковь проклинает этих ползучих гадов!

Юноша окончательно пал духом. Только бы быстро…

Нет! Творец Милосердный, спаси еще раз! Честное слово — последний!

Генри отчаянным прыжком вперед заслонил Леона. Сильные руки ощерились воронеными стволами. Бывший друг лорда Таррента стреляет лишь с правой. Но разбойникам об этом не известно.

Двое жалких трусов приободрились — тоже схватились за оружие. Надо оставить их без половины жалования за последний месяц. Едва не бросили своего лорда! Рождает же подзвездный мир трусливых слизняков, готовых чуть что — нарушить присягу!

Мысли приободрившегося юноши оборвал голос одного из разбойников:

— Я бы предпочел обойтись без лишнего кровопролития, господа. Умрет лишь один из вас.

Ледяной пот заструился по спине. Где же Леон уже слышал этот холодно-вежливый баритон?

— Подумайте хорошо, стоит ли вам драться за отцеубийцу?

Лорд Таррент рухнул в бездонную пропасть. В провалы черной маски холодным презрением глянули черные глаза Клода Дарлена. И всё встало на свои места.

— Да, господа, сей юноша собственноручно всадил нож в грудь покойного лорда Эдварда Таррента — своего отца. Чтобы заполучить его титул и его женщину. А затем перевалил преступление на свою невинную сестру. Так достоин ли он жить, господа?

— Это — ложь! — язык прилип к гортани, слова продираются вороньим хрипом.

Всё не может закончиться вот так и здесь! Не нужно было уезжать от дяди. Теперь Леон попал в ловушку подлого мерзавца-секретаря!

Сейчас эти трусы отрекутся! Двое уже готовы, а сейчас и Генри…

— У дворян — своя честь, у меня — своя! — рявкнул тот. — Я присягал лорду Леону Тарренту. И я — не предатель. Прочь с дороги!

— Очень жаль. — Да кого жаль этому отребью⁈ — Но я обещал, что Леон Таррент не выберется живым из Тенмара.

Обещал⁈ Кому он мог такое обещать⁈ Неужели… дядя с ним заодно? Зачем? Ради наследства? Ив Кридель тоже метит на Лиар?

А Леон-то подозревал Полину, дурак! Из-за него теперь и она — в опасности! А он умрет здесь. И уже не сможет ни предупредить любимую, ни спасти.

Ее тоже ждет засада на дороге. И подлые негодяи в масках. Их не остановит, что она — женщина! Хрупкая, беззащитная… Подобным мерзавцам на всё плевать!

— Убейте их. — Как буднично! Даже без ненависти.

Сразу пять выстрелов грохнули по ушам. Юноша ошалело завертел головой. Откуда взялся дикий вопль, перекрывший даже этот чудовищный грохот⁈

Леон понял, что кричит сам. И не может остановиться…

Всё-таки Генри успел раньше этих гадов! И как ни странно — попал с обеих рук! Впервые в жизни…

Двое разбойников рухнули наповал. Жаль — всего двое!

А в Леона — промазали! Он не ранен… кажется. Неведомо как успел пригнуться.

Стреляй же, стреляй, дурак! Иначе умрешь!

Юноша торопливо прицелился — из-за плеча Генри. И разом вспотевшей рукой нажал курок.

Кажется, попал кому-то в плечо. Жаль — не Дарлену…

Выстрелить вторично Леон не успел — кто-то оттуда пальнул в ответ. Когда враг перезарядил оружие? Или было запасное?

Таррент успел нырнуть назад. А Генри осел в весеннюю слякоть. На его груди расцветает огромная ярко-красная роза. С рваными краями…

Полине отец подарил алые розы в день свадьбы. А больше возлюбленная Леона их никогда в руки не брала. Предпочитала более скромные цветы. В отличие от Карлотты. Карлотты и Ирии. Сестра любила всё яркое…

Юноша успел рвануть шпагу из ножен. И горячая боль прожгла живот. Глубоко-глубоко… насквозь.

Серое небо качнулось — застиранной простыней на ветру. Предательская земля ударила в спину. В лицо рванулись грязно-пепельные тучи. Готовые пролиться целым морем погребальных слёз…

— Добей его, — донеслось откуда-то сверху. Голосом негодяя и предателя, чье имя сейчас не вспомнить…

— Зачем? — Красная пелена осеннего заката заволокла небо. Сквозь нее голос Клода (а вот этого зовут Клод!) почти не слышен. — Он не заслужил легкой смерти. Уходим.

— Вы разве нас не отпустите? — Какой жалобный, умоляющий голос…

— И куда же вы пойдете — предатели, нарушители присяги? Нет, вас мы берем с собой.

— Но вы обещали…

— Жизнь, а не свободу, — Клод сухо, неприятно засмеялся. Совсем тихо…

Его почти не слышно — и хорошо. Леон не собирается слушать этого секретаришку. Лорд Таррент сейчас немного отдохнет и…

Юноша попытался встать… нет — пошевелиться. И на миг небо вдруг стало совершенно алым. Ярким, как былые платья Карлотты.

Вино из разбитого графина…

А потом исчезло всё.

2

Небосвод горит закатными красками. Неповторимой сине-алой хрупкой гранью весеннего вечера и ночи.

Небо — невозможно красиво, а тревога сжимает сердце. Где опять беда? С кем? Эйда⁈ Иден? Катрин? Старый герцог?

В последний раз такое было в зимний вечер у камина, рядом с герцогиней Тенмар. Под вой озверевшей вьюги за окном.

Кому было плохо тогда? А теперь? Не узнать. А значит — не стоит и разворачивать карету.

— Госпожа Ирэн! — Мари, шурша бледно-желтеющей прошлогодней травой, замерла чуть позади.

Ирия отступила на полшага влево. Не ко всем стоит поворачиваться спиной.

— Госпожа, мне страшно!

— Почему? — «Ирэн Вегрэ» обернулась к перепуганной служанке.

— Пойдемте лучше в дом. На такое небо нельзя смотреть!

Ну и не смотри.

— Это — просто закат. Очень красивый.

И зловещий, как… Ральф Тенмар.

— Когда такой закат — кто-то умирает! — Мари судорожно схватилась за свой диск.

Хорошо хоть не за фигурку — на другом шнурке. Надо будет на подъездах к Лютене снять с горничной все амулеты. Старик Тенмар разрешает двоеверие в своем герцогстве. А в Лютене — ну как леонардиты увидят?

И еще стоит объяснить наивной Мари: цвет неба, символизирующий неотвратимую смерть, — сказки старых бабок. Иначе небеса всегда оставались бы оттенка алого бархата. В подзвездном мире — миллионы людей. Кто-то да умирает — каждый час… даже минуту.

Потом Ирия обязательно всё это скажет. Но не сейчас. Для объяснений — слишком тоскливо на сердце. У обеих.

Папа погиб ночью — неба сквозь наглухо задвинутые ставни видно не было. И «баронесса» уж точно не напомнит служанке, что в ночь смерти Люсьена ни змеи с облаков не сыпалось. И оно было вовсе не алым. Просто черный холст, расцвеченный серебристой луной.

Все суеверия — глупости. Через три дня Ирия и Мари будут в Лютене. Там хватит и реальных опасностей. Совсем незачем добавлять к ним еще и придуманные.

3

— Джерри, Джерри, проснись! — Серж отчаянно пытался растолкать друга.

А тот мечется то ли в кошмаре, то ли уже в бреду. И никак не просыпается. А рука его — слишком горяча!

Кридель встревоженно приложил ладонь ко лбу Роджера. И чуть не отдернул. При всём отсутствии у Сержа лекарских познаний, ясно как светлый день — лихорадка.

Ничего не поделаешь — придется будить Анри. Хоть бывший корнет и предпочел бы не трогать сегодня командира лишний раз.

…Вчера, когда гладиаторов несли на опостылевших носилках под вой опостылевшей толпы плебеев, к ним сквозь людское болото пробилась старуха. Чисто одетая, с убранными под платок волосами. В руках — цветы. Пунцовые розы.

Только потому стража и пропустила, иначе бы… Серж слышал, какие ругательства изрыгал потом центурион — тот самый.

Потому что старая мегера вместо того, чтобы увенчать героев дня розами, с яростью швырнула злополучный букет в лицо Тенмару. Оглашая площадь воплем:

— Проклятый убийца!

Тот привычным движением фехтовальщика увернулся. Лишь один цветок задел по виску — мгновенно выступила кровь…

Сидевший рядом Кридель успел это заметить — прежде чем несчастная роза отлетела уже в него. И намертво вцепилась в край позолоченного плаща. Растерянно отдирая ее, Серж с непонятной обидой ощутил боль сразу нескольких уколов. Не цветок — зверь! Под стать хозяйке.

Старуху уже волокут прочь крепкие руки стражников. Под ее отчаянные вопли:

— Мерзавец! Подонок! Ты убил моего сына, ты! Будь проклят, умри сотню раз! Пусть тебя предадут все! Пусть тебя зарежет твоя шлюха — если она у тебя есть! Пусть ты увидишь смерть своего отродья! Пусть гиены, что породили тебя, умр…

Молодой страж замахнулся на сумасшедшую копьем. И только тут белый как смерть Анри рявкнул:

— Отпустите ее!

— Господин гладиатор, она пыталась вас убить, — неуверенно возразил тот. — И потом, проклятие…

— Чем убить — цветами? — Тенмар, соскочил с помоста. Перешагнул через жалкий ковер умирающих роз. — А в проклятия я не верю. Отпустите ее!

Старуху аж затрясло:

— Мною от грехов откупаешься⁈ Не выйдет! — Едва выскользнув из солдатских рук, она отступила к толпе на три шатающихся шага. — Не выйдет!

Миг — и выхватила из-под ворота белоснежной туники кинжал. И — себе в грудь. По самую рукоять.

Анри опоздал на долю мгновения. И теперь старуха оседает ему на руки, пятная их кровью:

— Будь проклят!.. — кровь пузырится и на губах… — Пусть и твоя мать… не дождется тебя. Пусть тебя убьет… та, кого ты полюбишь, а ты — ее!..

— Анри не виноват! — Серж наконец понял, в чём дело. И справился с собственным пересохшим горлом. — Иначе бы твой сын умирал много доль…

Ледяной взгляд центуриона заставил прикусить язык. Змеи! Здесь же могут быть шпионы мерзкого генерала — того, что вынудил Анри!..

— Ее есть, кому похоронить?

Кридель, вздрогнув, резко вскинул голову. Подполковник Тенмар с мертвой женщиной на руках в упор смотрит на центуриона. И лица Анри — не видно.

— Похоронят рядом с сыном — если вы этого хотите, полковник, — склонил голову квиринский офицер.

Какой страшной казалась она, когда выкрикивала проклятия. И какая маленькая и хрупкая сейчас…

— Даже не прошу — настаиваю. — Тенмар осторожно передал ношу одному из солдат. И туника того тоже окрасилась тёмно-багровым.

Внезапно закружилась голова. Один из полузнакомых товарищей по помосту — кажется, Сэмюэль — едва успел поддержать. Теплые руки подхватили… прежде чем накрыла спасительная мгла.

Потом Сержу рассказали, что Анри вернулся обратно на помост. И носилки вновь тронулись к амфитеатру. Под те же ликующие вопли. Будто ничего и не случилось. Будто не было ни старухи, ни криков, ни роз, ни проклятий…

В себя юноша пришел по дороге. От криков толпы мутило. А ей всё равно. Чем больше крови — тем лучше!

Но Серж не сможет сегодня взять в руки оружие. Не сможет! Как он сейчас понимает Роджера…

Сильная, загорелая рука сжала его запястье. Окровавленная рука.

— Ты — в паре со мной, — ободрил подполковник. — Отменить твой бой я не могу. Так что тебе придется взять в руку меч. И выйти на арену. Я помогу. Главное — держись.

Юноша вымученно кивнул.

Когда вдали показались старые стены амфитеатра — возведен в прошлом веке одним из самых любимых в народе императоров — Кридель уже более-менее пришел в себя.

— Господин гладиатор! — один из служителей мигом подскочил к Тенмару. С ведром воды и куском светлой ткани — уже мокрой.

— Ах да! — кривая усмешка заиграла на лице Анри. Волчья. И Сержу очень не хотелось, чтобы подполковник когда-нибудь так же взглянул на него. ОЧЕНЬ. — Гладиатор должен быть в крови ПОСЛЕ арены, а не ДО.

Служитель едва не запнулся о ведро. Слишком резко отступил назад.

— Делай свою работу, — вздохнул Тенмар.

Слуга с опаской покосился на него. Зачем-то вновь окунул в ведро несчастную тряпицу. Робко коснулся ею плеча пленного офицера…

У Сержа сработала истерика — едва не расхохотался.

— Отойди! — Тенмар забрал у слуги ведро и насквозь мокрый лоскут. — Я уж как-нибудь сам…

Глава 5

Квирина, Сантэя.

1

Те розы отправились на могилы старой квиринки и ее сына. И наверняка станут первыми и последними — на двух сухих холмиках жертв сантэйской жажды крови. Если друзья или родственники несчастных — такие же бедняки — и принесут цветы, то уж точно не столь дорогие.

Где мать невезучего мальчишки их взяла? Купила на последние деньги? Возможно, откладывала себе на похороны. А после смерти единственного сына (называй «убийства», Тенмар, не лги себе!) осиротевшей женщине стало всё равно, где и как бросят ее прах.

Анри и самому было бы всё равно…

А принесла она их — потому что они кровавого цвета.

Вряд ли Тенмар еще когда-нибудь подарит розы — хоть одной женщине. Даже банджаронкам, что так их любят…

Что дальше? Зачем они все понадобились генералу Кровавому Псу? Ведь не по доброте же душевной и заботе о ближних он не отдал их Эвитану.

Поппей Август воздвиг на восточной границе курган из отрубленных голов. Они принадлежали сдавшимся в плен вражеским воинам, что поверили на слово Кровавому Псу. Так какое, к змеям, благородство с его стороны? И Тенмару ли говорить теперь о благородстве?

Чернильная мгла неба Сантэи озарилась яркой кометой. Анри изумленно вскинул взгляд в вышину.

Крылатая огненная тень мчится по небу, описывает стремительные круги. Сначала гигантские — чуть ли не у линии горизонта. Но с каждым оборотом — всё меньше и меньше, у же иу́же…

Пока не замерла в центре. Можно решить, что прямо над головой. Только то же видит сейчас и вся Сантэя. Все, кто в этот час не спит.

А сердце всё равно колотится, как после бешеной скачки…

Колесница! Вот на что похожа огненная гостья.

Яростно ржут пламенные скакуны. Взвиваются на дыбы.

Крутится обод колеса.

Выпрямившись во весь рост, колесницей правит всадник-гигант. Развеваются одежды, надвое рубит небо пылающий меч.

Алое на черном. Огненные капли сорвались с раскаленного клинка — как чья-то кровь. Рухнули вниз, рассеялись в душном воздухе…

Небо громыхнуло диким сполохом. Резко озарило темные деревья, желтым песком сверкнула дорожка. И высветился силуэт Сержа — на полпути к фонтану…

Мальчишка-то что здесь делает — в такую ночь? Жить надоело⁈ Тут с неба огонь льется…

Первая капля дождя — самого обычного, прохладного и освежающего — мягко коснулась лица. Всего лишь гроза…

Анри вновь взглянул на небо. Колесница пляшет, кони рвут поводья. А огненный бог, демон или кто он там — потрясает алым клинком. Грозит неведомо кому.

Рвутся с острия молнии — цвета вин Марэ. Или крови…

— Серж, в казарму! — заорал опомнившийся Тенмар. — Немедленно!

Он — далек от мысли, что колесница прибыла за ним. До главного грешника Сантэи ему слишком далеко. Других претендентов хватает.

Но вот Криделю среди пораженных молнией делать точно нечего. А казарма — всё-таки из камня…

Серж застыл на месте — не хуже статуи. Как… тот, на арене!

Анри, ругнувшись, кинулся к мальчишке. Сравняться бы в скорости с лошадью! А еще лучше — с молнией!

— Серж, в казарму! Живо!

Не шелохнулся. Не слышит⁈

Крыши Сантэи содрогнулись — от очередного раската гнева Творца. Или кого еще — с силами несоизмеримо выше человеческих.

Новые сполохи ожившего огня обрушились вниз. Уже в раскаленном воздухе свиваясь в гибкие, багрово-золотые тела…

Кто придумал, что враг Творца и хозяин змей — Темный? Он — огненный. И создания его — из чистого пламени!

Червонно-золотые драконы явились «выжечь скверну». А заодно — всех, кто попадется под руку!

Очередная жгучая вспышка… Золотисто-белый огонь — у самого лица.

А Серж — так далеко… почти на другом конце сада!

Только бы не его! Такого воздаяния быть не может… Мальчишка Тенмару — никто.

Или — может⁈

Ослепительно-белый росчерк — в паре дюймов от лица юноши! Алые отблески с взъярившихся небес — на здании казармы, на золотисто-сером песке дорожки.

Алая кровь на арене. На белых одеждах потерявшей единственного сына матери. На всём пути их отступления из Эвитана…

Сколько крови впитала тогда жадная земля? Алого не видно на черном, но земля — не небо.

— Серж, в дом!

До мальчишки — пять шагов, не больше. Не успеть! Ради всего святого — только не его!..

— Анри! — Слава Творцу, пришел в себя! — Анри, сзади!..

— В дом, тебе говорят! — обернуться Тенмар успел вовремя.

Фигура с колесницы — уже позади. И мечом успела замахнуться.

Багрово-алые глаза. Они видят. Это нечто — живое!

Но почему-то нет желания зажмуриться. Не так уж трудно выдержать чужой взгляд. И не так уж ослепителен огонь…

— Серж, уходи.

Обернуться — нельзя. Вот уж спиной к этому поворачиваться точно не стоит. Как бы мало ни годился Анри на бой с ожившим пламенем.

Огненная рука с клинком медленно поднялась указующим жестом. Неумолимо — в сторону Сержа.

— Беги, чтоб тебя!

Анри успел краем глаза заметить, как Кридель закричал. Дошло, наконец!

Закричал — и сорвался с места. Только не в казарму, а к ним. Дурак!

Еще Тенмар успел заслонить мальчишку. Успел подставить под алый жар себя.

И огненная змея вспышкой раскаленного добела солнца прожгла грудь. Там, где прежняя рана…

2

— Анри! Анри, очнись! Ты что, умер⁈ Анри!..

Тенмар открыл глаза.

Светлеет небо. Полузаслоненное лицом Сержа. Бледным, перекошенным от ужаса и горя. С потеками слёз на щеках.

Живой! Жив мальчишка, жив! Если они, конечно, еще на этом свете. Но и Светлый Ирий, и Бездна Вечного Льда и Пламени должны выглядеть иначе. По учению Церкви.

Хотя пылающие колесницы в Священных Свитках тоже не учтены. Разве что в День Второго Пришествия Творца.

— Как видишь — нет, — Тенмар честно попытался улыбнуться.

Чтобы еще сильнее порадовать Сержеву физиономию. На глазах расцветает майской розой.

А вот сам Анри именно, что попытался. И не получилось.

Осторожно отодвинув друга, Тенмар сел. Грудь не болит. И никаких демонов — ни в небесах, ни на земле. А вот судя по количеству росы на кустах и влажному песку дорожки — дождь ночью всё-таки шел.

— Давно здесь валяюсь? — поинтересовался Анри. Уже предчувствуя ответ.

— Не знаю… — Так и есть. — Когда этот демон… и молния…. я упал. Прости, дальше ничего не помню. Пришел в себя несколько минут назад.

Что ж — значит, они провалялись здесь до рассвета. Почему не вымокли — вопрос сложнее. Молнией подсушило?

Что никто из стражи до сих пор не вышел в сад — тоже вполне объяснимо. Кому охота в грозу лишний раз судьбу испытывать? Господа гладиаторы вздумали — их дело. А нормальные люди жить предпочитают. До старости.

Хорошо еще, свои предупреждены: когда командир хочет побыть один — не беспокоить. Хотя если б проснулся Рауль — пошел бы искать, плюнув на приказ…

— Серж, зачем ты сунулся в сад? — Анри поднялся на ноги, протирая лицо росой с ближайшего куста. — Не видел, что творится?

— Тебя искал…

Еще не легче. Вот так отдаешь приказы, отдаешь…

— Зачем?

— Роджеру плохо… Было плохо! — ужаснулся тот, сообразив, сколько прошло времени. — Как я…

— Ты не виноват. Угодить под молнию может каждый. Идем к твоему Роджеру…

…Ночь — по-прежнему черна. Среди тяжело нависших туч — ни звезд, ни луны. Всё так же темен сад. Вдали журчит фонтан, во мгле угадывается казарма.

А если пройти вглубь сада — увидишь столь же темную стену. На ней — силуэты стражей. А сам Анри — по-прежнему один на дорожке.

Где? Один?

— Серж! — позвал Тенмар, чувствуя себя последним дураком.

Тишина, конечно. А что еще — если сам просил себя не беспокоить?

И всё же лучше немедленно проверить, где юный Кридель. Может, и приснилось… но не мог же Анри заснуть стоя и не свалиться. Не лошадь.

Казарма встретила привычным шелестом десятков чуть слышных дыханий из спален.

— Анри! — Серж обнаружился прямо в коридоре. — Анри, как хорошо! Я уже собирался идти тебя искать!

— Ты не выходил в сад? Сегодня ночью? — Лучше выглядеть дураком, чем быть им.

— Нет… — мальчишка явно ничего не понял, но заранее встревожился.

— И не выходи, — велел Тенмар. Что бы это ни было, но если в бредовом видении Сержа едва не убило — лучше не рисковать. Хотя бы потому, что покушался пылающий демон именно на него. И как раз мальчишка сейчас не спит. Да еще и собирался в ночной сад! — Зачем ты меня искал?

Если потому, что встревожился, то Анри — всё-таки дурак. Пора бы привыкнуть, что кое-кто приказы не выполняет. И начать с этим что-то делать. Хоть что-то.

— С Роджером беда… У него лихорадка!

Лихорадка — это понятно. И просто. Нужно разбудить Шарля. Утром поспит подольше.

Лихорадка — это не огненные демоны с алыми мечами. Рассекающие небо на колесницах.

Так, оказывается, будить никого не нужно. Рауль, Шарль и еще трое офицеров уже проснулись самостоятельно. Пока Серж ходил искать Анри. К счастью — в пределах казармы.

И Ревинтер бредит уже вполне разборчиво.

— Холодно… — бормочет еле слышно. Дрожащим голосом. Под перестук зубов. И плечи под одеялом ходят ходуном. — Холодно…

Простудился?

— Шарль, будь добр — осмотри, — пришлось напомнить капитану о врачебном долге.

Потому что тот застыл каменным столбом. Явно не собирается оказывать помощь столь неприятному больному.

В бытность Эрвэ ребенком мидантийская армия прошла через владения его отца. Родовой замок был разрушен, родители Шарля погибли.

Убийц мирных жителей он ненавидит до сих пор. Потому и обернулся с молчаливой яростью в глазах: о чём просишь⁈

— Капитан Эрвэ! — Тенмар возненавидел себя за такой тон. Но Шарль здесь — единственный врач. — Вы давали Священную Клятву Целителя. Прошу вас выполнить свой долг.

Тот едва заметно стиснул зубы — простит за такое нескоро!

Шагнул к Николсу. Как если бы попросили вылечить больную паршой уличную собаку. Вдобавок — готовую укусить.

Впрочем, нет. Шарль — слишком хороший врач. Собаке бы помог без дополнительных приказов.

А Серж уже стиснул кулаки. Намертво.

Только этого не хватало!

— Господа, для лечения капитана Николса достаточно одного капитана Эрвэ, — обернулся подполковник к прочим бодрствующим. — Завтра, как всегда — трудный день. Так что предлагаю лечь спать всем, кроме меня, корнета Криделя и, разумеется, врача. Серж, выйдем пока, чтобы не мешать. Если понадобимся — будем в тренировочном зале.

Анри положил жаждущему остаться возле друга мальчишке руку на плечо. И, не дав вставить ни слова, вывел в коридор.

3

— Анри, они его ненавидят! И всегда будут, да?

— «Всегда» — это слишком долго. Как и «никогда», — Тенмар присел на фигурную скамью.

Как раз под темную сень статуи. То ли языческого бога в императорских регалиях, то ли императора, похожего на бога.

Серж примостился рядом:

— Но ты ведь его уже не ненавидишь?

— Со мной сложнее, — вздохнул Анри. Непонятная тень пробежала по его лицу. Или просто луну за окном затягивает облако? — Видишь ли, Серж, Роджер Николс — действительно тебе друг. И он — не полная мразь, это правда. Но всё это не делает его ни моим другом, ни другом остальных. Пойми это и смирись.

— Но… ты же велел Шарлю… капитану Эрвэ помочь ему!

Такое в голове не укладывается. Сам Кридель никогда не стал бы защищать врага. Ну, например, того мерзавца — имперского генерала! Да и Всеслава Словеонского — если уж на то пошло.

— Я ведь уже сказал: Николс — твой друг. И кроме того — мой подчиненный. Раз уж я волей-неволей принял его под свое командование, — вновь невесело вздохнул Тенмар. — Получается, я за него отвечаю. Но если мы когда-нибудь вернемся в Эвитан — вновь окажемся по разные стороны поля боя, не сомневайся.

— А мы вернемся?

— Кто знает? Жизнь может оборваться в любой миг, а может стать очень долгой.

— А где… где бы я оказался? И с кем?

— Тебе решать. Потом. Когда придет час, — Анри на миг замолк и вновь усмехнулся. — Если придет. Я как по-писаному заговорил, да?

— А как ты думаешь, — бывший корнет и сам не знал, почему это так важно, — на чьей стороне я окажусь?

— Возможно, на той, которую посчитаешь справедливой. Но скорее всего… ни на чьей, Серж, — усмехнулся Тенмар. Иначе, чем прежде. Веселее. — Вернешься домой, к родителям. Женишься, заведешь детей. А о приключениях в Квирине будешь рассказывать внукам.

Кридель вздохнул. С одной стороны — обидно, что тогда не поучаствовать в столь важных событиях. А с другой — как же хочется домой!

Размечтался! Ты вернись сначала…

Статуи вдоль стен в пустом, а оттого еще более огромном зале насмешливо улыбаются в косых отблесках полной луны. Будто слышат мысли. Куда ты денешься, мальчишка, мечтавший о воинской славе?

— Давно это у твоего друга?

Серж вздрогнул и смущенно затряс головой. Замечтался и пропустил вопрос!

Когда убегал от дикарей Всеслава (хотя куда им до плебса Сантэи!) — думал, что отныне навеки стал изгоем. А оказалось — и у изгнанников есть свои. И товарищи по несчастью. И командир, который если что — вытащит и присмотрит.

— Анри, прости, что?

— Да ты спишь на ходу! — негромко рассмеялся тот. — Кошмары, Серж. Давно у Ревинтера-младшего кошмары?

— Не знаю… он не говорил. Я спрошу… Наверное, в Квирине начались.

— Выясни.

— А что? Ты думаешь… это у него — не просто сны, да? Он чем-то болен?

— Если болен, Шарль это выяснит. Ладно, пошли назад.

4

Разумеется, никто из бодрствовавших не заснул. А Рауль и не ложился. И в глазах столь явный вопрос: «Ну что, вправил мальчишке мозги?», что вот-вот и Серж прочтет. При всей его наивности.

Шарль с хмурым видом смешивает в ступке травы. Рядом, на скамье — открытая фляга с вином.

— Через четверть часа настоится, — голосом под стать выражению лица буркнул Эрвэ. — Но ему больше не врач, а священник нужен…

— Что вы име…

— Да не соборовать, а грехи отпустить! — усмехнувшись, оборвал Сержа на полуслове Шарль. — В наше время такие священники бывают — еще не то отпустят.

— У принца Гуго же есть свой исповедник, — хмуро бросил Рауль. — Был, во всяком случае. Если еще спьяну не пристрелили. Не сам, так шакалы…

— Он, наверное, глухой, — съязвил проснувшийся Конрад. Тут же оглядывается в поисках привычных улыбок. И явно остался доволен — даже у Сержа уголки губ к ушам поползли.

Впрочем, корнет тут же опомнился:

— Капитан Эрвэ, Роджер… капитан Николс выздоровеет⁈

— Куда он денется? Жар я сбил. Сейчас растолкаю и настоем черноголова напою.

Увы, недолгое пребывание в казарме Эстелы ситуацию Конрад-Серж ухудшило на порядок. Анри всерьез подозревал, что теперь к обиде на длинный язык Эверрата и его подначки в адрес Ревинтера добавилась еще и ревность. Эста ничем не дала повода. Но когда он требовался — для первой-то любви?

Эстела теперь — в Ремесленном квартале. Не вернулась бы в табор — пользуясь выздоровлением баро. С девочки станется. Вожак банджарон-то здоров, а вот отравителя так и не нашли…

— Колесница… — вдруг вполне разборчиво пробормотал Николс.

— Что? — Кридель шагнул ближе, едва не оттолкнув Эрвэ.

— Огонь… Всадник на небе… Колесница… молнии… смерть…

За окном громыхнул здоровенный раскат грома. А перед самым оконным стеклом вспыхнул бледный зигзаг молнии. Известил о подступившей грозе…

Тенмар похолодел. Какие бы силы ни избрали младшего Ревинтера своей игрушкой — как же хорошо, что сейчас никого нет в саду! И что Серж не пошел туда искать командира.

Глава 6

Начало Месяца Сердца Весны.

Эвитан, Лютена.

1

Вроде бы предусмотрели всё.

Разве что свадебный кортеж вдруг поедет другой улицей. В последнюю минуту. Но плотным кольцом разряженных гвардейцев оцепили именно эту.

И всё равно — уйма народу толпится по обе стороны дороги. Орут, веселятся. Этим только повод дай!

Придумать приличный план за столь короткий срок было, прямо скажем, сложно.

Сколько цветочных букетов… А с цветочками-то, может, охрана и пропустила бы. Девушек хорошеньких. «Дядюшка Гуго» таких любит.

Вот только Эдингем — не красотка, а ревинтеровский капитан. И его к кортежу на пушечный выстрел не подпустят. А тем более — на пистолетный. Даже с цветами.

Не говоря уже о том, что Алан рассчитывал еще и успеть удрать, а отнюдь не красиво и героически погибнуть. Менять собственную родную шкурку (как-то привык к ней за почти двадцать два года) на жизнь мрази — нет уж, спасибо. Он — не Анри Тенмар и не Арно Ильдани. Даже если и делает сейчас то, что с удовольствием совершил бы любой из них.

Интересно, план они готовили бы так же тщательно? У Анри Тенмара репутация лихого рубаки и стрелка. А нрав якобы горячий — любого илладэнца переплюнет. Риккардо-то уж точно.

Но, по словам того же Гарсии, когда прижало — сын Дракона рванул не мстить и глупо погибать, а договариваться с Всеславом. И сумел ведь — хоть и рубака, и нрав у него…

Так неужели прагматичный циник Алан — глупее? Да еще и вместе с Риккардо…

Но сложностей оказалось выше крыши.

«Вы слышали, слышали⁈ Принц и графский наследник женятся в один день! На двух сестрах-герцогинях!»

Подберешься тут поближе — как же! Наслышанные о грядущей двойной свадьбе горожане платили втридорога за окна, чердаки и даже крыши. В такой толкучке пытаться устроить то, о чём с Гарсией сговорились в «Славе Лютены», — даже не просто самоубийство, а еще и бесполезное. Заметят и разоружат раньше времени.

И ни одного свободного окна!

Значит — дом на соседней улице. Садовая совершенно оправдала название — утопает в яблонях и грушах. И будь дело летом — вопроса бы не возникло, где прятаться.

Увы, «дядюшке Гуго» шило попало в самую жирную часть его тела: жениться именно в первый день Месяца Сердца Весны. Не мог перенести хоть на месяц! Глядишь — и приличия бы какие соблюлись. Или хоть их тень…

Ах да — кардинал Александр ведь может выздороветь! И королевскому дядюшке нужно срочно обрюхатить супругу. Чтобы у Церкви стало меньше возможностей объявить скороспелый брак при живом муже недействительным.

Впрочем, о смерти Витольда Тервилля официально растрезвонено на всех углах и перекрестках. Граф Адор (интересно, за сколь кругленькую сумму?) даже похоронил в семейной усыпальнице чье-то изуродованное тело. Последний бедняк в Лютене не поверит в подлинность.

Или Эдингем переоценивает ум, а главное — неподкупность бедняков? Вон как веселятся. Еще бы — столько подачек сразу. Сам Гуго вовек бы не додумался. Но Мальзери, в отличие от нынешнего союзничка (и уже почти родственничка!) — не дурак. К большому сожалению.

Садовая подходит идеально. Хотя бы тем, что по ней кортеж ползет аж до середины. Как раз до поворота на улицу Святой Бригитты, а уж та ведет прямо к храму. Леонардитов. Как же без любимого ордена Королевской семьи?

Строения, дорогу вдоль которых осчастливит почти королевская процессия, — давно скуплены. Вплоть до мест под деревьями и на оных. Но вот так ли уж кому нужны дома дальше скрещения Садовой и святой Бригитты? Оттуда ведь видно лишь самых первых всадников. Ну и потом — проплывающий бок колонны. Так издали же…

Оказалось — нужны. Все дома, лачуги и сараи на расстоянии пары сотен шагов — тоже арендованы.

А вот с хозяином дома чуть подальше сговориться удалось. Разрешил двоим нерасторопным «горожанам» воспользоваться чердаком. За кругленькую сумму. С условием, что залезут они туда по приставной лестнице.

Сам милейший мэтр Лукэ собрался любоваться незабываемым зрелищем из дома приятеля и собутыльника — в начале Садовой. О чём и не преминул похвастаться своим съемщикам. Дескать — вот я какой. Не то что вы, бестолковые.

В доме, правда, остается устрашающих размеров собака. Не слишком дружелюбного нрава. Но она помешает лезущим в дом ворам, а никак не государственным преступникам, покушающимся на жизнь принца…

Ловкий как кошка Гарсия вскарабкался на чердак первым. И нетерпеливо оглянулся — давай!

Алан с утра смолотил двойную порцию завтрака. Но от волнения вновь ощутил сосущий голод. И пообещал себе: если останется жив и свободен — часа через три вознаградится «пятнадцатью способами приготовления мяса по числу стран подлунного мира». Особенно — «жарким по-мидантийски с грибами».

И некстати вспомнил, что впервые попробовал сие божественное блюдо, когда именно десяток Эдингема принц Гуго взял в кабак…

— Не попади, главное, в мальчишку, — мрачно поддел сообщника илладэнец, проверяя пистолеты. — Он хоть и Мальзери, а пока ни в чём не замечен.

— Если и попаду — так в его папашу, — так же хмуро ответил ритэйнец. С детства видел не слишком хорошо. Обычно это не мешает. Стрелок он неплохой. Целиться издали требуется лишь на военных кампаниях, а Алан не был ни на одной. Прежде это не казалось недостатком. Даже в Лиаре… дурак! — Он-то точно много в чём замешан.

— Папаша едет сзади. В него попасть еще труднее, — без улыбки ответил Гарсия.

2

Мегера и десяток ее куриц явились будить Элгэ на полчаса раньше, чем велено. Их ждало разочарование. Илладийка встретила всю камарилью уже в домашнем платье и вполне причесанной.

Грымза — старшая горничная — вот-вот растопырит руки в боки…

— Раздевайтесь.

Судя по тону, граф Мальзери предупредил не церемониться с его будущей невесткой. Иначе с чего бы холуйка так задрала нос и хвост?

Элгэ смерила ледяным запоминающим взглядом и саму злобную ведьму, и ее приспешниц. Таким запоминающим, что девушки поспешно отступили назад. Да и мегере — не по себе. Что бы там ни говорил господин граф, а у пленной девчонки уже через пару часов появится право ими командовать.

Насладившись произведенным эффектом, илладийка высокомерно обронила:

— А вы здесь тогда для чего? Раздевайте, облачайте! — И жестом избалованной принцессы величественно воздела руки. — Я жду…

Корсет грымза постаралась затянуть потуже. Но Элгэ не была бы собой — если б не знала «сто и одну хитрость, как не дать перетянуть себя до предела». Из той же области, что и не позволить туго связать…

— Жаль, здесь нет моей горничной! — вздохнула капризная илладийка. Когда госпожа Жавотта закончила возиться со шнуровкой. — Вот она действительно умелая! Впрочем, хорошая прислуга встречается так редко…

Старшая горничная аж набрала воздуха в тощую грудь. Высказать дерзкой нахалке что-нибудь… хоть что-то угрожающее!

Но нахалка носит герцогский титул. И оскорбление простолюдинке пришлось проглотить.

Впрочем, одна из девушек не удержалась — хихикнула. Госпожа Жавотта вмиг устремила уничтожающий взгляд уже на бедняжку. Явно собралась в коридоре отыграться за всё именно на ней.

Элгэ даже взглянула на испуганную хохотушку чуть благосклоннее. И совсем по-другому запоминающе. Всегда пригодится служанка, не любящая старшую горничную. И достаточно дерзкая, чтобы это показать. Способ заставить супруга сделать новобрачной такой подарок найдем.

Супруга… Элгэ видела его вчера. Увы — ничего от прежнего мальчика Юстиниана в заносчивом кавалере не осталось. Жаль.

— Вы готовы, сударыня?

К алтарю, конечно, поведет родной дядя. Он же — отец жениха.

— Готова, — царственно изронила илладийка, любуясь собой в огромное золоченое зеркало.

Хрупкое видение в белом… Впору от умиления сдохнуть, чтоб вам!

3

Белая рионка под алой попоной. Могли бы и на дамарца расщедриться. Учитывая, что Элгэ как наездница на голову превосходит жениха. Не говоря уж о его папаше.

Или боятся, что на дамарце невеста ускачет во весь опор? Только ее и видели?

Усмехнувшись, девушка птицей взлетела в дамское седло. «Не заметив» руки «посажёного отца» — чтоб ему с его собственного каракового рионца свалиться! Желательно, под копыта чьему-нибудь дамарцу. Жениховскому хотя бы. Еще лучше — необъезженному «дикарю»-илладийцу, но ни одного илладийца в процессию не взяли.

Юстиниан, слегка горяча коня, подъехал к ним.

Октавиан мигом послал своего вороного дамарца вслед за братом. Ну всем здесь достались приличные лошади, кроме Элгэ!

Осадил младший сын Валериана чуть впереди старшего. И галантно поднес к губам руку невесты:

— Вы прекрасны, кузина!

Девушка не удержалась от легкой улыбки. Позлить врагов — сердцу радость. Раз уж вырваны зубы. И всерьез кусаться не можешь — пока новые не отрастишь.

Папаша явно нахмурился. Но мальчишка уже вернулся на место. Жених занял положенное ему. Похоронная… то есть свадебная процессия тронулась.

Что не всё в порядке — точнее, еще хуже, чем Элгэ думала, — до нее дошло не сразу. Лишь когда «траурный кортеж» вместо улицы святой Бригитты (где Главный Храм Лютены и второй век венчаются все знатные семейства Эвитана) — зачем-то повернул на улицу Великого Гуго. Названную в честь угадайте кого.

Что происходит? Здесь вряд ли найдется хоть самая захудалая церквушка. Одни особняки желающих подольститься к свинопринцу. Да и не согласился бы граф Мальзери на захудалую…

— Мы едем за город? Венчаться у сельского священника на лоне девственной природы? — негромко съязвила илладийка почти в самое ухо жениху. — Как романтично…

Будь на месте Юстиниана Виктор — мигом прошелся бы насчет того, что должно же найтись во всей процессии хоть что-то девственное. Кроме платья невесты. Свадьба как-никак. А Элгэ весело отшутилась бы в ответ.

— Мы едем за принцем Гуго! — злобно прошипел будущей супруге Юстиниан. Не забывая сохранять на лице вежливо-бесстрастное выражение. Кармэн его называла «лед, блестящий на солнце». — Не может же принц заезжать за виконтом. Так не принято.

Конечно — где уж илладийской дикарке знать, что принято, а что нет? Но, Творец милосердный, — если ты действительно такой! — сделай так, чтобы Элгэ сейчас ошибалась! Сделай — и она точно в тебя уверует.

— Зачем заезжать за этой свиньей? Без его личного благословления нас не обвенчают?

Лучше выглядеть дурой, чем быть ею. Да и ответят дуре скорее.

— Я женюсь на тебе, принц Гуго — на твоей сестре. И замолчи, наконец!

— Замолчу, когда захочу! — огрызнулась девушка. — Ты мне пока еще даже не муж. А не нравится — не женись.

Нравься она ему хоть немного — можно бы повести себя иначе.

Ага, еще скажи: «Будь он илладийцем». Или хоть южанином.

Нет, не поможет. Мальзери-старшего никак не отнесешь к уроженцам севера.

Но на юге всё — намного проще. А здесь даже невесту, прилюдно обнявшую жениха, посчитают чуть ли не публичной девкой!

Теперь вопрос: кем считают Элгэ? И сильно ли будут шокированы, если она сейчас обнимет Октавиана?

Или лучше сразу дядю? Есть ли у него стилет? Эта семейка просто обязана ходить, обвешавшись стилетами. Мидантийцы как-никак.

А народу-то, народу! Нашли цирк. То ли еще будет, когда к теплой компании свинопринц присоединится!

У Элгэ уже и без него голова гудит — от приветственно-ликующих воплей. Это у нее-то — с детства привыкшей к шумным илладийским праздникам. С народными гуляньями и общими танцами на площади. Когда в вихре веселья смешиваются знать и простолюдины…

Октавиан! Творец милосердный, срочно нужен Октавиан! Помоги, пожалуйста…

Что сделать? Уронить перчатку? Для этого нужно, чтобы младший сын мидантийской змеи подъехал ближе…

Три девчушки лет по четырнадцать пробираются сквозь толпу. С букетами.

Шли бы вы подальше. Здесь сейчас будет принц Гуго. А вы — в его любимом возрасте!

— Какие прелестные цветы! — вслух восхитилась Элгэ, непосредственно рассмеявшись.

Ничего — невесте в день свадьбы можно. Или на Севере — нет?

Девушка весело обернулась к будущему супругу:

— Любимый, хочу эти цветы в самый счастливый день моей жизни!

Если этот — самый счастливый, то рождаться не следовало вовсе.

В ответ на радостнейшую улыбку невесты Юстиниан капризно нахмурился. Что от него и ожидалось.

Теперь главное — удержаться от истерики. Не заржать в подражание лошадям. Чистокровным дамарцам!

Элгэ, смеясь, повернула прелестную головку уже к Октавиану:

— Кузен, купите букеты у этих бедных девочек. Пока их совсем не затоптали.

Юноша уверенно направил коня к цветочницам. В отличие от брата, он лошадей понапрасну не горячит.

Расступившиеся всадники пропустили увешанного букетами брата жениха. С честью выполнил каприз невесты.

— Октавиан, какая прелесть! — Элгэ сама двинула рионку навстречу.

— Слово моей новой сестры — закон, — улыбнулся он.

— Передай мне какое-нибудь оружие, — шепнула девушка. — Большое вам спасибо, кузен! — вслух рассмеялась она. — Твой отец собирается отдать право первой ночи со мной принцу Гуго. А тот хочет взять реванш и сполна мне отомстить…

Шепот скороговоркой, отчаяние в глазах, в меру дрожат губы. Да еще так, чтобы никто другой не заметил!

Элгэ не зря играла в домашнем театре Кармэн почти все главные роли!

А вот Октавиан побелел по-настоящему. Хорошо еще — от природы бледен.

— Тебя тогда убьют!.. Прошу принять эти цветы, кузина. — Хоть голос не дрожит. — От добрых жителей Лютены. — Радостный вой «добрых жителей» перекрыл его слова напрочь. А галантная улыбка примерзла сама. — И от вашего брата. От меня.

— Я лишь пригрожу ему. — Какой холодный букет! На этом севере не осталось ничего теплого. — Гуго — трус!.. Благодарю добрых жителей Лютены!.. — Лучезарнейшая из улыбок — аж губы болят. — И потом — лучше смерть, чем позор. Я всё равно убью себя потом, если он… Цветы — прелестны!

Супруг хмурится — и змеи с ним!

— Они — лишь бледная тень вашей красоты! — Еще два букета легли ей в руки.

В одном — ледяная сталь стилета. Творец, благослови мидантийские обычаи!

Под приветственные вопли народа Элгэ и Октавиан вернулись каждый на свое место.

Юстиниан скривил губы — будто прожевал целый лимон. Причем — недозрелый. И круто посоленный и приперченный.

