Ольга Ружникова

Дочь лорда-6. Ветер странствий

Часть 1

Глава 1

Часть первая. Дороги.

Глава первая.

Середина Месяца Заката Весны.

Квирина, Сантэя.

1

Сантэя не понравилась Конраду с самого начала. Но с каждым днем последней весны казалось, что прежде город был еще довольно мил.

Во всяком случае, раньше по улицам шаталось меньше пьяных — среди бела дня. Меньше смутной тревоги грозовой тучей висело в воздухе. Меньше фанатиков орало о скором (ну вот прямо завтра или сегодня вечером!) конце света. И уж точно было меньше слишком уверенных служителей Солнечного Храма. Слишком наглых.

Ярым фанатиком веры в Творца Эверрат никогда себя не считал. И против солнца ничего не имел. Да и святилища прежним богам бок о бок с церквями стоят не только в Квирине. Что Илладэн, что Ормхейм со Словеоном всегда были весьма веротерпимы.

Просто Конраду не нравился именно этот храм. И не только ему. И даже не только своим. Сюда вообще мало кто ходит.

Ну, кроме ближайших лизоблюдов нынешнего императора.

На редкость роскошное здание. В Лютене таковы только дворцы.

Величие колонн, безупречные линии статуй, дразнящая прохлада фонтанов во дворе. Золото, фрески, лепнина. Яркие, слепящие краски.

А сходить лишний раз полюбоваться почему-то неохота ни одному эвитанцу или бьёрнландцу. Даже мерзавцу Николсу. Да и местным, говорят, тоже не особо.

При том, что явно языческий храм Вареза посетили все. И не по одному разу. Некоторые там часами торчат.

Варез… Прежний бог войны. А Солнце — знак Творца. Новый храм даже не оскорбляет официальную церковь. Символ Творца, символ мудрости. Разве что на церквях не рисуют справа от солнечного круга знак змеи.

Тоже красиво, кстати. А вот видеть лишний раз не тянет.

Хотя чем Эверрату мудрость помешала — решительно непонятно. Разве тем же, чем ее храм.

Конрад ничего не имел против жизни в Сантэе — с тех пор, как здесь появилась Эста. Если бы не… храм со змеей. И постоянно растущая тревога. Мертвящая какая-то…

Гладиаторские бои… так, как это устроил Анри. Эста, ее дикие соплеменники…

Да, в Эвитане остался дед… Но лучше внук-изгнанник, чем смертник на плахе.

Так где же опасность? Почему чем дальше — тем сильнее не по себе?

Армия вышвырнула их. А так называемая родина приговорила к казни. С Анри и Раулем об этом говорить незачем. Но Эвитану ни один из трех с лишним сотен изгнанников не должен ничего. Ни медного лу, ни капли крови.

Разве что — месть. За Арно Ильдани и Алексиса Зордеса. Да и за друга Анри — генерала Коэна. И за ребят, что погибли под Лютеной, в Ильдани, в Вальданэ, в Лиаре…

Регенты еще получат свое. И Конрад к этому с удовольствием самолично приложит усилия, но… Анри мог бы и не отдавать безоговорочного приказа всем перейти в гладиаторы. Эверрат, не колеблясь, сделал бы это добровольно