Валериан Мальзери тронул своего недоконя на корпус вперед.

— Ты играешь с огнем! — голос шипит, узкие губы кривятся. На пределе сдерживает злобу.

— С огнем? — дерзко рассмеялась Элгэ. — Твой младший сын — столь горяч? Тогда почему выдаешь меня за старшего? Он — пресен, как овсяный кисель.

— Если посмеешь изменять Юстиниану, ты, идалийская гюрза!..

— Не идалийская, а илладийская. Когда вы все запомните? — еще веселее фыркнула Элгэ. — Даже если и посмею — что с того? Они оба — твои сыновья. Значит — во внуке всё равно будет течь кровь Мальзери.

— Южная шлюха!

— Совершенно верно! — подтвердила обреченно-бесшабашным смехом пока еще герцогиня Илладэн. — И любая южная шлюха сама выбирает себе мужчин. Зачем же ты нашел в жёны своему добропорядочному, — ехидно надавила Элгэ на последнее слово, — сыну шлюху-южанку?

«Добропорядочный» Юстиниан вовсю развлекается с куртизанками, но это — сейчас неважно.

— Я отправлю Октавиана в Ланцуа! Ты не сможешь наставлять рога супругу в моём доме!

Отправит Октавиана? Это было плохо вчера. А теперь — всё равно. Элгэ не переживет сегодняшнего дня. И больше не увидит даже луны и звезд — не то что завтрашнего рассвета!

Прости, Диего. Но немедленная опасность грозит не тебе. И потому тебя спасет кардинал — если выздоровеет.

Плохо, что Элгэ его обманет. Он — хороший человек. И уж точно не виноват, что его отравили.

Но по своей или чужой вине — Его Высокопреосвященство тоже обманул спасенную илладийку. Алексе никто не передал в монастырь яд. Она выйдет за принца Гуго.

А значит, всё, что осталось Элгэ, — заколоть его прямо в церкви. На сей раз — насмерть! И вторым ударом — себя. Один стилет — и замыслы сразу двух титулованных мерзавцев разлетятся в прах.

А сырая или, напротив, пересохшая от жажды земля Эвитана наконец получит бренное тело младшей дочери Алехандро Илладэна. Давно ведь уже жаждет!

Если, конечно, северяне не бросят труп собакам.

Вот и улица Великого Гуго. Здравствуй, дорога к плахе!

Навстречу — разряженный в пух и прах эскорт. Розово-голубенький — как и подобает. Стража у помоста…

Перекормыши королевского дяди застыли почетным караулом. Его свинячье Высочество запаздывает. Не протрезвело или еще не вылезло из постели очередной невезучей служанки? Тьфу!

Эскорт-то у него — трезвый? Лучше бы — тоже пьяный…

А еще — среди них наверняка отыщутся старые знакомцы Элгэ. Но приглядываться настроения нет.

Интересно, часто ли жертва ждет палача? Впрочем, так думать еще забавнее — учитывая, что будет наоборот.

И всё равно ожидание стрелы на тетиве — невыносимо. Безумно хочется сделать невесть что! Выпить крепкого вина, пустить коня — даже этого! — вскачь во весь опор. Крикнуть что-нибудь безумно-гордое толпе. Попросить передать Виктору Вальданэ, что Элгэ всегда его любила.

Не любила и не всегда, но это — сейчас неважно. Должна была любить. Погибающей героине положено иметь единственную и неповторимую любовь всей жизни. У любого балладиста спросите…

Илладийка еще раз окинула взглядом буйно веселящуюся, уже полупьяную толпу «добрых жителей Лютены». Глотнула свежего, всё еще холодного воздуха. Зло усмехнулась и промолчала.

Глава 7

Эвитан, Лютена.

1

Знакомая улица Святого Михаила. Монастырь — так похож на тот, где Элгэ провела взаперти месяц. А обряженную в подвенечное платье Александру уже выводят во двор рыцари-михаилиты. Сами.

Полупрозрачная вуаль скрывает лицо. Но можно не сомневаться: под проклятыми кружевами сестренка — белее мела. И собственного платья.

Элгэ про себя обругала монахов предателями. От души.

Кардинал — при смерти. Михаилиты не могли не подчиниться решению Регентского Совета. Епископ Ордена и так отказался проводить венчание — вместо Его Высокопреосвященства.

И всё равно — предатели. Северяне!

Равнодушно переставляющую ноги Александру подвели к процессии. Младшая сестра попыталась высмотреть под ненавистной вуалью следы слёз. Но то ли кружево их затенило, то ли Алекса не плакала. Вот бледна как смерть — это да. Здесь Элгэ угадала.

Ничего, сестренка. Скоро всё для тебя кончится! Во всяком случае — самое страшное.

О древних богах не осталось ничего, кроме легенд. А они считали оскорблением белый наряд невесты, уже утратившей девственность. И, судя по тем же легендам, за ложь карали прилично.

Сейчас в это верят разве что крестьяне. Вот смерть жениха и будет хорошим подтверждением языческого суеверия. А то облачили в цвета добродетели… двух южных шлюх!

Спокойно, для истерического смеха нет причин. На том свете поржем боевой кобылицей… На руках у папы — если церковники не врут!

Сколько шума, о Творец! И сколько людей. Все окна Садовой облеплены любопытными лицами. И на каждом дереве — гроздь мальчишек. А где — и особо ловких девчонок.

Почему все так кричат? И сколько может лететь цветов — под конские копыта? Только расцвели — и вот… Это свинопринцы Гуго должны умирать на свадьбах, а вовсе не розы.

Страшно представить, сколько же их тогда швыряют летом или осенью. Наверное, все дороги устланы ковром из нежных лепестков. А сейчас — как раз хватит завалить могилу некой илладийки. И курган насыпать…

Ага, мечтай! Скажи спасибо, если вообще после такого похоронят. А не в выгребную яму сбросят.

Ну, в яму… Элгэ будет уже всё равно.

Зачем так ярко светит солнце? Почти как в Илладэне… Издевается?

Улица святой Бригитты… Сердце колотится раненой птицей. Отчаянно цепляется за жизнь.

Чувствует, что биться осталось недолго.

Последние шаги — к героической гибели. И на сей раз никакой кардинал не придет. Нет, эшафот — это не особняк свина Гуго. Эшафот — церковь впереди.

А вообще, храм — это хорошо. Будет где отпеть.

Впрочем, если Творец справедлив — за убийство такой мрази положен светлый Ирий. Однозначно.

А если несправедлив или его нет — так какая разница?

Только бы всё получилось!

Жаль, сейчас между Элгэ и Гуго — Юстиниан и Алекса. Поменяли бы пары местами — и до церкви б ехать не пришлось. Чего уж теперь время тянуть…

Сердце пропустило перестук. Придурок Гуго горячит собственного рионца — выскочил на полкорпуса вперед. Ну, еще немного…

Грохот двух выстрелов слился с диким воплем зарезанной свиньи! Очень басовитой…

Элгэ инстинктивно пригнулась, бешено завертела головой. Рионка взвилась на дыбы, отчаянно пытаясь сбросить всадницу.

Не на такую напала, трусиха перекормленная!

Заполошно ржут лошади. Орет, визжит, стенает десяток (или два?) перепуганных мужиков. Ни одна баба не заголосит так громко!

Что за…

Еще два громовых раската резанули по ушам! Один за другим.

Элгэ натянула поводья — пытаясь успокоить ополоумевшую дуру о четырех копытах. С чего-то вообразившую себя боевой кобылицей.

«Дикаря»-илладийца бы сюда! Самое время — Александру в седло и драпать к Темному и змеям его!

Чтоб им всем! Алексу же в таком состоянии сбросит и рионка!

Где сестра⁈

Кони, люди, визг, вопли… Прекратите метаться, придурки! Из-за вас сестру не видно!

Откуда стреляли — Темный знает. Да и неважно уже…

Главное — все вдруг заткнулись. Гробовая тишина!

А это еще что за…

Элгэ дико расхохоталась — во всё горло. Рвется на волю лошадь свинопринца. Четверо розово-голубых кретинов судорожно вцепились в уздцы. Еще бы — перекормлены хуже рионки!

А сам Гуго висит в стременах, на спине расцвели две рваных розы. Опять — цветы. Красное на розовом и голубом… Розы ведь и должны быть алыми, правда?

Ничего не слышно. Кроме собственного смеха. Все до сих пор молчат, что ли? Гуговцы, лошади, толпа «добрых жителей Лютены»?

Эскорт пытается поднять сюзерена. Молча разевают рты, смешно кривляются.

Прекратить бы хохотать, чтобы вежливо объяснить: бесполезно! Раны — сквозные, сердце однозначно пробито. Слышите, северные придурки?

А все вокруг пялятся — на Элгэ и принца. И ни одному идиоту не придет в дурную башку добить свина! А заодно влепить пощечину впавшей в истерику бабе.

Звуки вернулись резко и сразу. Гамом, воплями, проклятиями. Через шестнадцать или семнадцать ударов взбесившегося сердца. Оно еще не поняло, что казнь отменяется.

И ясно, почему к Элгэ никто не рванул. Тут истерика у половины собравшихся! Столпившихся.

С Гуго покончено — мешок сала сдохнет в ближайшие сутки. Две пули в сердце — это вам не…

Две⁈ Выстрелов было ЧЕТЫРЕ! Кто еще⁈

Смех резко застрял в груди, больно сдавил. Дурная голова вертится по сторонам. Руки стискивают повод.

Рионка, радуясь свободе, рванула вперед. Расталкивает истериков, освобождает обзор…

Александра оседает на луку седла. Алое пятно — на левой руке.

Слава Творцу — не голова и не туловище!

И — ни звука, ни стона. Что ж ты так, сестричка⁈

Октавиан опередил Элгэ на корпус — успел подхватить Алексу. Нашел встревоженными глазами ее сестру:

— Элгэ, жива⁈

Бледен. Девушка проследила за его взглядом.

Алые капли у нее на груди — прямо на белой меховой накидке. Не заметила собственного ранения?

Ну и Темный с ним! Хуже, что, уставившись на Гуго, прошляпила беду с Александрой, истеричка змеева!

И столько крови от пулевой раны не бывает, так что… Соленый вкус во рту. Всё верно — прокусила губу, когда стреляли.

Блондинистый гуговец тоже зажимает рану на плече. Кажется, тащился рядом с принцем.

— Держись, сестренка! — Элгэ взялась разрезать рукав Алексиной накидки. Протянутым Октавианом кинжалом.

Иначе пришлось бы стилет доставать. Вот удивились бы свиньи, павлины и змеи вокруг!

А сестра не шевелится. Только дыхание и подтверждает: жива! Опоили, что ли?

Часть отряда Мальзери уже мчится в сторону стрелков. При всех его мерзостях — хладнокровия и выдержки графу не занимать.

Гуговцы, опомнившись, тоже послали вслед десяток. Эти если что и поймают — то только дурную болезнь. А кого или что еще — вряд ли.

— Вон! — Элгэ локтем отпихнула сунувшегося к Александре какого-то розово-голубого. Рожи разбирать недосуг.

Другого гуговца — нашли место толпиться, придурки пьяные! — оттолкнул с дороги личный лекарь Мальзери:

— Пустите, я — врач!

— Сначала — принца! — заявил жирный лейтенант. Вот этот хорошо запомнился Элгэ еще с тех пор.

Ну кто мешал не просыхающим придуркам взять с собой личного гуговского лекаря? Спесь или невыветрившиеся пары очередной пьянки? Вчерашней?

Врач со вздохом обернулся к Элгэ с виноватым видом. Кажется, он один здесь сохраняет хладнокровие. И деваться ему некуда. Королевский дядя — несравнимо ценнее пленницы из Аравинта. Для свиней.

— Я осмотрю принца. Герцогиней сейчас займется мой помощник.

Худощавый светловолосый молодой человек проталкивается сквозь поросячье-голубую толпу.

— Помощник тоже понадобится принцу! — безапелляционно заявил жирный лакей с лейтенантскими нашивками.

— В… твоего принца! — выругалась, потеряв последнюю выдержку, младшая герцогиня Илладэн.

— Элгэ! — осадил ее вынырнувший откуда-то Юстиниан. Точнее — попытался.

Нашелся, женишок!

— Заткнись!

Они в шоке — и замечательно!

— Если я сказал: помощник осмотрит герцогиню — он ее осмотрит. — Лекарь подал юноше знак. Тот, ловко обогнув пятерых гуговцев, оказался рядом.

— Да ты… — ошалел лейтенант. — Да я тебе…

Элгэ тронула коня вперед. И от души зазвездила кулаком в жирную морду. Не по щеке, а в челюсть.

Будущий муженек — явно не на стороне любимой супруги. Но рядом уже Октавиан. Успел передать Алексу помощнику врача.

— Если из-за тебя, свинья, умрет герцогиня Илладэн!.. — срываясь на крик, прорычал он. Прямо в опешившую раскормленную харю.

— Тебя твой собственный принц пристрелит! — добила Элгэ. И даже попадет. Попытки с десятой — в упор. Если остальные подержат. — Потому что потеряет жирный кусок земель!

Лейтенант, ругаясь сквозь зубы, отъехал в сторону. С умными ответами у него глухо. А упоминание матерей собеседников здесь не поможет. Это даже до его свинячьих мозгов уже дошло.

Лекарю пришлось взяться за принца — кому, как от души надеялась Элгэ, помочь уже невозможно. Сколько ж этой свинье должно везти⁈

Юный подмастерье осматривает Алексину руку.

Раненого гуговца кое-как перевязывают свои. Ладно, на кошках, говорят, заживает быстро. Может, и на свиньях — тоже? Кроме ран в сердце. Ну, Творец милосердный и всепрощающий, ну пожалуйста!

А эвитанская земля не так уж нуждается в илладийском прахе. Раз судьба еще раз — в который по счёту? — отвела удар. Разрешила многократно приговоренной Элгэ вновь ускользнуть.

И что на судьбу нашло? Пока наелась досыта и решила сделать запасы?

2

Немилосердно чадят свечи. Пузатый как гуговцы священник что-то занудливо бормочет — на древнеквиринском. И его голос раздражает до головной боли…

Толпа лишилась половины зрелища. Впрочем, возможно, замена пришлась ей по вкусу. Кто ж их знает, вкусы северной черни?

Так или иначе, а дома им придется рассказывать о прерванной свадебной процессии. И о схлопотавшем две пули принце.

Элгэ в глубине души надеялась, что и ее венчание перенесется на неопределенный срок. Вслед за Алексиным.

Ага, а о втором пришествии Творца Всего Сущего не мечталось?

Избавиться удалось лишь от Храма Святой Бригитты. Но отнюдь не от будущего супруга.

Вместо епископа-леонардита Элгэ и Юстиниана венчает домашний капеллан. В скромной часовне особняка Мальзери.

— Как романтично! — вздыхали служанки. Наспех готовя домовую церквушку к торжеству.

Слышавшая глупых сорок илладийка лишь усмехнулась. Романтики здесь — не больше, чем в Храме святой Бригитты. Больше — уныния и духоты. И меньше света.

Зато теперь ясно, что болтушек в доме Мальзери хватает. Как и везде. Это Элгэ в служанки досталась преданная хозяину молчунья. И с его стороны странно выбрать другую.

Корону над головой невесты доверили держать какой-то седьмой воде на киселе рода Мальзери. На голову ниже Элгэ. Этак оное украшение вот-вот нахлобучится. Тогда-то невеста точно вновь расхохочется. Совсем как днем — на площади…

Ладно хоть Александру волею дяди (он же свекор) отвезли назад в михаилитский монастырь. Элгэ не сомневалась — Валериан Мальзери предпочел бы забрать и Алексу в особняк. А оттуда — в собственные «отдаленные владения». Просто хорошо понимает, что это — открытый вызов Регентскому Совету.

В итоге сестренка получила отсрочку. А там — Творец даст! — кардинал выздоровеет или Гуго умрет. А в идеале — оба варианта.

— Согласен ли ты, Юстиниан Мальзери…

Комедия отрепетирована, актеры сыграют без сучка и задоринки. Хозяин театра… то есть глава семьи будет доволен. Это уже даже не противно, а просто скучно.

— Да, — высокомерно изрек виконт Эрдэн.

— Согласна ли ты, Элгэ Илладэн…

— Да кто меня спрашивает? — усмехнулась счастливая невеста.

Священник слегка оторопел. Как же — шнурок порвался, кукла не пляшет!

Но продолжил:

— Согласна ли ты, Элгэ Илладэн, взять в мужья…

— Не согласна, — отрезала она.

Капеллан (кажется, его зовут отец Жан) едва не лишился дара речи. Умоляюще уставился на строптивую девицу.

Она, очевидно, сейчас обязана почувствовать себя последней свиньей. Издевается над старым, больным человеком.

— Согласна ли ты…

— Вы меня не расслышали? Мой ответ — нет!

Священник растерянно моргнул. Бросил беспомощный взгляд на Юстиниана — тот ответил непроницаемой рожей.

Несчастный капеллан прокашлялся и едва слышно проговорил:

— Согласна ли ты… — Пауза. — Элгэ Илладэн? — Всё еще испуганный взгляд близоруких глаз. — Взять в мужья Юстиниана Мальзери? И хранить ему верность? Пока смерть не разлучит вас?

— Согласна, — вздохнула илладийка.

— Если здесь есть тот, кто знает причины, способные помешать соединить навеки этого мужчину и эту женщину узами брака, пусть скажет сейчас или молчит вечно.

Ага! Щас! Примчится рыцарь в светлых-светлых, искрящихся на солнце доспехах. Подхватит ее в седло и умчит в Аравинт. Куда вовсе не отправилась вчера армия Эрика Ормхеймского.

Светлый, солнечный Аравинт…. Там рыцарь поднимет забрало шлема и окажется Виктором Вальданэ. А на их свадьбе будут Кармэн, Грегори, Арабелла, Элен…

Кто мешал выйти за Виктора — когда он предлагал? Не случилось бы этого кошмарного фарса! Когда Элгэ отказала младшему Вальданэ, Аравинт еще не был отлучен…

— Властью, данною мне Творцом, объявляю вас мужем и женой. Пока смерть не разлучит вас.

Побег разлучит! И очень скоро.

Ну вот и всё. Можно выходить на воздух. Свежий, вечерний!

Учись ценить маленькие радости, Элгэ. Больших в ближайшее время не предвидится. А может — и не только в ближайшее. Если не прекратишь творить столько глупостей! И громоздить промах на промах.

Под ноги сыплют крупу… Это еще зачем? Забыла…

Для семейного богатства? В смысле, чтобы Мальзери никогда не разорились? Валериану это не грозит, а жаль!

Нет, зерно — для плодородия… Самое время вспомнить!

Голова кружится. Выпить бы побольше за столом. Пусть закружится еще сильнее.

Илладийка бросила взгляд на кисло-надменные черты жениха… Нет — уже мужа.

Бесполезно — столько вина в себя не влить.

Бледное-бледное лицо Октавиана — в толпе других гостей. Чего ты от него-то ждешь? Что убьет отца и брата, перекупит гарнизон Мальзери и устроит тебе побег до границы? Много хочешь!

Воздух кончился. Начался особняк. Лестницы, коридоры, люди. Как же здесь много людей! Никогда раньше Элгэ не утомляли праздники. До самой Лютены.

Стол… Сейчас вся свора северных дикарей обязана вдоволь налопаться и напиться. И только потом проводить молодоженов до спальни — солеными шутками. Терпи.

Нет. Ошибка! Это — не пирушка в доме свинопринца Гуго. Валериан Мальзери вырос в культурной Мидантии. В его особняке гости чинно кладут себе по две ложки каждого блюда. Аккуратненько накалывают на вилку маслины и обгладывают крылышки всевозможных мелких пернатых. Запивают маленькими глоточками вина. Изображают то ли агнцев Творца (так те весьма упитаны, судя по гравюрам), то ли призраков. Но определенно — нечто, не имеющее бренной (и голодной!) плоти.

Интересно, нормально эти «пообедавшие» где едят? В комнатах, при закрытых дверях?

3

Застолье продлилось недолго. Наверное, потому, что оголодавшие гости поголовно стремились в свои запирающиеся изнутри комнаты. Пока не озверели — от соблюдения правил приличия.

Без соленых шуток обошлось тоже. Мрачнолицая ближняя и дальняя родня Валериана Мальзери усиленно изображала пресловутый «лед на зимнем солнце». Так что все тосты ограничились пожеланиями здоровья молодоженам. И гостеприимному хозяину дома — век бы еще им всем его не видеть!

Увы, легче от всего этого Элгэ Илладэн… то есть уже Мальзери — не стало.

Судя по привычно кислому лицу жениха — того предстоящее завершение торжества тоже вдохновляет не особо. Может, удастся полюбовно договориться оставить брак на бумаге? Попробовать стоит…

— Кузен Юстиниан… — Тьфу ты, змеи! Он же теперь ее супруг «перед Творцом и людьми». — Юстиниан, у меня сегодня болит голова, — совсем тихо произнесла Элгэ. — Может, у тебя — тоже?

Виктор раньше часто ехидничал, что вообще-то «подобные забавы — лучшее средство от мигреней».

— У вас, сударыня, сможет сколько угодно болеть голова. После того, как мой отец получит внука, — прошипел Юстиниан. — Но не до тех пор. Поверьте, вы мне тоже симпатии не внушаете.

Внука твой отец получит — когда дельфины в пустыне заквакают! Если, конечно, Октавиан раньше не женится.

Но дело — совсем плохо. Темный и змеи, вчера рассуждать об этом было легче! Кажется, Элгэ окончательно поняла всех наложивших на себя руки подневольных невест. Над которыми когда-то смеялась. Вместе с Виктором…

Аравинт, легкий полумрак золотистых свечей. Танец двух теней — на лепнине потолка. Переливчатый смех дамы, гортанный — кавалера…

Еще счастливы Алекса и Вит. Еще нет ни холода, ни плена, ни свиного рыла Гуго, ни водянистых глаз Мальзери…

— Я думаю, молодые устали, — вежливо сообщил гостям дядя и свекор.

Элгэ устала? Да она готова сутки, не слезая с седла, гнать коня! В сторону Аравинта.

И опять — ни единой шутки. Гробовое молчание, кладбищенская тишина. И платье у невесты — как раз под цвет савана.

Хлебнуть напоследок полграфина крепкого вина? И пусть потом вся унылая камарилья возмущается в своих комнатах?

А будет легче?

Особняк Мальзери изнутри отделан в сплошь серых тонах. И, наверное, должен напоминать древнее благородное серебро. А кажется северным аббатством. Где не живут, а медленно умирают. Сегодня эти стены будто стали еще серее…

Здесь всё удивительно… старинное. Не «старое», а «под старину». Древняя Мидантия с поправкой на эвитанские обычаи Севера. Благородная простота и никаких изюминок, чтоб им всем тут пусто было!

Мышино-серые стены, серый пол, серебристый потолок. Ни гобелена, ни фрески. И молчаливый, вышколенный слуга — в того же цвета ливрее. Гордо несет впереди молодоженов тускло чадящую свечку.

Здесь даже свечи нормально не горят! Мрачный замок из романов Ленна… Они тоже когда-то вызывали у Элгэ смех. И романы, и замки.

Если есть где-то легендарный Подземный Ужас — он выглядит именно так. Никакой там не вечный огонь. Просто серая пустота…

И слуги-то все прочие попрятались… Наверняка откуда-нибудь подглядывают. Если бы не солдаты во дворе — самое время бежать!

Илладийка вздохнула поглубже — когда проводник распахнул перед юной четой двери супружеской опочивальни. Здравствуй, легендарное Нуридабово ложе. Элгэ здесь голову отчихвостят или ноги?

По-прежнему опираясь на руку свежеиспеченного супруга, девушка вошла в царство таких же чадящих свечей, чудовищно огромной кровати с балдахином и гигантской — во всю стену! — фрески с батальной сценой. Вот уж что здесь уместнее некуда!

Довершают картину скромных размеров камин, высоченное зеркало в резной золоченой раме — копия того, что в бывшей комнате Элгэ, и туалетный столик со всевозможными дамскими принадлежностями. Скромно притулился у изголовья патриарха всех кроватей подзвездного мира.

Илладийка перевела взгляд на окно. Увы — наглухо скрыто ставнями.

А рядом — еще один стол. В хрустальной вазе золотятся осенней спелостью яблоки. Из Мидантии, что ли, прибыли?

Фиолетово мерцает виноград. В прозрачном графине багровеет вино.

Не так всё плохо. Даже война на стене — на месте. Сердечки, голубки и полуголые детишки напомнили бы о Гуго. И точно довели бы до истерики.

Всё на месте. Только мужчина рядом — не тот.

— Я приду через час. Будьте готовы, — церемонно поклонился Юстиниан.

Развернулся, прошагал к двери и прикрыл ее за собой.

Целует женщин он с такой же рожей? Или без поцелуев обходится вовсе? Как и подобает добропорядочному дворянину.

И интересно — через час придет одетым или в нижнем белье?

Дикий истеричный смех рванулся наружу — сдержать стоило немалого труда.

Юстиниан Мальзери — в нижней рубахе и подштанниках — деревянным шагом дефилирует через коридор. В спальню к молодой супруге! С выражением лица — будто три лимона сжевал.

А потом подойдет к зеркалу… Элгэ попыталась сдержать неотвратимо ползущую на лицо то ли усмешку, то ли идиотскую улыбку помешанной. И осторожно взглянула в полумрак зазеркального мира.

Тусклое мерцание пародии на свечи отразило в темной глубине белоснежное платье. Точно — саван смотрится лучше!

Кружево откинутой вуали, темно-зеленые огни глаз. Нет, не безумных.

Смоль волос, загнанных в высокую прическу. На две дюжины алмазных шпилек.

Это же не илладийские гребни. Кузен-супруг на что рассчитывал? Что молодая жена распустит всю пирамиду сама?

Или муженек расщедрится и пришлет к супруге служанку? Не надейся, Элгэ. Похоже, в дамских нарядах он понимает лишь одно: в спальне они куда-то сами собой исчезают.

Девушка устало опустилась в кресло. Глядя на двух героев (или героя и злодея), дерущихся на заляпанных кровью мечах прошлого века. Или позапрошлого. Они тогда не слишком отличались. Или это с высоты нынешнего времени так кажется?

Весь бесконечный день навалился неподъемной горой! Хотя если сейчас кто-нибудь выделит коня — Элгэ в Аравинт всё равно рванет. Готова даже в подвенечном платье. И со шпильками в уставших не меньше ее самой волосах!

И в другое время она бы с удовольствием полюбовалась фреской. Ими особняк не разбалован. А эту явно рисовал настоящий мастер! Напряжение поз и детальная прорисовка мышц выдают квиринско-мидантийскую школу. Когда-то Элгэ мечтала поступить в Мидантийскую Академию Искусств…

А судя по стойке бойцов — художник еще и в фехтовании что-то понимал. По крайней мере — отличал шпагу от меча. А может, даже мечи разных веков.

Вопрос — зачем всё это в супружеской спальне? А кто сказал, что здесь с самого начала она и располагалась? Срочно понадобилось никому не нужное помещение. Не стирать же из-за этого такую красивую фреску.

Илладийка неторопливо прошлась по комнате. Что тут у нас на столике? Инкрустированный черепаховый гребень. Изящное зеркальце в золотой оправе. Восточная розовая вода… В особняке Мальзери всё это уместно как дорогая куртизанка в ритэйнском монастыре.

И скупили эту красоту никак не в одной лавке. Такие вещи обычно высматриваются не один день. Подыскиваются поштучно, подбираются… с любовью. Или Элгэ — не дама сердца Виктора Вальданэ и мечта половины кавалеров Двора Прекрасной Кармэн, а добродетельная северная курица.

А значит — покупалось всё это не для нее.

Снять бы тяжелющее платье! Расстегнуть опостылевший корсет, вырвать шпильки из волос! Пусть любимая Виктором грива свободно вьется по плечам.

Как же всё это надоело! Элгэ не нужны чужие тайны. Она просто хочет домой!

Илладийка прижалась щекой к холодному стеклу предназначенного не для нее зеркальца, бездумно вертя в руках черепаховый гребень…

Стук в дверь заставил содрогнуться. И тут же разозлиться на себя. Как кисейная северянка, право слово! Кого испугалась, дурища?

— Кто это? — ледяной, высокомерный голос не дрожит. Он — умнее хозяйки. Помнит, что принадлежит илладийской аристократке. Даже если сама она успела превратиться в трясущуюся монашку!

Юстиниан — всего лишь капризный мальчишка! Каким был — таким и остался. Она справится!

Не то. Дело не в Юстиниане. Плевать — он это или другой эвитанец! Элгэ возненавидела бы любого. Любого, кто посчитает ее вещью, которой можно распорядиться против ее воли!

Молчание. Кого это «илладийская аристократка» спугнула?

— Кто это? — Уже понятно, что не муженек, так что тон можно и смягчить.

— Это я, Мэлли. Ваша служанка.

Проклятье! Супруг всё-таки позаботился. Или распорядился сам хозяин дома?

— Заходи!

Не по-крестьянски худенькая, светловолосая. И одета как все здесь — в серое платье и мышиный чепец. Да, что-то пышущих здоровьем слуг Элгэ в особняке Мальзери не замечала. Они тоже вынуждены притворяться бесплотными тенями и питаться соответственно?

Хотя девчонке можно позавидовать. Она — не родственница графа Валериана Мальзери. Так что может удрать в любой день и час — когда захочет.

Хватит сетовать на судьбу! Не она виновата, что Элгэ понесло в Эвитан! Кто сюда насильно тащил?

Ты так и не поняла: одна ошибка — и конец. Поздно жаловаться и обвинять кого-то, кроме себя. Волк, застрявший в капкане, тоже может сколь угодно выть, что лишь одна его лапа зажата в железных тисках, а погибать придется целиком!

Сам виноват. Не попадайся!

— Госпожа, я должна помочь вам… — девчонка не знает, как к такой «госпоже» подступиться.

И уж прислуга-то точно ни в чём не виновата.

А лицо — расстроенное. Может, рассчитывала попасть в личные горничные? А как узрела надменную стерву воочию…

Девушку Элгэ видела впервые. И завтра в любом случае собирается потребовать ту, уже выбранную. Но сейчас — лучше эта, чем давешняя мегера.

Илладийка опустилась на стул у зеркала. Глядя в золоченую раму — на собственное бледное лицо. Прямо в лихорадочно горящие изумрудные глаза.

Может, так удастся успокоиться? И унять клокочущую в душе бессильную ярость.

4

Элгэ никогда не была разнеженной барышней. И всё же слишком ждала совсем другой опасности. И только потому расслабилась — под осторожно разбирающими волосы умелыми пальцами Мэлли…

Тревога кольнула сердце шипом дикой розы. И обожгла здоровенным пуком крапивы!

Тело тоже — умнее головы. Сама Элгэ опомнилась — лишь узрев совсем не крестьянское лицо горничной перекошенным от ужаса. И от боли.

Конечно, ничего приятного — когда рука вывернута назад.

Извини, горе-убийца. Элгэ не настолько хочет умереть!

Правой, свободной рукой аккуратно вынуть из ослабевших пальцев острейшую алмазную шпильку. Едва не вонзилась в горло. Кое-кому — витающему в облаках.

А теперь — легкое движение левой. И не смеющая заорать девчонка плавно опускается на тощие колени.

— Кто тебя подослал? — глядя сверху вниз на несостоявшуюся убийцу, как можно равнодушнее поинтересовалась Элгэ Илладэн. То есть простите — Мальзери, чтоб этому титулу!

Мэлли — или как там ее зовут? — молчит. Сжала зубы, чтобы не заорать. Побелевшее лицо искажено болью, чепец сбился, глаза — полны страха. Пополам со злостью.

Девчонке — конец. И она — полная дура, если этого не понимает. А наниматель — не Валериан Мальзери. Иначе полный дурак — уже он.

Но даже в этом случае Мэлли — покойница. Ни неудавшихся исполнителей, ни слишком много знающих свидетелей в живых не оставляют.

— Принц Гуго Амерзэн?

Молчит. А сюда в любой миг может кто-нибудь войти. Еще один покушающийся, например. Или муж — за супружескими правами.

— Говори — если хочешь жить!

В глубине глаз — таких светлых, что кажутся белыми — что-то плеснулось. Кажется, надежда. Но всего на миг.

— Я дам тебе еще подышать воздухом и полюбоваться солнцем и звездами — если скажешь правду. Это в моей власти. Ну! — Элгэ слегка встряхнула пленницу. Едва не выдернула ей руку из сустава. — Считаю до трех. Один, два, три…

— Я сама! — слабо пискнула Мэлли.

— Что?

— Я сама! Я люблю господина Юстиниана! Он… он иногда приходит ко мне. Приходил…

Врет? Или нет? Илладийка едва сдержала вновь рвущийся из горла дикий хохот. Неужели всё — столь просто?

— Ты — совсем дура? Убьешь меня — будет другая. Еще одна знатная корова, которую выдадут за «господина Юстиниана». Ты всех собралась резать?

— Господин Юстиниан хотел меня отослать…

Так. Любовь, да еще и месть.

— Когда к тебе, говоришь, господин Юстиниан приходил в последний раз?

— Когда приезжал в отпуск. В Месяце Сердца Зимы…

Зимой. Всё-таки — дура…

— Меня решили отправить в деревню… А кому я там нужна? Порченый товар… — А слёзы, похоже, настоящие. — Дядька выдаст за старого вдовца или за пьяницу!..

То ли горе-убийца выдумала эту историю, чтобы разжалобить именно Элгэ, то ли не врет.

Тебе не хотелось чужих тайн? Получай чужую грязь — свеженькую! Хотя нет — залежалую аж с зимы.

— А теперь слушай меня. Я сохраню твою тайну. А ты станешь одной из моих служанок. Будешь выполнять все мои приказы. И только попробуй удрать или повторить попытку! В следующий раз я не стану тебя покрывать. Кстати, за покушение на виконтессу (и урожденную герцогиню) тебя ждет даже не плаха — виселица. А за удавшееся убийство — четвертование, если ты еще не знала.

— Вы… — Нет, столько радости во всего двух глазах вмещаться просто не должно. — Вы оставите меня при себе⁈ Меня не отправят к дяде⁈..

Дай Элгэ волю — никого бы не отправили ни к какому дяде! Как и к любому подневольному жениху.

А всё остальное дуреха пропустила мимо ушей. Конечно. Подумаешь — какое-то четвертование, когда впереди самое страшное — дядя. И брак с немилым.

Да ладно, Элгэ. Давно ли сама поняла, что самое страшное — это всё-таки смерть? Потому что лишь она — неисправима и окончательна. И не оставляет надежды — ни на отмщение, ни на счастье.

Супруга Юстиниана Мальзери подавила не слишком веселую улыбку. А волосы отныне будем укладывать и расплетать сами. Просто обойдемся без сложных причесок. До самого Аравинта.

Впредь — никаких горничных в опасной близости от горла. Даже радостных, раскаявшихся и по гроб жизни обязанных.

— Ладно, иди. Понадобишься — вызову.

И выполнишь всё за милую душу. Если жить хочешь.

— Да… если мой супруг стоит в коридоре — попроси его подождать еще. Я пока не готова.

Вот это Мэлли сообщит «супругу» с удовольствием. А с еще большим передала бы, что «госпожа» вообще не желает его сегодня видеть. И никогда впредь.

И с не меньшей радостью отдала бы такой приказ сама Элгэ. Но здесь уж ничего не поделаешь…

Едва за влюбленной служанкой закрылась дверь — илладийка сама, без всякой помощи, расшнуровала платье. И аккуратно, через голову, стянула. Мэлли — всё-таки дура. Следовало подождать для убийства именно этой минуты. И — кинжал в спину.

Белый шелк невесомой тенью лег на спинку кресла. Отныне платье — мертво. Никто, кроме дочери жениха и невесты, не вправе надеть его. А дочерей от Юстиниана у Элгэ не будет точно.

И древние боги Илладэна — мертвы. Потому что не разгневались.

Впрочем, они молчат много веков. То ли с какой-то королевской фаворитки, то ли еще раньше.

После принятия веры в Творца алое платье невесты стало позором. А его стараются скрыть. Разве что дядька Мэлли не станет церемониться с племянницей. И будущий муж — старик или пьяница — не обязан даже изображать уважение к шлюхе.

Древние боги никого не клеймили. Всего лишь требовали правды. Хотя на кой она им сдалась, собственно? Тем более, сегодня они вполне без нее обошлись. В очередной раз.

Тяжело вздохнув, илладийка влезла в выуженную из-под подушки нежно-розового шёлка сорочку. Странно, что не серую. Или не алую — в тон батальной сцене на фреске.

А теперь накинем на плечи обнаруженный под балдахином пеньюар. Тоже — бледно-розовый.

Та, для кого всё это предназначалось, была блондинкой. Потому что больше, чем розовое, Элгэ не идет только бледно-желтое.

Тем лучше: ее внешность испортить сложно. Но всё, что можно для этого сделать, — устроено без малейших усилий невесты.

Идеальным был бы наряд илладийской танцовщицы. Можно тот самый. Но в королевство кричаще-красных фресок и коварных бывших мужниных любовниц сундук Элгэ еще не прибыл.

5

Стук в дверь. Вот теперь — точно супруг. Потому как больше уже некому. Косорукие стрелки и служанки-убийцы на сегодня кончились.

И сердце-то уже не дрогнуло. И чувств никаких не осталось, кроме усталости. Что ж ты так? А где же трепет… если не счастливой новобрачной, то хоть покорной северной супруги?

«В мире ведь женщин большинство не любят мужа своего…» — некстати (или наоборот!) полезла в память шуточная песенка. Из постановки бродячих актеров — еще в Вальданэ.

Невесомые башенки, водяное кружево фонтанов. Смех, танцы, жизнь…

— Сударыня, вы готовы?

Готова-готова. Готовее уже не будет.

— Входите, сударь, — вздохнула счастливая супруга. Присаживаясь обратно к зеркалу.

В него удобнее наблюдать за комнатой. И за поединщиками. Они ведут себя идеально. Мирно торчат на фреске, молчат как сычи. А главное — не домогаются ничьего тела.

Юстиниан явился в длинной рубахе. И похоже — без нижних порток. Без штанов-то уж точно. А выражение лица даже не говорит, а кричит об одном — столько лимонов есть нельзя!

Первое, что сделал явившийся исполнить супружеский долг новобрачный, — направился к иконе в углу. И принялся читать благочестивую молитву. Истово уверяет Творца, что всё, что здесь сейчас произойдет, — не для наслаждения грешной плоти, а лишь во имя рождения потомства.

Бедный Творец — если его ежедневно (еженощно!) во всём подзвездном мире отрывают от дел подобной ерундой! А Элгэ еще считала несчастной себя…

— Сударь, я вряд ли смогу сегодня зачать, так что оставьте Творца Всего Сущего в покое! — ядовито изрекла илладийка, оборачиваясь к Юстиниану. Его постная рожа ее добила! — Я слышала, вы пользуетесь успехом у многих куртизанок Лютены! — Элгэ по-кошачьи соскользнула с кресла. И походкой пантеры Месяца Рождения Весны не спеша направилась к мужу. — Это странно — если допустить, что вы и при них читаете молитвы…

Если только у бедняжек весьма странные вкусы. А что? Один кавалер в Вальданэ просто обожал дам, переодетых в монахинь…

Юстиниан чуть отступил. На шаг. Спиной к воинственной фреске.

— То куртизанки… — пробормотал он. — Как вы смеете говорить о таких вещах⁈ — Ого, глазки засверкали праведным гневом! — Вы, благородная дама!..

— О каких вещах⁈ — илладийка, больше не сдерживаясь, расхохоталась. На всю спальню, на весь замок, а если получится — на весь Север, будь он проклят! А вот теперь — шаг вперед! И — еще один… Как в фехтовании. Или в танце. — Так о каких? Ах, о куртизанках? Так я не особо от них отличаюсь. Разве что титулом.

Это — просто забавно. Но она наступает — шаг за шагом, а муж… отступает.

Элгэ швырнула пеньюар на пол. С размаху. Как и подобает южной куртизанке. По мнению северных кавалеров.

Супруг, чтобы не смотреть на нее, отвернулся в сторону. Ошибка — там видно зеркало, а в зеркале — полуголую южанку! А ее и розовый шелк не то чтобы слишком портит. Он ведь почти прозрачный…

Юстиниан шарахнулся от золотой рамы, как нечисть от солнечного диска.

— Сейчас договоримся, кто режет руку. Чтобы завтра сунуть под нос твоим теткам-бабкам простыню. А потом отправимся в постель! — Элгэ хохотала, запрокинув голову назад и не в силах остановиться. Взбесившейся кликушей с рыночной площади. Как там, у Храма Святой Бригитты…

Или ржала табуном диких коней — кому как больше нравится.

Юстиниану дальше отступать некуда — уперся спиной в стену. Прямо в алый сапог героя-победителя. А любящая жена остановилась в двух шагах напротив. В весьма соблазнительной позе. Называется: «Строгая госпожа приметила смазливого раба». Они как-то с Виктором разыгрывали… чуть не уржались сначала…

— Ну, бери же меня, бери, ну! — илладийка рванула сорочку. Тонкий шелк затрещал сразу. Заструился паутинками по покрытому мурашками телу. Оседает на босых ногах, на сером ковре… Вот что в этой комнате правильного цвета! — Бери — тебе досталась лучшая куртизанка Илладэна! Причем — бесплатно…

Что-то мелькнуло в светлых глазах супруга. Отчаянно пытаясь не смотреть на Элгэ, он опрометью кинулся к двери. Сопровождаемый ведьминским смехом красавицы-жены.

И когда за спасшимся бегством мужем захлопнулась дверь — Элгэ поняла, что победила.

Глава 8

Эвитан, Лютена.

1

Заседание Регентского Совета наконец завершилось. Ничем — как и следовало ожидать. И Бертольд Ревинтер успел уже облегченно вздохнуть.

Принцу Гуго точно пора к праотцам! Уже хотя бы за то, что из-за его ранения министр финансов любовался сегодня на рожи других Регентов куда дольше, чем когда бы то ни было! А особенно — на светлый лик давно сидящего в печенках Его… Величества.

Зато всего через час ждет золотой кабинет. И золотистое же марэйское вино…

— Останьтесь, Ревинтер! — повелительным голосом капризного ребенка изрек будущий владыка Эвитана. — И ты, Эрик! — остановил короленок уже преодолевшего полпути до двери брата.

У Ормхеймского Бастарда — длинные и быстрые ноги. Но где им успеть за языком куклы в короне?

Бертольд в очередной раз подавил тяжкий вздох. Теперь уже обреченный. Терпение и еще раз терпение. Бывало ведь и похуже… Если б в один из таких дней Ревинтер принял другое решение — Роджер не мучился бы сейчас в Квирине. А трон занимал бы не Карл.

Эрик поморщился, никого не стесняясь. То ли пользуется рангом королевского брата, то ли с утра хватил лишнего. Эрик — не Гуго, по нему не всегда поймешь.

А как замечательно начинался совет! Никаких полуголых шлюх под видом подавальщиц, никакого пьяного Амерзэна… И светит такой хороший шанс, что розово-голубая свинья здесь больше вообще не появится. Ни здесь и нигде.

Ало-золотая дверь похоронно захлопнулась. Счастливцы, что скоро смогут пить вино, покинули обреченных на приватную беседу.

— Итак, господа, подойдите ко мне ближе! — состроил бровки домиком Карл.

Ясно. Хочет, чтобы перед ним стояли. Желательно — навытяжку. А следующий король будет очень умилительно улыбаться «дядям Регентам». И играть в солдатиков. Лет еще пять-семь — точно. А потом засадим за ратников. Прежде чем придет черед куртизанок и придворных баб. Коих подберем сами. Без намека на всяких Гуго.

Ормхеймский Бастард размашисто шагнул вперед. И почти навис над недомерком-братцем.

Министр финансов остановился на полшага позади. Карл — еще жив. Не стоит дразнить коронованную крыску. Зубы у нее ядовитые. Всё еще.

— Итак, Эрик… и вы, Бертольд, — Его Величество небрежно взмахнул белой королевской лапкой. Чересчур пухлой для мужчины. И даже для мальчишки.

А алый наряд делает ее еще белее и изнеженнее. А самого короля — еще более жалким. Особенно рядом с крупным, мускулистым Эриком.

— Мы слушаем вас, брат! — прорычал Бастард. За себя и за Ревинтера.

Не потому, что зол. У Эрика при любом настроении рык еще тот.

Интересно — чувствует ли себя королевский братец обделенным? Вынужден ведь кланяться облаченному в пурпур ничтожеству. Эрик в королях — это из области комедии. Хватит с нас покойного Фредерика. Но сам герцог Ормхейм может считать иначе…

— Мы желаем знать, — капризно выпятил полную губу королишка, — как продвигается расследование наглого покушения на Нашего дядю, принца Гуго Амерзэна?

Никак. Продвигалось бы — будь хоть малейший шанс подставить Мальзери. Но последнему болвану, вроде горе-короленка, ясно, что Валериан не станет подсылать убийц с риском попасть в собственного сына. Мальзери-старший — как раз не болван. Иначе был бы уже не костью в горле Ревинтера, а трупом в фамильной усыпальнице.

Будущий «дядя Регент» мастерски изобразил вежливую улыбку:

— Расследованием занимается граф Ги Герингэ.

Которому, как министру юстиции, и положено этим заниматься. А никак не главе министерства финансов. И не полководцу Эрику. Последний, если б не это покушение, вообще с утра уже вел бы армию на Аравинт.

— Осмелюсь высказать свои соображения, брат мой! — рявкнул Ормхеймец. И, не дожидаясь разрешения «брата своего», продолжил:

— Скорее всего, убийц подослали аравинтцы…

Тоже нам — открыл Острова Запада. Конечно, аравинтцы. Аравинтее некуда. В частности, весьма любопытно, где ныне пребывает первый муженек герцогини Александры?

Стоп… Что сейчас сказал Ормхеймский Дуболом коронованному братику?

— … всем известно, что принц Гуго Амерзэн собирался вместе со своим гарнизоном сопровождать меня в Аравинт…

«Всем» — это кому? Гуго собирался в Аравинт? Во главе своих розово-голубых? Дело плохо — если министр финансов теперь узнаёт новости последним.

— … Скорее всего, его застрелили враги Эвитана, сочувствующие Аравинту…

«Враги Эвитана, сочувствующие Аравинту» стреляли бы в самого Эрика. Он — настолько дурак или просто издевается над Карлом? Хотя… в случае смерти Ормхеймского Бастарда войска на Аравинт повел бы Всеслав.

Что-то в этом есть…

— Я думаю, маршал Эрик Ормхейм прав, — с серьезным видом заявил Ревинтер. — Всем известно… — Тем же «всем», что и о грядущей увеселительной прогулке в Аравинт Амерзэна, — … что принц Гуго более строг к побежденным, чем другие полководцы…

Пожалуй, это — уже чересчур. Эрик сейчас, судя по лицу, со смеху грохнет.

А король важно кивает. Вот ему всё объяснили правильно.

Гуго действительно — «более строг». Армия Ормхеймского Бастарда просто и честно грабит и убивает. До таких извратов, как свадьба с чужой женой при живом муже, в целом Эвитане один Амерзэн додумался.

Впрочем, по части грабежей розово-голубой принц тоже от Эрика не отстанет. Он и в молодые-то годы на любую войну успевал ровненько к дележу добычи. И грабил впереди всех.

— Мы поручаем вам найти преступника, посмевшего покуситься на Нашего дядю, — важно кивнул король.

Ну где Всеслав, когда он так нужен? Где хоть кто-нибудь, у кого хватит наглости поставить крысеныша на положенное ему место?

Ничего, зато Всеслав для другого пригодится…

— Прошу прощения, брат, — Эрик низко склонился в поклоне. Не иначе — продемонстрировать отличную (в сравнении с Карлом) гибкость. Шапка желтых волос едва не задела мордочку Его Величества. — Но мой долг — вести войска на Аравинт. Иначе покушавшиеся на нашего дядю добьются своей подлой цели!

— Да, конечно, — вспомнил Его ничтожное Величество. — Тогда вам, Ревинтер. Помогите графу Герингэ найти…

Конечно, поможет. Раз уж так.

Бертольд про себя усмехнулся. Лично он уже нашел «убийцу». Осталось время потянуть да ушки притянуть. Будет вам «дело» — не «дело», а загляденье!

— Найти… найти… — короленыш шипит охрипшим хорьком. Наливается багровой яростью.

Ревинтер стремительно отступил — на три шага назад. Будь здесь не Эрик, а, к примеру, Ги Герингэ — другое дело. Но раз Бастард присутствует — пусть сам и расхлебывает. Королевскому братцу можно то, что воспрещается министру. Не говоря уже о том, что братец — сильнее.

Крепко сложенный Эрик не оплошал. Едва Его Величество с нечленораздельным воплем ринулся на обоих Регентов — белокурый богатырь перехватил брата еще у подножия чёрно-золотого креслотрона…

И всё же Бертольд успел вздрогнуть! И теперь, глядя в сузившиеся зрачки барахтающегося в железной хватке короленка, — хорошо ли сдерживает ненависть?

Надо держать себя в руках! Хоть это ничтожество и не помнит приступов. А вдруг врет и всё же что-то припоминает?

Да и потом — могут увидеть другие. Не безумные.

— Лекаря! — Ормхеймский Бастард орет на полдворца. — Лекаря!..

Врач действительно вбежал. Мэтр Груар — седой старичок в алой мантии с коричневым саквояжем.

При виде его Эрик взрычал втрое громче:

— Это еще что за обезьяна⁈ Где Рунос⁈

Почтенный мэтр, лечивший еще Филиппа Второго, отшатнулся к спасительной двери. Да и Ревинтеру, о коем в суматохе забыли, вдруг показалось, что Эрик сейчас подскочит к дряхлому лекарю. И, держа короленка на весу одной рукой, второй попросту свернет тощую старческую шею. Или кулачищем пришибет.

А заодно и некоего министра. Как слишком много сегодня увидевшего.

Бертольд усмехнулся собственным мыслям. Можно подумать — в первый раз крысенка в таком виде лицезреет. Буйные гены пресловутого Филиппа Второго неумолимо наследовались почти всеми потомками. Одними — больше, другими — меньше.

Так что сейчас в комнате не один безумец, а двое. И две возможных жертвы.

— Р-Рунос л-лечит в-вашу сестру… — пробормотал несчастный старик.

Его благополучие рассыпалось пеплом — едва при дворе появился мидантийский выскочка. И пока выскочка жив — жизнь самого мэтра Груара не стоит и ломаного лу. Бедолага это понимает. Потому и старается поскорее убраться подальше от разгневанного принца.

По морщинистому лбу каплями стекает пот. Дрожащая рука пытается нашарить за спиной золоченую дверную ручку…

Ревинтер едва подавил смех. Нельзя! Раз уж он всё равно здесь — лучше узнать побольше. Не привлекая к себе внимания. По возможности.

— Вытащи его из постели этой шлю… — Эрик осекся. Неужели даже он сообразил, что сестру и законнорожденную принцессу так не называют? — Проговоришься кому-нибудь — убью! — рявкнул Его самозваное Высочество несчастному лекарю. Уже едва живому от ужаса.

От трона до двери у здоровяка уйдет шага три. Если выпустит на свободу бьющегося в припадке братца…

Министр на всякий случай осторожно отступил еще на два шага. Не стоит лишать себя лишнего шанса. Вдруг Эрик успеет опомниться?

— Кл-лянусь… я и н-не м-м-мыслил… Я — м-могила…

Заикается или просто напуган чуть не до потери сознания?

— Делай, что можешь! Дай ему снадобье — пусть уснет!

Лекарь покорно склонился над королем. Насильно уложенным прямо на розово-голубой ковер. Недавний подарок почти покойного Гуго.

Лицезреть подобные приступы Бертольду уже приходилось. Но вот сам процесс лечения — нет. Такие тайны — смертельны для случайно посвященных. Но министр финансов нужен даже Эрику. Будем надеяться. Поэтому вышеозначенный министр может вдосталь удовлетворить любопытство. И насладиться зрелищем.

Странной формы зеленоватая склянка. Трясущийся врач дрожащими руками пытается влить содержимое в монаршее горло. Только дорогу преграждают зубы. Вот-вот сомкнутся — на сухих старческих пальцах…

— Ревинтер, не стойте столбом! — медведем рычит Бастард. Не оборачиваясь.

Бертольд, не торопясь, но и не медля, приблизился к распростертому на ковре короленку. Бьющемуся в припадке.

Избегая мутного взгляда выпученных глаз, разжал крысенышу челюсти. Стараясь не порезаться о края зубов. Кто его знает, как это бешенство передается? Может — через укус?

Мэтр Груар торопливо вылил в королевскую пасть сразу полсклянки. Быстро поднялся с колен и немедленно отступил подальше. Пот уже ручьями льет по желтоватому пергаментному лбу…

— Если с Его Величеством хоть что-нибудь случится — убью! — рявкнул стандартную угрозу Эрик.

Бедолага врач едва не выронил не только склянку с остатками зелья, но и саквояж.

Королевский брат потянул за колокольчик на стене. Едва не вырвал шнур с мясом. Вспомнил-таки, что слуг зовут не с помощью громогласной глотки. В королевском дворце, по крайней мере.

— Ревинтер! — лапища Его незаконного Высочества опустилась на обтянутое сине-белым сукном плечо Бертольда. — За это надо выпить! Идем!

— Благодарю Вас, Ваше Высочество. — Не будем забывать, как Эрик падок на лесть. А покойный Фредерик открыто называл отпрыска сыном и принцем. В присутствии придворных. И иностранных послов. — Но я слишком устал. А с утра должен приступить к выполнению приказа Его Величества.

Отравлений за Эриком покамест не водилось. Но после сегодняшнего есть и пить в королевском дворце Бертольд воздержится. Да и общество на вечер предпочтет другое. Хорошенького понемногу.

— Жаль… — поскучнел Ормхеймский Бастард. — В этом дворце без Гуго и выпить-то не с кем. Ну ладно — удачно тебе поймать того кретина, что дядю едва не пристрелил.

Воистину — кретина. Четыре выстрела — и ни одного смертельного. Сам Ревинтер такого горе-стрелка никогда бы не нанял.

Точнее — стрелков. Судя по тому, что стреляли одновременно, — их было не меньше двух.

По пути к карете Бертольда никто не остановил. А оказавшись в родном сине-белом экипаже, министр невольно почувствовал облегчение.

«Едва не пристрелил», хм. А может, все-таки повезет? Может, не «едва»?

2

Жанна золотым комочком скорчилась на алом покрывале кровати. Напрочь сбитом. Хрупкие пальчики нервно комкают изящные кисточки мягкой бахромы.

Принцесса кажется сейчас такой маленькой, хрупкой и… жалкой. В облаке кружев ходят ходуном нагие плечи. Бледно-золотистый шелк подушки потемнел от слёз…

— Это — конец, Рунос! Кардинал умрет. Они говорят об этом, как о чём-то решенном! Они уже его схоронили! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!.. — маленькие кулачки бессильно колотят мокрую подушку.

Последние полчаса королевский целитель неотступно сидел рядом с Жанной. То привлекал ее к себе, то просто гладил по чёрным кудрям, в беспорядке рассыпанным по золотистым плечам. Ее кожа еще хранит остатки летнего загара…

Принцессу очень жаль. И было бы еще жальче — тревожься она о больном кардинале, а не о себе.

— Рунос, это — конец! — девушка в очередной раз рывком села на развороченной постели. В отчаянии глядит на любовника. Во все свои бездонно-полубезумные черные очи. Отцовские. В угольных глазах покойного Фредерика тонули сотни дам. И служанок. — Если кардинал Александр умрет — меня отправят замуж куда-нибудь на Восток! А там мой муж… — Жанна истерически расхохоталась, — наутро прикажет зашить меня в мешок с камнями! И сбросить с Башни Блудниц! В Южное Море.

А вот это уже — явный упрек в адрес фаворита. Ты подвел — ты теперь и помогай выкрутиться!

Да он давно бы уже помог — догадайся Жанна раньше, сколь ее собственная жизнь зависит от жизни кардинала.

— Они все следят за каждым моим шагом! Все меня ненавидят, все! Свора шакалов!..

Ну всё, хватит.

— Жанна! — Рунос осторожно коснулся ее вздрагивающего плеча.

— Они думают, у меня есть влияние на брата! На этого кретина!..

И на кретина можно иметь влияние. И принцесса его даже имеет. Более того — оно им сейчас пригодится.

— Жанна, — повторил целитель, — если хотите, чтобы я попытался спасти Его Высокопреосвященство кардинала Александра — нам лучше поторопиться.

— Жанна⁈ — она лихорадочно вскинулась. В черных глазах блеснуло оживление — принцесса приходит в себя. Отлично. — Для тебя я — Ваше Высочество!

Это было бы даже забавно — будь у любовника высокомерной капризницы больше времени.

— Ваше Высочество, — терпеливо повторил Рунос, — нам лучше поспешить.

Потому что Жанна — переменчивее морских ветров. И порой напоминает леопарда на сворке. Он, конечно, почти ручной. Но порой вспоминает, что вообще-то — дикий…

— Ты это сделаешь⁈ — в черных очах-омутах вновь заблестели слёзы. — Рунос, проси тогда, что хочешь!..

Просить он должен, конечно, страстный поцелуй? То есть — то, что и так получит не позже этой или следующей ночи. Если их сегодня не перехватят — по пути к кардинальскому особняку.

Подыграть и в самом деле попросить? А зачем, собственно? Его… Величество Карл с трона, безумие из Карловой головы и Жанна из постели Руноса в ближайшие месяцы и так никуда не денутся.

А никаких иных просьб принцесса не выполняет. Отделывается обещаниями. Напоминаний о них не любит. А неприятные дела предпочитает откладывать лет так на пять-десять…

«Никогда и ни о чём не проси коронованных особ. Просто дождись, пока они сами тебе это предложат. И начнут уговаривать принять».

Рунос про себя усмехнулся. Старый учитель не знал, насколько лучше его самого разбирается в этом юный ученик. Мать, сёстры и брат никого не просили о смерти. И уж подавно — о такой.

— Ваше Высочество, о чём может просить столь смиренный подданный? Разве что осмелиться поцеловать вашу прекрасную руку?

— Какое еще Высочество? Жанетт! Сколько раз повторять — Жанетт! — принцесса игриво потянулась к любовнику.

Сокрушительный удар в дверь, явно нанесенный рукой того, кому сила заменяет ум, оборвал девушку на полупоцелуе.

— Я помогу кардиналу, — быстро проговорил Рунос. Пока они еще одни. — Если попаду к нему.

— Я это устрою… — принцесса бросилась ему на шею.

Алая, как большинство ее товарок во дворце, дверь жалобно затрещала под повторной атакой. А громовое «Жанна, открывай, так тебя, разэтак!» подтвердило догадку о личности визитера.

— Да подожди ты! — крикнула брату девушка.

Рунос попытался быстро и осторожно отцепить от себя слишком разошедшуюся с поцелуями принцессу. И во-первых — был неправильно понят, то есть обнят еще крепче, а во-вторых — всё равно бы не успел.

Ормхеймский Бастард вовсе не собирался ничего и никого «ждать». Третий богатырский удар превратил несчастную дверь в красно-желтый кусок дерева и настил для ходьбы. Вновь обреченно затрещавший — теперь уже под ногами Эрика. Ножищами.

Еще при Фредерике кто-то из придворных пустил слух, что бедные двери покраснели от того, что за ними творится. Смельчака королевские советники пытаются угадать до сих пор. Причем не исключено, что один из «угадчиков» — и есть сочинитель…

3

— Вы бы хоть двери запирали! — рявкнул Эрик. Мигом узрел и растрепанную, раскрасневшуюся сестру, и королевского целителя в расстегнутой на груди рубахе. Расстегнутой умелыми пальчиками незамужней принцессы.

Рунос и ухом не повел. Этот брат Жанны знает обо всём не первый месяц. И Ормхеймского Бастарда такое забавляет, а не злит.

— Дверь была заперта, ваша светлость, — равнодушно изрек целитель.

Пока принцесса не изрекла что-нибудь гораздо менее вежливое. Только ругани брата с сестрой здесь и не хватало. Слуг за спиной Эрика пока не видно. Но это еще не значит, что не подслушивают и из ближайших комнат — из-за дверей. Тоже красных, полуприкрытых и пока еще целых.

Даже наверняка — подслушивают.

Ормхеймский Бастард сначала вперился бешеным взглядом в спокойные глаза Руноса, затем — уставился на его руки, неспешно застегивающие ворот. И наконец вспомнил о сестре.

— Ваше Высочество, а не светлость, когда запомнишь? Крепче надо было запирать! — проворчал он.

— Тогда уж дверь другую ставить, — усмехнулся целитель. — Что случилось, ваша светлость?

— Высочество! — привычно поправил Эрик. — Его Глупичество случилось! Приступ! А ты в это время мнешь юбку моей сестры!..

— Идем, — вздохнул королевский врач и обернулся к Жанне. — Прошу прощения, моя принцесса.

Эрик фыркнул: обычное придворное обращение прозвучало как двусмысленность. На то и был расчет. Бастарду тоже успокоиться надо. Лицезрение приступов Его… привяжется теперь словечко! — зрелище не из приятных. Рунос помнил, что целитель всегда должен сочувствовать пациенту. Но болящие, что для успокоения нервов травят собаками пойманных бродяг, жалости почему-то не вызывают. Упорно.

— Этот старый олух влил ему в глотку какую-то дрянь — из своих запасов.

— Мэтр Груар — не «старый олух», а достойный и умный человек, — привычно возразил Рунос. Без особого труда поспевая за широко шагающим Эриком.

Тот вновь фыркнул:

— Если с Его Глупичеством что-нибудь случится — нам всем конец, — герцог Ормхеймский сам распахнул дверь в Золотой Зал. И захлопнул за Руносом. — Титулованные олухи не примут на престоле ни меня, ни Жанну.

В зале они одни. Не считая статуй первых королей династии. Но Эрик всё равно беспокойно огляделся.

— Если их спросить, — равнодушно молвил любовник его сестры.

— Что⁈ — принц-бастард на ходу развернулся к собеседнику. Грозно навис над ним. Эрик — всего на полголовы выше Руноса, но массивнее вдвое. — Ты ведь понимаешь, что твои речи — измена?

Целитель, не мигая, смотрел в разъяренные глаза принца. Пока тот первым не отвел взгляд. И не разжал руки на вороте рубахи королевского лекаря.

Возгордиться, что ли, оказанной честью? Две августейших особы в один день вцепляются в его одежду…

— Никакой измены, — холодно ответил он в висок Эрику. — Его Величество жив. Проживет еще долго. Возможно, обзаведется наследниками. Но если бы при восхождении монарха на престол спрашивали мнение подданных — у нас и сейчас был бы другой король.

— Ты ходишь по грани… — помолчав, изрек брат Жанны. И от души хлопнул собеседника по плечу. — За то и люблю! И как с ног не валишься? Все валятся, а ты — нет. Железный, что ли? — Ормхеймский Бастард крепко стиснул правую руку целителя.

Рунос шевельнул левым плечом — второе занято рукопожатием.

— И где у тебя сила помещается? Вот у меня — да, сила! Выпить хочешь?

— Нет, мне еще Его Величество возвращать в сознание — после снадобий мэтра Груара.

Эрик рассмеялся — так, что статуи затряслись:

— Да пусть бы хоть до утра валялся, Величество хреново! Мне выпить не с кем! Не с солдатами же. Я — еще не в походе, а поход перенесли из-за приступа Его… А глаза у тебя, лекарь, змеиные. Откуда?

— Змея одна поделилась. Ладно, пойдемте, ваша светлость. — Рунос задержал взгляд на точеном профиле Сезара Первого — Основателя. Предка всех нынешних монархов Севера, Запада и Юга.

Великий король загадочно молчит, опираясь на копьё. Салютует мечом всем проходящим через Золотой Зал. Рубины на рукояти старинного клинка при любом освещении блестят зловеще…

— Змея-то большая была? — Бастард проследил за взглядом целителя. Даже забыл поправить титул.

— Большая. Пошли. Вы же еще не передумали потом выпить?

— Ну тогда идем… А ты на него похож.

— На вашего брата или на мэтра Груара? — Рунос первым зашагал к выходу из прибежища давно умерших королей.

— Упал, что ли⁈ На нашего предка! — Эрик, обернувшись, указал взглядом то ли на Сезара Основателя, то ли на его сына Андре Первого. Удавшегося в материнскую породу. И схожего с отцом разве что формой носа.

Целитель промолчал.

— Слушай, Рунос, всё хотел спросить: откуда у тебя шрамы? Каторжник бывший, что ли?

— А вы как думаете?

— Да не должно бы. У них, знаешь, какие мозоли? — фыркнул Эрик. — Вот и интересно.

— Не каторжник. — На сей раз придворный врач успел распахнуть дверь сам — в коридор, на воздух. Подальше от Сезара и его родственников! — Прошу, ваша светлость.

Глава 9

Эвитан, Лютена. — Где-то в подлунном мире.

1

Рунос давно не любил ночь. Ночь — это непроглядный мрак зловещей пещеры, болотные огни факелов, земляные стены. И пасть омерзительного чудовища, выползающего из широкого зева подземелья…

Ночь — непобедимое царство призрачных теней. И черных жрецов полузабытых демонов, чье имя — древнее самого зла.

Рунос, Служитель Белой Матери, усмехнулся. Все в детстве боятся страшных сказок — не все попадают в них. Не потому ли он так и не изжил свой страх, что тогда проиграл? И не смог бы победить и теперь.

— Если нас поймают — нам конец! — прошептала принцесса.

Обязательно. Попасть на целый день под домашний арест — это, без сомнения, самое ужасное в подзвездном мире.

Что Жанна ночью выезжала из дворца с черного хода — не скрыть. Что брала с собой королевского врача — тоже. Правящее семейство живет на виду. Не поможет ни эскорт в темных плащах без родовых знаков, ни карета без герба.

И всё равно ночью сестра короля привлечет меньше внимания, чем днем. Ночью за каретой не увяжется толпа зевак…

В разрезе темного капюшона смуглое личико девушки кажется застывшим. Словно она решилась на нечто запредельное.

Жанна — принцесса правящей династии. Капризное, избалованное дитя. Гордая красавица, что действительно недолго проживет на суровом Востоке…

— Едем! — тот, кого давно уже называют Руносом, увлек ее в карету.

— Рунос… — шепот Жанны в полумраке почти нежен. Прохладная ручка накрыла запястье любовника. — Рунос, скажи: ты любишь меня?

— Ваше Высочество, вы обещали не задавать таких вопросов.

— Рунос, ответь… — стук колес не в силах заглушить ее тихих слов.

— Разве может подданный не любить свою принцессу?

— Ладно… — голосок девушки дрожит. Можно поклясться, сейчас она наморщит нос. Всегда так делает, когда обижается. — Я так просто спросила… Я и сама никого не люблю. Ты же знаешь: я — холодна, цинична… Я — принцесса! — ее голос окреп.

Королевский целитель не солгал. К счастью для него самого — Жанну он не любит. А если б любил — никогда бы ей об этом не сказал. Люди определенного склада очень быстро устают от своих игрушек. Слишком. Принцесса — именно такова.

Неприметная (по возможности) карета остановилась. Рослый солдат эскорта распахнул дверцу.

Рунос легко соскочил на вымощенную камнем мостовую, галантно протянул руку Жанне. Та, полностью неузнаваемая — широкий плащ, низко надвинут капюшон — вновь на миг сжала руку сообщника. Какие ледяные у нее пальцы! А его руки перестали мерзнуть еще в Храме…

Эскорт остался позади. К чернеющей изгороди кардинальского особняка принцесса и врач подошли вдвоем. Рука об руку.

— Звезд нет… — прошептала Жанна. Бросая опасливый взгляд на выстланное агатовым бархатом небо. Непроглядное, как балахон змеежреца.

Луны тоже нет. Но это — даже не хорошо, а отлично. Бледно-желтое сумрачное светило не спасает от ночных тварей. Зато с головой выдает врагам с горячей кровью.

— Тучи, — объяснил отсутствие королевы теней и призраков Рунос.

— Нет… — поежилась живая принцесса. — Их часто нет в этом году. А позавчера небо горело, помнишь? Так бывает, когда кто-то умирает.

— Тогда оно горело бы всё время.

— Кто-то, в ком есть Сила… — поймав недоверчивый взгляд собеседника, продолжила Жанна быстрым шепотом. — Я много об этом читала. Когда умирали древние короли — их сила уходила в небеса. И ее получал наследник. Тот, кого высшие силы сочтут достойным.

— Ну, если где-то умер король — мы об этом скоро услышим. — Рунос и хотел бы надеяться, что горящее небо символизирует смерть принца Гуго. И знал, что это — не так.

Во-первых — Сезарингов так легко не убить. Во-вторых — чего-чего, а какой бы то ни было Силы в Амерзэне не водилось отродясь.

— Рунос… Когда умер дядя Арно — небо тоже пылало…

— Мы пришли, Ваше Высочество, — оборвал опасные излияния целитель.

Жанну следует расспросить насчет «дяди Арно» (а заодно и кто еще умер в ту ночь), но — потом. Не у особняка главы Эвитанской Церкви.

Страж-михаилит безмолвно распахнул ворота. Принцесса перевела дыхание, Рунос — нет. Оставлять гостей за вратами запрещает Устав михаилитов. Исключение — лишь для врагов.

А вот в особняк их не пропустить могут запросто. Кардинал не подчиняется светской власти.

Вьется, манит, уводит вперед бледно-золотистая дорожка — среди чернеющих, мертвых сейчас клумб. И таких же мертвых деревьев.

Песок.

А в конце пути — отец Жерар. Застыл на пороге двери. Закрытой.

— Прошу прощения, но Его Высокопреосвященство никого не принимает. Никого, Ваше Высочество.

— В таком случае, Ее Высочество хочет переговорить с вами, отец Жерар, — вылез вперед Жанны Рунос. И, пока принцесса и священник приходят в себя от подобной наглости, добил:

— Втроем, святой отец. Ее Высочество, вы и я.

— Проходите, — ледяным тоном промолвил Жерар. Пропуская незваных гостей в особняк.

Орден Святого Михаила славится простотой и строгостью. Без навязчивой аскетичности леонардитов, столь же навязчивой роскоши Патриаршего Двора и показной нищеты квентиньянцев.

Пожалуй, понятно, почему михаилиты столь любимы народом. Они остаются людьми, а не безликими фанатиками высшей силы. Остаются больше, чем любой другой Орден. Кроме разве что последователей святого Арсения. Но они в Эвитане непопулярны.

Анжелика восхищалась учением арсениитов… Где-то она сейчас? Кузина призналась Руносу в любви, когда ей было одиннадцать, а ему — двенадцать с половиной. И он тогда не понял, любит ли ее. С ней было интересно взахлеб обсуждать книги. И слушать ее серебристый смех.

«Я напомню об этом через год», — мелодично рассмеялась Анж. Тряхнув непокорной гривой черных кудрей.

Через год в Храме Белой Матери Учитель втолковывал простейшие истины безымянному мальчишке, недавно найденному на пороге учительского дома. Истекающим кровью…

Кардинальский особняк напоминает жилище небогатого, но знатного дворянина. Простота и благородство. Ничего вычурного или слишком мрачного. Теплые, чистые тона. Пожалуй, Рунос не удивился бы — выйди в таком доме навстречу гостям супруга и дети хозяина. Но, увы — здесь живут только рыцари-монахи Ордена Святого Михаила.

Несколько встреченных по пути воинов Церкви — безукоризненно вежливы, но не любопытны. А ведь им наверняка хочется узнать, зачем здесь эти гости. Вряд ли принцесса осталась неузнанной для всех.

Мягкий оттенок стен — каменные, но кажутся такими теплыми. Безмолвные рыцари вокруг, прямая спина угрюмого Жерара — впереди…

Кардинал Александр всегда пользовался любовью и уважением в Ордене. И не только в нем. А когда речь идет о спасении близкого человека — надежда видится во всём. И в случайных гостях — тоже. Особенно — гостье такого ранга.

Кабинет отца Жерара ничем не выделяется среди прочих, уже виденных помещений. Разве что картину на военную тематику Рунос не ожидал обнаружить. Но с другой стороны михаилиты — Орден воинов.

— Садитесь, — кивнул гостям на обитые тёмно-бордовым сукном кресла верный секретарь кардинала.

Сам сел последним.

— Я со всем почтением слушаю Вас, Ваше Высочество, — Жерар смотрит испытующе. Но не на принцессу, а на Руноса.

Ждет, что тот опять заговорит вместо нее?

— Я бы не решилась потревожить покой Его Высокопреосвященства, если б не хотела ему помочь. — Жанна, когда хочет, умеет говорить с достоинством. Принцесса. — Со мной врач. Он…

— Вы же понимаете, Ваше Высочество, — бесцеремонно перебил ее Жерар, и глазом не поведя на изумленно взметнувшиеся соболиные бровки девушки, — что я ни в коем случае не могу доверить здоровье Его Высокопреосвященства члену правящей семьи Эвитана. Такое абсолютно невозможно.

— Я здесь тайком от брата! — на длинных ресницах жемчужинами затрепетали слёзы. Самые настоящие, искренние. На тех, кто еще не знает принцессу, до сих пор действовало безотказно. — Я хочу, чтобы Его Высокопреосвященство выздоровел! Очень хочу! Если у нас ничего не получится — вы же всегда сможете раскрыть, что я была здесь!..

А вот это она — зря. Рунос не обещал, что обязательно получится. И вовсе в этом не уверен. Смотря что именно с Его Высокопреосвященством…

— Если вас прислал сам Его Величество — что толку в моих обвинениях? — с горечью проговорил Жерар.

Принцесса замолкла, бросила беспомощный взгляд на любовника. Ей очень не хочется на Восток! А еще меньше — в море с Башни Блудниц.

Рунос уже открыл рот. Намереваясь произнести первую из семи фраз — после которых Жерар беспрекословно проведет гостей, куда прикажут. Но вот что потом он об этом забудет — гарантировать не сможет никто. А тем более — что памяти лишится Жанна.

— Я готов рискнуть, — вздохнул михаилит. — Идем, целитель.

Принцесса тоже дернулась встать. Ее остановил приказ церковника:

— А Вы подождите здесь, Ваше Высочество. Вам принесут вина и фруктов. Вряд ли целителю необходимо Ваше присутствие. А под защитой Ордена михаилитов Вы в полнейшей безопасности.

Покидая не слишком гостеприимный кабинет, Рунос успел ободряюще улыбнуться Жанне. И поймал в ее глазах абсолютно детскую обиду…

Свечи в позолоченных светильниках создают в покоях Его Высокопреосвященства мягкий полумрак.

Исхудавшее лицо кардинала. Синие тени вокруг сомкнутых век.

Дело плохо. Почти безнадежно. Почти.

Рунос обернулся к Жерару:

— Будьте добры, оставьте меня с Его Высокопреосвященством наедине.

Священник явно заколебался.

— Прошу вас довериться мне. И позаботьтесь, чтобы нас никто не беспокоил.

2

Ветер бьет в окна запоздалыми пригоршнями снега. Месяц Сердца Весны слишком робко вступает в права. А закованная в ледяные латы зима не желает сдавать рубежей.

Теперь почти невозможно поверить, что когда-то в Лингарде были вечнозеленые луга. В Лингарде, в Ормхейме, в Южном Словеоне, на юге Бьёрнланда…

— Зачем ты пришел?

Она — прекрасна. И тепла. Не странно ли? Он сам давно стал собственной тенью, лишь в редкие часы обретающей осязаемую смертными плоть. А эта женщина, рожденная за века до него, — всё еще жива истинной жизнью.

— Я пришел за ответом.

— Я думала, хоть тебе нужно что-то другое. Раз уж ты много старше прочих вопрошающих, — усмехается. Горько и потерянно.

Он был бы впечатлен — будь ему дело до ее горечи.

Как же холодна старая церковь! Даже для него.

На ней — меха. Согревают ли они невообразимо древнее тело? Спасет ли молодая, горячая кровь — если стара душа? И нужно ли еще таким, как она, тепло?

— Мне необходим ответ, — повторил он. — Ты знаешь, я скоро умру. Окончательно. Кто тогда защитит мою королеву?

— Тебе известно, кто. Разве ты забыл хоть один из своих грехов?

— Хорошо, что на них не тускнеет память у тебя, Дева-Смерть. Но ты не ответила.

— Я ничем не могу тебе помочь. Ни твоя гибель, ни гибель твоей королевы ничего не изменит в узоре подзвездного мира. Если она умрет — ее место займет другая. Только и всего.

— Небеса и земля содрогнутся — если выбор падет на ту, о ком ты намекаешь.

— Так убей ее сам. — Холодный голос, холодные глаза, холодное сердце. Много веков назад она уничтожила и себя. — Еще один непростимый грех ни для тебя, ни для меня уже ничего не изменит. Убей принцессу, и если твоя королева уйдет до срока — ее сменит достойная.

— Достойная — избранная тобой?

— Не я ее выбирала, а она меня. Каждый сам решает, кому служить. У меня нет для тебя верного ответа. Доверь свою королеву Хранителю Лютены или избавь судьбу от неверного выбора. Иных путей нет.

— Ты могла бы…

— Не могла бы. У меня нет права вмешиваться в чужую войну. — Спокойный… нет — равнодушный голос. А в глазах — лед и усталость. Она — слишком стара и слишком одинока. Как и он сам. — Нет права даже обнаружить свое присутствие. Ты знаешь, почему я здесь. И знаешь, зачем.

Время упреков давно миновало — для них он опоздал на целые века. Опоздал даже родиться. Но сдержаться не смог всё равно:

— Для мира лучше, если бы ты вообще не появлялась на свет. Нигде и никогда.

— Возможно. — Лед и сталь. Она — южанка, как и он. Хоть меж ее и его родиной пролегли тысячи миль. И всё же… Дева-Смерть могла быть одним из его предков. Не прямым — у нее никогда не было детей… хоть это ему известно точно. — Но для мира будет хуже, если меня не станет теперь.

Она не вернула ему упрек. Даже не намекнула, что неотвратимая беда, на чьем пути уже не воздвигнуть плотину, никогда не пришла бы в Лингард — если б у одной матери родился мертвый сын.

Дева-Смерть, оказывается, великодушна. Но он сам — нет.

— Ты уничтожила Круг, хранивший мир. Другие заняли место ушедших, но не были и вполовину столь сильны. А заменить уже их оказалось некому.

— Ты не знаешь, каким стал бы твой любимый мир без меня. — Усмехается — горько и зло. И устало. — Возможно — никаким. Потому что его не стало бы совсем. Нигде. Когда гниет опора — ее нужно менять. На что угодно. Пока не рухнуло всё.

— Мир интересовал тебя в последнюю очередь.

— Возможно. А тебя интересовала лишь власть… и ущемленное мужское самолюбие. Будем считаться?

— Ты знаешь, что на самом деле меня волновало.

— Да. Примерно так же, как меня — мир. Хватит, Хранитель. Ни ты, ни я не были бы здесь — если б не изменились… волчонок. И у нас нет выбора. Больше нет. И есть. Ты предал свою королеву — теперь умрешь за свою королеву. А я… ты читал пророчество.

— Скажи мне еще…

— Я не знаю, куда мы уходим, мальчик. И не помню, как умирала. Я была, меня не стало, я — снова здесь… — горечь в ее голосе. И… понимание.

Всё, как у него. Значит, там действительно ничего нет. Он просто больше не откроет глаза. Его не будет. Совсем — и больше никогда. Странно — после стольких лет полужизни думать об этом. Страшиться смерти, когда и так — не жив.

Хуже, что не станет не только Хранителя, но и Лингарда.

— Выбирай. И решай. Однажды ты уже выбрал — и ошибся в угоду собственной гордыне. Теперь придется выбирать верно. У тебя мало времени, и день и час твоего ухода определишь не ты. Своей судьбы тебе уже не изменить, но вот судьбу Лингарда… Это еще в твоей власти. Выбирай.

Часть 2

Глава 1

Тени прошлого.

Конец Месяца Сердца Весны.

Несчастен тот, кто не переносит несчастья.

Биант из Приены.

Эвитан, Южный Тенмар — окрестности Лютены.

1

Туман. Бледно-розовый, а если пошевелиться — вмиг окрасится багровым. И тончайшие бритвы прошьют тело тысячами лезвий. И игл.

Лучше замереть.

Вот теперь — почти не больно. Хоть рана в живот и смертельна. Но выстрелы и торжествующая харя наглого секретаришки — всё это было там. А здесь — лишь чуть шелестят звуки, едва различимы тени… и не дает шелохнуться легкое покалывание.

Легкое — если не двигаться!

Наверное, Леон уже умер. Так боялся смерти, а оказалось — совсем не страшно. Ведь здесь уже все родные. Отец, Ирия…

Раз за Гранью никто не умирает насовсем — значит, и они тоже будут жить, как прежде…

В душе шевельнулся легкий червячок сомнения: простят ли они его? Но почему нет? Ведь он тоже умер! От такой страшной раны! И его предал родной дядя… Леон доверился ему — такому умному, взрослому! — а тот принес наивного племянника в жертву собственным подлым интригам.

Папа всё поймет — не может не понять. И нет такой вины, что он не простит любимому сыну. Отец всегда был добрым… А Ирии они всё объяснят вместе.

Почти не больно. Значит, это точно не «царство вечных мук, огня и хлада». Леон — в светлом Ирии, у Творца. Наверное, это папа замолвил за сына слово… А боль прошла не до конца, потому что даже за Гранью для исцеления столь тяжких ран нужно время.

— Он так ничего и не понял…

Юноша не уловил смысла слов. Но так прекрасен сам голос — глубокий, древний, нечеловечески прекрасный! Как в прочитанных в детстве легендах. Наверное, у благородного рыцаря Эритоса был такой же…

А какими еще быть голосам Вечных Спутников Творца Милосердного и Справедливого? И как чудесно, что звуки уже столь хорошо различимы! Теперь не шелест, а музыка…

— Если его не заставил прозреть порог Вечности — не заставит ничто…

2

Постоялый двор «Серебряный Лис» назван так еще предыдущим хозяином. Именно здесь издавна предпочитали останавливаться купцы — торговцы мехами. В том числе — особо ценящейся в Лютене «седой лисой».

«Лис» — добротное, респектабельное заведение средней руки. Как раз то, что нужно торговым людям и небогатым дворянам. И цены — заведомо ниже, чем в «Приюте путешественника» на соседнем тракте. Не говоря уже о столичных «Славе Лютены» или «Мидантийском кубке».

Толстенький, не менее респектабельный, чем его детище, хозяин успел пересказать всё это Ирии раза три. Пока они с Мари не сбежали в приготовленную для них комнату.

— Ваш ужин, госпожа баронесса.

— Благодарю, входи.

Подавальщица — рыжеволосая пышка лет двадцати пяти — задержалась в комнатах баронессы ровно настолько, чтобы получить причитающиеся хозяину пол-карлиора. И четверть-ритена себе — «на булавки».

У прелестницы есть и более выгодные постояльцы. Юный дворянин из Южной Ланцуа. Или мимоходом замеченный Ирией красавец — илладэнский офицер. А что может понадобиться баронессе даже от самой красивой служанки? У приезжей госпожи даже горничная — своя.

— Давай есть, Мари, — вздохнула Ирия, когда за шустрой подавальщицей закрылась дверь.

Следовало бы, конечно, расспросить девушку о городских новостях. Раз уж постоялый двор в полдне пути от Лютены. Но зачем потом всем слугам и гостям «Серебряного лиса» знать, чем именно интересовалась тенмарская баронесса?

Если уж на то пошло, она с трудом поборола жгучее желание спуститься вниз. И поужинать не у себя в комнатах, а вместе с Пьером и эскортом.

Только окрестности Лютены — не Тенмар. И незамужние девицы благородного происхождения не сидят здесь в общем зале — наравне с собственными солдатами. Даже в столь приличном постоялом дворе, как «Серебряный Лис».

Так что сбором информации займется наш расторопный малый по имени Пьер. И сержант эскорта — пока еще не пришла пора отправлять их обратно в Тенмар.

Ирия усмехнулась: старый герцог наверняка одобрил бы ее поведение — в преддверии столицы.

Жаркое с сыром по-квирински — восхитительно. А красное илладийское — самого отменного качества. Насколько Ирия вообще успела узнать в этом толк.

Когда-то в Лиаре всё было так же хорошо. Прежде, чем мир перевернулся и времена изменились….

— Госпожа Ирэн…

«Баронесса» обернулась. Так и есть — горничная задумалась над чем-то интереснее жалобно остывающего жаркого.

— Я боюсь Лютены. Она — такая большая! В ней потеряешься — и никто тебя уже не найдет…

Герцогская «племянница» вновь не сдержала усмешки. Знала бы Мари, какой огромной показалась когда-то столица юной смертнице, застывшей на пороге Ауэнта. По дороге на казнь. Такая гигантская Лютена — и такая маленькая Ирия…

А что никто не найдет — так это же просто здорово!

Девушка отпила еще глоток, наслаждаясь вкусом. Кто научил ее жить сегодняшним днем — Ауэнт, монастырь или Ральф Тенмар?

У вас тут под носом, господа Регенты, обретается дочь одного мятежника и якобы любовница и невеста другого. В таверне у камина греется, вино попивает. Кстати, не самого плохого качества.

Надо будет со временем узнать, какие сорта предпочитает Бертольд Ревинтер. Еще не хватало послать ему в Ауэнт какую-нибудь невкусную дрянь. Смертникам на последний ужин положено всё самое лучшее. Не будем нарушать традиций.

Единственное, что красит краткое торжество горечью — присутствие Мари. Будем надеяться, Ревинтеров (что отца, что сына) вряд ли любит хоть одна женщина. Иначе никогда ни на что не решишься.

Ральф Тенмар научился переступать через невинных людей. А вот Ирия Таррент — пока нет. Да и не слишком старалась, если честно. Отец всегда говорил, что нужно жить по совести… пока не забыл об этом сам.

Но один солгавший не делает правду кривдой. И всегда, когда об этом думаешь, вспоминаются глаза Анри. Который не оступался, не отрекался от опозоренных врагами родных и не ссылал в монастырь дочерей.

— Госпожа Ирэн, может, вернемся?

Действительно испуганные глаза. По милости Ирии Мари лишилась самого дорогого человека и не знает о ее вине. Но неужели не поняла даже, что в Тенмаре любовнице Люсьена Гамэля не жить?

— Мари, я, конечно, могу приплатить трактирщику, чтобы твой ужин разогрели вновь. Но, может, тебе все-таки лучше его съесть?

Служанка послушно заработала вилкой. А Ирия отставила опустевшую тарелку, забралась с ногами в уютное кресло-качалку, прикрыла усталые глаза и задумалась.

Завтра их ждет Лютена. Огромный и… чего греха таить — страшный город. Гигантская пасть сказочного чудовища — разинет и проглотит. И даже не заметит.

Глупости. Если ты упал с лошади — нужно просто сесть на нее вновь. И пустить вскачь — навстречу вольному ветру. Но не обходить отныне конюшню десятой дорогой. Потому что чем дольше поддаешься страху — тем больше пищи ему даешь. А он растет и набирается сил. Крепнет — за счет того, что слабеешь ты.

3

Алиса Марэ… Сирота и бывшая заложница. Два года назад ее отец поддержал восстание имени Арно Ильдани. Только, в отличие от лорда Эдварда Таррента, погиб в бою. Если верить дошедшей до Лиара придворной балладе — в прекрасную дочь мятежника влюбился известный герой и полководец, принц-бастард Эрик Ормхеймский. У брата-короля влюбленный вымолил для девушки прощение. И немедленно женился на спасенной счастливице, уже успевшей подарить ему нежное девичье сердце.

Реальность — проще и грубее. Алису никто и не собирался казнить. Ее отец к тому времени был уже у праотцев. А дядя, герцог Ральф Тенмар, не только не участвовал в восстании, но даже не одобрял его. Зато у этого дяди не осталось законных сыновей, кроме Анри — то ли мертвого, то ли в вечном изгнании. Причем, скорее последнее. Как подозревала Ирия, для Регентов судьба мятежников — не секрет с самого начала.

При таком раскладе Алиса становилась одной из претенденток на Тенмар. Если на ее правах настоять. Эрик настаивать собирался. Именно это и причина его женитьбы, а вовсе не красота невесты. Ирия видела в семейной галерее замка Тенмар портреты Алисы Марэ. Юная графиня — красавица не больше самой Ирии. Да и чувства для охотников за приданым — всегда на последнем месте. Вряд ли Эрик Ормхеймский способен любить сильнее, чем Роджер Ревинтер-Николс.

Ирия обязательно прониклась бы к Алисе огромным сочувствием. Если бы не успела уже неоднократно убедиться, как легко жертвы становятся палачами. Карлотта Гарвиак ведь тоже была когда-то жертвой. Впрочем, зачем ходить так далеко? Некая несправедливо приговоренная к казни девица из провинциального замка недавно, не колеблясь, застрелила кузена. А если ей дать волю и пистолет, а напротив поставить врагов…

Надо дождаться Пьера. А потом лечь спать. Завтра понадобятся силы. И послезавтра, и еще много дней вперед. Тенмарская передышка кончилась.

Радует лишь одно — это последняя ночь в пути. А значит — и последний сон в одной комнате с Мари. В лютенском особняке Ральфа Тенмара места будет навалом.

Завтра нужно попасть в столицу и въехать в пресловутый особняк. А послезавтра — представиться Алисе.

Уже утром явление в Лютену баронессы Ирэн Вегрэ перестанет быть тайной. Но сегодня еще есть эта ночь — тишины и размышлений. Радость дня нынешнего. Позднего вечера.

Что отвечать Бертольду Ревинтеру — если он увидит Ирию? Да ничего. Она — Ирэн Вегрэ, племянница герцога Ральфа Тенмара, лично им признанная. И с никакими Ревинтерами вообще не знакома.

Главное — не выдать ненависти в глазах. Она ведь должна быть ледяной. И лед отразит всё. Не выдав ничего.

Наполнив новый бокал, девушка подошла к окну. Как темно, и как слаб свет звезд!

Рубиновое вино больше не напоминает об Ауэнте. И о ссорах с отцом. Теперь оно только успокаивает.

… Сухие, некогда красивые черты старческого лица. Обитая синим сукном скамейка. Багряное вино льется в два высоких бокала…

Тенмар успел стать для Ирии Таррент домом, а она и не заметила…

Тук-тук-тук.

— Госпожа баронесса.

Пьер, конечно, принес новости. Что к выступлению готовится армия Эрика Ормхеймского, Ирия уже знала. Хорошо, что Бастарда скоро не будет в Лютене. Плохо, что солдатня идет на Аравинт.

О «жирной свинье» — принце Гуго — «баронесса» наслушалась еще от герцога Тенмара. Отлично, что на Амерзэна покушались. Паршиво, что не добили. И пусть благословит Творец покушавшихся и сделает так, чтобы их не нашли.

А уж что Гуго пытался жениться на чужой супруге, и вовсе вызывает желание при случае дострелить его самой. Следующим после Ревинтеров и Полины.

Брак старшего сына и наследника графа Мальзери с сестрой «невесты» Амерзэна Ирию не удивила. Свежеиспеченная невестка Валериана Мальзери, по тем же слухам, незадолго до свадьбы тоже всадила в Гуго дюйма два стали. Он что, бессмертен? Или, с учетом слоя жира, стали требовалось три дюйма? А то и все четыре?

Отчаянная девушка Ирии заочно понравилась. А что за смелую герцогиню вступились ее дядя и кардинал, доказывает: оба — достойные люди. Судя по всему, Мальзери выдал ее замуж за своего сына, чтобы спасти.

Впрочем, кто сказал, что здесь как раз не свила гнездо взаимная любовь? Где-то и у кого-то ведь она должна быть. А эта история закончилась счастливо! Насколько вообще могла.

Новости из Квирины впору назвать «старостями». О положении там военнопленных сведения герцога Тенмара — куда полнее, чем у постояльцев «Серебряного Лиса». У них ведь родственников в Сантэе нет!

А вот что кардинал Александр при смерти — не просто плохо, а ужасно. И отец, и Ральф Тенмар всегда отзывались о нынешнем главе Эвитанской Церкви как о благородном человеке. Любившем Арно Ильдани как родного сына.

Что честный и порядочный кардинал многим мешал — ясно и свинье. То есть принцу Гуго. Ему Его Высокопреосвященство, кстати, мешал больше всех.

А еще — в Лютене Всеслав. К сожалению. Или к счастью. Потому как Полина не просто в столице — при дворе. Пролезла, змея! Знать бы еще, сколь высоко, но это выясним при другом дворе — Алисином. Когда и если туда попадем.

Забавно стать фрейлиной дамы, равной тебе по происхождению. И почти твоей ровесницы. Сколько лет Алисе? Она родилась зимой — значит, восемнадцать.

К концу рассказа Пьера на небе не осталось ни единой звезды. А люди давно успели пожелать добрых снов родным и отправились спать. В заботах о семье и дне завтрашнем. Над ними не висит смертный приговор, и есть кому желать спокойной ночи. Интересно, ценит ли такое счастье хоть кто-то? Или как сама Ирия прежде?

Мама говорила, графини не плачут. Баронессы, наверное, тоже. А уж беглые государственные преступницы и ряженые авантюристки…

Несмотря на все старания, в эту ночь Ирия не смогла заснуть до самого рассвета.

4

Еще на подъездах к Лютене Ирия успела подивиться живописной очереди из дилижансов, почтовых карет, крестьянских телег и просто одиноких путников. Впереди — развилка на Лютену… но туда еще добраться надо — через всю эту толпу.

Причину задержки выяснил опять же Пьер. Кстати, успевший за время пути положить глаз на хорошенькую Мари.

Поклонник бывшей подружки Люсьена Гамэля вернулся с новостями раньше, чем Ирия успела исписать три листа новой сказки. Пока «госпожа баронесса» мучила невинную бумагу очередной встречей графа Лоренцо и герцогини Валентины, проворный лакей успел еще и горячих пирожков прикупить. С курятиной. Для себя, «госпожи», Мари и кучера. Получил явно превышающий его затраты серебряный карлиор. И принялся с удовольствием излагать суть дела. Порой бросая краем глаза красноречивые взгляды на смазливую служанку.

Запихнув подальше невыносимо трогательный разговор влюбленных на фоне мрачного (но не холодного!) аббатства, Ирия прикусила пирожок. Горячее тесто — в меру пропеченное, мясо — вкусное. Но аппетит «баронесса» потеряла еще при первых словах Пьера.

Именно сейчас на центральную дорогу из Лютены в Западную Ланцуа через Южные ворота выливается армия маршала Эрика Ормхеймского. Многотысячной рекой! И грозит еще до лета затопить Аравинт. Если тому на помощь не придут Мидантия или Квирина. И лучше бы им поторопиться!

— Госпожа баронесса, они еще часа три тащиться будут. Там людей на конях не меньше пяти тыщ, да еще пеших — раз в пять больше.

— Госпожа баронесса, — приблизился к карете возглавляющий эскорт сержант, — предлагаю вернуться и объехать Лютену по кружной дороге. Восточные ворота должны быть свободны.

— Так тому и быть, — вздохнула Ирия.

Сердце колотится пойманной птахой. Непонятно, радоваться отсрочке или нет. С одной стороны — есть лишние час-полтора, чтобы подготовиться к худшему. С другой — лучше бы всё закончилось поскорее! А уж хорошо или плохо — как Творец рассудит. Ему лучше знать.

Глава 2

Эвитан, Южный Тенмар.

1

Смерть его пощадила.

Леон понял это, очнувшись после того странного разговора. Запомнил юноша лишь волшебный голос служителя Творца, но не произнесенные им слова. Наверное, они — не для ушей простых смертных.

Больше нет ни переливов чудесной музыки, ни успокаивающих трелей голосов Агнцев или Голубей. Только БОЛЬ!

Леон, не в силах разомкнуть век, жалобно и мучительно застонал.

— Тише, — теплая ладонь накрыла плечо, запекшихся губ коснулись прохладные края кружки.

Вода…

Нет! Полынно-горькая жидкость едва не ринулась обратно… но лучше она, чем ничего.

Питье кончилось раньше, чем утолило жажду. Леон нетерпеливо потянулся еще…

Боль ослепительным огнем вспорола живот, выдирая крик… Пыточным колесом закружились привычные черно-багровые круги. Затянули в воронку непроглядной тьмы…

Леон — еще жив. А умирает сейчас — от раны в живот!

Значит — не было никаких голосов. И несчастный летит в Огненную Бездну — тоже сейчас!

Теперь всегда будет так больно!..

Нет!

Папа, папочка, помоги!..

2

Вновь пришел в себя Леон мгновенно. Как от толчка.

А вот глаза открывал осторожно. На волосок, еще на один… Безумно страшно лишний раз шевельнуться!

Он лежит в постели — на широкой деревенской кровати. Именно деревенской, потому как вокруг — крестьянская изба. Крепкая, бревенчатая, белёная изнутри. С единственной огромной комнатой, где разместились еще стол, лавки, сундуки, рукомойник с ведром… И, конечно, печь. Всем печам печь. Королева печей!

Жив!

Леон осторожно шелохнулся, ожидая острых когтей боли. Но она не пришла. О ранении напомнило лишь странное неудобство — там, где живот туго обнимает широкая повязка.

Юноша осторожно окинул одеяло. Так и есть — чистое белое полотно без малейших пятен крови. Значит, рана закрылась.

Он жив, он все-таки будет жить! И не попадет в Бездну Вечного Мрака, Стужи и Огня! Еще долго-долго!

Леон облегченно откинулся на подушку. С чего он вообще испугался, что угодит в Бездну? Там ведь место только грешникам и негодяям — вроде Ревинтеров и Тенмара!

Страх иногда сильнее разума. И зря. Людской суд может ошибиться, но Творец Всего Сущего — выше земных заблуждений. Так неужели он не отличит Свет от Тьмы, а жемчуг от песка?

Шаги за дверью вырвали из размышлений о горнем. Юноша поспешно вновь накинул одеяло. Шаги — твердые, уверенные, мужские, но… вдруг с незнакомцем дама? А лорд Таррент в одном белье и дурацких бинтах!

Гость (или хозяин?) остановился у двери. А если… Липкий пот заструился по спине. Если это — убийцы⁈ Если они за Леоном…

Ужас аж подбросил. Юноша отчаянно завертел головой — в поисках оружия. Ничего нет, а он сам опять опоздал! Как тогда — с портьерой. Надо было нырнуть за нее. Она была шире этой двери! Сейчас отец был бы жив, а Леон жил дома. В него не стреляли бы, не грозил бы эшафот…

В проеме показалась чужая сильная рука — сомкнувшаяся на дверной ручке. Крепкая, широкая в запястье…

Леон вновь опоздал — в последний раз!

Но он не сдастся просто так! Таррент на ощупь схватил что-то, стоящее или лежащее у прикроватного сундука. Отвести глаза от двери сейчас не заставит и новый Глас Агнца Творца.

Палач — старше Леона лишь на несколько лет. Но не в пример сильнее и здоровее. Рослый, мускулистый северянин. Словеонец? Ормхеймец? Кто его подослал⁈

— Леон… — шагнул убийца к юноше. Полуулыбка скользнула по чисто выбритому лицу. Еще и ухмыляется, сволочь! — Ты очнулся, отлично. Пора пить отвар, а потом займемся перевязкой…

И замолчал, увидев, что оттягивает Леону руку. Чем тот из последних сил замахнулся.

Кости ломит, по лбу струится мерзкий пот. Проклятая слабость навалилась неподъёмной горой…

Мучительно хочется знать, что за тяжесть попалась под руку. Утюг, что ли? Но что бы ни было — у него очень удобная ручка. А обернуться нельзя — враг начеку! Только и ждет, чтобы ударить. Или отравить своим «отваром»!

— Леон, успокойся! — еще шире залыбился северянин. — Я понимаю, что ты пережил, но здесь тебя лечат, а не убивают.

— Я тебе не верю! — затравленно выкрикнул раненый. Голос сорвался на визг — какой позор! — Не подходи ко мне!..

— Леон, если б я хотел тебя убить, за каким Темным стал бы заниматься твоими перевязками? — вздохнул убийца и палач. Твердой солдатской походкой (чем-то похож на отца, только Эдвард Таррент никогда не был столь крепок) подошел к печи. И невозмутимо занялся висящими над нею травами.

Сильные руки, длинные умелые пальцы. Растирают сушеную зелень, по щепотке сыплют в котелок. Вода мерно бурчит, принимает приправу.

Очевидно, готовится тот самый «отвар».

Леон, решившись, украдкой обернулся. В его левой руке — вовсе не утюг. Ночной горшок с ручкой. Весьма удобной — как раз по руке.

3

Огонь радостно трещит в печи.

Как же хорошо, когда тепло, светло, а рядом — друг! Северянина зовут виконт Витольд Тервилль, и он — спаситель Леона.

Теперь остается лишь отчаянно ругаться про себя. Лорд Таррент настолько ошалел от страха, что спутал благородного дворянина со всяким сбродом. Именно Витольд нашел умирающего Леона на заснеженной дороге. И принес в ближайшую лесную избу. По счастью, подвернулась неподалеку.

Тут бы жертве подлости Клода Дарлена и конец. Витольд честно признался, что в целительстве толком не понимает. (Ничего удивительного — наследники графов не занимаются ремеслом!) А уж рана в живот смертельна — даже когда под рукой настоящий врач с дипломом Академии.

Но на счастье Леона в избушку именно тогда заглянул знахарь одной из окрестных деревень. Некий ведун по имени Жак. Он и наложил на рану какие-то снадобья, что-то там пошептал, перевязал и оставил Витольду запас трав. И четкие распоряжения, что прикладывать к ране, а из чего варить отвар. Который больному нужно пить «через ночь, день и еще ночь».

И ушел. За прошедшие с тех пор почти две недели больше не появлялся.

Леона это не удивило. Деревенский травник получил за свои таланты звонкой монетой и убрался искать новый заработок в другом месте. А рана наверняка даже не была серьезной. Виконт Тервилль сам признался, что в лекарстве ни змеи не понимает. Задень пуля важные органы — и уж неграмотному знахарю дело оказалось бы точно не по зубам.

Просто Клод Дарлен — плохой стрелок, но с ним Леон еще посчитается. Он-то, дурак, всерьез испугался, что умирает! А свинцовая смерть проскочила навылет. Не задела ничего важного. Хотя, если б не Витольд, лорд Таррент замерз бы на холодной дороге, под равнодушной метелью…

— Виконт Тервилль, — первое, что сказал Леон, выслушав его рассказ, — я никогда не забуду, что обязан вам жизнью.

— Что вы, Леон? — тот тоже мгновенно перешел на «вы».

Настоящий дворянин и благородный человек — это видно. Но юноша вдруг ощутил ноющую обиду. Будто ему от всего сердца вручили подарок, а он сам взял и нечаянно всё испортил.

— Если не возражаете, можно на «ты», — быстро поправился он.

— Конечно, не возражаю, — Витольд искренне, открыто улыбнулся. И сразу отлегло от сердца. — С чего возражать-то? Я-то уж точно не привык к лишним церемониям… Но я действительно только нашел тебя. Если бы не Жак…

Конечно, тот ему наплел много чего. И что рана смертельна. И что он один во всем подлунном мире способен ее вылечить. Еще, небось, прибавил, что колдун в шестнадцатом поколении. Чего только не выдумает чернь, чтобы выманить денег! Витольд — честный, благородный человек, но как же он наивен! Лорд Таррент сам еще недавно был таким… Поверил дяде!

— Ладно, Леон, давай займемся твоей перевязкой. Потерпи…

Сердце провалилось ниже пяток… куда-то в темный, сырой подвал… в Бездну Льда и Пламени! «Потерпи…» Значит, сейчас будет… как ночью!..

Витольд виновато опустил глаза:

— Прости, я ночью задремал и опоздал дать тебе обезболивающий отвар! Но бинты я буду снимать осторожно…

— Да ничего… Потерплю! — выдавил Леон.

Глава 3

Эвитан, Лютена.

1

Вызов к Ревинтеру застал Алана выводящим на плац личную полусотню.

Пятьдесят пар ног бодро выбивают пыль из серой весенней земли. А Эдингем на миг просто застыл на месте, потеряв дар речи. Приглашение к монсеньору на третий день после покушения на принца Гуго ничего хорошего не сулит.

— Да, монсеньор.

На сей раз кабинет — синий. Еще бы знать — к чему? За полтора года службы Эдингем так и не научился различать намеки Ревинтера-старшего.

— Садитесь, Алан, — министр махнул рукой на сумеречный бархат кресла. — Простите, что не даю вам толком отдохнуть после Тенмара…

Юноша перевел дух.

— … но как вы не можете не знать, произошло покушение на принца Гуго, герцога Амерзэна, дядю Его Величества.

Противные мурашки ласково погладили по спине. Рановато обрадовался! Ну да ладно, семь бед — один ответ. Как-нибудь отвертимся. А нет — так опять же семи смертям не бывать…

— Я хочу, чтобы именно вы расследовали это дело, — вкрадчивый голос Ревинтера оборвал лихорадочную круговерть мыслей Эдингема. — Негласно, разумеется.

— Слушаюсь и повинуюсь, монсеньор! — вскочил и отчеканил каблуками юноша.

— Это еще не все. Сядьте, Алан.

Так сильно можно больше не волноваться. Раз поручил дело — казнить не собирается. Пока, во всяком случае.

— У меня к вам еще одно поручение, — министр замолчал. Дожидаясь, пока собеседник вновь примостится в кресло любимых цветов мидантийской керамики. — Алан, я надеюсь, вы еще помните девицу Вегрэ?

При чём здесь эта смазливая курица?

— Разумеется, помню, монсеньор. Племянница герцога Ральфа Тенмара.

— И последняя радость его унылой, одинокой старости. Но, похоже, девушке надоело быть сиделкой и игрушкой…

Алан удивленно вскинул взгляд. Что устроила девчонка? Неужели отравила старика? Ирэн — не умнее левретки, но и левретку жаль на эшафоте. Особенно хорошенькую. И чем-то похожую на Эйду.

— И, как ни странно, старик ее отпустил.

Эдингем вновь облегченно вздохнул.

— Как бы там ни было, Ирэн Вегрэ со вчерашнего дня поселилась в особняке герцога Тенмара. В компании слуг и без дуэньи. Старик слегка позабыл о приличиях — в его возрасте бывает… Впрочем, девица — не столь уж знатна.

Алан вежливо слушал. К чему вообще всё это? Министр финансов-то уж точно не из тех, про кого можно сослаться на лета и добавить «бывает». Так зачем он вообще сменил тему на прелестную дурочку — прихоть старого Тенмара? Ничего нового о ней Эдингем всё равно не сообщит.

Разве что Ревинтер вдруг вспомнил, что ничто человеческое не чуждо и ему. И решил просто поделиться новостями об общих знакомых.

— Алан, насколько я понял из ваших слов, юная дама проявила к вам некоторый… интерес.

Эдингем вздрогнул. Этого он монсеньору не говорил точно! Да и не только ему… Наоборот — старался столь скользкую тему обойти десятой дорогой. И зря. Тут дурак догадается — не то что умница Ревинтер!

— Да… — обреченно вздохнул юноша. Уже догадываясь, к чему идет разговор.

— Алан, поручение, что я вам даю, весьма деликатного свойства. Но герцог Тенмар решил сделать племянницу фрейлиной… другой своей племянницы. А об этой даме, Алисе Ормхеймской, я должен знать как можно больше. Вы меня понимаете, Алан?

— Да, монсеньор! — вздохнул несчастный капитан. — Так точно. Есть ухаживать за девицей Ирэн Вегрэ.

2

Алый, золотой, черный…

Будь она по-прежнему Ирией Таррент из Лиара… Еще что вспомни. Былое имя растворилось в песке времени надолго, если не навсегда. С тем же успехом можно вспоминать сон, где тебя звали Изольдой Лингардской. Точнее — Исольдой. Изольда — имя Тенмара и Ланцуа.

А зовись некая вздорная девица по-прежнему Ирией — носила бы сейчас зеленое и черное с серебром. К ее глазам идет изумрудная зелень. В старых легендах и преданиях Лингард называли Краем Весны.

Алый, золотой, черный… Цвета исступленно пылающей жизни. Яркое лето плавится в осень. Алые всполохи пламени. Обреченные золото и багрянец облетающих листьев. Осенние костры… черные угли и пепелища. После жестокого веселья солнечных костров всегда остается черная, выжженная земля.

Алый, золотой, черный. Темно-золотое кольцо с рубином. В белоснежных кристаллах притаилась безнадежная тьма могилы…

Цвета зрелости и смелой красоты, жизни и смерти. И первых шагов увядания. Одна старинная книга тенмарской библиотеки — еще пергаментная, в золотом переплете, с резным замочком — утверждает: древние жили в несколько раз дольше потомков. (Может, их просто убивали реже?) Потомков — это тех, кто писал книгу, конечно.

Предки долго, очень долго сохраняли молодость и силу. А когда старость наконец подкрадывалась на бесшумных лапах — добровольно уходили из жизни.

Алый, золотой, черный. Алое платье с отделкой цвета воронова крыла, золотое колье, кольцо с рубином. Просто и изящно. Как жизнь и смерть.

У баронессы и не должно быть слишком много драгоценностей. Диадемы — привилегия графинь и герцогинь. А в Лиаре у Ирии не было и того, что сейчас. Сначала по малолетству, потом змеи принесли в замок Полину. Так что родовые украшения Таррентов носит сейчас бесстыжая шлюха с лицом… святой Амалии. А потом нацепит их на свою драгоценную длинноносую Кати.

— Мари, не затягивай туго корсет.

— Не буду. У вас и так потрясающая талия.

А вот у самой Мари с этим явные проблемы. Впрочем, тощей служанка не была и прежде. В отличие от госпожи. Так что пока есть время сомневаться. Месяц или два. А потом? Признаться Гамэлям — вдруг и в них есть хоть что-то человеческое?

Даже если и есть — в таких случаях оставляют и усыновляют ребенка и с глаз долой отсылают мать. Как можно дальше.

Вернуть Мари ее семье? Если мать девушки похожа на Карлотту или отец — на Ральфа Тенмара, забеременевшую дурочку милосерднее пристрелить сразу.

— Мари, ты скучаешь по родителям?

Корсет мигом ослаб.

— Вы хотите отослать меня⁈

— Нет… я просто спрашиваю. Я ведь… сирота.

Сирота — Ирэн, а Ирия — сами змеи не знают, что такое и как называется. Правда, слезы на глаза лезут всё равно. И перед отцом стыдно. Горе — настоящее, а используешь его для выведывания тайников чужой души.

— Простите, госпожа, но я — тоже… У меня только братья… они еще маленькие, с отчимом остались. А матушка умерла… два года назад.

Ясно. Родит Мари в лютенском особняке герцога Тенмара. Дитя объявим недоношенным, отцовство запишем на… может, Пьера? Если он к тому времени дозреет до предложения руки и сердца. Потому как иначе жить ребенку ровно столько, сколько понадобится Ральфу Тенмару, чтобы узнать о его существовании и прислать доверенного отравителя. Ядовитых колец у старого дракона — целая коллекция.

В крайнем случае, придется временно отдать Люсьенова отпрыска приемным родителям. Когда Мари окажется подальше от семьи Тенмар — сможет забрать. А пока будет навещать. Не так уж трудно всё устроить. Другие же делают. Не только в романах в приличных домах внезапно появляются взрослые «воспитанники» и «воспитанницы» отцов семейств…

— Прости, Мари.

За то, что Ирия Таррент убила твоего любимого. И за то, что отберет твоего ребенка. Скорее всего. Для вашей же безопасности — только это всё равно жестоко. Но лучше на время, чем навсегда.

Если, конечно, злая баронесса вообще доживет до родов невезучей служанки.

— Что вы, госпожа!

— Мари, я сейчас задохнусь.

— Простите, госпожа!

Мягкий шелк льнет к телу. Успокаивает, придает уверенности… почему-то. Будто дорогие переливчатые ткани непробиваемой стеной отделяют и от Лиара с серыми детскими платьями, и от балахонов амалианской ловушки. Вроде и знаешь, что всё в подзвездном мире меняется мгновенно. И шелка-бархаты в любой день и час обернутся грубым холстом… или мешковиной. Но всё равно прикосновение к красоте успокаивает и завораживает.

— Госпожа, вы — чудо! — простодушная служанка всплескивает руками.

Замкнуть на шее ажурный замочек колье, выглянуть в окно… Светлеет.

До сих пор с трудом верится, как легко пропустили в Лютену. Насколько проще в жизни если не всё, то многое, — когда за твоей спиной герцог Ральф Тенмар…

— Это платье — чудо.

А на душе всё равно теплеет. Еще одна иллюзия.

— Вы себя не видите.

Ну раз не видим… Значит, бросим взгляд в высокую золоченую раму — родную сестру оставшейся в драконьем замке.

Что ж — лишний повод убедиться, что семье Анри не помешает еще один фамильный цвет. Помягче. Сочетание мрака, багрянца и золота превратит любую деву во взрослую даму. Будь волосы Ирии по-прежнему светлыми — еще куда ни шло. А отразившейся в раме прошлого века зеленоглазой жгучей брюнетке во-первых — не меньше двадцати, а во-вторых — она ничем не похожа на юную, наивную дебютантку, впервые представленную ко двору. Из зеркальной глади на Ирию глянул жесткий прищур ледяных зеленых очей прожженной стервы.

Но одного у незнакомки не отнять — красавица. И откуда что взялось? Впрочем, Ирия не собиралась себя обманывать: сними яркое платье — и дама вновь станет тощим подростком.

— Госпожа, вы совсем как…

— Куртизанка? — усмехнулась «баронесса».

Красотка в зеркале ответно скривила губы — понимающе и цинично.

— Светская дама!

Можно подумать, горничная где-то видела светских дам, но всё равно приятно.

— Я и должна на нее походить, Мари.

Должна вообще-то — на невинную девицу, томно падающую в обморок от одного взгляда кавалера. Но подобные девицы живут под настоящим именем. И у них есть родители и дуэнья. Да и попробуй лишись так чувств в присутствии какого-нибудь Люсьена Гамэля или Роджера Ревинтера…

— Сейчас волосы уложим — будет совсем по-светски. Только пудры много не клади. Не хватало стать похожей еще и на дешевую шлюху…

Ирия изящно, как учила Катрин (привыкай!), опустилась на алый высокий стул, поправила колье, подмигнула собственному отражению… И звонко расхохоталась. «Дешевая шлюха» — в герцогском золоте!

3

Ответ от герцогини Ормхеймской, волею супруга именующей себя принцессой, прибыл к обеду. Бывшая графиня Алиса Марэ готова принять свою родственницу баронессу Ирэн Вегрэ к трем часам пополудни.

Ирия еще раз придирчиво оглядела себя в зеркале. И осталась довольна. Высокая прическа преобразила бывшую невзрачную лиаранку окончательно. Немного краски для губ, квиринская тушь для ресниц… Южанка так южанка.

Если кто прежде и знал нескладную, некрасивую девчонку — в племяннице Ральфа Тенмара не опознает точно. Она бы сама себя не узнала. Прямолинейному и наивному лорду Эдварду Тарренту полагалась соответствующая дочь, а герцогу-дракону — драконовская родственница.

Карета с тенмарским гербом приняла в свое нутро будущую фальшивую фрейлину фальшивой принцессы. Теперь можно откинуться на подушки — до самого Зимнего Дворца. Там примет принцесса. Может быть. Во фрейлины.

Забавно, что королевская резиденция носит имя Летнего Дворца, а розово-голубой кошмар дядюшки Гуго с какого-то перепугу обозвали Утренним. Если принц Амерзэн — воплощение рассвета, то Ирия точно предпочтет вечерние цвета Тенмара.

Кстати, особняк другого принца — Арно Ильдани — выдержанный в строгих черно-серебряных тонах, как раз в свое время и звался Вечерним. Сейчас его отдали какому-то фавориту какого-то Регента. Ирия не стала расспрашивать Ральфа Тенмара внимательнее — а зря. Но кто же знал, что ее в Лютену понесет? Даже герцог тогда еще не знал.

Интересно, а если б особ королевской крови родилось больше, оставшимся пришлось бы разбирать оттенки — Полуденный, Полуночный?

В окно доносятся заливистые голоса уличных торговцев, разговоры горожан, женская болтовня, смех детей. Лютена радуется весне. Ирия бы тоже обрадовалась — стань она вдруг простой горожанкой и прекрати за ней охотиться королевское кривосудие.

Дворец, носящий имя самого холодного времени года, построен лет тридцать назад королем Фредериком. Для второй жены, Дианы Ормхеймской. Роскошное строение так и осталось в подарок покинутой супруге — когда венценосный муж объявил ее бесплодной и добился у Патриарха развода.

Впрочем, Диана Ормхеймская так любила бывшего супруга, что… осталась его любовницей. Их сын Эрик родился уже вне брака. Ральф Тенмар не раз прохаживался, что королевы — действующая и бывшая — носили детей одновременно, но сын северных льдов оказался живучее отпрыска хрупкой Гэссендской принцессы.

Карета замедлила ход. Никак, прибыли?

Распахивается дверца, невозмутимо-галантно подает руку Пьер:

— Госпожа баронесса, дворец.

А то она не видит?

Змеи, про одну-то особенность Зимнего Дворца «дура-девка» позабыла совсем! Его хорошо видно с Площади Чести — где казнят аристократов.

С Площади Чести и от ворот Ауэнта. Ну и Ауэнт отсюда, соответственно. Вон возвышается, коваными решетками подмигивает. С возвращением, Ирия Таррент. Я по тебе уже соскучился!

Сбросить наваждение, сдержанно улыбнуться эскорту, сделать первый шаг к пронзительно-синему крыльцу… Племяннице герцога Тенмара Ауэнт не напоминает ничего. Ведь она никогда не была в Лютене.

А цвета ранних зимних сумерек и серебра Северу действительно подходят. Интересно, как назывался бы дворец Всеслава, родись он принцем?

Обещала же не вспоминать!

Глава 4

Эвитан, Лютена.

1

Говорят, в походах Ормхеймский Бастард по примеру Всеслава Словеонского (ну вот, опять!) ест из солдатского котла и спит в простой палатке. Зато, вернувшись в Лютену, развлекается так, что все кабаки, таверны и бордели на ушах стоят. Любопытно, какова же за обстановка у него в особняке?

Синее здание. Серебристые (точнее, на вид просто серые) фигуры каких-то древних языческих полуодетых гимнастов.

Слева от крыльца беззаботно кружатся танцовщицы. Насколько Ирия представляла их жизнь — веселого в ней мало. Но плясуньи и шуты должны быть беспечны — вот и приходится.

Справа мчится в сторону площади Святого Леонарда (она же — Чести) бегун. Яростно рвется вперед — и навек застыл на месте. Хоть умри — из очерченных другими границ не выпрыгнешь. Можно только обманывать себя.

Но даже это — не повод сдаваться.

— Госпожа баронесса, позвольте вашу руку, — галантный (или просто хорошо вышколенный) серо-синий капитан протянул Алисиной гостье крепкую лапу. Раньше Пьера.

А если бы не позволила?

— Благодарю вас.

Тень улыбки. Сияющий на солнце лед. Сквозь который не видно души.

— Буду счастлив сопровождать вас до покоев Ее Высочества.

— Буду вам признательна.

Узнай он вдруг, кто она, — мигом поволок бы в Ауэнт. А оттуда уже другие — на плаху. И уже вовсе не галантно. Но пока будем играть. В фальшивую игру — в куртуазных рыцарей и нежных, трепетных дам.

Ирия усмехнулась — прямо в мраморные глаза голого по пояс кровожадного дискобола. И под руку с бравым северным офицером с достоинством поднялась по ступеням. Уроки Катрин не пропали даром. Себя со стороны не видно, но вот во взглядах гвардейцев…

Внутри Зимнего, к счастью, не всё серо-сине-серебряное. А то от всевозможных оттенков льда уже в глазах рябит. Слишком Ирия успела привыкнуть к знойным цветам Тенмара. Теперь здесь ей по-настоящему холодно. Алисе, наверное, тоже поначалу пришлось несладко. И не только из-за расцветки особняка.

Только успела обрадоваться зелени гардин! Увы, статуй здесь не меньше, а больше, чем снаружи. Еще один облаченный в набедренную повязку широкоплечий метатель дисков пристроился шагах в пяти от входа. И в паре футов от темно-болотной ковровой дорожки. Чтобы уж точно не промахнуться в посетителей.

Бесконечный ряд дверей — гостеприимно распахиваются. А за ними ждут еще четыре вполне мускулистых дискометателя. И девять не менее крепких (и не более одетых) лучников. Дальше — зловеще потрясают кулаками пять легендарных одноглазых великанов. Посреди лба каждого яростно пылает драгоценный глаз-сапфир.

И лакеи, лакеи, лакеи… Живые. В сине-серебряных ливреях. Впрочем, набедренные повязки этим не пойдут. Слишком мало мышц и многовато жирка. Особенно в области пояса. И боков.

Взгляд Ирии с признательностью остановился на бледной статуе танцовщицы в развевающихся одеждах. Прежде чем в глаза бросились торчащие из приоткрытого рта мраморной девы отнюдь не человеческие клыки. Еще из-под длинного наряда вместо ног выглядывает гибкий змеиный хвост. А глазами служат тревожно горящие угольно-черные агаты.

— Змеиная танцовщица, — пояснил капитан.

Похоже, на сей раз «баронессе» не удалось сохранить на лице «сияющий на солнце лед». От статуи повеяло чем-то… запредельным. Будто невидимая ледяная лапа мягко огладила с головы до пяток. Мягкая, пушистая. С втянутыми десятидюймовыми когтями…

— Легенда прежних времен, — усмехнулась Ирия. Пожалуй, от волнения слишком криво — для наивной юной девы. О чём и сообщило громадное зеркало впереди.

Держи себя в руках!

— Говорят, они существуют и сейчас, — воспользовался поводом завести куртуазную беседу капитан.

Может, и существуют. Раз бывают призраки и оборотни без тени.

— На Востоке.

Хорошо, что именно там. Восток — далеко. И как раз туда Ирия точно не собирается. Любая страна лучше той, где женщина приравнена к скоту.

— Говорят, ни один мужчина не в силах противиться их власти, — таинственно понизил голос капитан.

Что ему нужно — красиво испуганная спутница? Чтобы, пользуясь ситуацией, ее приобнять? Обойдется. К счастью, при лакеях незамужним девицам обниматься с северными капитанами не положено. С южными — тоже, но южане хоть не живут в особняках, где хвостатых и бесхвостых статуй больше, чем людей.

По крайней мере, южане Тенмара.

— Они — прекрасны и таинственны…

Если он сейчас скажет «как вы, баронесса» — она взвоет.

— … как вы, очаровательная баронесса.

Ууу! Выть нельзя.

— Я — прекрасна, как змея? Интересный комплимент…

— О, хвосты — это аллегория.

Какие он умные слова знает. Интересно, знали их восточные дураки, что сначала заперли своих женщин дома, а потом придумали свободных неотразимых красавиц?

— Они означают змеиное коварство красавиц-ведьм.

В самом деле верит в восточные сказки? Вон как глаза загорелись… А ведь не так уж и молод. Лет сорока. Наверняка женат.

Неужели опасается внимания змеедев? Такой, пожалуй, «воспротивишься» — закусает насмерть. А то и хвостом задушит. Потом доказывай, что «аллегория».

— Они — ведьмы? — усмехнулась Ирия. — Тогда истинно верующим можно не опасаться их чар…

— Даже вера не всегда спасает от власти красоты, — капитан бросил выразительный взгляд на спутницу. К счастью — на ее лицо, а не на что другое.

Вот только поклонников — ровесников отца — Ирии и не хватало. Причем в первый же день в Алисином дворце. О чём она вообще думала, вырядившись чуть не под куртизанку?

— Ладно, хвосты — «аллегория». А в остальном эти дамы так и выглядят? Я о клыках…

Еще более клыкастый лев взвился на дыбы почти над дорожкой. Вот его можно вполне принять за настоящего.

Эрик Ормхеймский — сумасшедший! Не зря говорят, вся королевская семья — ненормальные. Кроме отца и сына Ильдани.

— Это — тоже аллегория. Впрочем, говорят, девы-колдуньи могут принимать облик змей. Они завораживают мужчин своим пением и танцами, соблазняют… а затем убивают…

Глаза у капитана сейчас… как у Алмы при чтении романа об очередном погубителе дамской репутации. Эриковскому вояке что, скучно жить? Чем иначе объяснить интерес к любви, идущей рука об руку со смертью? В данном случае — танцующей…

— … От подобных оргий рождаются новые змеиные танцовщицы… Но такие истории — не для дамских ушек, — опомнился капитан, поспешно поднося к губам руку собеседницы. И жадно прикладываясь к белой нитяной перчатке.

Забавное ощущение — до сих пор руки Ирии всерьез не целовали. Оказывается, так щекотно. Посоветовать ему чаще бриться? Не поймет.

Кстати, если у дам столь чувствительные уши — зачем вообще нужно битых полчаса всё это рассказывать? Не говоря уже о том, что в Зимнем дворце полно того, что не для «ушек», «глазок» и прочего. Полным-полно. Начиная с хозяина. Первого развратника Лютены… если не считать принца Гуго. Но жирный принц хоть живет не здесь.

— Говорят, они похищают прекрасных юношей… — Капитан уже забыл про чьи-то там уши?

Ну раз «юношей», да еще и «прекрасных», то уж ты-то, любитель зловещих легенд, — в безопасности. В полнейшей.

2

Распахивается очередная дверь, а за ней…

Светлая, пастельных тонов комната, два огромных окна. Море солнца. На всех стенах — фрески. Балы, семейные сцены. Дети, мамы, собаки, кошки… что-нибудь поучительное на заднем плане. То ли детская, то ли светлица совсем юной девушки.

Картину портит лишь расположившаяся кто где компания. Дамы в белом, дамы в бледно-желтом, дамы в светло-розово-поросячьем…

Аж вновь зарябило в глазах. То ли от волнения, то ли от солнечных зайчиков. И всего этого… под цвет ясного дня. В противовес зимним стенам особняка.

Лица слились в нечто непонятно-любопытно-вопросительное. Кажется, смешная толстушка в розовом (какой кошмар — надеть такое при подобной фигуре!) еще смешнее округлила глаза. От восторга или ужаса? Скорее, второе. Потому как вон те две дамы в позднеосеннем возрасте неодобрительно склонили друг к другу седоватые головы. Шепчутся.

Ирия на миг зажмурилась, потом всмотрелась. Кажется, так лучше.

Штук пять девиц примерно ее возраста и немного старше. Еще столько же — дамы зрелой красоты и некрасивости. Десяток с хвостиком — хмурые мегеры в разных стадиях увядания. А бабуля у окна годится в старшие сестры кузине Одетте. Если Эрик Ормхеймский пополняет гарем здесь — распутному принцу не позавидуешь.

— Ваше Высочество, баронесса Ирэн Вегрэ по вашему приказанию прибыла! — объявил считающий себя прекрасным юношей капитан. Таким тоном, будто ее визит — его личная заслуга.

— Ирэн, моя дорогая кузина! — девица, по виду ничем не отличимая от прочих, поднялась навстречу.

Лиаранка от души выругала себя. И чего сразу не отметила единственное в комнате синее платье? С серебряной отделкой.

Ирия маленькими «придворными» шажками направилась навстречу Алисе Ормхеймской.

Легкая улыбка сквозь отражающую поверхность льда.

«Моя дорогая кузина» — неплохое начало. Будем надеяться, прежде «дорогие кузины» не знакомы. Или герцог Ральф Тенмар — не прожженный интриган, а выживший из ума старик.

Алиса Ормхеймская — неожиданно на полголовы ниже Ирии, хрупко сложена. Рядом с «кузиной» в тенмарских цветах выглядит не старше, а моложе. А приветливая улыбка в голубых глазах довершает картину юности и невинности.

Ирия чуть не вздрогнула. Столь явственного сходства всё же не ожидала. Алисе Марэ впору быть родной сестрой Полины Лигуа! Более блеклой, более бесцветной… но кто сказал, что при ее нынешней роли нужно привлекать внимание? Или вызывать желание мужчин?

Самой «баронессе» синие тона пойдут вряд ли. Особенно при этом цвете волос. А вот голубоглазую блондинку Алису делают ярче, взгляд — глубже…

Принцесса, заключившая «дорогую кузину» в нежные объятия, кажется юной, хрупкой и безопасной. Ирия с одним таким голубоглазым агнцем уже знакома. Тоже любящим сине-голубые платья, кстати.

Веет легкой волной свежего аромата. Кажется, ландыш с фиалкой.

Сама Ирия пользовалась водой, подаренной Катрин. И только сейчас сообразила, что этим довершает образ. Неудачно выбранный. «Алая роза» вряд ли подходит юной деве.

— Чудесное платье, — прошептала Алиса на ухо единственной обладательнице красных цветов во всем цветнике. Непростительно ярких. И самого глубокого декольте…

Остальные это тоже заметили — можно не сомневаться.

— Дорогая Ирэн, вы сегодня просто обязаны остаться дольше остальных, — улыбнулась Ормхеймская Лилия. — Я так давно не получала известий от моего дяди…

А заодно — его проклятий и обещаний перерезать горло? О коих он рассказывает каждой встречной-поперечной дальней родственнице?

Ирия пристроилась в предложенное кресло — рядом с Алисиным. Хорошо хоть не скамеечка у ног.

А вот кого с этого кресла согнали, «баронесса» под шумок пропустила. Не пустое же оно стояло. Значит, у Ирии только что появился еще один враг. Алиса — истинная племянница Ральфа Тенмара. Настоящая, а не жалкая фальшивка. Политикой «разделяй и управляй» владеет отлично. Тенмарская школа, чтоб ей!

Осталось решить, чем теперь заниматься весь день. Все прочие дамы вышивают, одна читает молитвенник. У старушки в руках тоже пяльцы. Только Ирия готова поклясться — рисунок там тот же, что и месяц назад…

А вот у Алисы на подлокотнике кресла сверкает золотым корешком рыцарский роман. Уже лучше!

Ирия, конечно, тоже взяла с собой пяльцы — на крайний случай. Но именно что на крайний. Вышивка слишком напоминает о Лиаре, тоскливых ночах, сестрах… особенно Эйде! А здесь нужен глаз да глаз. Отвлекаться на горе и тоску — непозволительно. Что-то подсказывает, что рядом с местными акулами Тереза и Алма — невинные овечки.

Ладно, раз уж все равно ошиблась с нарядом — в нем придется и ходить. Зато красиво! И книга дополнит образ. Сплетничать об Ирэн Вегрэ станут в любом случае. А какое ей дело до мнения других? «Баронессе» что, замуж в порядочную семью идти? Или позорить отца? Если на чью голову и падет позор — так это Ральфа Тенмара. А к его репутации уже ничего не прибавить и не убавить.

Ирия нагло углубилась в «Историю Проклятых» Артура Ленна. Прямо под взглядами гарпий, строящих из себя куриц, Думать можно и за книгой. И даже наблюдать за бестиарием вокруг!

А подумать — следует.

Что-то в герцогине… то есть сделаем вид, что принцессе Алисе вызывает тревогу. Вот и поразмыслим — что еще, кроме пугающего сходства с Полиной?

3

— Прости, что задерживаю тебя, — застенчиво улыбнулась Алиса.

Едва прочие фрейлины со служанками убрались, как юная супруга герцога Ормхеймского с помощью горничной переоблачилась в нежно-голубой (!) пеньюар. А затем отослала девушку и немедленно забралась с ногами в широкое кресло.

— Садитесь, дорогая кузина, — махнула Алиса на соседнее.

Ирия послушно уселась. Так, чтобы чуть что — выхватить кинжал. Дверь видна хорошо, окно — тоже…

Хотя если стража во дворе не уследит за герцогининым окном — значит, набирали их по критерию: «самые кретинистые кретины Лютены».

За спиной — зеркало. Увы, оно не хуже портьеры скроет потайную дверь. Но если Ирия этого не услышит — меар цена всем урокам Ральфа Тенмара. И «баронессе Вегрэ» — как ученице.

Полина играла в хрупкий цветок, а во что — Алиса? В шаловливого ребенка? Детям обычно доверяют, их не боятся… те, кто не знаком с Кати Кито. Но ведь не все же с ней знакомы. Может, перенять — на всякий случай?

— Разрешаю сесть как дома, — мелодично рассмеялась Алиса. Словно колокольчик зазвенел.

Принцесса плавно повела изящной головкой. Распущенные светлые волосы золотистым водопадом заструились по плечам… напомнили об Эйде!

— Благодарю, Ваше Высочество, — церемонно улыбнулась «дорогая кузина». — Но мое платье не располагает к более свободной позе.

Ирия Таррент обожала сидеть «в гнездышке». Фрейлине такое поведение не подобает.

А еще это вполне может быть проверкой.

Сердце неприятно кольнуло. Неужели Алиса…

— Скажите, дорогая кузина, неужели вас не пугает ступать по столь тонкому льду?

Не иначе — Алиса была предыдущей любимой племянницей Ральфа Тенмара!

— Возможно, я не вижу, насколько он тонок, — улыбнулась Ирия. — Может, вы, Ваше Высочество, будете так добры и объясните мне? Пока я, наивная, не провалилась под лед и не утонула.

— Ваше платье, Ирэн. Оно подтверждает слухи, что ходят о вас.

Принцесса собственноручно потянулась к вину… и налила в два бокала. Рука Ирии, принимая свой, даже не дрогнула.

— Обо мне, скромной провинциалке, только сегодня утром прибывшей в Лютену, уже ходят слухи?

— О вас, Ирэн. О племяннице герцога Ральфа Тенмара, — бесхитростно улыбнулась Алиса. — Я, разумеется, не верю ни единой сплетне. Но вы сегодня подтвердили самые… смелые из них. Будьте осторожны, Ирэн.

— Благодарю за предупреждение, Ваше Высочество, — склонила голову Ирия.

— Поймите меня правильно… Ирэн. Я бы не стала повторять это… если б не считала, что вам лучше узнать такое от меня… — Алиса опустила глаза, изображая смущение.

Змеи, а вот краснеть по собственному желанию Ирия так и не выучилась! Даже обидно — принцесса старше ее всего года на два-три. А уже владеет этим искусством в совершенстве!

Сейчас Алиса скажет, что столь нескромная фрейлина ей не нужна. Может, и к лучшему? Если… если сейчас сюда попросту не войдет стража!

— Разумеется, это не повлияет на мое мнение о вас… И я сделаю всё, чтобы вас защитить…

Нет, стража — маловероятна. Если, конечно, Алиса не имеет в виду защиту в суде.

— Ходят слухи, ваши отношения с женихом зашли… дальше, чем позволяют приличия. Я… вас понимаю. Анри — очень красив…

Тут что, имеет место тайная любовь? Будем надеяться, хоть не взаимная.

Ирия осторожно всмотрелась в лицо собеседницы. Еще не хватало, чтобы за Эрика Ормхеймского выдали любимую женщину Анри Тенмара!

И если влюблена Алиса, то насколько ревнует?

— Это — всего лишь слухи, Ваше Высочество.

Ну хоть убей — не покраснеть.

— Это… не самое страшное, что о вас говорят…

Ну выкладывай уже!

— Ирэн, я понимаю, это — грязная ложь… Сплетники утверждают, что вы — любовница герцога Ральфа Тенмара…

Глава 5

Эвитан, Лютена.

1

В Лютене рано не ложатся. И в окнах кругом — огни. Одинокие свечки в домах, целые грозди — в роскошных особняках. Мягкий свет из церкви в конце улицы. Там-то что так странно переливается?

Мари была права — огромный город.

Пока карета везла баронессу Вегрэ домой — та могла сколько угодно любоваться чужим теплом.

А когда добрались — в близлежащих домах не осталось ни огонька.

Привыкшая к жизни в провинции Мари уже спала, и Ирия не стала будить ее. К тому же… Замок Таррент отличался строгостью нравов при обеих графинях. Но всё же порой той или иной служанке не везло. И если Ирия права — горничной сейчас нужно спать побольше.

И чего пожелать-то, не знаешь. Незаконнорожденное дитя опозорит мать на всю жизнь. И станет для Мари единственным напоминанием о погибшей любви. Утешением.

Хуже, что девушка может вспомнить о своих правах. Что сын или дочь баронского отпрыска вправе рассчитывать на большее, нежели участь служанкиного байстрюка.

Гамэли — те еще гадюки. Но ведь внук — всё, что у них останется после Люсьена…

Грехи собственные замаливаешь, Ирия. И всё же — знать бы Гамэлей получше… Старик Тенмар признал далеко не всех бастардов. А Карлотта Гарвиак нир Таррент лично придушила бы незаконного внука. Если, конечно, он не сгодится для шантажа.

Пойми, наконец, Ирия: никогда нельзя судить по себе. Более зрелые люди руководствуются не только чувствами и эмоциями, но и соображениями разума, выгоды и трезвого расчета.

Ладно, подождем еще месяц. Может, ничего и… А если не «ничего» — предложим вариант с «отдать на время». Даже Гамэли — взбреди им вдруг в голову признать ребенка Мари, не сумеют защитить ни мать, ни дитя от Ральфа Тенмара. А уж о нем и его интересах забывать не стоит. Напомнит.

Ирия усмехнулась. Вообще-то решать должна сама Мари. Но наверняка не решит ничего. Будет молиться и плакать, плакать и молиться. И страдать. Конечно, никто не знает, как вела бы себя в подобной ситуации Ирия. Но сейчас она — не беременна и потому соображает трезво.

Скорее всего, служанка прибежит за советом сама. Или прямо к госпоже, или — сначала к Пьеру. А он доложит.

Ирия переоделась в более удобную мужскую одежду, спустилась на поварню. Зашевелился в закутке поваренок. Отмахнулась: спи дальше. Госпожа баронесса всего лишь прибыла из Зимнего Дворца и голодна как зверь… Как дракон с ее нового герба.

Хлеб, холодное мясо, фрукты, бутылка красного из Марэ. Графин для «разбавить» есть в комнате.

А с подносом Ирия, наверное, смотрится не хуже Катрин…

— Госпожа баронесса! — Пьер ждал у самых дверей на лестницу. И немедленно ловко перехватил поднос. — Госпожа баронесса, что же вы сами-то?

— Захотелось заодно осмотреть особняк.

Баронесса не обязана ничего объяснять лакею. Но с кем еще было разговаривать все эти дни, как не со слугами и солдатами?

— Оно конечно. Но тогда уж лучше Фамильную Галерею наверху. Или Гербовый Зал…

Пьер замолк. Видимо, по ее молчанию решил, что позволил себе лишнее…

— И Гербовый Зал можно, — улыбнулась Ирия, — и фамильные портреты. И библиотеку — отчего же нет? Сейчас перекушу и прогуляюсь…

— Ночью?.. — Пьер осекся.

А то он не служил у Ральфа Тенмара, в чьей комнате свечи горят до зимнего рассвета? Хотя теперешняя госпожа Пьера — женщина. А Катрин действительно ночью предпочитала спать. Или плакать в подушку. Но уж точно не шататься по спящему особняку.

Промозглый холод северного замка, зловещие огни факелов. Бесконечный и бесполезный бег в багровой полутьме…

Перестанет ли когда-нибудь Ирия вздрагивать — от таких воспоминаний?

— Ночью, — усмехнулась она.

Пожалуй, библиотеку оставим на завтра. Жаль, принцесса фрейлинам выходных не дает. Непорядок! Все Гильдии отдыхают каждый День Солнца, а придворные курицы — нет.

Все-таки в свободе что-то есть. Хочешь — ешь ночью холодное мясо, запивай вином. Хочешь — гуляй потом по ночным коридорам и галереям особняка.

С отцом они тоже раньше часто сидели до рассвета в Закатной Башне. Фамильного призрака дожидались.

Дочь Лорда приходит лишь к тем, кто стоит на грани жизни и смерти. Видел ли семейную вестницу Рока папа? Уже не узнать… Разве что у самого Призрака. Когда заявится в следующий раз. В замке Тенмар Дочь Лорда навестила Ирию всего однажды…

В свободе что-то есть… Много чего!

— Идем, Пьер, — кивнула баронесса слуге. Верному тенмарской семье Пьеру…

Он только сегодня утром получил от любимой герцогской племянницы недвусмысленный приказ.

Закрывается дверь Галереи. Юные дамы не остаются наедине с мужчинами — даже с лакеями. Но Ирия — беглая авантюристка, а не дама. Если Пьер — предатель и чей-нибудь наемный убийца — его ждет выстрел или удар кинжалом. Если вздумает ее домогаться… не настолько она привлекательна.

Да и большинство мужчин чаще думают о деле, чем о юбках. Если они, конечно, не зарвавшиеся кретины, вроде покойного Гамэля-младшего. И не пьяная солдатня на грабеже.

— Что вам удалось узнать, Пьер?

— Отряд Эдингема действительно прибыл без женщин. Отряд всеславовского капитана Мировского также прибыл без единой дамы. Еще…

— Говорите.

— Алан Эдингем был тяжело ранен в Лиаре. Отряд Мировского тоже понес изрядные потери, ранен его заместитель.

— Удалось выяснить, с кем они дрались?

Друг с другом или… версия про похитителей верна? И всё запутывается окончательно. Можно допустить, что Карлотта выяснила чьи-то жуткие тайны. Но зачем кому-то Эйда? Хоть одному из похитителей?

Зачем она отъявленному негодяю — министру финансов? Что он может получить? Эйда — не жена Роджера Ревинтера. А сам он в Квирине, и вернуться в Эвитан ему мудрено. Значит, брак (Ирия поморщилась) между Эйдой и подлым сыном подлого отца — невозможен. Ревинтер — дурак? Подлец и мерзавец — да, но считать его ослом — значит, самой быть ослицей. Разве что самозваный Регент сошел с ума…

А зачем Эйда Всеславу? Как свидетельница на суде? Мечтай! Роджер Ревинтер судом Регентов уже оправдан. За какую-то мелочь. А по поводу Лиара предъявлять ему обвинение никто и не собирался. Потому как там замарались по уши все, кроме кардинала и Всеслава.

Или все-таки собирался? А что еще возможно, кроме «Всеслав копает под Ревинтера, а Ревинтер не хочет, чтобы под него копали»? И в этом случае — Эйды и мамы запросто уже…

А ну — прекрати!

Версия другая: Карлотта что-то знает. Опять же в это вписывается Всеслав, роющий яму… под кого-то. Соблазнительно думать, что не под министра финансов. Чтобы убивать Эйду (сердце сжимается в жалкий комочек!) не было смысла. Никому. Ирия первой пойдет смотреть на публичную казнь обоих Ревинтеров… но не ценой гибели сестры. Пусть уж тогда мерзавцы живут, змеи с ними!

— Вы хотите что-то добавить, Пьер?

— И рад бы… — вздохнул слуга.

— Тогда идите отдыхайте, — улыбнулась баронесса. — И с завтрашнего утра продолжайте поиски. А я еще… полюбуюсь портретами.

Размытыми красками. Из-за подступающих слез.

2

Итак — под кого еще, кроме Ревинтера, может подкапываться словеонский князь? Кому сказано — не реви!

Ирия едва истерично не расхохоталась — одну тайну Карлотта знает точно. Тайну убийства бывшего мужа! И тогда тайный убийца — Леон… Точнее — Полина. Бывший брат — подлец, конечно. Но не интриган, а недалекий дурак. А вот мачеха… эта всё могла заранее продумать и подготовить.

Так, погоди, а зачем тогда вообще кого-то похищать? Проще пристрелить на месте и бросить трупы…

Альваренская стужа пробирает до костей, инеем берется лицо…

Но… если в Лиаре одновременно были отряды Ревинтера и Всеслава — ни в жизнь Ирия не поверит, что они не столкнулись лоб в лоб. Тем более раненые — с обеих сторон. Сомнительно, чтобы и те, и другие сразу жаждали смерти Эйды и Карлотты. Значит — «невиновная» сторона начала бы искать прямо там. А по приезде в Лютену — напрямую обвинила бы противника в убийстве.

Но никаких обвинений не было.

А если похититель — кто-то третий? Опять же — проще убить, чем куда-то волочь под носом у двух отрядов. Погоди, а с чего Ирия вообще взяла, что всеславовцы ездили в Лиар за ее родными?

Потому что если б мотались арестовывать Леона — не вернулись бы ранеными. И потому что одновременно там были люди Ревинтера. И потому что и они — ранены… Стоп, идем по кругу.

Нужно знать. Знать точно. И для спасения… и для мести. А значит… к кому внедряем Пьера — к тем или к этим? Главное — не промахнуться.

А сейчас — вытри слезы, Ирия Таррент. Ты пришла сюда есть, пить вино и любоваться портретами? Вот и начинай!

А хваленые полотна, между прочим, — те же самые (или почти те), что и в замке Тенмар. Копии. Или наоборот — оригиналы.

Сплошь предки старого герцога. И у всех глаза лучатся величием, мудростью, доблестью. Рыцари в доспехах, дамы в жемчужных прическах и пышных платьях. Герои и героини баллад сошли на землю. Удостоили ее своим сошествием.

Ральф Тенмар всё так же вздымает на дыбы вороного коня. Не Вихря, но как же больно!

Катрин со светлым достоинством во взоре вышивает на пяльцах.

Анри (здесь — сверстник Ирии) — в фамильных доспехах трехсотлетней давности. Со вскинутым над головой двуручником — копия того, из сундука. И, глядя в чеканно-красивое лицо в открытом забрале крылатого шлема, лишний раз убеждаешься: от человека, с которым Ирия впервые в жизни поцеловалась в стылом аббатстве, на портрете осталось лишь внешнее сходство фамильных черт. И даже юным возрастом не объяснишь. На более позднем портрете Анри вздыбливает коня с абсолютно тем же выражением лица, что и его отец на соседнем…

И так — со всеми. Портреты одного и того же кавалера или дамы, несомненно, отличны друг от друга. Но лишь рукой писавших их художников.

— «Алиэ Готта»! — усмехнулась Ирия, читая гордый вензель под роскошнейшим портретом: «Анри Тенмар, граф Тэн, на охоте».

Готта давно знаменит умением превращать живых людей в эпических героев. И внимателен к деталям обстановки. «Великий Готта!» Остается лишь надеяться, что портрет Ирии он не увековечит.

Впрочем, прославленный бастард Илладэнского графа уже давно рисует лишь знатных вельмож. Зачем ему какая-то баронесса? Разве что сам Ральф Тенмар попросит. Обещал же.

А в Галерее — уютно. Особенно после Зимнего Дворца…

Ирия с удобством расположилась в кресле в углу. Похоже, сам герцог тоже любил здесь приятно посидеть. Когда наезжал в Лютену.

Насколько вообще удобнее городские особняки! Тогда что за нужда гонит знатных дворян жить в мрачных, холодных замках? Там ведь толком не протопить. И вечно сыро, холодно и промозгло. Не спасают камины, горячее вино и меховые накидки. А ночью не спасает балдахин. Там давят тяжелые стены, а вековые камни тянут тепло с живых… И все пропитано древней ненавистью!

Хорошо, Ирия прихватила вино. Пить всегда лучше в компании. А здесь столько приятных во всех отношениях лиц. Молчат и надежно хранят чужие тайны.

Девушка чуть усмехнулась — будем надеяться, по-волчьи. Повертела на пальце подаренное кольцо. Червонное золото кажется теплым. И так трудно сейчас поверить, что в недрах прячется смертельнейший яд. Кольцо — теплое, а живые от него холодеют.

В Галерее легко думается. И вспоминается…

Рассказав о сплетнях, Алиса перевела разговор сама. Дальше он тек легко и непринужденно. Изобразить такое стоит немалых усилий. С обеих сторон.

Принцесса расспрашивала о здоровье старого герцога и герцогини. О здоровье его незаконных сыновей и не менее незаконных внуков. О здоровье Анри не упомянула. Наверняка Эрик Ормхеймский, как один из Регентов, и так знает предостаточно.

Алиса щебетала о прошедшей зиме и нынешней весне. О певчих птицах, что скоро прилетят, и о цветах, что расцветут. О светской моде последнего сезона и будущих балах при королевском дворе. Сама принцесса их не посещает, но никогда не запрещает фрейлинам. «Милой кузине Ирэн», конечно же, должно понравиться в Лютене… если не давать слишком много пищи языкам глупых сплетников.

В покоях Алисы слабо, почти неуловимо пахнет фиалками. Романисты и поэты, утверждают, что у каждого есть свой цветок. Или другое растение — менее романтичное.

Пожалуй, они не так уж неправы. В детстве Ирии нравились дикие лесные травы, а сейчас — еще и розы с шиповником. Эйда всегда любила ландыши, Иден по нраву полынь. А Алисе — фиалки или все-таки лилии? «Милая Тере» и Алма — однозначно пионы. И что за ядовитый цветок подойдет Полине?

Все фрейлины и придворные дамы при Малом Дворе в таких скромных нарядах… Действительно странно, что не нашлось ни одной в цветах Тенмара. Далеко не все в будуаре Алисы — юные девы. Почему молодые — наверняка замужние — женщины одеты как старые девы или ханжи? Принцесса родом из Тенмара, но при ее дворе нет никого с ее родины. Только самозванка, перекрашенная под южанку…

Обрадовался бы отец, узнав, что его средняя дочь — отныне фрейлина? Временно — до спасения Эйды или мести за нее. Или до разоблачения — если не повезет…

Повезет!

Печально молчит Катрин. Гордо и высокомерно взирает со вздыбленного коня еще не старый Ральф Тенмар. Жестко прищурены глаза юного Анри. Сверкает в руке фамильный двуручник, отливает темным золотом крылатый шлем…

Бесчисленны портреты рыцарей и дам давно ушедших в небытие веков. Доспехи, мечи, шелка, бархат, кружево…

И нет ответа.

3

…Земля рванулась из-под ног. Перед глазами пляшут белоснежные облака. Перистые…

Ирия отчаянным рывком попыталась встать. Или хоть сесть — опираясь на локоть.

Цветные мухи закружились в небе. Заслонили облака, звенят в ушах… Черно-зеленое на белом…

Ральф Тенмар не спешит — ни в коей мере. Но успел подойти к бестолковой племяннице раньше, чем та сумела подняться на ноги. Потемневшая от времени сталь меча коснулась ее горла.

Девушка едва не отшатнулась. Удержал лишь страх перед насмешками.

— Вставай!

Ирия честно послушалась. Земля поплыла в сторону. Мир завертелся — сумасшедшим флюгером на северном ветру…

— Сейчас!.. — прошипела девушка сквозь зубы.

— Вставай!!! — втрое громче рявкнул герцог.

Опираясь на меч, Ирия попробовала удержаться на ногах.

Железная рука стиснула ей плечо:

— Запомни: никто и никогда не даст тебе времени встать! Запомни это — если хочешь прожить хоть час после моей смерти! Оружие — не палка, чтобы на него опираться! А ты — не калека. Пока еще. Продолжай! — меч железного старика взлетел в боевом замахе…

Странный сон — более чем. Ну и нечего засыпать в старинной Галерее! В мягкой постели снится детство… и живой папа. А в обществе чужих фамильных портретов — только бои со старым герцогом.

Ты еще где-нибудь засни — глядишь, и амалианское аббатство вновь увидишь. С призраком! И стылые глубины Альварена — на закуску. То-то удивятся слуги воплям новой госпожи.

Невольно поёжившись, Ирия поднялась, на ходу разминая вконец затекшие мышцы. Порой и без всяких воспоминаний знобит — в самых жарко натопленных комнатах. Будто со времен Альварена так и не удалось до конца согреться. В кровь лед проник…

Еще что подумай! Настанет лето, и солнечное тепло так отогреет — еще от жары устанешь. И размечтаешься о прохладной речной или озерной воде… А купаться фрейлинам вряд ли подобает. Да и где тут — посреди города?

За окном уже светает…

Кажется, отдохнула достаточно. Сносно. Во всяком случае, широкая темно-бордовая постель с червонно-золотым балдахином совершенно к себе не тянет.

Герцога здесь нет. Тренироваться по утрам не с кем. Разве что «с тенью»… Только Ирия, клинки, привычный до боли танец…

И въелись в кровь воспоминания о серой насквозь выстывшей камере с недостаточно ржавой решеткой…

А ну прекрати! Лопать ты теперь тоже не будешь — раз в гостях у святой Амалии доводилось? Ирия едва не расхохоталась — каши действительно с тех пор не захотелось ни разу. Любой.

А хлеба? А мыться? А… еще кое-чего?

Помогает! Стоит довести кошмар до абсурда — и он уже не страшен, а смешон. Так держать, Ирэн… Ирия Таррент!

И тренировки возобновим, но — завтра. А сегодня… раз так хочется облазать особняк и раскрыть все его тайны — не будем себе препятствовать. А выспаться… и в тюрьме успеем. Или во время следующей лихорадки.

Улыбаясь, девушка выскользнула из Галереи. Сейчас — горячего кемета, еще пару ломтей хлеба с холодным мясом… Или подогретой каши? Долой страхи!

Но хлеб с мясом прихватим тоже. И — в библиотеку. Читать! До самой поездки в Зимний Дворец…

4

Основная библиотека осталась в Тенмаре. Ирия не успела прочесть и малой части ее сокровищ! А когда теперь туда попадешь? Если не врать себе, то никогда.

Возможно, какие-то книги повторяются здесь. Книги, портреты, тайны…

Замок отворился бесшумно. Девушка невольно застыла на пороге.

Да, фолиантов здесь явно меньше, чем в берлоге… замке старого герцога. Но много больше, чем ожидалось. Вот бы папа обрадовался…

Вся библиотека родного замка разместится в одном-единственном громадном шкафу, а здесь их… четырнадцать. В глазах пестрит от кожаных переплетов и золотых корешков. А ведь есть еще и издания попроще. И их больше в несколько раз!

Чистота здесь идеальная. Домоправитель еще вчера по первому требованию выдал «госпоже» ключ. И не преминул упомянуть, что их всего два. И слугам верный управляющий такую ценность не доверяет.

Интересно, пыль почтенный господин вытирает сам? Или все-таки берет с собой служанку? А потом ходит за ней по пятам — раз «не доверяет»?

Или всё же позволяет касаться драгоценных переплетов и без его строгого присмотра? Учитывая, что тенмарские слуги вышколены идеально. В большинстве жилых комнатах — почти вся мебель в чехлах, а в библиотеке пылинки сдуваются. Приказ герцога-с…

Ирия трижды провернула ключ и медленно двинулась вдоль золоченых рядов. По таким библиотекам хочется красться на цыпочках. Зачарованно оглядываться по сторонам…

Некогда!

Тем более — книгу на сегодня тоже выбрать нужно. Не вышивать же, в самом деле. А вчерашняя уже прочитана. В скучной компании скучных куриц одного тома на день может и не хватить. Даже вполне толстого и увесистого.

«Хроники войн»… Их можно читать дома, но вот принцессина фрейлина с подобным талмудом — это уже слишком. Вряд ли кто в окружении Алисы осведомлен о читательских вкусах «покойной» Ирии Таррент, но рисковать незачем.

«Жизнеописание святого Леонарда». Благочестиво… но пусть стоит, где стояло. Вместе с «Видением святой Амалии». Лучше уж тогда пяльцы и игла. И моток шелковых ниток.

«Предание о битве Северной Ведьмы и Южного Колдуна». Имеет смысл перечитать, но книга в тенмарской библиотеке была определенно тоньше. Та, что попадалась Ирии. Вот это и возьмем. И еще… «Историю короля Адальстейна — последнего рыцаря Тенмара».

Фрейлина читает о магах и рыцарях — это хорошо. Это правильная фрейлина.

Придворная девица с томиком Ленна — еще лучше. Но Ленн почти весь перечитан еще в Лиаре. А нового он ничего не написал.

«Предание» Ирии понравилось. Слегка жутковатое, слегка жестокое и очень таинственное. Ясно, что писал южанин. «Северная Ведьма» — «злобная, уродливая карга», а «Южный Колдун» — «справедливый, убеленный благородными сединами мудрец»…

Сейчас читать лучше через строчку. Книга — толстая, времени мало, а различия найти хочется!

Вначале легенда явно течет так же. Даже строчки кажутся знакомыми. Старый, мудрый колдун и жуткая уродливая карга много лет воевали. Выясняли, кто сильнее.

В детстве Ирия уже непременно сочувствовала бы доброму мудрецу. А теперь усомнилась — так ли уж он мудр? Раз устроил многолетнюю войну по столь дурацкому поводу? И почему при этом ведьма — «не умна, но подла и хитра»? Потому что сразу не признала противника сильнейшим и не сдалась на его милость? Так значит, не так уж он и силен — раз столько лет победить не мог…

Дальше Ирию чуть не охватило разочарование. Боев и поединков между северными и южными богатырями в этом варианте «Предания» намного больше. Может, на них лишние страницы и ушли?

Стоп… Девушка в третий раз перечитала одну и ту же строку.

Нет, не ошибка. В том варианте «ведьма из Лингарда» просто полетела на битву на метле. Во главе своего «бесчинствующего» воинства. А здесь — сначала окунулась в зачарованное море. И «вмиг стала сильнее в десяток раз»…

Ладно, допустим, зачарованное море — преувеличение. Но откуда оно вообще взялось в Лиаре? Или ведьма успела слетать к северному морю? Через весь Бьёрнланд? Для могущественной колдуньи это, может, и несложно. Но не за несколько же часов. Или Бьёрнланд был тогда в составе Лингарда, и сборы армии проходили в окрестностях побережья?

Перед боем добрый и мудрый колдун всё же попытался решить дело миром… Ну наконец-то. Может, он и впрямь умнее ведьмы с севера? Если бой и состоится (а куда он денется — судя по уже прочитанному в тенмарской книге?), то уже по вине северянки?

Ирия перелистнула страницу. И мрачно усмехнулась. Ну конечно! В качестве непременного условия мира лучащийся добротой и мудростью южанин предложил врагине выдать ее единственную дочь за его сына.

Для незнакомых с историей Лингарда отказ ведьмы, конечно, непонятен. А вот для Ирии…

Дочь — единственная. Ведьма — стара и уже не сможет родить другую. После смерти королевы Лингард лишится магии. Его можно голыми руками брать. И возьмут. Только не наследники Южного Колдуна — он же Тенмарский король. Иначе нынешний Лиар был бы частью Тенмара, а не оба — провинциями Эвитанского королевства.

Бой с кучей поединков и легендарных имен сейчас совершенно не интересен. Его можно перечитать потом. Важнее узнать, чем всё кончится.

Хотя и так ясно. В Лиаре давным-давно нет магии. И называется он вовсе не Лингардом.

Кемет давно остыл. Ничего, еще есть время сварить новый.

Ирия торопливо листала фолиант… Ведьма побеждена и отправилась домой — умирать. Победитель с триумфом вернулся домой, где и умер «в окружении рыдающих родных и любящих друзей». «От полученных в бою ран».

В общем, знаем мы такие «победы» — боевая ничья. Если б историю писал сохранивший магию Лингард — победительницей назвали бы «Северную Ведьму». То есть «убеленную благородными сединами мудрую Колдунью Севера».

Дальше можно не читать. Предание бодро живописало, как возликовали прежде несчастные жители Лингарда, избавившись от тирании злой ведьмы. И как отныне там правил ее вдовец. Законный король, чью власть колдунья «подло узурпировала с помощью бесчестных интриг и злых чар».

Благодарные жители хотели избавиться и от дочери ведьмы — «сказочно красивой, но злой, жестокой и гордой нравом принцессы». Но отец девушки пожалел ее и не дал лишить жизни, поспешно выдав замуж за нового Тенмарского короля. (Его случайно не Адальстейном звали?). Тоже сильного мага, «ничуть не уступающего отцу своему». Он был старше годами юной «ведьмы», и уж точно сильнее как маг. Так что сумел «смирить ее злой и непокорный нрав». И не дал впредь прибегать к «злонамеренным и богопротивным чарам».

В Лингарде же с тех пор правила династия, ведущая род от «доброго и справедливого» короля. Бывшего супруга «злобной Северной Ведьмы»…

Ирия почти с отвращением отложила фолиант. Почти — потому что книга не виновата. Ни в том, каковы написавшие ее люди, ни в том, что нынешние лорды Лиара — вовсе не потомки короля-предателя. Того, кто на гибель собственной стране сговорился с врагом — «Южным Колдуном». Или просто воспользовался смертью нелюбимой жены.

И не вина фолианта, что новая, с позволения сказать, династия, оборвалась на сыне «доброго и справедливого» короля. А сам Лингард давно канул во тьму веков. Превратился в Лиар — всего лишь провинцию Эвитана…

Сила Лингарда ушла в песок. Магии Северной Ведьмы, чьё имя не сохранили века, больше нет. Насильно выданная за короля Адальстэйна Тенмарского Изольда была последней в роду королев-ворожей Лингарда.

Сколько было Изольде, когда умерла ее мать? Судя по преданию — девушка находилась в брачном возрасте. От четырнадцати до двадцати, или раньше годы считали иначе? Но в любом случае — это значит, что мать учила Изольду магии. Принцесса прекрасно знала, что наследует и чего лишило ее предательство отца и воля Адальстэйна. Эх, попадись сейчас этот «супруг Северной Ведьмы» Ирии!

Каково было Изольде знать, что она — последняя, и на ней всё оборвется? Что ее дочери уже не унаследуют силу? Каково рожать их, понимая, что будущее ее девочек — стать чьими-то высокорожденными игрушками? Прекрасными и бессильными цветами без шипов.

Ведь ее растили как будущую правящую королеву! Как она жила со всем этим? Пожалуй, Ирия зря считала несчастной себя.

Но потом… потом всё изменилось. Через сколько лет? Пять? Десять? Пятнадцать? Как долго бывшая принцесса Лингарда была рабыней супруга-колдуна, «смирявшего ее нрав»? Но она выжила. Потому что, когда Эвитанская империя напала на Тенмар, король справился с чужеземной армией только с помощью жены. Один не сумел. Подчинилась ли она тогда слепо или сумела сохранить себя и воспользовалась ситуацией, чтобы вернуть хоть часть былого статуса? Никто не расскажет.

Но Лингард не спасли. Адальстэйн не позволил, сама ли Изольда (Исольда!) не захотела? Или просто никто не успел?

А ныне не только Лингард, но и Тенмар — часть Эвитана. «Боги прощают глупцов еще реже, чем предателей, Ирия». Если «глупец» — польстившийся на власть отец Изольды, то кто предатель? Она сама? Ирия бы ее не осудила…

Дочь лорда Таррента взглянула на золоченые часы на полке. Пора! Пить кемет и ехать к Алисе.

Вставай на место, трагическая история Северной Ведьмы. С собой прихватим биографию «великого, ни в чём не уступавшего отцу своему» Тенмарского короля-мага Адальстэйна.

И — пора из библиотеки. К нынешней реальности. Пока и она не канула в песок — вместе с жизнью Ирии.

Глава 6

Эвитан, Южный Тенмар — Лютена — окрестности Лютены.

1

О спасителе Леон по-прежнему знал слишком мало. Виконт Тервилль… Скорее всего, из Ритэйны — все дворянские фамилии Лиара лорд Таррент помнил.

Как Витольд оказался в Южном Тенмаре?

Хуже всего, что Леону самому придется давать объяснения. Это его нашли раненым на дороге. В окружении нескольких трупов. Вдобавок — с полным кошелем золота, что сразу отметает версию о грабителях.

Тервилль ухаживал за спасенным не хуже родного брата. И уж точно лучше любой сестры.

Но рано или поздно и он начнет задавать вопросы. Хотя бы из соображений безопасности…

Лорд Таррент опять, как и в доме дяди, тянул время. Только теперь точно отдавал себе в этом отчет. И действительно был не в лучшем состоянии. А реакцию собеседника страшно даже представить…

В конце концов, первым заговорил Витольд. Когда они на пятый вечер знакомства сели ужинать. Под веселый треск печки.

— Леон, ты знаешь, кто на тебя покушался?

Виконт смотрит всё так же наивно и бесхитростно. А Леон едва не выронил ложку. Мысли лихорадочно заметались.

Можно заявить: «Понятия не имею, впервые их видел». Но такой ответ вызовет подозрения вмиг. У любого. А если Леона ищут⁈ Если по дорогам Эвитана уже мчится стража — по голову несчастного лорда Таррента? Что, если они уже в Тенмаре⁈

— Это долгая история… — вздохнул юноша. — Я стал жертвой подлецов и негодяев!..

— Если тебе так тяжело, расскажешь как-нибудь потом… — просто ответил Витольд.

И больше в тот вечер действительно не задал ни единого вопроса. И в следующий — тоже.

Леон просто слишком плохо думал о своем спасителе. Но кто бы на его месте не стал подозревать каждого первого? После всего, что пришлось пережить⁈

Витольд больше не спрашивал о прошлом спасенного. Но даже это, увы, не помешало две ночи проворочаться без сна.

На третий день юноша рассказал слегка исправленную историю своей жизни. Отчаянно боялся, что не сможет убедительно соврать. Но получилось так ровно — самому поверить хочется!..

…Однажды ночью Леон проснулся от криков в коридоре. Отца нашли в собственном кабинете — заколотым насмерть. Над телом слуги обнаружили сестру Леона, Ирию. Улики были убедительны. Ее пришлось отправить в монастырь — во избежание самосуда слуг и солдат, любивших покойного лорда.

Ирия отрицала свою вину… но Леон поверил не ей. Несмотря на все усилия их мачехи Полины, преступницу приговорили к казни на эшафоте. Сестра, не дожидаясь приезда солдат, покончила с собой.

И тогда мать, уже однажды выдавшая детей врагам…

При этих словах Витольд нервно сжал кулаки. Леон испугался: Тервилль не поверил. Но тот попросил продолжать.

…Мать начала шантажировать сына. Если он не поможет ей выйти из монастырского заключения, она обвинит его в соучастии в отцеубийстве. В этом якобы призналась на исповеди Ирия.

Сын и рад бы помочь матери, но ее осудил королевский суд. А кто такой Леон — сын мятежника без связей? Шантажа же он испугался по-настоящему — слишком хорошо знал мать. Во время восстания она, чтобы откупиться от Бертольда Ревинтера, отдала старшую дочь на растерзание его сыну Роджеру…

Что-то уловив в лице Витольда, Леон в красках расписал судьбу несчастной сестры-двойняшки. После чего вернулся к собственной незавидной участи. Решив все-таки помочь матери — может, она тогда одумается? — любящий сын отправился к ее брату Иву Криделю. Вдруг дядя поможет — взрослый же, опытный человек.

В его усадьбе юный лорд Таррент узнал, что его вот-вот обвинят в убийстве. Чему способствуют, якобы, сговор его матери с леонардитами и козни мачехи, ведущей в Лютене веселую жизнь…

При упоминании имени Полины голос Леона дрогнул. Но после ранения что-то в его душе изменилось. Если прежде он гнал все подозрения в отношении любимой женщины, то теперь начал понимать — она действительно может быть его врагом. Ей это выгодно! И тогда Леон — препятствие между Чарли и титулом лорда Таррент…

И всё же язык не повернулся обвинить Полину напрямую. Юноша сослался на дядю. Всё равно Ив Кридель — подлый, бесчестный предатель. Даже если он и не причастен к нападению на той снежной дороге. Своих бросают на произвол судьбы лишь самые законченные негодяи! А дядя выгнал племянника из дома. Даже не попытался защитить!

— Когда я понял, что за мной вот-вот приедут солдаты… как за Ирией, я решил сбежать за границу, в Аравинт! — напоследок выпалил юноша.

А почему бы и нет, кстати? Даже сейчас? Там он будет изгнанником, а не преступником. И без всякого Веги обойдется!

— Про твою мачеху я слышал. — На лице Витольда — неподдельное сочувствие. — Королевская любовница!

У Таррента потемнело в глазах. Нет! Тервилль что-то перепутал!..

И с чего Леон вдруг решил, что Полина ему безразлична?

Как она могла⁈

— И если вздумала свалить на тебя убийство — значит, свалит, — добил юношу Витольд. — Я слышал, она в дружбе с Ревинтером. А твой дядя, похоже, в сговоре с этой шайкой. Это он на тебя покушался?

— Один из убийц — его секретарь, — честно ответил Леон.

Ритэйнец мрачно молчал несколько бесконечных мгновений. Словно забыл о еде.

И юноше становилось всё больше не по себе… А в душу полз мерзкий, противный страх, недостойный благородного дворянина. Виконт не поверил. Он решил, что Леон — и есть убийца. Но ведь это же был несчастный случай!

Теперь Тервилль Леона выдаст! Бежать? Далеко убежишь раненым! Хоть снова за ночной горшок хватайся… Ну горшок — не горшок, а нож — вот он, лежит! Если напасть неожиданно…

Юноша набрал в грудь побольше воздуха, мысленно измеряя расстояние до соперника…

— Меня предал родной отец, — неожиданно поднял взгляд Витольд.

Леон аж вздрогнул — словно ритэйнец мог прочесть его мысли. Но ведь помыслы — еще не дела. Юный лорд ничего Витольду не сделал. Не смог бы…

— Не грусти, Леон, — крепкая рука стиснула ему плечо. — Просто мы живем в грязное время. А вокруг слишком много сволочей! Но тебе, наконец, повезло. Король Аравинта — действительно благородный человек. И я как раз собираюсь именно туда. Хочешь — давай со мной.

— Но… меня не пропустят через границу! — вспомнил Леон. И отчаянно запаниковал — вновь. — У меня нет подорожной…

Витольд невесело рассмеялся:

— Ты что, считаешь, на границе с Аравинтом — сплошная линия солдат? Посты мы объедем. А в самом Аравинте никто эвитанские подорожные спрашивать не станет. Я тебя с такими людьми познакомлю!

Его лицо на миг стало почти мечтательным. Наверное, вспомнил что-то очень светлое…

И тут же вновь набежали тучи — губы сжались тверже, взгляд стал жестче.

Леон едва не содрогнулся вновь. Витольд ему скорее нравится. Но каждый раз, когда лицо Тервилля темнеет и мрачнеет, — кажется, что он Леона раскусил…

В эту ночь юноша спал крепко. Снились жаркое солнце Аравинта и маслины в цвету. Спелый багрянец вишен и радостный смех девушек, собирающих виноград.

В Аравинте Леон, наконец, обретет пристанище и покой. И вновь будет счастлив! Там о нем позаботятся…

2

Разговор с Гарсией всё разложил по полочкам. Не сошлись лишь в деталях. Риккардо предлагал свалить всё на гвардейцев Эрика, Алан — на всеславовцев.

— Вы что, храните верность бывшему сюзерену? — не удержался от ехидства Эдингем.

Что-то сверкнуло в темно-зеленых глазах (странный цвет — в Илладэне ведь все темноглазые), но тут же погасло. Заледенело. Красивое лицо сохранило бесстрастие.

— Какая верность? — Лед — не только в глазах, но и в голосе. — Думайте, что говорите, капитан Эдингем. Всеслав, если вы запамятовали — победитель Квирины. Лютена носит его на руках. Хотите подставить Бертольда Ревинтера?

— Эрик тоже вернется из Аравинта победителем. — Алан замолчал при виде спешившей к ним подавальщицы — лучшей в «Славы Лютены».

Конечно, вернется победителем. Чтобы проиграть эту войну, нужно быть «дядюшкой Гуго».

И то, если дать ему в заместители толкового генерала…

— Красное илладийское.

— Мне — белое, — раздельно добавил Риккардо.

Девушка ушла, и над столом повисло тяжелое молчание.

— Или вы сомневаетесь, что Эрик Ормхеймский сможет победить армию Аравинта?

— Кому вообще нужен Аравинт? — махнул рукой Гарсия.

— Вы что, полагаете войну бессмысленной? — Вот теперь Алан удивился. Вроде как богатая провинция лишней не бывает. — Вы забыли, что в Аравинте скрывается Грегори Ильдани?

— Кому нужен мальчишка на престоле, да еще и узурпатор? Лет через десять Грегори Ильдани стал бы историей. Отжившей своё. Никому и в голову не пришло бы ее возрождать. Чернь забывчива, знать — тем более… Вернемся к покушающимся.

— Я — по-прежнему за Всеслава.

— Ладно, две версии — даже лучше одной, — вздохнул Риккардо. — Еще сильнее запутает дело.

На том и порешили. И у Алана больше не осталось предлогов откладывать визит к девице Вегрэ. Завтра…

Нет, завтра он обещал муштровать свою полусотню. Вот послезавтра Эдингем обязательно навестит «милую Ирэн»!

3

Черное озеро зеркала отражает ее собственное лицо. И ничего больше.

Эйда могла часами вглядываться в прозрачную гладь. Плакать, умолять, злиться. Ничего не менялось. Зеркало неумолимо, как Бертольд Ревинтер.

Еще когда Эйда Таррент впервые увидела министра финансов — вмиг поняла, что он уже всё решил. Таких сдвинет с выбранного пути лишь угроза потерять большее, но дочери мятежника угрожать Регенту нечем. Она (тогда еще не позор семьи и не презренная и отверженная) разом обреченно осознала: ей противиться Ревинтеру не легче, чем травинке — серпу или косе. И о чём-то просить его — всё равно что каменный утес. А его сына — как тюремную решетку или топор палача.

Остальных — тоже бесполезно. Все, кто пришли в Лиар, — лишь орудия Бертольда Ревинтера. Но они, возможно, когда-нибудь в старости вспомнят убитых женщин и детей и ужаснутся собственным деяниям. А вот Ревинтер-старший если о чём и пожалеет, то лишь об упущенной когда-то выгоде.

Змеино улыбался безжалостный министр финансов, победно кривил губы его сын, равнодушно смотрела мать. Прятал глаза отец, ядовитым медом истекал взгляд Полины. С презрительной жалостью фыркал Леон, угрюмо молчала Иден. Ирия, жестко, по волчьи прищурившись, привычно вставала между Эйдой и очередной бедой…

Любого из них так легко сейчас представить. И ни одного не отображает неумолимое зеркало. И уж тем более не желает явить ее ребенка, о ком мать, одурманенная сонной настойкой, запомнила лишь слабый крик.

Ирия много раз твердила сестре о ее невиновности. И только сама Эйда знала правду. Могла ли она как-то защитить себя? А не только себя?

Могла — умереть тогда, в волнах! Но если за смерть Анри Тенмара она уже проклята, то трижды проклята мать, не сумевшая уберечь рожденное ею дитя. А она — не сумела…

… — Запомни, Эйда! — В глазах Карлотты Гарвиак нир Таррент — стужа северных гор. — Запомни: твой ублюдок родился мертвым! И если ты хоть раз за свою ничтожную жизнь проговоришься, что вообще носила его, — эта ложь станет правдой…

Утром Эйда пришла в себя. И Карлотта, презрительно кривя губы, изрекла «позору семьи», что ее дочь мертва. У Эйды кровью сердца рвался с губ вопрос — самый важный в жизни! Единственный теперь важный. Не знать на него ответа — выше любых человеческих и нечеловеческих сил!

Но в равнодушных глазах Карлотты девушка прочла немедленный приговор своему ребенку. И не спросила. Вырвалось другое:

— Как ты можешь⁈ — Дочь ясно читала в вымороженных глазах «сестры Валентины» презрение к чужим слезам, но не смогла их сдержать. — Ты же моя мать! Ты же тоже мать…

Тяжелая пощечина обожгла щеку. Раньше отец не позволял Карлотте бить детей. Раньше… когда папа еще был рядом… Когда еще любил Эйду, а не презирал.

— Не смей нас сравнивать! — Будь дочь публичной девкой — и тогда бы большего презрения не удостоилась. — Я была замужем. И рожала графских детей, а не ублюдков — под кустом.

Как потом узнала Эйда, для всех за пределами монастыря Карлотта всё еще содержалась в Башне Кающихся Грешниц. На деле же…

Дочь не посмела проговориться и потом. Ни о чём, что видела в аббатстве святой Амалии. Никому. Даже Ирии.

О том, что вытворял с пленницей Роджер Ревинтер, говорить было можно. Он — враг. А вот что делают с тобой свои — нельзя даже упоминать. Если тебе вредит родня — они в своем праве. Если ты им — ты тварь и предательница. Эйда усвоила эту нехитрую истину сразу. Еще не то усвоишь — если не хочешь зла своему ребенку…

Первые дни после того страшного разговора девушка помнила смутно. Кажется, она приходила в себя — плакала и звала дочь. Прибегали монахини и поили настойкой — вновь и вновь. Эйда проваливалась в очередной тяжелый сон. И сквозь ускользающее марево бытия смутно слышала: «Когда эта бесстыжая шлюха, наконец, угомонится⁈» И «когда ее, наконец, запрут в Башню — терпеть же уже невозможно!»

Потом грешница проснулась в очередной раз. И ей впервые ничего не влили в горло, а позволили одеться. И куда-то повели.

Эйда равнодушно подумала, что в ту самую Башню. Или сбросят с нее в Альварен… Пусть. Только бы маленького не тронули!

А если… Если сбросят обоих⁈

В сердце вонзились тысячи раскаленных игл. И девушка особенно остро пожалела, что не утонула в водах Альварена семь месяцев назад. Или уже больше? Сколько минуло времени⁈

Только бы дочь жила… Почему-то Эйде казалось, что родилась девочка.

Увидеть бы хоть раз, подержать на руках…

Нет, если после этого их убьют вместе! Пусть непутевая мать никогда не увидит дочь — если иначе Мирабелле не жить!

Когда в детстве Эйда мечтала о собственной семье — хотела назвать дочь именно так.

А когда узницу вели по мерзлой земле двора, стало ясно: зима еще не наступила. Снега нет. Девушку шатало так, что ее пришлось поддерживать сухим, жестким рукам монахинь. Презрение намертво впечаталось в высохшие лица. Святые женщины опять вынуждены касаться грязной грешницы…

Эйде было почти всё равно. Почти. Только бы доченька…

Девушка жадно вдыхала свежий, морозный воздух. Перед глазами кружилось и плыло пронзительно-синее северное небо…

Когда подвели к возку, до Эйды дошло: убьют по дороге. Решили не осквернять стены монастыря, а труп выбросить где-нибудь в лесу. Там, куда везут…

Что с ней сделают⁈ Как убьют⁈

Утопят в Альварене? Сначала милосердно прикончат или… живой? Задушат⁈ Перережут горло? Заживо зароют в землю⁈ Именно так раньше поступали с виновными в прелюбодеянии женщинами. Творец милосердный, а вдруг — повесят⁈

Эйда отчаянно молилась Творцу, чтобы дал силы выдержать. Не закричать. Не плакать и не молить о пощаде. Всё равно не поможет…

И еще — только бы не видеть смерть дочери! Только бы… Творец не может быть жесток — он не такой, как люди! Даже для последней грешницы он найдет в своем сердце хоть толику милосердия, а Мирабелла ни в чём не…

Эйда молилась, крепко зажмурив глаза. Всю дорогу, пока возок трясло и подбрасывало на ухабах.

А когда лошади остановились — едва не потеряла сознание…

Яростно-зеленые глаза и отчаянное лицо сестры — первое, что увидела Эйда, когда ее вытащили из кареты.

И — облегчение на этом лице. Ирия походила на струну — миг назад натянутую до предела. А теперь — отпущенную на волю.

— Творец в своем милосердии не пожелал осквернять стены аббатства подобной…

— Клешни убери, вобла сушеная! Без тебя обойдемся!

Монахиня вмиг оказалась где-то сбоку. А Эйду подхватили сильные руки сестры.

Ирия крепко обнимала исхудавшее тело Эйды, грозила набить морды всему Амалианскому ордену. Клялась, что больше никому и никогда не позволит обидеть «свою маленькую сестренку», даже если они все…

Вскоре Эйда узнает, что Ирия насмерть перессорилась с отцом, мачехой и братом, требуя возвращения сестры.

А тогда, во дворе родного замка, Эйда вдруг отчаянно, пронзительно поняла, что полтора года, разделяющие их с Ирией, превратились в столетия. В неодолимую пропасть.

Сестра никого не предавала. Из-за нее не умирали люди. Она не бросала на произвол судьбы собственное дитя…

И в ее четырнадцать так и осталась в мире, где люди делятся на своих и врагов. А все беды решаются с помощью честной драки.

Ужасы последнего года не сломали, а закалили отчаянную, бескомпромиссную Ирию. Она осталась прежней — только сделалась сильнее. А Эйда так и не вернулась…

Ничто и никогда не вернет честь, доброе имя, возможность хоть изредка (хоть раз в жизни!) видеть собственного ребенка! Никогда больше она не посмеет честно смотреть людям в глаза. Отныне и навсегда — позор семьи. Шлюха, приживалка, не вышвырнутая за порог только из милости.

Отныне и навсегда — никто.

Хуже. Ничто.

Нет, еще хуже. Грязная тень на честном семейном гербе Таррентов.

4

… — Я им сказала: если тебя не вернут — я тоже опозорю семью! Поклялась Творцом, что опозорю. С первым же попавшимся конюхом, что согласится.

Эйда никогда не поверила бы в подобную угрозу. Ирия — слишком горда для такой мести.

Но отец с Полиной и Леоном — поверили. Папа поверил… Даже он.

Если в семье одна падшая дочь — почему второй не повторить ее судьбу? Кровь ведь общая…

— Эйда!

Она вздрогнула, поспешно оборачиваясь. К Ирии… и к Карлотте никто не подошел бы незаметно, а вот к ней…

Он окликнул Эйду с расстояния двух шагов. Ее спаситель. Тот, кто отвел от груди Эйды нож Карлотты. Там, в слепящих снегах, под злой луной.

Он спас Эйду. Без него она давно была бы мертва. Почему же так трудно ему поверить?

— Да, сударь?

Воспитание, вбиваемое с рождения, не позволяет и не позволит обращаться к этим людям по имени, как они просят.

— Что тебе открыло Зерцало Истины?

Название из сказки. Доброй, не имеющей ничего общего с реальностью.

Кто они? Этот человек зовет себя Учителем, но чему и кого он учит? Тех, кто носит длинные белые одежды и просит называть себя по именам?

— Ничего… — Эйда покачала головой. С трудом, но сдерживая слезы. — Это ведь не значит, что с ней что-то случилось⁈ — заледенела девушка.

— Нет, Эйда. Это значит лишь, что в тебе нет Силы.

— Чтобы это узнать, не нужно второй месяц смотреть в Зерцало… — девушка горько опустила голову. — Во мне никогда не было никакой Силы.

— Силы нет, — согласился Учитель. — Но есть еще твой материнский инстинкт. Что он говорит тебе?

— Что моя дочь жива… — Одна слеза все-таки вырвалась. Ползет по щеке. — Больше ничего…

— Ты сможешь узнать ее, если увидишь?

Сможет ли мать узнать собственного ребенка⁈ Да, да, да!!!

Но… как? А если — нет? Как узнать ту, кого ты никогда не видела⁈

— Смогу…

Потому что если — нет, то дальше жить незачем…

— Подумай хорошо, Эйда, — знакомые нотки в мягком голосе. До боли знакомые.

«Подумай как следует, Эйда, не ты ли разбила мою любимую вазу?»

«Зачем ты признаешься? — спросила как-то Иден своим тихим, тоненьким голоском. — Мама так говорит, когда ничего не знает. Если б знала — влепила бы пощечину сразу».

— Да, узнаю, — уверенно подтвердила девушка. Не опуская глаз под проницательным взглядом Учителя.

Странные, чуть суженные глаза. Как у змеи…

— Сестра Марта поможет тебе собраться. Завтра мы едем искать твою дочь, Эйда.

— Вам известно, где она⁈ — на полдороге к двери окликнула его девушка. Все-таки решилась.

Он чуть поморщился… или показалось?

— Известно.

Плотно закрылась дверь, щелкнул замок. Эйду запирают «для ее же безопасности» — так сказал Учитель.

Скоро придет сестра Марта. Они здесь все — братья и сестры. Как в монастыре. Даже называют себя Братством.

Как Учитель смог узнать, где дочь Эйды? Сам посмотрел в другом Зерцале? Он говорил, что зачарованное зеркало — единственное в своем роде. Но Карлотта тоже тогда уверяла, что дочерей не ждет ничего, кроме «выгодного брака».

Во всяком случае, от нее «Учитель» ничего узнать не мог. Карлотте удалось скрыться. Еще там, в Лиаре…

Девушка забралась на узкую кровать, зябко обняла руками колени. Одну привычку Ирии старшая сестра все-таки переняла. Жаль, не самую нужную.

Эйду зазнобило — от тревоги, от предчувствия очередных неотвратимых перемен (к лучшему ли?), от невозможной надежды… И от понимания — ничего в подлунном мире не делается просто так.

Эти люди чего-то хотятот Эйды… или, скорее, от Мирабеллы. Потому что на свой счет старшая дочь Эдварда Таррента не обманывалась никогда. Беспомощна и бесполезна абсолютно. Обуза. Да, довольно хороша собой. Но не настолько, чтобы кто-то хоть пальцем пошевелил ради ее благосклонности. Получить ее тело легко и так. Она не сильнее любой другой бестолковой девицы. А ее чувства отродясь никого не интересовали. И вряд ли заинтересуют — раньше Южное море замерзнет.

Что им нужно? В глазах «Учителя» сегодня промелькнуло… проскользнуло… Подходящее слово, змеиное.

Но эти люди, кто бы они ни были, — единственный шанс. Другого нет. Им, в отличие от Карлотты и леонардитов, Мирабелла хоть нужна живой!

Сила… «Учитель» не в первый раз говорил о ней. Увы, Эйда — не банджарон и даже не шарлатанка. Нет у нее никакой Силы. И взяться неоткуда.

А притворяться можно и не пробовать — чего точно никогда не умела, того не умела. Да и зачем изображать уличную гадалку… если как раз нужна настоящая Сила! Настоящая помощь.

И… Эйда действительно сначала поверила, что Зерцало поможет. Почти как в сказке. В доброй сказке, где всё всегда кончается хорошо. Или хоть что-то.

Куда они отправятся? Искать Мирабеллу… или просто Эйду опять решили сбросить с доски — как бесполезную фигуру? Смертника.

Хуже. От смертника в игре есть хоть какой-то толк.

— Творец, если ты есть… — беззвучно прошептала девушка, — дай мне увидеть и узнать ее, прежде чем меня убьют. Клянусь, я тогда умру счастливой и больше ни о чём не буду тебя молить! Творец, будь милосердным!..

Глава 7

Квирина, Сантэя. — Эвитан, Тенмар.

1

Помост плывет над людским морем. Над грязной человеческой лужей.

Помост выставляет на обозрение восторженной толпы четверых гладиаторов. Точнее — троих и одного.

Сержа после кровавых роз Тенмар от жребия отстранил — на неопределенное время. С одной стороны — хорошо (если не быть эгоистом). А с другой — в компании Эверрата и Керли больно уж неуютно.

— Да здравствует Анри Отважный!

Ну, от Тенмара чернь не дождется ни взгляда, ни жеста. Здесь у сантэйской черни и некоего Николса — шансы одинаковые.

— Слава Раулю-Здоровяку!

Керли даже не поморщился. Ему всё равно. Не как Анри — тот просто заставил себя привыкнуть. Еще бы — если когда-то Катрин Тенмар родила не двух близнецов, а трех. Первым вылетел Долг, а уже потом — Анри.

— Да здравствует Конрад-Красавчик!

Чернь жестока. До восстания Тенмар считался одним из самых блестящих кавалеров. Но с сединой подполковник выглядит куда старше своих лет, а Эверрат сейчас — в расцвете красоты. Еще года три назад Роджер обзавидовался бы… Как когда-то — Тенмару, Всеславу, Игнасио Веге…

— Да здравствует Роджер Тощий!..

Спасибо, ребята, вы — добрые… Почти как товарищи по казарме.

— Пролейте сегодня кровь! Во имя императора!..

Этого императора презирают меньше предыдущих.

Роджер украдкой огляделся — не видел ли кто, как он вздрогнул при слове «кровь»?

Конечно, заметил Эверрат. И не преминул презрительно скривиться.

Ревинтер поспешно отвернулся, мечтая провалиться сквозь землю. Или исчезнуть. А еще лучше — не быть!

— Эй, Николс, кровь — это ведь по твоей части?

Ну всё, теперь ехидный язык Эверрата не оставит самого бестолкового из Ревинтеров в покое.

— Конрад! — одернул подчиненного подполковник.

Роджер чуть усмехнулся. Тенмар — враг жесточе прочих. Его оружие — благородство.

— Пролейте кровь!.. Во имя…

Каждым безопасным боем на арене Ревинтер-младший обязан Анри. Первый же поединок с гладиатором — неэвитанцем Роджеру не пережить.

Что напишут на надгробии? Да ничего на общих могилах не пишут. А уж на выгребных ямах… Впрочем, нет — такого не допустит Тенмар. А вот Эверрат — спокойно. Как и отец — в отношении любого врага.

«Вот и конец Николсу — мерзавцу и мрази», — скажут эвитанцы. Кратко и справедливо. И до последнего слова верно.

«Кровь»… Роджер видел столько кошмаров, что научился их сортировать. В одних он нечеловечески мерз или умирал от невыносимой жары на раскаленных камнях. Реже (к счастью) снилась трясина. Безбрежная, омерзительно хлюпающая зловонная жижа затягивает по пояс, по грудь, по горло… Лезет в отчаянно сжавшийся рот, в уши, в нос… Мешает дышать! Залепляет глаза…

Грязь!

В детстве Роджер знал, что никогда не выберет военную службу. Как раз тогда по Лютене гремели ужасы о зверствах квиринских дикарей-наемников — на восточных окраинах Эвитана. Маленький Джерри ночами не мог спать. И искренне не понимал, как так можно? Они же люди!

Хотя уже знал, что люди тоже бывают разными. Даже самые близкие. Знал, но изо всех сил пытался от этого спрятаться. Не замечать. Жить — будто в его жизни чего-то не было вообще.

… Он ничего не видел! Ему тогда было три — в этом возрасте дети еще ничего не запоминают. И не понимают. Только путают и придумывают.

И потом, отец Роджера — не квиринский варвар-наемник. Он — не мог! Просто лестницу недавно вымыли. Проклятая змеиная лестница была скользкой! Мама упала сама. Отец просто не успел подхватить. Просто…

О наемниках Роджер услышал, когда ему было шесть. Почему именно тогда он отчетливо понял: было? Не привиделось. И ничего он себе не придумал. Кроме спасительной лжи о собственном отце, потому что иначе… не смог бы простить! А та лестница никогда не была скользкой…

Роджер и сам не знал, любил ли хоть немного мачеху. Нет, наверное. Просто жалел. Потому что видел, насколько ее не любят его старшие братья. И знал, что когда-нибудь она упадет с лестницы…

Не упала. Конь понес. Всегда смирная лошадка. Селия не была матерью Роджера. Не была даже близким ему человеком. Но тот зеленый луг, пестреющий летом от цветов, мальчик с тех пор видеть не мог.

Заливной солнечный луг в загородном имении. Запах живой травы и свежий ветер в лицо. Луг, где так хорошо скакать во весь опор…

… — Джерри… — Отец не собирался наказывать старшего сына, в чьей вине наверняка не сомневался.

Дети для Бертольда Ревинтера всегда на первом месте — что бы ни натворили. И теперь он хотел объяснить это младшему. Отец впервые в разговоре с Роджером подбирал слова. О смерти матери он когда-то сказал, не опуская глаз.

Роджер знал, что Селия ждала ребенка. Может, мама — тоже…

Нет, тогда отец пощадил бы ее до родов. Это сын Селии мешал. Его братьям.

— Я знаю, папа, — девятилетний Джерри не опустил глаз. — Конь понес. Так бывает…

— Ты — молодец, — отец потрепал сына по светлым волосам…

Ту ночь Роджер проревел в подушку. И клялся себе, что это — его последние слезы.

Клятву, конечно же, не сдержал. Не она первая, не она последняя. Еще чаще он обещал, что никогда, никогда не станет таким, как отец, Малькольм, Роберт!..

— Слабак! Девчонка! — посмеивались братья, когда догадались о причине его вдруг вспыхнувшей нелюбви к загородному поместью.

Их он не любил и раньше. А с тех пор стал избегать. Когда они поступили на службу — вздохнул с облегчением.

В третий раз отец не женился. И хорошо.

Тогда еще Роджер был другим. Почему же всё так изменилось? Когда? Почему его самого никто не столкнул в детстве с лестницы? Тогда ничего бы не случилось!

Когда-то он мечтал стать смелым, благородным героем. Интересно, другие подлецы и негодяи — тоже? Не в самом же деле кто-то с детства рвется в мерзавцы и мрази.

Не ищи оправданий, Роджер Ревинтер! Ты — не такой, как квиринские наемники, ты — много хуже. Потому что родился дворянином, прочел целую библиотеку хороших, честных книг — и всё-таки стал скотиной!

Как вышло, что он вдруг понял: правы не те, кто пишет благородные книги? Правы отец, братья, другие похожие на них… Потому что книжное благородство — самая обыкновенная глупость. А в настоящей жизни уважают тех, кто сильнее, хитрее, жестче… Бертольд Ревинтер долго внушал это Роджеру. А ему самому надоела роль вечной паршивой овцы в семье. Отец — прав, а сыну осточертело быть слабаком и слюнтяем! Но еще не поздно всё изменить и стать, как все! Как нормальные люди.

ЗАЧЕМ⁈ Зачем он тогда так решил?

И зачем теперь он здесь? Или это действительно — кара за измену собственной душе? Роджер Ревинтер должен не просто сдохнуть и отправиться в Бездну к другим себе подобным, но еще сначала полностью осознать, кто он теперь?

Те, кто окружают его сейчас, — благородны. Даже Керли, даже Эверрат. Благородны не так, как в романах. Человечнее, реальнее, проще. В чём-то — жестче. Но они все — порядочные люди, ничем не запятнали чести. И рядом с ними — еще больнее от осознания, что собственную честь Роджер Ревинтер давно выбросил за ненадобностью в грязь. Уж третий год как…

А чем он заслужил другую судьбу? Что сделал с тех пор, кроме бесконечного нытья? Даже застрелиться толком не смог! Чем хоть попытался перекрыть поток зла, что успел натворить за те змеиные зиму и весну?

Или опять за отца спрячешься? Ты не мог помешать ему убить мать. В этом ты не виноват. Не мог спасти Селию. Но мог, змеи тебя раздери, сам не становиться мерзавцем! Хотел быть «как все»? Получай. Только во «все» ты выбрал таких же негодяев, каков теперь сам. Посмотри хоть раз правде в глаза, трус!

Амфитеатр. Небеса закрывает камень стен. «Господам гладиаторам» пришло время разбиваться на пары.

Серый песок опостылевшей арены, мерзкий гул озверевшей толпы. Чьи-то сальные женские (а может, и мужские) взгляды из патрицианских лож. Смотрите, сколько угодно. Роджер Николс никогда не был красив и уже вряд ли станет. Смотрите, если интересно. Он может даже встать рядом с Эверратом — для контраста… Вот только сам бывший оруженосец Тенмара такого точно не переживет.

Со злостью Роджер вспоминал только взгляды, устремленные тогда на Сержа. Свиньи развращенные!

А сам-то ты — кто?

Ревинтер-младший, как приклеенный, тащится вслед за Тенмаром. Еще один жест милости. Керли или Эверрат «проклятого Ревинтера», конечно, не убьют. Но синяков понаставят, а то и ранят… случайно. А публика посмеется.

Керли — змеи с ним. Но Эверрат — мальчишка, даже младше самого Роджера…

Ревинтер чуть стиснул зубы. Конрад — фехтовальщик от Творца… или от Темного. Лучший ученик Анри Тенмара. Вряд ли Роджер сладил бы с Эверратом, даже если б готовился к военной службе по-настоящему. И не приобрел такого ужаса к виду крови.

Но всё равно — как же обидно проигрывать сопляку!

Лейтенанту, бывшему мятежнику — ехидно добавила память. Офицеру с настоящим воинским званием, а не купленным — как твое.

Избегать отца, стремиться оказаться подальше — и всё равно принимать от него дары. В этом ты весь, Роджер Ревинтер.

Нарастающий вой толпы извещает: господа свободные квиринские плебеи изволят желать немедленного зрелища. Поднимай клинок, подлец и сын подлеца! И начинай хоть изображать «бой» с человеком, в которого осмелился стрелять, только когда тот дрался с целой сворой врагов.

Анри Тенмар, не оглянувшись ни разу, вышел на арену первым. Тот, кто прикрыл Роджера Ревинтера в очередной раз. Действительно нормальный человек — который не может не презирать тебя, мерзавец. И имеет на это полное право.

2

Поединок между Керли и Эверратом Роджер легко мог представить в подробностях — видел их не раз на тренировках. Капитан-южанин часто выбирает в противники юного лейтенанта. Керли говорит: «Чтоб согнать с него лишнюю спесь». На самом деле, если к кому Рауль и привязан (кроме Тенмара, естественно) — то именно к Конраду.

Роджер невольно залюбовался врагом. С острым уколом горькой зависти. Юный маркиз движется, как танцует. Разумеется, если в напарники не ставят мерзавца и негодяя Ревинтера-Николса. А уж в паре с Керли… Силач-медведь против гибкой ласки, несомненно, порадуют взыскательный квиринский плебс.

А вот их с Анри поединок если и вызовет чей восторг, то заслуга будет точно не Роджера. Один гладиатор гоняет другого по арене как щенка — это так весело! Ревинтер-младший всегда в подобных случаях мечтал провалиться сквозь песок. А Тенмар… у него даже дыхание сбиваться не начнет.

Проклятье! Больше всего на свете Роджер сейчас жаждал швырнуть опостылевшим клинком об арену. А еще лучше — в сторону патрицианской ложи! Именно — в сторону. Потому как бросить боевое оружие даже в требующего крови квиринского патриция Ревинтер не сможет — рука сорвется…

Арена неожиданно рванулась из-под ног, а земля приласкала лоб. Выплевывая песок, Роджер повернул голову набок.

Плебс восторженно орет. Но из-за ног Анри ничего не видно — и то ладно.

Тенмар отступил на шаг, салютуя клинком второй паре. Толпа взорвалась втрое громче:

— Убей!!!

Примерещилось?

— Убей, убей, убей!!!..

Договор с генералом есть, но голодные до зрелищ зрители могут об этом и забыть. Или не знать. Или наплевать.

Анри протянул поверженному руку. Роджер замешкался — и сильная жилистая рука попросту вздернула его за предплечье вверх. И поставила на ноги.

— Убей! Убей!! Убей!!!..

Один аж приподнялся в ложе. Молодой, разряженный… может, еще и порошок употребляет? Никого тебе не напоминает, а, Роджер Ревинтер?

— Спасибо за внимание, — холодно поблагодарил толпу Тенмар. — Бой окончен.

Вторая пара уже натанцевалась вдоволь. Кто кого обезоружил? Судя по тому, что песок отряхивает Эверрат, — на арену уложили его.

— Убей!!! — разочарованно взвыл юный садист из ложи.

Не обращая внимания, Тенмар развернулся и первым направился за кулисы.

— За мной, — не оборачиваясь, на ходу прошипел застывшему на месте Роджеру.

— Что случилось? — Эверрат кипит как котел. Еле дотерпел с вопросами до «гримерки».

А Керли, как всегда, изображает мрачную статую местного бога Смерти Аридона.

Роджер устало опустился на первую попавшуюся скамью. Ноги совсем не держат.

Ничего, бывало и хуже. Хоть никого убивать не надо. Или смотреть, как убивают…

— Пока неизвестно, — мрачнее Керли усмехнулся Тенмар. — То ли толпа вконец озверела, то ли — что похуже. В следующий раз будьте осторожнее и деритесь как боги…

Ага. Аридоны! Впрочем, к Роджеру это не относится. Он и как нормальный человеческий боец драться не способен.

Зато переминающиеся с ноги на ногу бьёрнландцы дружно навострили ушки на макушке.

— … чтобы победитель был неясен.

И это тоже — не о Ревинтере.

Подполковник застыл у приоткрытых кулис. Роджер, не решаясь заговорить, остался на месте. Больше всего хочется, как всегда — оказаться подальше. К примеру — дома. За хорошей книгой…

Мечтай! Для такого надо было от них и не отрываться.

Оказаться подальше. Не попадать сюда. Не возвращаться домой. Просто — не быть. Совсем. Нигде. Никогда…

— Кто вас учил фехтовать?

Ревинтер встряхнул головой, вздрагивая. Ненавидел эту привычку, но ничего не мог поделать. От манеры обнимать себя за плечи — и то отучился с трудом.

И он что, едва не заснул? Похоже — раз Тенмар уже успел убедиться, что следующая пара справляется неплохо, вернулся и сел на ту же скамью.

Вот что значит — бессонные ночи!

— Вы это… у меня?

— Нет, — раздраженно повел плечами Тенмар. — Я это спросил у Рауля Керли. Который — если вы не заметили — уже вышел.

Действительно. В гримерке больше некого нет. Может, уже и бьёрнландцы успели подраться и убраться подальше?

— Так — кто?

Роджер медленно и устало поднял глаза на врага-защитника. Долго этот взгляд не выдержать, но хоть сколько-то…

— Учитель фехтования в поместье отца.

— Салонный учитель? — бровь Тенмара насмешливо поползла вверх.

— Не наемник же.

— Уж лучше бы наемник.

— Меня не готовили к военной службе. Я собирался поступать в Академию.

А это зачем сказал?

Тенмар не спросил, почему Роджер никуда не поступил, — и то хорошо. Не объяснять же, что отец был категорически против. Потому как хотел видеть младшего сына военным или политиком. И лучше — второе. «Что за дело для дворянина — возиться с чужими болячками?» Отец хотел, отец настаивал, а у самого младшего из сыновей никогда не было своей воли.

— И сколько же вас обучал… этот ваш мастер клинка?

— Не помню. Месяца три…

Да, перед восстанием. А потом Роджер не мог коснуться ни шпаги, ни рапиры. До того, как добровольно вернулся в армию. И угодил к Всеславу!

— Николс, вы же не будете утверждать, что впервые взяли в руки клинок в девятнадцать лет?

Догадался. Роджер ничего слишком благородному врагу не сказал. Но тот и сам прекрасно понял, на какие три месяца пришлись тренировки.

Ну давай, скажи, что Роджер Ревинтер — мерзавец! Скажи еще раз, Тенмар! Скажи, пока этот Ревинтер тебя снова не возненавидел!

Молчишь? Молчишь, благородный враг?

А ненависть к тебе уже всё равно не вернется. Потому что… ее вообще-то и не было. Два года назад ты мешал Роджеру Ревинтеру стать кем-то. А потом превратился в вечный укор совести.

— До этого — с братьями. Иногда.

Да, с братьями. Взрослыми. Всегда вышибающими у «слабака» шпагу — на первом или втором выпаде.

— Я надеялся избежать дуэлей. К тому же, я — хороший стрелок…

Проклятье! Роджер имел в виду, что никогда не был слишком вынослив. Потому и выбрал огнестрельное оружие.

Он просто с каких-то змей начал рассказывать о себе — врагу. И вовсе не собирался напоминать…

Негодяй и сын негодяя осекся, отвернувшись.

— На арене стрельба вам не поможет! — жестко отрезал Тенмар. Ревинтер не видел глаз подполковника. И боялся того, что может в них узреть. Только не снисхождение — нет, это невыносимо! Лучше уж ненависть! — Почему вы забросили тренировки в казарме, Николс?

Потому что это — не тренировки, а издевательство. По-настоящему Роджера тренировал только Серж. Но он умеет много по сравнению с учеником и мало — рядом со всеми остальными. А вышеупомянутые «остальные» — все, кроме Кристиана! — только выбивают оружие и гоняют по зале.

Спасибо, Роджер уже так «натренировался» — в детстве с братьями. А самые унизительные спарринги получаются с Эверратом!

— Ну что ж, — вздохнул Тенмар. — Похоже, мне придется вас еще и учить.

— Не стоит. Вас не поймут ваши же подчиненные.

— Поймут. И не забывайте, вы — тоже мой подчиненный. С завтрашнего дня — никаких прогулов. Я ясно выразился?

— Да. Только… зачем? Вы же меня ненавидите.

— Любить мне вас точно не за что. Не за что даже уважать. Но вы — офицер, за которого я отвечаю. Окажетесь в Эвитане — можете катиться на все четыре стороны. А сейчас — нет. Вы меня поняли?

Под восторженные вопли толпы за кулисы вывалились мокрые и радостные бьёрнландцы. Сказать не успели ничего — с другой стороны в дверном проеме объявился центурион. Тот самый.

— Вам лучше здесь не задерживаться, полковник, — до предела понизил он голос. — Я бы предупредил вас раньше, но узнал только сейчас. Один из мидантийцев сегодня погиб. Толпа потребовала его смерти.

3

Месяц в родном поместье — не так уж плохо. Единственное, что действительно пугает: вдруг кузина Соланж всё еще не забыла кузена Констанса?

Милая Соланж — такая наивная и восторженная… и такая провинциальная! Кто спорит — она станет прекрасной женой и матерью. Но женитьба не входит в планы Констанса Лерона на ближайшие десять лет. А к тому времени Соланж давно выйдет замуж… или превратится в безнадежную старую деву. И растеряет даже то очарование, что есть в ней сейчас.

Конечно, она — миловидна, свежа, прелестна. И просто чудо — в сравнении с ее чудовищно жеманными кузинами. Но рядом с Соланж Констанс сойдет с ума за несколько недель. Воистину, домашнее воспитание делает из самых лучших девушек смертельно скучных кукол. Ни огня, ни загадки.

Но не жениться же на куртизанках! Если, конечно, не жаждешь обзавестись главным украшением лосей и оленей. И всю жизнь сомневаться в отцовстве.

Вот и получишь в итоге — добродетельную до зубовного скрежета супругу в поместье и вольных красоток в Лютене. В те редкие месяцы, когда будешь там появляться. Ибо тебе это станет не по средствам.

Скука!

Как можно даже мечтать о блестящем будущем — если не рожден сыном герцога? И что тогда остается? Пить, гулять и развлекаться. И напрасно прожигать жизнь — год за годом. Потому что тебе так никто и не дал шанса!

Глава 8

Квирина, Сантэя.

1

Холод…

Здесь всегда холодно! Зачем его заперли⁈ Он всего лишь хотел поиграть. Той красивой игрушкой! Такой маленькой, круглой, с дырочками… В них можно продеть шнурок и носить на шее. И засыпать, положив смешной шарик рядом…

Почему они хотели отобрать единственное сокровище? Этих шариков здесь так много прямо под ногами. Почему нельзя взять всего один?

Ну ничего — всё равно удалось спрятать находку! Под старым, грубым платьем…

Как же холодно…

Жгучая боль безжалостно хлестнула по лицу…

Роджера подбросило на кровати — выдергивая из очередного привычного кошмара. Но прежде чем окончательно проснуться, он успел взглянуть на тот мир этими глазами. Своими. И едва не умер от ужаса.

Там, в сыром, холодном подземелье он держал в руках выбеленный известью…

О Творец!!!

…Они там лежат везде — ими можно играть. Такие маленькие, смешные, с дырочками для шнурка…

— Роджер! — У Тенмара — черные круги вокруг глаз. Не проходят с того самого боя. Когда кошмарами обзавелся и бедняга Серж.

И это Тенмар только что ударил Ревинтера. Спящего. Почему? И сколько подполковнику нужно выпить, чтобы назвать «Роджером» врага? Презираемого?

Мысли путаются, а голова кружится. Младший сын Бертольда Ревинтера осторожно коснулся горящей щеки. Распухнет к утру, конечно. Вот остальные-то обрадуются… И пусть.

А Серж встревожится. Но хуже другое. То, что…

— У вас опять начинался жар, — объяснил Тенмар.

Роджер вздрогнул. Тоже — опять!

— Вставайте! — приказал подполковник. — Выйдем.

Он, похоже, и не ложился. Железный, что ли?

Роджер натянул штаны и тунику и выбрел (почти выполз) в коридор. И тут же пожалел, что не взял плащ. За пределами спальни — более чем прохладно. Почти как в том подземелье…

Или это — просто озноб?

Зато остатки сна — как корова языком слизала.

Тенмар, не оглядываясь, шагнул в оружейный зал. Роджеру ничего не осталось, как плестись следом.

Серж рассказывал, что когда Ревинтер-младший в прошлый раз валялся в горячке, Тенмар водил мальчишку именно сюда. Может, на этой скамье и беседовали…

Две глиняные кружки. Большая бутыль причудливой квиринской формы. Амфора. Квириты такие не продают — предпочитают пить дома. Как тенмарцы — вино из Марэ. Вот и довелось попробовать…

— Пей! До дна.

Крепкое — не разбавленное. В голове опять зашумело — и хорошо. Только бы отпустил тот липкий, не проходящий ужас последнего мига полусна-полуяви! Только бы… Иначе Роджеру Ревинтеру больше никогда не закрыть глаза. Из ужаса перед тем, что увидит.

Хорошее вино. Не хватает лишь бокалов из мидантийского хрусталя — ну да это в прошлом. Обойдетесь теперь кружками, господин гладиатор!

— Рассказывай!

Отец расспрашивал бы не так. Медленно, обстоятельно, осторожно. Постепенно входя в доверие. Чтобы собеседник выложил не только необходимое, но еще и порывался что-нибудь добавить.

Тенмар — прямолинейный солдат. Но Роджер слишком хорошо знает отца, чтобы позволить тому хоть что-то у себя выведать.

И слишком жаждет сейчас хоть с кем-то разделить сегодняшний ужас. Не с Сержем же. Тому и своего хватит.

А между благородным врагом и менее благородными выбор очевиден.

— Я вижу во сне камни. То раскаленные, то ледяные. Там или жарко, или очень холодно.

Про трясину Роджер решил умолчать. С ней всё до рвущего душу безумия жутко, но понятно. А вот стужа и жар…

Каменные плиты — вот что это было!

— Эти камни — двор. Во сне я не могу с них встать…

Тенмар молчал целую вечность… наверное, минуту или две. Ревинтер даже успел набраться решимости и поднять на врага-собеседника взгляд. Но в полутьме что-то разобрать на лице — не сумел.

— Надеюсь, ты понимаешь, Роджер, что это — не просто сны, — нарушил, наконец, молчание подполковник. Глухим тяжелым голосом.

«Роджер». «Ты». Такое Тенмар позволяет лишь со своими. А сейчас просто пытается разговорить Ревинтеровское отродье. Но как же хочется поверить в иллюзию! Как когда-то — что мама сама упала с лестницы.

А сейчас — ты решил, что тебе вдруг простили не прощаемое? То, что ты никогда не простишь себе и сам?

— Ты действительно при этом мерзнешь или мечешься в лихорадке. Попробуй вспомнить, Роджер: там, во сне, ты — это ты?

Теперь черные глаза прожигают душу. Ревинтер видел такие в детстве на гравюре. Тенмарские глаза… из древних легенд. На старинном гербе Лиара — рысь и волк, а Тенмара — золотой дракон.

Анри Тенмар, ты хочешь помочь глупому подлецу, но что ты знаешь о самом себе? Ты же…

— Нет, я… будто смотрю чужими глазами… — Ревинтер-младший, не выдержав, отвел взгляд… пока не сгорел на самом деле!

И наваждение пропало.

Просто старые книги, в которых копался мальчишка-неудачник… А с Тенмаром он знаком давно. И прежде такое из глаз врага не глядело. Ненависть, ярость, презрение — сколько угодно. Но выжигающее… непонятное нечто?

Выжигающее. Душу… или гниль в ней? Если там вообще еще осталось что-то, кроме гнили…

— Я… будто… — взгляд Роджер больше поднять не пытался. На всякий случай.

Завтра всё будет иначе. Когда кончится эта ночь кошмаров! Она же когда-нибудь кончится?

Он вздрогнул, пытаясь изгнать из памяти… или хоть засунуть в самые дальние ее закоулки…

Огромные фигуры в серых плащах. Капюшоны скрывают лица. В тусклых рыбьих глазах — высохшее равнодушие. Громадные, страшные руки хватают, несут на камни!

Больно!..

Гиганты. Великаны. Всегда молчаливые и неотвратимо безжалостные, как эти камни. Жестокие великаны… нет, великанши!

— Я… я там — ребенок! Мне… — Роджер попытался понять. Честно. — Мне не больше трех лет. А… раньше было еще меньше…

— Трех⁈

Глаза Тенмара уже не кажутся потусторонними. И в них больше не горит мрак с древней гравюры. Перед Роджером вновь — только жесткий, непреклонный подполковник эвитанской армии. Но и ему, а не только недавнему непонятному… потомку Тенмарских властителей, сейчас лгать невозможно. Даже нечаянно. Да и незачем уже.

— Трех… Или, может, двух. Но ходить я там умею… и говорить. Сейчас зима… вторая зима моей жизни.

— Роджер, попробуй ответить точно: этот ребенок — мальчик или девочка?

Ревинтер чуть не ошалел от подобного вопроса, но воспоминания оказались сильнее.

Серое платье… Под него так удобно прятать… выбеленную известью игрушку.

Вновь едва не замутило — удержали лишь остатки силы воли. И нежелание предстать перед Тенмаром еще большим слабаком.

— Девочка… — удивленно выговорил Ревинтер.

— Понятно.

Темная амфора — вновь в руках подполковника. Багровое вино льется в две глубокие гладиаторские кружки. Как кровь… сколько ее было там⁈ Не в жутком мире неведомой девочки, а в жизни самого Роджера!

Багровая, засыхающая кровь на телах и одежде ни в чём не повинных крестьян. Багровое зарево сжигаемых дотла мирных деревень…

«Пусть винят во всём своего лорда», — говорил отец.

Но там, где проходили каратели, уже некому было кого-то винить…

Это он, Роджер, был в числе тех, кто прокладывал путь сквозь Лиар огнем и мечом⁈ Роджер, что в детстве прочел столько хороших, чистых, благородных книг и дал себе столько бесполезных клятв⁈

— Пошли! — встряхнул темными отросшими в Квирине волосами Тенмар.

Здесь любят длинноволосых гладиаторов…

— Куда? — устало выдавил Ревинтер вопрос, не имеющий особого значения.

Если уж на то пошло — сейчас он отправится по приказу Тенмара куда угодно. Хоть добровольно на плаху. А чем эта скамья под статуей Флавиана Первого за плаху не сойдет? Или лучше перетащить к подножию Вареза? Как-никак — языческий бог. Ему положены жертвоприношения…

Анри чуть усмехнулся в полутьме. Будто прочел мысли незадачливого министерского сына:

— Я достаточно пьян, чтобы взяться вас учить.

У самого Роджера уже вовсю шумит в голове. А вот во взгляде Тенмара как раз — ни намека на хмель.

Николс покорно поднялся и потащился за подполковником на середину зала. А оттуда — к противоположной стене. Там развешана целая коллекция оружия — от северных мечей и эвитанских шпаг до кривых ятаганов Востока.

Если Тенмар, наконец, принял решение убить врага… Кто осудит подполковника — когда тот сошлется на крепкое вино и темноту? Ревинтер и сам бы не осудил…

Всего три свечи в линию, между ними расстояние — шаг. Там, в Лиаре, в Амалианском аббатстве, у Роджера тоже был всего шаг — до безвозвратного падения в грязь.

А теперь — куда? В давно и нетерпеливо ждущую Бездну?

Какая холодная рукоять! Роджер едва не вздрогнул вновь. Впрочем, может, в полутьме Тенмар не заметит очередной слабости? Тем более, это давно уже не от страха. Просто по привычке.

Ревинтер-младший давно разучился бояться. И даже сам не понял, когда. Наверное, когда стало почти всё равно — жить или умереть…

А сейчас Тенмар вручил врагу боевое оружие. Значит, себе взял такое же. И значит — убьет.

— Почему сейчас? — хрипло вырвалось у Роджера.

— О чём вы, капитан? — Анри отступил на шаг, принимая боевую стойку.

Как же легко и смертоносно он движется! Не ступает — перетекает… А Роджер еще восхищался Эверратом. Да тот рядом с командиром — неповоротливая черепаха.

Отец говорил, что Анри Тенмар в сравнении с молодым Ральфом — всего лишь рысь против льва. Но лев — давно стар, а крысенышу и когтей рыси более чем достаточно. Одного взмаха хватит…

У Роджера толком никогда не получался ни один прием. И уже не получится…

— Я не выйду отсюда живым, — Ревинтер усилием воли (ее ошметков!) справился с собственным голосом. — Почему вы прямо не говорите мне этого⁈ Я не заслуживаю даже правды?

— Вы всё-таки боитесь смерти.

Сколько льда в этой усмешке! Отец говорил, что старик Тенмар всегда ухитрялся быть и волком, и змеей, а его сын сам превратил себя в копию прямолинейного вояки Арно Ильдани. Окажись здесь Бертольд Ревинтер — взял бы свои слова обратно. За миг до смерти.

— Я боюсь умереть негодяем, — честно ответил Роджер.

Нет, он все-таки не опустит взгляд. Дрожать — поздно.

— А вы собирались что-то исправлять в этом раскладе?

Хочешь убить — убей. Зачем издеваться? Может, затем, что и в Лиаре убивали быстро — не всех?

Роджер всё-таки уставился в пол. Тот кажется в полумраке серым.

Уставился. И закусил губу, чтобы…

Понял, что делает, лишь когда кровь потекла по подбородку.

— Ладно, подполковник, не будем терять времени? — младший сын Бертольда Ревинтера глубоко вздохнул.

Он уже не увидит рассвета — как и многие там и тогда. А те, кто увидели, — пожалели.

Роджер вполне заслужил закончить свои дни здесь — в мрачном зале, среди языческих статуй. Но хоть не на камнях или в трясине!

— Подполковник, у меня к вам последняя просьба. Не могли бы вы передать моему отцу…

— Капитан Николс, вашего отца я при встрече убью сразу, не вступая с ним в разговоры. Вы готовы?

Роджер обреченно кивнул…

2

Это оказалось даже хуже, чем Роджер ожидал. Он вспомнил не только Эверрата, но и братьев — обоих. И всех, кто за всю его жизнь дрался лучше. А их было много — очень…

Хуже всего, что Анри его даже не ранил. Гонял по всему залу, раз семь или восемь вышибал оружие. И всегда позволял поднять клинок с пола. А однажды — из-под скамьи у статуи Юстиниана Пятого, куда невезучее оружие улетело.

К шестому разу онемела рука. Шпагу пришлось переложить в левую. В полутьме Роджер не всегда видел выражение лица противника. И, наверное, только к лучшему.

Левой Ревинтер фехтовал совсем слабо. Сейчас его с легкостью одолел бы даже Кристиан. Пришлось, намертво сцепив зубы, вновь стиснуть проклятый эфес правой…

Анри терпеливо ждал. А потом резко атаковал. Как всегда — неожиданно.

Кисть потеряла подвижность почти сразу. Каждый выпад отдавался невыносимой болью… Роджер отступал до самого конца зала — пока, споткнувшись, не рухнул на колени.

И смертоносное острие вражеского клинка замерло у самого горла…

Ревинтер отчетливо, как никогда, видел сейчас все дюймов двадцать неотвратимой гибели. Хотя — столько не понадобится. Достаточно росчерка…

Только бы не закрыть глаза! Эйда Таррент всегда зажмуривалась — при виде Роджера Ревинтера. Будто от этого он мог исчезнуть. Будто сейчас куда-то исчезнут Анри Тенмар и его клинок.

Только бы прикончил сразу!

— Убивай… — выговорил Роджер. Слишком тихо. И голос дрогнул.

Змеи! Даже умереть нормально не получилось.

Острие качнулось, отодвигаясь. На дюйм. А вот теперь — глаза уже не закрыть. Как завороженному не следить за пляской своей смерти?

— Вставайте, Николс. Вставайте и продолжайте.

Еще не всё! Роджер проклял себя за нелепую, трусливую надежду. И Тенмара — за то, что ее дал!

— Поднимите оружие, Николс.

Ах, да… Ревинтер потянулся за клинком, каждую долю мига ожидая удара.

Разогнулся.

Анри ждет. Тени от свечей на его лице мешают разглядеть выражение глаз.

— Это бесполезно… — глухо выговорил Роджер. — Вы решили меня убить, значит — убьете.

Бесполезное оружие — вновь в бесполезной руке. Для продолжения бесполезного сопротивления. Мышь против кошки.

Нет. Не мышь — крыса. Против живого вихря танцующей стали.

— Вы можете закричать, — равнодушно бросил Анри. Совершенно трезвым голосом.

Не пьян. Что и требовалось доказать.

— И кто меня услышит? Ваши друзья? Так они, если что — помогут. Вам.

Молчит. И ждет.

— Зачем всё это⁈ Зачем вы защищали меня? Говорили, что отвечаете за меня, — зачем? Неужели нельзя было просто убить⁈

— А вы — просто убийца?

Неуловимое глазу движение — молниеносней прыжка пантеры. И клинок — вновь у горла Роджера. Тот успел-таки шарахнуться назад — и теперь уперся спиной в тогу на вытянутой руке Аврелиана то ли Второго, то ли Третьего. Его можно узнать по носу — родился не в Квирине. И был воином — от Творца или от Темного. Как и Тенмары. Не то что какой-то там Ревинтер…

На сей раз он сумел не зажмуриться. Всё и так сейчас исчезнет. Навсегда.

— Бесполезно, — подтвердил Тенмар. — Однажды я не смог убить человека, сказавшего мне это.

«На арене?» — чуть не вырвалось у Роджера. Но не стоит напоминать о таком — даже врагу. К тому же, на арене Анри Тенмар как раз убить смог. Ну что ж — теперь ему такое будет не впервой. Да и Роджер Ревинтер — не невиновный.

— Это была дуэль? — спросил он.

Непонятно, зачем. Какая разница, кто его более удачливый предшественник? Тот, кому досталась встреча с Тенмаром, еще не способным прикончить более слабого.

Подполковник рассмеялся — коротко и зло. От такого смеха станет страшно и приговоренному. Роджеру — стало.

— Я собирался не убить, а спасти, — объяснил Анри. — А он мне сказал: «Бесполезно». Точнее — она. А убить я ее не смог. Ни ее, ни ее сестру. Как вы думаете, я был тогда прав, капитан?

Трясина… Трясина из крови и грязи — топит, топит, топит!..

Может, и хорошо, что Роджер сегодня умрет. Лучше, чем во сне — захлебнувшись в мерзком ужасе!

— Так вы потому решили убить меня не сразу? — горько усмехнулся Ревинтер. — Чтобы я понял, каково это — быть беспомощным? Ошибаетесь. Мне это и так хорошо знакомо. Могли бы не стараться.

— Сколько тебе лет, Роджер?

На «ты» и по имени. Издевается? Наверняка. И зачем Тенмару ответ, известный и так?

— Двадцать один.

— Тебе не кажется, Роджер, что уже поздно ссылаться на тяжелое детство?

Ревинтер прикусил губу. Глупо объяснять врагу (и не только ему), что такое — быть самым младшим и никчемным из графских сыновей. Игрушкой отца.

Зачем во всё это вникать тому, кто от рождения получил силу, красоту, талант, графский титул? И знание, что в будущем станет герцогом. «И в придачу — отца, ничем не лучше твоего», — услужливо добавила память.

— Что вы с ними сделали, Темный тебя подери, Роджер Ревинтер⁈ Ты и твой змеиный папаша?

В последний раз Роджер видел Тенмара таким на плацу. В первую квиринскую встречу. Но тогда подполковник сдержался. Ради Кристиана.

А сейчас — сорвался. И это — страшнее, чем представлял Ревинтер. Даже на арене Анри держался. Даже после…

Соленый вкус. Кровь? Ревинтер-младший вновь прокусил губу. И опять не сразу заметил.

Ничего — сейчас здесь крови будет много. Из горла… или из груди. Как Тенмар решит. Еще можно из живота — чтобы подыхал подольше.

Статуя получит-таки жертвоприношение. Он любил при жизни кровь — этот Аврелиан то ли Второй, то ли Третий Великий.

— С младшей — ничего. Правда — ничего. Всеслав Словеонский добился помилования для всей их семьи. Даже для самого лорда. Старшая… Эйда… — Ну, давай, говори, мерзавец! — Нашу помолвку разорвали. Эйду вернули семье…

Стальной холод ушел от горла. А боль обожгла лицо, белым огнем расколола потолок.

Аврелианова тога царапнула спину. А стена добавила по голове — едва не лишила сознания…

Не лишила. Значит — еще не всё.

Роджер открыл глаза. Черные мухи отплясывают хоровод. Тенмара толком не видно — силуэт расплывается.

Первый порыв — ощупать лицо. Но сквозь исчезающий туман смотрят угольные глаза, а из них — непроглядная огненная тьма. И Ревинтер внезапно понял — до стрельнувшей в разбитых губах боли! — что никаких порезов нет. Тенмар ударил кулаком. Левой — наотмашь.

Теперь на губах наверняка останется шрам. Еще один. В компанию к тому, давнему…

— Продолжайте.

Клинок валяется у самых ног. Беспомощный — как и его хозяин.

Зала угрожающе закружилась при первой же попытке встать (двинул бы Керли — хуже б и то не было!). Но не просить же пощады у врага…

Ухватившись за руку надменного Аврелиана, Роджер с трудом поднялся на ноги. Немедленно пошатнувшись.

На сей раз Анри никуда не торопится. И всё равно — скользит. Танец смерти… Южане — прирожденные мастера клинка.

Уходя от удара, Ревинтер вдруг резко развернулся вполоборота — неожиданно для себя. Серж показывал такое раз пятнадцать — и никогда столь удачно не получалось. А тут — инстинктивно. У вконец измотанного, с раскалывающейся головой…

И Тенмар, железный Тенмар тоже этого не ожидал. Иначе с чего открыл левый бок? Роджер вскинул клинок… и отвел удар в сторону. Проклятая боязнь крови подвела и сейчас! Роджер Ревинтер не сможет убить Анри Тенмара — даже защищаясь.

Точнее — Ревинтер смог бы, а Николс — нет. Никогда. Ему и гада последнего — хлеще себя самого! — теперь не заколоть…

Анри неожиданно отступил на шаг назад.

— Всё, Роджер, — в тихом голосе больше нет ненависти. Только смертельная усталость.

Бывший каратель вскинул на противника враз похолодевший взгляд. И лишь тогда осознал, что «всё» — это не «конец тебе, проклятая мразь!», а «бой окончен».

А еще понял, что больше не осталось сил — ни для радости, ни для облегчения. Просто подкосились ноги, и Ревинтер сполз на холодный пол — к ногам мраморного Аврелиана. И теперь непонимающе смотрел на догорающие остовы свечей…

Чернеющие огарки — в первых лучах утренней зари. Самое прекрасное в мире квиринское утро встает над Сантэей, а противники его и не заметили.

Ночь кончилась.

Роджер поднял глаза на подполковника. Судя по ровному дыханию — тот даже не устал. Если не считать взгляда, конечно. И потомок тенмарских драконов уж точно не допустил бы той ошибки. Никогда и ни за что.

— Это была проверка… — Ревинтер поднял на недавнего врага глаза. — Вы ведь не дали бы себя убить, да? Зачем же… — он бы вновь прокусил себе губы, но они и так — все в крови. Почти засохшей.

И вдруг понял:

— Вы проверяли, могу ли я убить? Не соврал ли Сержу?

Вот сейчас Тенмара действительно захотелось убить. За всю эту ночь!

Анри молча забрал у противника оружие, повесил оба клинка обратно на стену:

— Садись.

Ревинтер поплелся назад — к знакомой скамье. Будет поить, бить, гонять по залу, расспрашивать?

— С какого времени ты видишь кошмары?

Требовательные глаза твари из Бездны. Бывает ледяное пламя? Еще как! И жжет сильнее обычного.

— Трясину, где тону — с лета… того лета…

Судя по взгляду — сейчас опять в морду даст!

— Камни двора?

Не дал.

— С Месяца Сердца Осени…

— Уверен?

Полностью. Первый кошмар — ледяные камни. И стекают по лицу струи мерзкого дождя…

Пронизывающий озноб медленно, по капле забирается в кости. Выгрызает из тела остатки тепла. Заменяет тупой, всё усиливающейся болью!

Есть такая пытка на Востоке — бесконечно лить на человека воду. Как они еще не додумались там до выстывших камней — до кучи?

А дождь всё льет — и невозможно отвернуться. Хоть лицо давно превратилось в сплошной комок боли!

И — холод, холод, холод!..

— Уверен. Конец месяца. Последняя неделя. Двадцать девятый день.

— А сейчас вспоминай — и не вздумай врать! — всех крестьянок с Рождения Зимы по Сердце Весны того года. Всех, кого удостоил вниманием лейтенант войск карателей Роджер Ревинтер, тогда еще не виконт Николс!

Так не спрашивают. С подобной выжженной ненавистью во взгляде и в голосе — трясут, бьют головой о стену, плетьми забивают насмерть. Медленно.

— Не было крестьянок… — бесцветным голосом выговорил Роджер. — Я…

— Можете мне не рассказывать. Тех, кто отрывался от вашей доблестной армии, мой отряд расстреливал лично! — пояснил Анри Тенмар. Его щека дернулась. Левая. — Они во многом признавались. Да и деревни после вашего… пребывания видеть доводилось. Значит, с крестьянками разбиралась солдатня? А вы просто стояли рядом и не вмешивались? Уже лучше.

Лучше? Да Тенмар с таким «лучше» сейчас без всякого оружия голыми руками порвет! На много маленьких бывших карателей.

— Роджер Ревинтер, вы видите кошмары глазами человека одной с вами крови. Вашей дочери — если говорить прямо. Родилась она в Месяце Сердца Осени — полтора года назад. И когда вы на грани жизни и смерти — это значит, что там же сейчас и она. Вам всё ясно? Кто ее мать — вам знать лучше. Если соврали — попробуйте методом исключения. Вспомните, кому вскрыли горло, кому — нет. И как ваша дочь оказалась там, где оказалась, — вам тоже знать лучше. Вы, возможно, предотвратили бы это — если б не прятались от жизни и собственных грехов. Вы свободны, капитан Николс.

3

Сегодня утром обязательно случится что-нибудь хорошее! Серж Кридель проснулся именно с таким предчувствием. И нахальный солнечный луч, немедленно ткнувшийся в нос, уж точно не смог испортить настроения.

Рассвет! Для Сантэи наступило время работать. Для большинства ее жителей…

Серж потянулся под легким одеялом — не понимая, с чего все еще спят каменным сном закоренелых праведников?

И вспомнил. «Хорошее» — это сегодняшний выходной!

А значит… Кридель выкарабкался из-под одеяла, на цыпочках прокрался к окну, поплотнее задвинул штору. И ее тут же парусом надул шальной сантэйский ветер. А в просвет радостно сунуло лучи обнаглевшее солнце. Может, просто отвернуться?

Серж уже собирался вернуться в постель и увидеть десятый или одиннадцатый сон. В общем, проспать еще хотя бы часов пять…

И заметил отсутствие Роджера.

Еще, собственно, не хватает Анри. Но тот всегда спит мало. Да и потом, случись что с командиром — Рауль не дрых бы как три медведя в зимних берлогах, а рвал и метал.

Придирчиво оглядев все кровати, Серж не обнаружил и Эверрата. Что окончательно успокоило насчет Анри. И встревожило по поводу Роджера! Потому как взять с собой их двоих сразу подполковник Тенмар не мог точно. Разве что на дуэль. Предложив себя в качестве секунданта.

Дальше сада Роджеру без «вольной» не выйти. А «вольную» без разрешения Анри никому теперь не получить до полудня. После той неудачной вылазки Сержа змеев центурион ужесточил правила…

Бровастый дядька вообще предлагал все«вольные» — даже по Дням Солнца! — считать действительными лишь за двумя подписями: своей и «полковника». Ох, какими недобрыми взглядами провожали тогда Сержа товарищи по несчастью! Ладно хоть — обошлось, а то бы до сих пор косились. А бывший корнет Кридель уж точно не выдержал бы — и сцепился с самым ехидным. С Эверратом! Хотя подраться — рано или поздно! — им придется всё равно…

Друг нашелся в одном из самых отдаленных уголков сада. Серж уже догадывался, что услышит, обнаружив Роджера. И всё же нарочно погромче зашуршал кустами, давая время прийти в себя.

Тишина воцарилась мгновенно — и Серж смог выйти на просвет.

Друг сидел на земле, прислонившись боком к статуе крылатого льва. Каменное крыло простерлось над головой Роджера — то ли защищает, то ли грозит ударить…

— Джерри…

Тот стремительно обернулся. Лицо вытереть успел, а вот покрасневших глаз не скроешь — Кридель это по себе знал.

И часто Роджер — так? А Серж — слепой, бесчувственный баран, если раньше не замечал!

Он присел на корточки под соседним крылом, отчаянно пытаясь подобрать слова. Вывести на разговор нужно осторожно. А в этом Кридель не смыслит ничего. Папу бы сюда…

С тактом у бывшего корнета и раньше были проблемы. А уж при виде разбитых губ и синяков на руках и плечах друга — и последние слова из головы вылетели.

— С кем ты подрался⁈ Эверрат⁈ — Серж сжал кулаки. — Ну я ему покажу! — он резко поднялся на ноги. Едва не врезался головой в каменное крыло чудо-зверя.

Роджер мотнул головой, собираясь что-то возразить.

Кридель нетерпеливо перебил:

— Ему давно пора получить по морде! И сегодня он получит!

— Если и получит, то не за это, — Джерри жестом остановил друга, чуть усмехнувшись. С оттенком горечи. — Маркиз Эверрат здесь абсолютно ни при чём. То, что тебя так испугало, — работа подполковника Тенмара.

— Анри⁈ — корнет от неожиданности чуть вновь не ткнулся многострадальной головой в многострадального птицезверя. — Как он…

— Перестань, Серж, — темные волосы при резком взмахе скрыли пол-лица. — Тенмар не бил меня, а тренировал.

А то Кридель не знает, как Анри тренирует. Уж точно не так!

— Не в этом вообще дело! — Роджер кажется отстраненным. — Скажи, Серж… у тебя есть дети?

Это он у кого спрашивает? У восемнадцатилетнего холостого корнета?

— Как ты сам думаешь? Уверен, что нет?

Как раз уверен. Более того — точно знает. Но кое в чём не признаются даже близким друзьям. Потому как и друзья могут высмеять. И относиться станут снисходительнее. Еще снисходительнее, чем многие — сейчас…

— Не знаю, возможно, — соврал юноша. Надеясь, что не краснеет. — А у тебя?

Ну и диалог! Роджер ведь тоже — не женат. И ненамного старше Сержа.

— А у меня, оказывается, есть дочь, — грустно усмехнулся Джерри. — И ей сейчас полтора года.

— И как ее зовут? — спросил, чтобы хоть что-то спросить, окончательно растерявшийся Кридель.

— Откуда мне знать? Может, и никак. Возможно, там, где она сейчас, имен не дают…

Голос друга дрогнул так, что Серж испугался. Всерьез.

Да что на Джерри нашло⁈

Так стиснул пальцы, что костяшки побелели, как у этого крылольва! И губы кусает, а они у него и так… Кровь потекла по подбородку, а Джерри и не замечает.

— Где она?

— Не знаю…

От этой безнадежности в голосе Сержу стало тоскливо. И холодно. Повеяло зимой, стужей, воем волков, ледяными камнями…

Камни-то здесь при чём? Юноша яростно встряхнул головой, отгоняя непонятное, жуткое наваждение.

— Раньше ты не рассказывал.

— Раньше я не знал…

— Погоди, откуда ты вообще об этом услышал?

— От Тенмара.

Теперь уже в голове Сержа закружилась, набирает обороты заклинившая ярмарочная карусель. Расписные кони, резные лодочки, большие крашеные собаки — и без конца, без конца…

— А он откуда взял? Получил вести из Эвитана? Или… давно знал?

— Нет. Серж, как бы тебе объяснить… Я много читал об этом в детстве… не думал, что самому когда-нибудь понадобится. О древней Силе Тенмара. Но я считал, всё это — сказки.

Сила Тенмара? Кто сошел с ума — сам Серж, Роджер, Анри или все трое?

Конечно, сказки!

— Ты бы видел Анри прошлой ночью… Серж, только молчи об этом, ладно? Мне неизвестно, что сам Тенмар знает о себе… настоящем. Но он — не совсем человек, это уж точно.

Бедный Роджер! До чего ж его довели!

Он не выдержал таких потрясений. Да и кто бы на его месте выдержал? Насколько он лишился рассудка? Кто может помочь? Шарль? Только под дулом пистолета, а пистолетов у них нет.

Анри! Надо рассказать ему. Но ведь это он…

— Подожди, Джерри…

По-настоящему во всём, что касается Роджера, можно верить лишь себе. Остальные его слишком ненавидят. Так что пороть горячку — тоже нельзя.

Серж устало опустился на землю рядом с другом. Прильнул спиной к еще прохладному боку гостеприимного льва. Уже, кстати, слегка нагревшемуся. Хотя в этой Квирине не холодно — ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой…

— Роджер, про дочь тебе рассказал именно Анри?

— Да, я ведь уже…

Мог ли Тенмар придумать? Немыслимая жестокость, а он — не жесток. Анри — дворянин, офицер, человек чести!

К Темному демонов и мифическую Силу Тенмаров! Будь Анри «не просто человеком» — сидел бы в плену, как же! Но вот про дочь Роджера… А если подполковник и в самом деле откуда-то это узнал?

— Что Анри еще тебе сказал?

— Что когда мне снятся кошмары — я вижу их ее глазами. Что это она сейчас в Пекле или в Ледяной Бездне!

Кровь все-таки хлынула из вновь прокушенных губ. А Роджер не замечает боли и всё говорит…

Как Анри мог такое сделать⁈ Рассказать человеку, что его ребенок — в беде, зная, что Роджеру отсюда не сбежать?

Серж понял, что возмущается вслух, лишь услышав слова друга:

— Да какая разница — сказал бы или нет? Она — там, понимаешь? Там, где я так боюсь оказаться снова! Я, взрослый человек!..

— Но ты ведь ничего…

— Серж, даже если б Тенмар не сказал мне вчера ни слова — ничего бы не изменилось! Она не оказалась бы в безопасности! Это не из-за Тенмара моя дочь — в беде! А сейчас… я хотя бы знаю.

Глава 9

Эвитан, Лютена.

1

В саду Эрика Ормхеймского — столько цветов! Любому влюбленному юноше обязательно стукнет в голову украсить изящную прическу дамы сердца розой или нарциссом. Только юноша рядом с Ирией — не влюбленный. Под руку с «очаровательнейшей баронессой» по песчаным дорожкам прогуливается Алан Эдингем. Пересказывает чужие сонеты.

Птицы по-весеннему сошли с ума, парочки из простонародья — тоже. Даже Алисины фрейлины во главе с ней самой изменили вечному вышиванью. И теперь целыми днями (и вечерами) вздыхают об «истинной любви».

Истинная она или какая другая — без разницы, если нет никакой. Была б Ирия Таррент крестьянкой — сейчас плясала бы в свое удовольствие. И ухажеры вокруг вились бы с целью затащить средней миловидности девицу на сеновал, а не выяснить тайные планы ее дяди…

Месяц Сердца Весны вот-вот перетечет в ее же Закат. А юная баронесса Вегрэ которую неделю шатается по Алисиному парку. В компании капитана Алана Эдингема. Он же шпион Регента, министра финансов и отпетого подонка Бертольда Ревинтера.

Неумело изображающий воздыхателя молодой соглядатай хоть не называет Ирию Тенмарской Розой. В отличие от придворных льстецов и парочки других «влюбленных». Одного однозначно подослал граф Мальзери, насчет второго — пока неясно.

Кажется, Стивен Алакл был не так уж плох. Сейчас бы отвешивала пощечины изменяющему с полнотелыми крестьянками мужу и ругалась со свекровью. Зато не думала бы: когда фальшивые поклонники сменятся уже не фальшивыми наемными убийцами?

Была бы счастливее? Нет. И папа погиб бы всё равно!

За ратной доской с Алаклом Ирия тоже гадала: неужели с ней всё столь плохо? Похоже, да. Потому как даже ненужный поклонник путается под ногами исключительно по приказу патрона. И столь неумело изображает влюбленность, что так и подмывает дать ему пару уроков вранья. И объяснить, что столь нелепое представление может обмануть лишь дур — Алисиных фрейлин. (Вот-вот, а ты сама — кто?) Да и то — не всех. Если присмотрятся…

А когда присмотрятся и сопоставят — кто-нибудь мигом смекнет: у кого служит Алан Эдингем? У Ревинтера. Зачем Ревинтеру баронесса Вегрэ? А вот зачем Ревинтеру баронесса Вегрэ?

Алан задает столь идиотские наводящие вопросы, что волей-неволей думаешь: не обманный ли маневр? Не усыпляют ли внимание, отвлекая от настоящего удара? Больно уж прост этот Эдингем — и для посланца в Тенмар, и…

Если, конечно, Ревинтер не считает Ирэн Вегрэ настолько глупой курицей. Тогда для нее даже Алан Эдингем сойдет.

— Какие чудесные розы… — Ирия жеманно закатила глаза.

Розы она любит в любом случае. Но чем еще восхищаются дуры? Фиалками? Фиалки растут далековато.

— Вы — прекраснее, баронесса! — Алан закатил глаза еще театральнее.

Да ври убедительнее. Это уже, в конце концов, скучно!

— Примите эту розу в знак моих чувств к вам!

А сама Ирия сорвать себе цветок не может? В саду собственной патронессы?

Ладно хоть понял намек. А роза — милого бордово-тенмарского оттенка. Под цвет платья «прекрасной баронессы».

Да, кстати, кавалер нарочно сорвал слегка повядшую? Нет, вряд ли. Не заметил просто. Какая разница, что дарить романтичной дурочке-баронессе, за кем непонятно зачем нужно шпионить? На улице — весна, солнце, цветочницы, куртизанки… А ты тут выгуливай не слишком смазливую дуру. Бедный парень!

— Благодарю вас, — единственная в подзвездном мире никем не любимая дама поднесла не менее несчастный цветок к носу. Старательно принюхалась. И воткнула украшение в волосы. Себе.

Что будет, если разукрасить так Эдингема? Весело будет. Вот в следующий раз и попробуем!

Сначала она действительно испугалась. Когда непрошенный ухажер явился в первый раз. В глубину своих чар Ирия и так не верила. А уж когда насмотрелась на неуклюжие попытки Алана изобразить куртуазность…

Слишком уж она сама похожа сейчас на дуру. Такие, как капитан Эдингем, в дур не влюбляются. Такие вообще не влюбляются — особенно если это мешает продвижению по службе.

— Вы еще не слышали последний сонет великого Карлине?

Спасибо десятку с лишним романтичных девиц и дам в одной комнате. Если б не они — пришлось бы самой читать всю эту чушь. А так — у «милой баронессы» память хорошая.

Зато бедному Алану не повезло. Вряд ли сонеты читают его солдаты… или патрон.

Не смейся, Ирия. Сейчас еще выйдешь из роли дуры. Правда, всегда можно глупо захихикать.

Когда бедолага находит время читать «великого Карлине»? И еще десятка полтора столь же «великих»? Ночами не спит? Или патрон освободил столь ценного доглядчика от всех прочих дел — ради шпионажа за очень нужной племянницей Тенмарского Дракона?

Главное — не расхохотаться. Горько и зло.

— Даже если и слышала, мне будет приятно услышать его вновь — из ваших уст, Алан. — Хлоп-хлоп длинными ресницами.

Где аплодисменты? Не дождешься, Ирия. В любом театре тебя освистали бы — на первых же репликах.

— Твоих прекрасных глаз молчанье…

А что, глаза бывают еще и говорящими?

— Как разделивший реку брег…

Чего? Может, всё-таки — «коса»? Кто и когда видел «брег», «разделивший реку»? Только бы не рассмеяться.

Ладно, всё еще не так плохо.

«Великий Карлине», кроме всего прочего, обожает сравнивать предмет страсти с какой-нибудь сладостью. Как при этом читателя не выворачивает от переизбытка приторного — Ирии искренне не понять. Но у признанного при жизни гения полно поклонниц. А самые глупые из фрейлин восхищаются им взахлеб. Дни напролет. Хорошо хоть на ночь по домам разъезжаются.

2

Деваться им с Аланом некуда. Прежде чем «осторожно» заговорить о делах (то есть о «ее дорогом дядюшке») — нужно «усыпить бдительность» дуры-баронессы. Прогулка началась больше получаса назад (судя по количеству пройденных аллей) — значит, еще столько же девица и кавалер должны честно ломать комедию.

Дыши свежим весенним воздухом, Ирия. Полезен для здоровья. И нагуливает аппетит. Будешь не такая тощая. Глядишь, и комплименты начнут отвешивать искренние. Хотя бы изредка.

Ясно, что нужно горе-шпиону. Еще яснее, что нужно ей самой: по его вопросам понять, какая информация интересует Ревинтера сегодня.

А заодно — избавиться от надоевшего общества фрейлин. Точнее — той их части, что не имеют ухажеров. Даже таких, как Эдингем. И соответственно — исходят ядом и желчью.

И Алан, и дамы раздражают в равной мере. Поэтому единственный выход — чередовать.

Непонятно, и чего добивается Алиса. Так легко отпускает незамужнюю девицу поболтать в саду с молодым ревинтеровским офицером… Не боится, что фрейлину перекупят? Или надеется поймать «на горячем»? Так тут куст за кустом бегает с хлыстом. Подслушивать абсолютно неоткуда.

Нет, герцогиня Ормхеймская если и считает Ирию шпионкой (считает, не сомневайся), то тенмарской. Дядиной. Так что нужно герцогине-принцессе? Дождаться удобного момента и предложить Ирии шпионить еще и на «дорогую кузину»? Или просто рассчитывает спихнуть навязанную родственницу замуж за нетитулованного дворянина? Который уж точно не станет соперником в борьбе за Тенмар…

Замуж за Алана… Это даже не смешно. Если бы он хоть любил Ирию. Хоть не шпионил за ней. Не служил Бертольду Ревинтеру. И нравился ей самой.

Конечно, Стивен Алакл был хуже, плаха — еще паршивее. А невыносимей монастыря и вовсе трудно что-то придумать. Но чем такие поклонники — лучше уж одиночество. Только кто спрашивает «баронессу Вегрэ»? Ирию Таррент и то спрашивали чаще.

Девушка чуть не фыркнула. Вспомнила, как на второе свидание Эдингем явился в других ботфортах. С каблуками повыше. Чтобы не смотреть на «даму сердца» снизу вверх. Иногда быть высокой — удобно не только для фехтования.

— О, мой рыцарь! Не будете ли так любезны… — Вязнет в зубах! — Сорвать мне вон ту чудесную цветочную ветвь!

Указанная ветка зацветающей яблони — явно высоковата для Алана. Даже в ботфортах.

И всё же он умудрился ловко подпрыгнуть, зацепиться и пригнуть бедолагу почти к земле. Оборвав гроздь белых бутонов, Эдингем с претензией на куртуазность вручил подарок Ирии.

Этак, пожалуй, ее вместо Розы Тенмарской Яблоней обзовут. А что — для разнообразия…

Тем не менее, гроздь отправилась в компанию к вялой розе. В волосы — за другое ухо. Откуда чуть немедленно не вывалилась. Алан (неожиданно) поспешно поправил ее — едва не задел розу. И вдруг — еще более неожиданно — притянул спутницу к себе и поцеловал в губы.

Ирия успела краем глаза отметить направляющегося к ним Пьера. И на крыльцо выплыли аж три фрейлины.

Так что сопротивляться не стала. Да и выходка Эдингема стала понятна.

Впрочем, и собственная реакция удивила.

Она никогда не целовалась с любимым мужчиной. Анри таковым не был. И где-то в глубине души Ирия представляла, что с другими будет примерно так же. За исключением Ревинтера — вырвет любую девушку! И Всеслава — тут в голову лезло что-то запредельно-невозможное, пока фантазия не отказывала…

А сейчас… ни удовольствия, ни отвращения. НИЧЕГО. Кроме лицезрения через мужественное плечо Алана хмурого лица Пьера. И ошарашенных девиц. Кстати, Настази Монэ могла бы не разыгрывать фарс. Только слепой не знает, что у нее есть любовник. Нищий кузен.

Глаза, что ли, закрыть — от смущения? Чтобы не рассмеяться.

Нужно как-то отвечать? В прошлый раз получилось само… сейчас не получается ни змея. Да и желания стараться нет. Перебьется!

Что же было там, в Лиаре? Предчувствие неотвратимой смерти? Если добавить к Алану меч, занесенный над их головами, ситуация изменится?

Ну всё, хватит — хорош маскарада! «Баронесса Вегрэ» — приличная девушка, в конце-то концов…

Отстраниться, смущенно опустить глазки. Покраснеть вряд ли получится — даже когда очень надо.

Ах, да:

— Сударь, что вы себе позволяете?..

— Ирэн… — пробормотал Алан.

Открывает глаза. Все мужчины такие ни змея не понимающие — или только этот?

— Простите меня… вы были так близко…

— Впредь не позволяйте себе подобных вольностей. Как вы могли, сударь? Мы — не женаты…

— Простите меня, Ирэн… Я… — совсем смешался горе-шпион. Точнее, бездарно это изобразил.

— Я прощаю вас, но в последний раз. Вы — несносны, Алан! — поверила раскаянию дурочка-баронесса.

А теперь — вон все глупости из головы. Подальше!

Пьер явился сюда смущать госпожу не потому, что ему стукнул каприз в голову. Неглупую, между прочим.

— Что случилось?

Темный побери притащившегося именно сегодня Эдингема. Другого дня не нашел? Хотя он почти ежедневно сюда бегает — как на службу. Еще бы — если это и есть теперь служба. Самая важная. И наверняка — хорошо оплачиваемая.

Кто бы еще заплатил Ирии. За необходимость изображать тон средний между обычным в особняке и кисейным — в Алисином саду. Чтобы ни тот, ни другой собеседник изумленно не вытаращились.

— Госпожа баронесса, мне необходимо переговорить с вами наедине. — Пьер не сплоховал, молодец. — Это очень важно.

Чтобы Пьер так заговорил — Пьер! Неужели что-то с Анри⁈ Сердце дернулось — как от ледяного железа. Зимнего — и в мороз!

Бедная Катрин!

Алан покровительственно обнял Ирию за плечи (сгинь куда-нибудь, а!), надменно кивая слуге: говори, дескать, при мне. Чувствительная баронесса без кавалера серьезных вестей ну просто не переживет.

Как же ему не терпится поскорее доложить Ревинтеру!

Пьер, к счастью, промолчал. С выражением лица «Сезара Основателя, принимающего послов».

А Ирия рывком высвободилась из удушающих объятий Эдингема. Тот так ошалел, что удержать не попытался.

— Простите меня, друг мой… — продекламировала она трагическим полушепотом отпетой комедиантки. Будем надеяться — сносной. И не из самого бездарного театра. — Но у меня хватит мужества вынести любые вести! Я должна уважать конфиденциальность того, кто их мне послал. Я… Вы же читали «Историю добродетельной Гризельды». Вы должны меня понять…

Только бы Пьер не принял «баронессу» за дуру! Не должен — слишком давно знает. Если только не решит, что она помешалась именно сегодня…

— Но вы — так хрупки, я настаиваю…

Ну какого змея нельзя просто заявить: «Катись к Темному, ревинтеровский шпион»⁈

— Это я настаиваю… Увидимся завтра, друг мой! Я надеюсь услышать и ваши стихи! Вы говорили, что пишете их…

Минута стоила того. Вряд ли выражение ее лица при известии, что кузен Констанс — поэт, было столь же ошеломленным.

Теперь Эдингем станет гадать, когда успел сболтнуть подобную глупость. А чуши он нес столько, что вряд ли вообще запоминал. А если даже и так — дурочке-баронессе положено всё путать.

С тем же ошарашенным лицом Алан склонился над запястьем баронессы.

— Всего хорошего, друг мой.

Передавай привет графу Ревинтеру!

Кто ввел дурацкий обычай рукоцелования? Иногда это дико раздражает. И отнимает уйму ценного времени!

3

— Что за срочность, Пьер?

Гулять по саду с собственным слугой правила приличия, к счастью, дозволяют. Оставаться с ним наедине — тоже. Лакей не может скомпрометировать… за исключением особо скандальных случаев.

Баронессы не флиртуют с конюхами — это известно всем. Потому как флиртуют исключительно с благородными кавалерами. Снисходить до простолюдинок — удел мужчин. Женщина может избрать лишь равного. Еще одна глупость, но как же она сейчас удобна!

Ибо говорить о чём бы то ни было в присутствии Алисы — еще хуже, чем в обществе Алана. Среди фрейлин умирающего лебедя полно не только глупых куриц и кротких голубиц, но и ядовитых змеюк. В этом бестиарии не только ревинтеровские шпионки найдутся. А будь Ирия оным Ревинтером или Мальзери — подкупила бы и разносящих напитки служанок.

— Госпожа баронесса. Ирэн! — Пьер заговорил, лишь когда они убрели к темному пруду в глубине сада. Заговорил совсем другим тоном. Хмуро и печально.

Пруд, а над ним — статуя плачущей девы. Жасмин — не курица, не змея (кажется) и слишком невзрачная для голубицы — рассказывала, что у неизвестной девы погиб возлюбленный. И теперь она вечно оплакивает его… Ирия бы тоже оплакивала. И не только возлюбленного. Кроме них есть еще отцы, сестры, друзья…

— Я вас слушаю, Пьер.

— Ирэн, у меня плохие новости, — глухо выговорил слуга.

Уже привычная невидимая ледяная лапа нежно погладила от затылка до пят. Мягкая такая — с втянутыми когтями. Сейчас выпустит!

А Пьер молчит. Потому что не в силах говорить. И смотрит не на госпожу, а на рыдающую статую.

Ирия успела мысленно похоронить Анри, Эйду и Катрин, а слуга всё хранил молчание.

— Кто умер?

— Ваш дядя — его светлость герцог Ральф-Луи-Эжен Тенмар.

Глава 10

Квирина, Сантэя.

1

В седьмой день недели в Сантэе рано встают лишь солдаты, чья очередь нести караул. Ну и торговцы. Или гладиаторы — если их вызывает сам генерал Поппей Август Кровавая Псина.

Надо бы собраться с мыслями. Понять, что в очередной раз потребовалось квиринскому мерзавцу. Но солнечное утро сделало свое дело — Конраду захотелось хоть на миг позабыть обо всех неприятностях. И уже случившихся, и только грядущих.

Пустить бы сейчас коня в галоп! Больше двух лет лишен этой радости… И еще неизвестно, сколько будет лишен.

Ладно, радуйся хоть медленной рыси. Вспомни, как размышлял в тюрьме, увидишь ли еще хоть раз живую лошадь.

Увидел! Даже в седло разрешили сесть. Потому как на сей раз Кровавый Пес решил принять Анри в собственном особняке. А командир согласился взять с собой Конрада Эверрата и Кевина Контэ.

Подмигнув хорошенькой смуглянке, юной уличной торговке (надо бы запомнить дом, возле которого ее видел!), юноша ухмыльнулся. Сегодня после обеда — «вольная». Смугленькую Конрад навестит… не сдали бы только Эсте свои же! Знакомиться с острым банджаронским кинжалом он совершенно не жаждет.

Ехать бы так и ехать! Не выйдет — вот и квартал великосветской знати. Сады вокруг особняков — впору королевским. Домики в садах — наверное, не хуже.

А Анри хмурится! Это плохо. А еще хуже — что он так мало спит!

Когда Кровавая Псина Кровавой Квирины вызывала его в прошлый раз — на арене грянул тот кошмар. Кридель потом два дня валялся в лихорадке. А когда более-менее оклемался — Анри убрел один вглубь сада. И никого не хотел видеть!

Лучше бы Конрад сам оказался тогда в амфитеатре. И сам, вместо командира, убил того несчастного!

А еще потом эта старуха с цветами, дура змеева — хоть и нельзя так о мертвых! Очевидно, предпочла бы, чтоб ее сыночка до костей разделали кнутом. И бедолага умирал вдесятеро дольше и стократ мучительнее!

Нет бы — в Поппея кто таким букетом зашвырнул и на его глазах зарезался, а? Так ведь не находится желающих! Хотя этому подонку всё равно…

Эскорт-конвой свернул к одному из красивейших садов квартала. Так и вспомнился принц Гуго!

Конрад про себя вздохнул. Плохо, что кончилась конная прогулка. Еще хуже — что Анри сейчас идти к этому в одиночку. Потому как Эверрата наверняка не пустят!

Высокая резная решетка. Шумит густыми ветвями сад — половина деревьев незнакомые. Впереди — широкая мраморная дорожка, по бокам — белоснежные статуи.

Слуги в туниках принимают в воротах коней. Дальше — пешком, господа гладиаторы. А вокруг — доспешная стража. И не жарко им?

И мрамор, мрамор, мрамор… До Квирины Конрад не задумывался, как относится к искусству — хорошо или безразлично. Теперь знал: скульптуру точно ненавидит.

Везло Эсте в ее таборе — бубны, цимбалы, карты, пляски, разноцветные шелка… И в нынешней ее квартирке — тихо, уютно. И никаких крылатых шлемов, каменных львов с грифонами и Поппея Августа — Кровавого Шакала!

В глубине сада — россыпь фонтанов. В этой жарище — без них никуда, но как же опостылели!

А у самой воды… Три красивых девушки — две темноволосых и блондинка! А их туники из такой ткани, что не скрывают, а подчеркивают… Даже Эста так не одевается. Да, что в Квирине хорошо — так это наряды простонародья.

Невольницы или вольноотпущенные?

Конрад вроде как незаметно послал светловласке воздушный поцелуй.

И чуть не ошалел. Девушка и так сидела шагах в двадцати. А тут поспешно шарахнулась за фонтан. Прелестные личики обеих ее подружек исказились одинаковым ужасом. Не прошло и трех ударов сердца, как все три скрылись среди деревьев.

Конрад едва не обиделся. Дамы от него не бегали никогда. Ну, кроме как с целью подбить на погоню.

Впереди вырос особняк, и юный гладиатор чуть не присвистнул. Жилище генерал отгрохал роскошное — даже по меркам Квирины! Сам принц Гуго Амерзэн таким не погнушается.

— Подождите здесь, офицер! — ожидаемо обратился к Конраду глава эскорта. — И вы тоже, сержант.

Кивнули. Подождем — куда же деваться?

2

Конрад сейчас с удовольствием скоротал бы время с какой-нибудь хорошенькой невольницей. А то Кевин — еще тот собеседник. Не с конвоирами же беседовать! Да и не столь еще хорошо Эверрат по-квирински изъясняется. А эти, в отличие от тюремной стражи, знают эвитанский еще хуже, чем Конрад — их родной.

Эх, предвидеть бы заранее — учил бы квиринский вместо мидантийского. Или бьёрнландского…

Апельсин, что ли, сорвать вон с того дерева? Небось Поппей не обеднеет. Нет, еще решит кто из присутствующих, что гладиаторы — вечно голодные.

С минуту Кор боролся с искушением. День — такой жаркий, а апельсин — прохладный, сочный, вкусный…

Возможно, осторожность победила бы — если б из тени деревьев не показалась та самая светловолосая девушка. И не взглянула на Эверрата — робко, краем глаза. Делая вид, что любуется струями воды из пасти очередного мраморного льва.

Лев должен быть счастлив — девушка по шажку приблизилась к самому его хвосту. А невольница — действительно прехорошенькая. Даже красивая. Но не дикой, хищной красотой Эстелы, а хрупкой прелестью Элен, сестренки Кевина.

Эх, жаль — не бывает ночных «вольных»! Уж Конрад бы знал, через чей забор лезть…

Эста — огонь, гром и молния сразу. Но нельзя вечно обнимать вулкан — не зная, что переменчивая стихия выкинет завтра. Заведет новый роман с соплеменником или схватится за кинжал…

Девушка, чем-то похожая на стройную, пугливую лань, осторожно присела на каменный бортик. И не отвести взгляда от босых ног, по-девичьи неуверенно пробующих воду. Стройных, чуть смуглых. В Сантэе и блондинки — загорелые…

Красавица бросает из-под длинных ресниц робкие взгляды, но ближе подойти не смеет. И не посмеет. Чем бы ей ответить?

Кор усмехнулся самому себе. Вот и повод!

Юноша подпрыгнул и ловко ухватился за так удобно свисающую ветвь. Земля вновь оказалась под ногами, дерево жалобно застонало. Не отпуская плененную ветку, Конрад сорвал оранжево-солнечный шар. И, широко улыбаясь (какая же девушка не любит улыбок?), бросил юной рабыне: «Лови, красавица!»

Та зарделась (даже отсюда видно!) — сразу став еще симпатичнее. Блондинкам румянец вообще скрыть трудно, хуже только рыжим. Но плод скромница поймала обеими руками. Как мяч!

Конрад подмигнул ей. Авось заметит и весело рассмеется.

— Кор! — многозначительно уронил Кевин.

Эверрат обернулся к на глазах хмуреющей страже. И ничуть не более веселому товарищу.

— Хотите? — юноша убедительно потряс тоскливо скрипящей веткой.

Контэ готов молча испепелить друга! Да что на него-то нашло?

А стражи так одинаково мотнули ошалевшими головами (в крылатых шлемах), что Конрад расхохотался в полный голос. И почувствовал себя младше лет на десять. Когда приезжал в гости в кузенам, а маленькие Крис и Эста бегали за старшим другом по пятам. Подражали во всех проделках. Ох, бедные там были кусты и слуги!

Тогда Кор был для обоих Триэннов непререкаемым авторитетом. Почти взрослый (одиннадцатый год пошел!) двоюродный дядя. Старше их чуть не вдвое.

Крис и сейчас относится почти так же. А вот с Эстой… иногда Конрад жалел, что они так и не остались детьми. Тогда всё было намного проще!

Бывший лейтенант эвитанской армии отпустил несчастное апельсиновое дерево. И несколько мгновений молча стоял, любуясь колыханием освобожденных веток. Вот бы так кто и его самого…

Себе он апельсинов не взял. Гладиаторы из Эвитана — не голодные. Это он рабыню подкормил. Бесплатно. И стражников хотел угостить. Вдруг их тоже недокармливают?

Конрад обернулся к нескольким молчаливым занудам квиринского происхождения — в туниках и железе. И к одному эвитанскому — в штанах и рубахе.

И мигом забыл про хорошеньких рабынь, апельсины и давно ушедшее в никуда беззаботное детство.

По дорожке к особняку в сопровождении трех солдат эскорта (уж точно не конвоя!) топает вельможа. А кто же еще? Тога в золоте, плащ рубинами расшит. Ничего — в Эвитане такой у любого барона побогаче найдется.

Конрад чуть не стиснул зубы — под скользнувшим по нему надменным взглядом. Никогда не думал, что завистлив, но… Но он сам — внук и наследник графа Сельера — сейчас одет как простолюдин. Такие же, как у Кевина, штаны, рубаха… Хорошо хоть не туника!

Кор продемонстрировал свою самую коронную ухмылку, нагло разглядывая раззолоченную тогу патриция. И представляя вместо него разряженного павлина. Помогло — даже вновь смеяться захотелось.

А вот неизвестный визитер стушевался. Жаль — ненадолго. Тут же скривился — будто в клюв три лимона затолкали. И разжевать заставили.

— Гладиатор? — небрежно поинтересовался павлин у центуриона. Скользнув по тому столь же «дружеским» взглядом — братом-близнецом адресованного Конраду.

Эверрат готов поклясться: обращение суровому вояке не по нутру. Но тот всё же ответил:

— Гладиатор. Эвитанский лейтенант, — прибавил он. И Конраду захотелось пожать служаке руку.

— Бывший эвитанский и бывший лейтенант, — скривил узкие губы патриций, больше не глядя в сторону Кора. — Разве им оставили звания?

У самого-то небось — никакого. Разве что купленное.

Дать в морду квиринскому аристократу Конрад в нынешнем статусе права не имеет. Переругиваться — тоже. Остается сцепить зубы — пообещав себе еще встретить этого хлыща на узкой дорожке.

А пока будем со скучающим видом рассматривать апельсины, деревья и фонтан. Хорошо бы еще — и красивую рабыню, но та, заметив нового гостя, поспешила вновь скрыться среди деревьев. Где растут другие апельсины.

То ли просто испугалась чужих, то ли этот визитер уже успел оставить о себе недобрую славу.

— Доложи! — небрежно махнул белоснежной (по-дамски!) рукой павлин одному из невольников в туниках. Покорно замерших в ожидании приказов

Раб поспешно метнулся в дом. То ли горит желанием выслужиться, то ли — просто убраться.

Патриций, не дожидаясь возвращения посланца, величественно двинулся следом. Впереди эскорта. Почти так же пестро разряженного.

Едва за павлином и свитой закрылась разукрашенная резными завитушками дверь, один из конвоиров от души сплюнул на дорожку. Беломраморную.

Не постеснялся ни гладиаторов, ни невольников.

— Что за хлыщ? — подчеркнуто небрежно поинтересовался Конрад.

Центурион грозно насупил кустистые брови сначала в сторону невежи-солдата, потом — Эверрата. Но виконт уже знал: служака — неплохой в общем-то дядька. Поэтому юноша лишь усмехнулся. На всякий случай незаметно отступив на шаг подальше. А то выражение лица у «дядьки» — точь-в-точь как у Рауля. Перед тем, как твое ухо попадет в цепкие медвежьи пальцы.

— Патриций Луций Помпоний Андроник. — Ответил всё же, хоть и нехотя! — Держись от него подальше, лейтенант! Хватит с полковника проблем от этого…

Сержа Криделя? Здесь Эверрат с центурионом полностью солидарен. Действительно — дать, что ли, Сержу как-нибудь по ушам? Авось от лишней наивности избавится.

Хотя нет — у таких это надолго.

— А что с этим Луцием Помпонием Андроником?

Уф, еле выговоришь!

— В чести у императора Аврелиана, — опустив все лишние титулы, сквозь зубы прошипел служака.

Хоть уже ни одного невольника вблизи и не вертится. Да и более-менее пригодные для шпионажа кусты достаточно далеко. Значит, теми еще делишками этот Луций как его там Андроник при императоре занимается!

И лучше бы Анри с подобным павлином не сталкиваться! Но здесь уж ничего не поделаешь.

3

В этом месте пахнет смертью. А еще — страхом. И это настолько заглушает аромат роз и всевозможных эссенций, что кажется: ты — в пыточном каземате. Или в языческом храме — у алтаря для жертвоприношений.

Тенмар резко встряхнул головой. Можно подумать, он когда-нибудь был хоть в одном из этих мест!

Что с ним происходит, будет время подумать потом. И с какой стати чудятся потеки крови на голубом шелке, а в уши бьют душераздирающие вопли жертв.

Возможно — Анри слишком мало спит. Или догнали воспоминания о тысячах мертвых и умирающих там, в Эвитане. Других накрывало раньше, а он, наверное, самый толстокожий. Долго ждал — и не нашел другого времени, чтобы сорваться.

И почему везде этот запах роз⁈

Поппей Август, отвернувшийся от приглашенного гладиатора, чтобы лично налить ему вина, радушно улыбнулся. Привычно мерзко.

— Вы ненавидите сладкое, я наслышан.

Анри пожал плечами. Не любить — не значит «ненавидеть».

— А я — люблю, — простодушно улыбнулся Кровавый Пес, наливая себе из другого графина.

Тенмар усмехнулся. Поппей — кретин? Нет. Тогда что за игру ведет? И чего ждет сейчас? Что собеседник попросит его отпить первым? Или выплеснет красное алонское в улыбающееся лицо гостеприимного хозяина?

— Вы мне не доверяете, — Кровавый Пес заметил усмешку собеседника. Собственно, тот ее и не скрывал. — Кто помешает мне отравить хоть целую казарму гладиаторов?

— Вольных гладиаторов? — Анри чуть приподнял бровь. Подавив желание сломать генеральскую шею. Тоже, небось, холеную. — Наверное, боязнь, что ваше участие не удастся скрыть. Квирина — страна кодифицированных законов. Хоть они часто и… странны.

— Вы меня в очередной раз удивили, подполковник, — Поппей со вкусом пригубил из собственного бокала. — Что подтверждает мои подозрения. И всё же — зачем мне травить вас в моем собственном доме?

— Яды бывают и медленными, — резко ответил Тенмар. — Но если вам для чего-то нужны восставшие гладиаторы — поищите другой повод.

— Возможно, мне нужен более покорный вожак «вольных» гладиаторов?

Врет. Сейчас поймем, почему. Если повезет.

— Вам известно, что более покорных вы там не найдете. Так чего вы хотели? Не в самом же деле — моей немедленной (или медленной) смерти?

— Нет, конечно, — Кровавый Пес чуть усмехнулся в ответ.

Опять врет. Но шансом выйти сухим из воды воспользовался. Устраивать комедию с «этот гладиатор сам на меня набросился с ножом, мои солдаты только защищались!» — не станет. Центурион и остальные могут и не поддержать. Да и Конрада в обиду не дадут.

Будем надеяться.

— Конечно же, у меня было противоядие, — Поппей вновь скривил тонкие губы. И тут же — усмешка стерлась, исчезла с гладкого лица. — Меня больше интересует, откуда вы, герцог, узнали, что в графине — яд?

Опять «герцог»? Анри поморщился. И не надоела Кровавому Псу старая шутка? Старая — но сердце зацепила изрядно. Будто всаживают тупую иглу. И медленно проворачивают…

— Да, позвольте вас поздравить, — небрежно бросил Август. — Вы уже с начала этого месяца — герцог Тенмарский. До самой официальной передачи титула самому жадному и везучему из ваших соперников. Ну так как вы поняли, что в графине — яд?

Мыслей об отце и хозяйничающих в Тенмаре врагах сейчас допускать нельзя! Не перед этой мразью! И… знать бы еще, кому в Сантэе понадобились эвитанцы в качестве гладиаторов? Потому как не Поппею точно.

— По цвету вина, — пожал плечами Анри.

— О, я и забыл, что в Южном Тенмаре растет виноград… Странно другое: почему вы не выпили сей напиток и не угостили им меня?

— А вы стали бы пить?

— Нет, при условии, что вино отравил я. А если — нет? Я тоже пью противоядия, но вдруг — не те? А на вас — ни подозрения. Вы-то остались бы живы-здоровы в любом случае.

— Вы преувеличиваете мою живучесть, — усмехнулся Анри.

— Да нет, ни капли. На вас недавно было покушение…

Тенмар чуть не поморщился. Опять!

— Эта несчастная покушалась лишь на себя.

— Да нет, герцог. Розы были отравлены. Весьма редким сильнодействующим ядом. Да, лично я от него противоядий не знаю. Солдаты, подобравшие по вашей просьбе розы, чтобы положить на могилу старухи, через день скончались в лихорадке. Что эти бедолаги вам сделали, а? Кстати, герцог, вы ведь тоже укололись. Тому тьма свидетелей. И как всё это понимать?

Брешет? Похоже, нет. Солдат жаль. Они-то точно ни при чём.

А одна роза летела в Сержа — Анри сам видел! И сейчас, вспомнив, похолодел. Хорошо, что обошлось. То ли Поппей врет и розы никто не травил, то ли мальчишку не задело!

Огненная колесница в небе! Пылающий всадник мечет сполохи огня.

Сумасшедший закат во всё небо Сантэи… или не только ее…

Не сейчас!

«Колесница…» Роджер Ревинтер, чье преступление и раскаяние сделало его игрушкой потусторонних сил, рвущихся сюда…

Не сейчас!

— Мой отец, герцог Ральф-Луи-Эжен Тенмар, давал противоядия всей нашей семье. А нам с братьями — с раннего детства, — холодно ответил Анри. — Та несчастная мать просто не знала, какие.

Действительно — есть знания, передающиеся из поколения в поколение, от отца к сыну. Вполне возможно, Ральфу Тенмару было известно то, чего не знал Поппей Август.

Впрочем, иногда любые противоядия — бесполезны. Арно Ильдани убили простой пулей…

— Передайте мои сочувствия семьям погибших.

— Они не женаты. И бездетны — не считая сомнительных ублюдков. Это наемники из провинций, — отмахнулся Поппей. — Не преторианцы же гладиаторов охраняют.

— Тем не менее — у наемников из провинций могут быть отцы и матери. И сомнительные ублюдки тоже хотят есть.

— Хорошо, подполковник.

— И раз уж вы сообщили о смерти моего отца, — отчеканил Анри, — то не будете ли так любезны упомянуть, когда он умер?

— В восьмой день Месяца Сердца Весны его обнаружили мертвым в личном кабинете, — равнодушно ответил Кровавый Пес.

— Благодарю, — Тенмар встал.

В приемной ошивается очередной разряженный патриций с малочисленной свитой. Молодой и еще более гладкий. Наверняка приятель Поппея по кутежам и иным придворным удовольствиям.

Анри прошел мимо обдавшего его почти дамскими духами фанфарона и наконец оказался в прохладном коридоре. С обязательными в Квирине мраморными статуями — куда же без них?

Один. Наконец-то! Каменные боги и герои — не в счет. Они не задают жадных вопросов, не высматривают реакцию на смерть отца. Даже отравить не пытаются…

Восьмой день. Значит, Ральф Тенмар умер в ночь с седьмого на восьмой. Огненная колесница, пылающий всадник, алые сполохи на невозможно синем небе Сантэи…

Отец, с какими силами ты связался? И… что в ту ночь отдал сыну?

Вино в том графине было самого обычного цвета. И запаха.

Глава 11

Эвитан, Лютена.

1

Алан растерян — и это забавно. Бертольд Ревинтер даже решил успокоить чересчур услужливого мальчишку. В конце концов, не стоит зря обижать преданного человека. И верного друга Джерри.

— Вашей даме сердца просто только что сообщили о смерти ее дорогого дяди и покровителя. Отныне прелестная Ирэн — опечалена горем, безмерно одинока и свободна. И вы, Алан, можете смело просить ее руки…

Ревинтер едва не расхохотался. Как вытянулось лицо бедного Эдингема! Кажется, кое-кто теперь опечален куда сильнее миловидной дурочки Ирэн.

— Это приказ? — парень из последних сил старается спрашивать спокойно. Молодец.

И чего испугался? Жениться на дуре? За ней наверняка дадут неплохое приданое. За единственной-то дочерью барона — отнюдь не самого бедного в Тенмаре.

И чем это пугает полунищего нетитулованного дворянина, скажите на милость? Личное баронство или графство выслуживают единицы. А без этого никто графиню в жены не отдаст — можно даже не мечтать.

И потом: дура-жена — это очень хорошо. Плохо — умная, властолюбивая стерва. Жаль, в юности этого никто не понимает…

— Да нет, Алан, — мягко улыбнулся министр финансов еле живому от ужаса мальчишке. — Это — совет.

— Я должен на ней жениться?.. — басовитый голос не дрожит. Всё еще.

— Не сразу. Ты должен продолжить за ней ухаживать. Подольше. Девушка сейчас — одинока и растеряна. А тенмарские родственники вряд ли окажут ей поддержку.

Разве что гроб помогут нести. Заколотив в него и Ирэн. Или попытаются спихнуть девчонку замуж за кузена Констанса.

— Я имею в виду ее дядей. Им будет некогда. Грызня друг с другом за титул займет всё их время.

И если не совсем кретины, то сначала объединятся против Эрика. Впрочем, если полупринц вернется победителем Аравинта — сам будет всерьез рассчитывать на Тенмар. А победителем Эрик вернется.

Значит, нужно сделать так, чтобы зарвавшийся незаконный брат короля не получил ничего. Анри Тенмару герцогом не бывать — хватит с Эвитана одного Арно Ильдани. Но и принц, захапавший столь жирный кусок земли, нужен еще меньше.

Значит, придется выбирать одного из бастардов старого волчары. Желательно — поглупей и полизоблюдистей. Но тут уж как получится. В крайнем случае — любой сойдет. Всё не Эрик.

— Но…

Как же Алану не нравится Ирэн — это даже забавно! Поженить их, что ли, в самом деле? Потом когда-нибудь?

— Герцог умер. Зачем продолжать слежку за девушкой? Ведь на других родственников она влияния не имеет…

Умолк. Сообразил, что перегнул палку. Точнее — целую дубину. Стоеросовую.

Ладно хоть заметил. Молодец. На первый раз — будем великодушны и не заметим. Эдингем — нужен. Да и Роджера огорчать незачем.

— Девушка будет рассказывать вам, Алан, обо всём, что происходит в окружении принцессы Алисы. Особенно — о письмах, что получает принцесса от супруга. И о реакции на них кое-кого из придворных дам. А уж когда вернется принц Эрик Ормхеймский — Ирэн станет незаменимой. Девушка, как я понял, любопытна как сорока и весьма болтлива.

Незаменимой она станет точно. Эрик любит ярких брюнеток. Ирэн Вегрэ — глупа. И без ума от тряпок-сонетов-романов. Но всё же соображает, что влиятельным покровителям не отказывают. Иначе не оказалась бы в холодной постели старика.

Здесь вопрос лишь во времени. Как быстро королевский бастард заметит в своем цветнике новую хорошенькую розу и ринется на штурм? И хватит ли у девицы ума, чтобы поупираться для вида? Понабивать цену.

Хватит — раз вила веревки из железного прежде старика.

А Эрик — неумен и болтлив. Тоже — к счастью. Но Алану так много знать пока рановато. Не столь он еще циничен, как прикидывается. Не только ради «настоящей службы» он от Гуго ушел. Вот лет через пять — если дела пойдут как сейчас…

— Монсеньор Ревинтер… — явно набирается храбрости. Сейчас выдаст! — А может… вы меня замените? Я… не справляюсь с заданием. Тогда я быстрее нашел бы покушавшихся на принца Гуго Амерзэна…

Кто бы ни покушался — виноват будет Эрик. Или Всеслав. По обстоятельствам.

— Алан, девица Вегрэ проявила интерес именно к вам. Сами-то подумайте, на кого я вас при таком раскладе «заменю»?

Простолюдина к баронессе не подошлешь. И потом — подобная «замена» проводится грамотно и осторожно. На такие маневры сейчас просто нет времени. Вокруг девицы крутится подсыл Мальзери. А значит — Алана нельзя выводить из игры ни под каким предлогом.

Эдингем вздохнул еще тяжелее. Ничего, сейчас мужественно стиснет зубы — и пойдет выполнять свой долг.

Лучше бы девице действительно приглянулся кто поопытнее. Но в Тенмар Ревинтер посылал именно Алана. А более проницательный шпион в логово старого дракона проникнуть не смог. Да и легенда у него была на прислугу, а не на баронесс рассчитана.

Кто же знал, что девица вообще понадобится? Мало ли было у старика за эти годы юных любовниц?

— Монсеньор Ревинтер, вы упомянули, что нужно следить за некими фрейлинами.

Вспомнил. Умница. Лучше поздно, чем никогда.

— Да. Разумеется, в окружении принцессы Алисы Ормхеймской есть чужие шпионки.

— Чьи?

— Графа Мальзери — точно.

Становится всё веселее. Нужно почаще приглашать Алана на дружескую беседу.

— Ну и еще чьи-нибудь — обязательно.

— А… — осекся.

— Алан, я не давал бы вам приказа проводить время с неумной и неинтересной девицей, если б мне удалось внедрить в окружение Алисы хоть одного человека. Поэтому вся надежда на вас.

Шпионы у Ревинтера есть в штабе Эрика. Аж три штуки с половиной. А вот Алиса министра финансов до последнего времени не интересовала. И, как оказалось — зря. Одна очень милая дама в окружение Ормхеймской принцессы всё же внедрена была — на всякий случай. И именно от нее Ревинтер узнал очень интригующие сведения.

Увы — даме попалось полотенце, зараженное оспой. Сейчас она в своем загородном имении. Не смеет никому показаться на глаза. Зато по слухам — доволен по уши супруг бывшей ветреной красотки. В кои-то веки исчезли все основания для ревности.

— Кстати, Алан, как продвигается упомянутое вами расследование? И чего вы всё стоите? Садитесь. Может, вина?

— Благодарю, монсеньор. Нет, монсеньор, — отчеканил Эдингем.

Что означает: сесть — согласен, выпить — нет. Служака. Недалекий, но верный.

— Закончить расследование пока не удается. Но все следы ведут к солдатам маршала Словеонского.

Так и не простил лиарского унижения. И не надо. Ревинтер тоже не простил. Но осадить Эрика сейчас важнее.

— Подумайте, Алан. Возможно, здесь все-таки замешаны ормхеймцы?

— Возможно, монсеньор. Землю буду рыть — найду! — пылко пообещал юноша.

— Ладно, Алан, сейчас вы свободны. Отдыхайте. И не слишком напивайтесь в компании Риккардо.

Вздрогнул.

— Нет, Алан, за вами никто не следил. Но вас видели в половине кабаков Лютены. Осторожнее, Алан, — дружески улыбнулся Ревинтер. — Южане спиваются медленнее нас, северян.

2

Алан, конечно, честен и предан. До определенного предела — как все. Но предел Эдингема достаточно далек, чтобы кое в чём ему доверять.

И всё же Ревинтер вздохнул с облегчением, оставшись один.

Обед он приказал подать в серебристый кабинет. Нужно привести в порядок мысли. И просмотреть свежие письма.

Бертольд сам разрабатывал многочисленные предосторожности вскрытия «футляров для драгоценностей». Внезапно выстреливающие ядовитые иглы. Хитрые отравленные заусеницы. Исчезающие в уксусе чернила.

Как же сегодня всё это раздражает!

Темный бы у себя в Пекле или в Ледяной Бездне побрал Ральфа Тенмара! Тот даже умереть вовремя не мог.

А самое забавное: найдутся те, кто обвинит в этом министра финансов и отца Роджера Ревинтера. Абсолютно не понимая, что уж он-то точно не выбрал бы для подобной глупости столь неподходящее время!

Змеи, его собственный сын — в Квирине! Зависит от милосердия Анри Тенмара!

А Эрик Ормхеймский вот-вот въедет в Лютену на белом «дикаре»-илладийце. Победителем Аравинта — Темный побери и Эрика, и Аравинт!

И если старый герцог действительно умер не своей смертью — Ревинтер будет очень рад узнать, кому обязан таким «подарочком»!

Один из постоянных шпионов в Тенмаре еще до разговора с Аланом получил распоряжение присмотреться к драконовским бастардам. Убийца среди них? Если так — на будущее пригодится.

Итак, кто будущий герцог Тенмар? Скорее всего — барон Гамэль. У него больше нет сыновей — значит, в будущем всегда можно переиграть ситуацию.

Второй бастард не подойдет. Больно уж на широкую ногу живет его сынок в Лютене. При невеликом жалованье и смешных доходах с поместья папаши. Только чужому шпиону отдать герцогский титул и не хватало!

Впрочем, не намного лучший вариант — своему. Поэтому кавалер Тенье тоже герцогом не станет. Да и донесений в последнее время шлет удручающе мало. Если перекупили, то кто?

Итак, методом исключения и выбора меньшего зла — да здравствует барон Гастон Гамэль, будущий герцог Тенмар! А вздумай Анри вернуться и убить его — одним ударом избавимся от обоих. Вернем домой Роджера, женим на герцогской племяннице Ирэн Вегрэ и сделаем новым герцогом Тенмаром.

Ладно, шутки шутками, а баронишка — единственный безопасный вариант. Глупое как пень, надутое ничтожество.

Ну вот! Маленький свиток хеметийского папируса аккуратно вынут из защищающего его от уксуса хрупкого сосуда. Отличная вещь, а ловушка — проста и изящна. Если шкатулку вскроет не знающий секрета — стенки колбы лопнут…

А вот вести из Мидантии таковы, что прочая переписка откладывается. Королишка еще не знает ничего, его окружение — тоже. В большинстве своем. Правда, что сегодня же весть не получат и Мальзери с Всеславом, Ревинтер далеко не уверен. У обоих разведка поставлена прекрасно.

А еще через день-два — знать будут все.

В общем-то, этого следовало ожидать. Но какого змея все умирают в одно и то же время? И вдобавок — оказалось, что Бертольд ошибся в расчетах, а это уже — совсем скверно.

Он-то предполагал, что старый тиран окочурится своей смертью. И престол какое-то время позанимает не годный в императоры Константин.

Всё решилось в один день — точнее, в ночь. Смерть императора, пострижение в монастырь Константина и захват власти младшим братом покойного, принцем Борисом. По проверенным не раз слухам — изрядно вздорен, склочен и склонен к самодурству, но пользуется поддержкой армии. Последнее обстоятельство и перевесило. Пример Квирины — заразителен.

Ну что ж, дать властному и не столь уж глупому родственнику пост главнокомандующего — последняя ошибка дряхлеющего узурпатора. Когда речь идет о Пурпурном престоле — верить нельзя никому.

Октавиан Мидантийский Барс проиграл. Вместе с господином послом. А вот Скорпион Мидантии — выиграл.

Но что же теперь делать? Не мидантийским царедворцам — эвитанскому.

Борис еще задолго до престола многажды заявлял, что Аравинт — провинция Мидантии. Ну и… Ну туда Эрику и дорога, но для успешного осуществления планов самого Ревинтера необходимы года три мира, а не затяжная война с Мидантийской империей. Еще чего доброго — и разбитая Квирина хвост поднимет. А там Роджер в плену…

Как прикажете свергать короля в постоянно воюющей державе? Для полного счастья не хватало еще внутренней смуты или взбунтовавшейся черни!

Кстати, насчет черни. Она ведь и в Мидантии найдется. Надо только не паниковать. Не торопиться и не наломать дров. Кому их ломать — найдется и без Ревинтера. Двое таких сейчас в Аравинте.

Отложить злосчастное письмо. Отвлечься на несколько минут. Налить белого илладийского, прикрыть глаза и задуматься. Спокойно…

Агент упомянул и все намеки нового императора — на утренней аудиенции с послами и ближайшим окружением. Среди прочего свежеиспеченный владыка Мидантии величественно заметил, что хотел бы видеть одну из дочерей королевой Эвитана.

Ну, заявить в первый же день правления, что мечтаешь завоевать сильнейшее соседнее государство, вряд ли посмеет любой правитель, кроме Карла. И даже в Мидантии короны незамужним несовершеннолетним дочерям при наличии взрослых сыновей не раздают. Следовательно, Его Императорское Величество Борис Второй благосклонно примет предложение руки и сердца Карла Третьего для одной из принцесс.

В другое время и при другом короле предложение следовало немедленно сделать. Союзниками вроде мидантийский императоров не разбрасываются. Даже временными. Старшей из принцесс, Марии, семнадцать или восемнадцать. Миловидна, неглупа, кротка нравом, добродетельна, набожна и не лезет в политику. Идеальная эвитанская королева. А также — мать наследника и целого выводка принцев и принцесс. При другом короле.

А сейчас — смерти подобно. Точнее — затяжной и беспощадной войне. Королеву придется отправлять в мир иной вслед за Карлом. А при таком раскладе ею не может быть мидантийская принцесса. И никакая другая! Разве что внучатая племянница уже почти побежденного Георга, Арабелла. Не будь она родной племянницей Карла.

Хотя ее не отдаст даже совсем побежденный Георг.

Наслышан ли Борис Второй о склонностях и привычках будущего зятя? Ну, если разведка в Мидантии работает столь дурно — Бертольд Ревинтер с удовольствием просветит на сей счет наивного императора. Раз уж тот набивается в родственники к дураку и извращенцу.

Должен же кто-то позаботиться о счастливом будущем принцессы Марии — при таком-то беспечном отце. О том, чтобы будущее у нее было.

А еще министр финансов посчитает тогда восшествие на престол нового императора личным вмешательством Творца в дела земные. Потому что никак иначе глупцу трона не завоевать. Значит — кое на что Борис Второй глаза закрыть готов. Но не на смерть дочери, не надейся.

И зачем ему это вообще? Отравить Карла? Будь это так — Ревинтер лично похлопотал бы за мидантийских сватов. Так ведь точно не узнаешь, а рисковать — нельзя…

Министр финансов усмехнулся, резко открывая глаза. Ну что ж, графиня Полина Таррент, ваша мечта сбудется. Официальная помолвка состоится на днях, свадьба — через месяц. А неофициально Карл уже на всю страну растрезвонил, что женится.

Королишка в оставшиеся дни (и ночи!) станет еще настойчивее. Прелестная Полина — еще соблазнительней и увертливей. Очаровательной графине лучше не открывать перед женихом дверь спальни — до самой свадьбы. Иначе (не говоря уже о риске потерять интерес Карла) — даже этой змее в небесно-голубом не удастся скрыть отвращение.

Ни об одном из ее мужей Ревинтер не слышал того, что о Карле. Все радости ждут прекрасную Полину после свадьбы. И до этого Бертольду нет уже никакого дела. От вдовушки требуется лишь одно — родить Эвитану здорового наследника. А мать двоих детей здесь подойдет больше любой девицы. Хотя бы тем, что уже доказала плодовитость.

Полина побудет королевой год-другой — и уйдет со сцены. Тихо и почти незаметно.

Пожалуй, на днях Ревинтер обрадует красавицу своей полной поддержкой. Как очень хитрую мышь — очень большим и вкусным куском сыра. В очень красивой и изящно замаскированной мышеловке.

А породниться с Мидантией — почему бы и нет? Лет через несколько. Обручить будущего сына Карла и маленькую внучку Бориса, дочь принца Евгения.

Потом можно и намекнуть… Когда Его Величество Борис Второй разберется с нынешними проблемами. Ну, уже почти нынешними.

Так в какой мидантийской провинции, говорите, нечем платить налоги? А что насчет соседних?

И неужели у пленного Константина совсем нет сторонников? Даже у Грегори Ильдани были, а ведь он — не законный император, а узурпатор чистой воды.

И как насчет где-то скрывшегося Мидантийского Барса? Вместе с его женушкой Мидантийской Пантерой и обоими детишками?

3

Следующее письмо, вскрытое с теми же предосторожностями, прилетело из Квирины. Аврелиан Четвертый подозрительно долго засиделся на престоле. И теперь вдруг затеял в столице массовое строительство храмов. Эта новость — не первая, но тогда Ревинтер просто посмеялся. «Преторианским» императорам только на Творца и приличное посмертие надеяться и осталось. Последний просто вовремя об этом догадался.

Но теперь ситуация изменилась. Часть святилищ спятивший правитель почти в открытую посвятил языческим богам. И собрался возродить какие-то «древние обряды». Причем — вовлечь в это высшее дворянство. Суть обрядов пока держится в тайне — значит, часть своего исчезнувшего рассудка Аврелиан все-таки сохранил.

Гвардия — пока на стороне императора. (Еще бы — в противном случае он уже превратился бы в бывшего императора.) Плебс получает еще больше хлеба и зрелищ. Патриции либо принимают участие в увеселениях, либо тихо шипят по домам. Церковь делает вид, что ничего не происходит. То ли в Мидантии Патриарх при смерти, то ли Квирину скоро так шарахнет! Всеслав тихим агнцем покажется.

Еще вопрос: надолго ли Аврелиану при подобных тратах хватит государственной казны? И так уже изрядно растрачена предшественниками. И с кого он собирается драть потом повышенные налоги? Как бы месть Патриаршего Престола не опоздала и не ударила по какому-нибудь безвинному Юстиниану Седьмому. Кажется, так зовут Аврелиановского кузена…

Впрочем, терять нынешнему правителю Квирины всё равно нечего. Там престол равнозначен камере смертников. Аврелиану предрекали не дожить до Воцарения Зимы, а уже и весеннее миновало… Впрочем, если ему хватит ума не выгонять церковников, честно платить десятину Патриарху и вернуть храмам имена святых вместо языческих богов — церковь закроет глаза. Закрывает же в Словеоне и Ормхейме.

А вот что на Анри Тенмара покушались прямо на улице — плохо. Причем — чуть не день в день со скоропостижной кончиной его отца. А сын Дракона должен пока жить — потому что иначе, Тьма побери, не выживет Роджер!

И покушение какое-то глупое — старуха с отравленными розами. Швырнула в лицо. Солдаты, поднявшие змеевы цветы, скончались в ту же ночь. В муках.

Какая судьба хранит Тенмара, что его не задел ни один шип? Или это хранят Роджера?

Бертольд Ревинтер отложил и это письмо, потер вдруг занывшие виски. Старшие сыновья благополучны — хоть это радует.

На троне — почти совершенный идиот с садистскими привычками. Младший сын в плену, внучка — неизвестно где.

А Бертольд Ревинтер уже готов молить о помощи хоть Творца, хоть Темного. Еще бы поверить хоть в одного из них!

Глава 12

Эвитан, Лютена.

1

Одна мысль о возвращении в Алисин цветник сейчас невыносима! Отослать бы Пьера, а самой остаться в саду! Бездумно смотреть на темнеющий пруд, коснуться ледяной воды. Или даже омыть ею лицо. И плевать на мидантийскую тушь, что обязательно потечет. И на квиринские тени для глаз — тоже.

Ни о чём не думать, забыться над безмолвием темно-весенней воды. Обнять столь же безмолвную статую и сидеть. Бесконечно, не шевелясь. Пока не придет решение, что делать дальше. И не появятся силы хоть подумать об этом…

Фрейлина принцессы Алисы не имеет права распоряжаться своим временем по собственному желанию. Фрейлина должна вернуться в гадюшник к другим ядовитым змеям.

Герцог умер. Бедная Катрин! И бедный сам Ральф Тенмар. Хоть он при жизни и не потерпел бы жалости… Железный старик говорил, что сильных она унижает.

Бедный — потому что схоронил дочь и двоих сыновей. И не дожил до встречи с третьим.

И потому что оставил жену одну среди шакалов, грызущихся теперь за его наследство. Старый волк умер — да здравствуют стервятники и гиены!

И больше никто и никогда не прикроет спину. Ты незаметно для себя успела привыкнуть к защите Тенмарского Дракона. Теперь начинай отвыкать. И вновь всегда оглядывайся, есть ли позади дерево или стена. Или хоть пропасть.

И не для того ли фрейлина идет сейчас к принцессе, чтобы та могла ее публично изгнать? Ну и змеи с ней, с Алисой! Выпустили бы живой, а там никто не помешает убраться из Эвитана. Хоть к Темному на рога. В Квирину, например! Рассказать Анри о последних месяцах жизни его отца.

— Госпожа баронесса…

— Езжай домой, Пьер.

— Госпожа баронесса, — парень мнет в руках собственную шляпу, непривычно краснея.

Хочет сообщить, что после смерти герцога больше не станет служить его племяннице? Что ж — этого следовало ожидать.

— Да, Пьер, — Ирия постаралась вложить в тон как можно меньше альваренского льда. — Говори, не бойся.

— Это… госпожа баронесса… — слуга, нервно сглотнув, поднял на нее взгляд. — Вы это… нас с Мари назад в Тенмар не отсылайте! Мы этой швали служить не хотим!

Они уже и поговорить об этом успели? Или… Пьер и так знает историю Мари?

«Шваль» — это, надо полагать, герцогские бастарды. Очень любезно со стороны простого слуги. По отношению к дворянам, один из которых — титулованный.

А разве нет? «Шваль» — она и в Тенмаре шваль.

Вот и думай после этого плохо о людях. Хорошо еще, Ирия краснеть не умеет. Зато умеет чувствовать себя последней свиньей. И вполне заслуженно.

— Оставайтесь, — усмехнулась «госпожа баронесса». И добавила, заметив вмиг просветлевшее лицо Пьера:

— Только как бы нас эта, как ты выразился, «шваль» не выставила из герцогского особняка.

— Так мы в гостиницу вместе с вами поедем! Вам там тоже слуги понадобятся, — затараторил лакей. — Я даже готов без жалованья… кормите только.

— Без жалованья только шпионы служат, — фыркнула Ирия. И, заметив его расстроенное лицо, уже мягче добавила:

— Но это, естественно, не про тебя, Пьер. Оставайтесь, если хотите. И… спасибо.

— Это вам — благодарствуем, госпожа баронесса! — слуга поклонился, что для него уж совсем непривычно. — Я Мари пойду скажу.

— И готовьтесь служить без жалованья… Шутка, — грустно улыбнулась Ирия.

— Так я же согласный. И Мари…

Что же он такого натворил в Тенмаре, что герцог отправил парня в Лютену, а теперь ему назад и возврата нет?

Интересно, а если Ирии и в самом деле придется спешно уносить ноги? Слуг тоже придется брать в бега? Похоже — да…

2

Придворные поэты прозвали Алису «Ормхеймской Лилией». И, видимо, в знак этого принцесса предпочитает светлые цвета в одежде, пастельную отделку покоев и вдобавок — белое вино. В прошлый «разговор по душам» — слишком сладкое, сегодня — кислое до горечи. Или это — из-за застывших комом в горле слез, которым никак нельзя пролиться весь бесконечный день и вечер? И сейчас — тоже.

Алиса опять отослала дам и слуг. Опять осталась с «Ирэн» наедине. Всё как в тот, первый, вечер. Только тогда принцесса щебетала на безобидные темы и задавала столь же безобидные вопросы. Не считая упоминания о… щекотливых слухах.

А сегодня — молчит. С того самого мига, как изъявила желание «остаться вдвоем с дорогой кузиной — разделить общее горе». И выслала всех прочих.

И теперь они вдвоем пьют кислое вино и молча смотрят друг на друга. Принцесса и фрейлина.

Чего же хочет от фрейлины принцесса? Отправить назад, в Тенмар? Разоблачить? Последняя мысль проскользнула почти равнодушно. Когда слишком давно живешь под нависшим мечом — устаешь бояться.

Убить себя Ирия так или иначе успеет. Не Алиса же помешает.

Себя… да и принцессу сначала — тоже. Жаль лишь, что прочие враги тогда не умрут. Ничего, Анри жив, а враги у них — общие.

Леон — мерзавец и слизняк, а у Анри уже нет сестер. Как несправедливо! На такого брата молилась бы любая сестра…

— За него! — Алиса сама долила в бокалы и подняла свой.

Прозрачно-бледная, как всё здесь, жидкость невкусно колыхнулась. Ирия послушно звякнула стеклом о стекло.

— Герцог предпочел бы красное…

А вот это она умудрилась произнести вслух!

— Я не пью красного, — грустно улыбнулась Алиса. И вмиг показалась еще моложе. Долго репетировала, чтобы производить такое впечатление? — И именно потому, что его любил мой дядя. Для вас ведь не секрет, кузина, что он не питал ко мне особой любви… как и я к нему. И всё же за таких, как он, стоит пить. И их стоит помнить.

Фрейлина едва не вздрогнула. Алиса сказала почти то же, что совсем недавно думала она сама. Да, Ормхеймская Лилия не уступит Полине. Вот только Ирия — не Леон.

— Пока он был жив — я боялась его, — продолжала принцесса. — Каждый день, каждый миг. И не стану лгать, что никогда не желала ему смерти…

Уж не ты ли ее и ускорила? Вместе с муженьком — самозваным принцем?

Всё равно не понять — хоть сколько вглядывайся в глаза. Полину Ирия видела насквозь. А вот Алису пока не поймала на лжи ни разу.

Наливает по новой. Отравит? Ну и отравит…

Ирия залпом выпила очередную порцию золотистой кислятины. Герцог Тенмар подмешивал «племяннице» противоядие. Поможет или нет?

— Я ни в чём перед ним не виновата, — принцесса с грустным видом отхлебнула из бокала. — Он сам отдал меня в заложницы…

Ирия тоже не была виноватой. Но сложись судьба иначе — могла стать убийцей сестры, отца, брата. Возможности были.

Ты — тоже жертва, Алиса. Была ею. Но это еще не значит, что при удобном случае не всадишь зубы. В чье-нибудь случайно открывшееся горло. Пусть даже — чтобы упредить чужой удар.

— Мой отец женился поздно. Он был болен с детства… тяжело. Все думали, папа посвятит себя церкви… а он не хотел. Почти в сорок он встретил мою мать. Они были женаты три года, а потом родилась я. И стоила маме жизни, — принцесса опустила глаза.

Наверное, скрывает слезы. Настоящие или фальшивые.

Ирия не смогла бы плакать над случившимся пятнадцать или двадцать лет назад. Тут уже любое горе подернется дымкой времени.

Впрочем, возможно, это просто у нее — черствое и холодное сердце. С некоторых пор. А если послушать Леона — так и всегда было.

Ну и черствое… Наверное, следует обвинять себя в бесчувственности, но она слишком устала за этот бесконечный день. За бесконечные проклятые два с лишним года!

Да и нет ничего романтичного в любви немолодого и, скорее всего, изуродованного человека (что скрывает туманное «тяжело болен с детства»?) к юной девушке. Если там вообще была любовь… Девицу запросто могли и не спросить. Еще бы — граф сватается. А потом — смерть от родов. Бедняжка.

— Папа меня очень любил. Он погиб на том восстании… — две слезинки скатились по щекам, дрогнули уголки тонких губ.

В горле Ирии ожил комок. Заворочался, пытаясь вырваться наружу лавиной не остановимых уже рыданий. Еще миг и…

Обругав себя в лучших выражениях грубе йших солдат лиарского гарнизона, девушка ощутила приступ ярости. Уже лучше. Хоть не слезы!

Оказаться бы сейчас дома — в особняке. Врезать кулаком в стену, выпить нормального неразбавленного вина. Сбросить с лица вежливо-грустную маску сдержанного горя.

Ну сколько уже можно выслушивать всё это? В день вести о смерти Ральфа Тенмара! И сколько можно говорить о мертвых отцах — когда с гибели твоего едва минуло полгода?

И уже ничего не изменишь и не исправишь. Папа — в могиле. Сестренка — неизвестно где! Катрин — в одиночестве в Тенмаре. Среди стаи гиен.

Кого ты вообще спасла, кому толком помогла, а, Ирия? Ирэн — у которой ты украла имя и титул? Да даже ей — с помощью Джека. Всё сделал он, не ты.

Алиса, не спрашивая, наливает еще. Хочет споить и что-то выведать? Ну пусть попробует. Даже Ральфу Тенмару не удавалось.

— Я знаю, герцог хотел меня убить, — принцесса горько вздохнула, прежде чем отхлебнуть не менее горькое пойло. — Честь семьи и всё такое. Сам же меня отдал и…

— Его уже нет в живых, — мягко напомнила Ирия.

— Нет. А я всё пытаюсь оправдаться… если не перед ним, то перед вами. Он ведь с вами говорил… Наверняка — говорил.

— О таких вещах говорят с мужчинами, а не с племянницами.

— Не с такими племянницами, как я. С Карлоттой Гарвиак он порой беседовал, я знаю…

Откуда? Хотя… с каких это пор Ральф Тенмар скрывал свои привычки? Тут и шпионы не нужны.

— Но мне никогда не стать ни такой, как она, ни такой, как вы! — горько рассмеялась Алиса. И залпом осушила бокал.

Ничего себе — Ормхеймская Лилия…

— Зачем принцессе быть похожей на баронессу? — в свою очередь усмехнулась Ирия.

— Ирэн, с какого возраста вы помните людей?

Это еще зачем?

— Лет с трех или с четырех, наверное, — пожала плечами Ирия.

— Тогда вы должны помнить меня, — вдруг улыбнулась Алиса.

— Вас? Откуда?

— Когда вам было года три — ваш отец привозил вас в имение к вашему дяде. Туда же мой отец привез меня… Вы были очаровательным ребенком! Я потребовала у отца такую же куклу. О, я тогда была очень избалованной, — грустно улыбнулась принцесса. — Но он мне сказал, что играть с вами можно только там. Я, помню, всё время расчесывала и заплетала ваши волосы и представляла, что я — ваша мать. Вы действительно казались мне красивее всех моих кукол. Я еще ни у кого не видела таких ярко-зеленых глаз…

Час от часу не легче! И чего барону Вегрэ в имении не сиделось? Сидел же потом — и ничего. Хорошо еще, что Ирэн было всего три года — дети забывчивы. А если бы — тринадцать?

И еще что-то больно кольнуло… как тогда.

Лиар, трясущийся Леон, змея в голубом, ратная доска, кардинальский триумф…

Что Ирия упустила на сей раз⁈ Слова же лишнего не сказала. Или так только кажется?

Не то, не там. Где же⁈..

— Вы осуждаете меня?

— За что, принцесса?

За то, что сейчас вызовешь стражу и отдашь ей «родственницу»? Так не успеешь.

— Прошу вас, зовите меня Алисой, хорошо? Я лишь случайно стала принцессой… Разве мы не кузины?

— Хорошо, Алиса. Но за что я должна осуждать вас?

— Мне не грозила смерть… тогда. Других заложников держали в Ауэнте, помните?

…Ужин смертников и бутылка безупречного вина. Несокрушимые стены — из них можно выйти только на смерть.

И не заснешь ни на миг — потому что это твоя жизнь сейчас истекает песком сквозь пальцы. И ты боишься, что разбудят тебя шаги за дверью. Или скрип ключа в замке. Последний в твоей жизни…

Записка под румяной коркой пышущего свежестью хлеба. Тоже последнего. «Не смей уронить честь семьи на эшафоте. Иден и Леон тоже будут там. Не смей заорать, когда их увидишь. Карлотта Таррент»…

И никто никогда и никому не расскажет, о чём думал в ночь перед казнью. После первого в жизни смертного приговора.

Как можно забыть то, что кровью намертво запеклось в памяти? Иден не было и двенадцати, а ей предстояло умереть на эшафоте. Там было столько детей-заложников…

— Окна моего особняка выходят на площадь, вы видели?

Да. Спасибо, что напомнила.

Алиса содрогнулась. Искренне или нет? Ирии самой слишком не по себе, чтобы такое различать. И вот-вот начнет колотить дрожь. В таких случаях помогает бутылка крепкого вина… но бывшая графиня Таррент, кажется, разучилась пьянеть вовсе. Равно как и согреваться.

Вино не греет. Как и весна. Она пришла лишь для других. Для тех, кто не был в Ауэнте, в монастыре, в Альварене…

Холодно!

— Я стояла там и смотрела. После первой брачной ночи с Эриком. А он стоял за моей спиной, положив мне руки на плечи, и не давал уйти. И мой собственный дядя отдал меня ему!.. — принцесса всхлипнула.

Карлотта отдала Эйду Ревинтерам. А Леон — обеих сестер. Одну — топору палача, вторую — заживо гнить в монастыре. Ничего не поделаешь, Алиса, мы живем в реальном мире. И если постоянно думать о потерях — свихнешься!

Светлая макушка ткнулась Ирии в плечо. Слезы — настоящие, и лука вроде рядом нет. А волосы под рукой — мягкие, как у Эйды…

Подавив в горле собственный комок, Ирия неловко провела рукой по волосам принцессы. С Эйдой когда-то получалось привычно… где ты, сестренка? А жалеть Алису — как целоваться с Аланом. Чужая она. Совсем.

Или не в людях дело? Просто у самой Ирии в груди — давно уже камень. Черствый и бесчувственный.

Принцесса, как по сигналу, разрыдалась громче.

Лиар, девичья комната, вечный холод от стен (его не было в детстве — откуда же взялся потом?), темнота, плачущая Эйда…

Если б всё повторилось — Ирия никогда и ни за что не посмела бы злиться на сестру.

— Ну что ты… маленькая…

Кто «маленький» — принцесса Алиса⁈

— Не плачь… Всё пройдет. Всё будет хорошо…

3

Вино. Опять. Кислое. Новая бутылка. Наливай уже, что ли?

— И тогда я увидела вас… — голос Алисы вновь звучит почти спокойно.

Ирэн Вегрэ там не было! Или была? Почему промолчала? А обязана была рассказать всю биографию — в подробностях?

— К воротам Ауэнта подъехал князь Всеслав Словеонский. Он хотел вас всех освободить… я тогда еще об этом не знала, вы — тем более. Простите, Ирэн, что напоминаю, но иначе вы меня не поймете. А я должна объяснить… — принцесса вдруг заговорила быстро, запинаясь, вздрагивая на каждой фразе. — И тогда вы… вы вытолкнули вперед нескольких детей. Троих, кажется…

Троих. Одной из них была Иден.

— … бросились вперед — к его коню, и крикнули: «Помилуйте хотя бы их!»

…Мощеный брусчаткой двор — щедро залитый последним в их жизни солнцем. Сказочно красивый белокурый всадник на белоснежном коне.

— Я приказываю их отпустить! — он развернул коня, собираясь уехать прочь.

— Они схватят нас снова — уже за воротами!..

— Какая упрямая! — рассмеялся князь. — Держите.

Он, перегнувшись с коня, вложил золотой, еще теплый диск в ее руку — и на миг их пальцы соприкоснулись.

Так уже было… где-то, с кем-то, когда-то… Не вспомнить — память ускользает сквозь пальцы, оставляя лишь настоящее…

— Здесь мой светлый лик! — ироничная усмешка скользнула по прекрасному (без единого шрама!) лицу. — Пусть только кто посмеет теперь не отпустить вас — вопреки приказу князя Всеслава Словеонского и Старградского…

— У вас только волосы тогда были другого цвета… — почти прошептала Алиса.

Продолжает ли она путать их с Ирэн?

Ты сошла с ума, Ирия?

— Вы были… это трудно объяснить, но вас не было жаль…

«Жалость унижает сильных. Поэтому мне и не жаль тебя, Ирэн»…

А Анри было ее жаль.

— … вас невозможно было жалеть — настолько вы сильная и смелая! И я… я так хотела, чтобы вы стали моей подругой. Рядом с вами я бы тоже ничего не боялась.

«Я еще ни у кого не видела таких ярко-зеленых глаз»…

У Ирэн Вегрэ — карие. Хоть и с прозеленью.

— А меня никто не спрашивал… — принцесса сплела и вновь расплела тонкие пальцы. — Ни когда отдавали в заложники, ни когда вели к алтарю… И просить за других я бы не решилась — никогда. Просто свадьбу уже сыграли. Да и Эрик — принц, пусть и незаконный, а не графский сын. Только потому меня и не вернули герцогу Тенмару. На смерть. Ирэн, я не пытаюсь вас использовать! — совсем тихо проговорила Алиса. — Нас сейчас никто не подслушивает, я знаю… А вы… вы не предадите меня, я верю… Вы ненавидите Ревинтера, а он — ненавидит меня. Возможно, скоро вам будет негде жить. Я не сильнее и не смелее вашей сестры, но в моем дворце, пока я — принцесса, для вас место всегда найдется. А там… кто знает…

Если эти слова не означают «Я знаю, кто вы. У нас общие враги, и нам нужно объединиться», то Ирия — кузина Одетта, страдающая глухотой, склерозом и маразмом.

— И я… я понимаю ваши чувства… Мой кузен Анри — замечательный человек!..

Нет! Этого еще не хватало… Еще и здесь! И сейчас.

Content

Ольга Ружникова
Дочь лорда-4. Свадебный переполох

Часть 1 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12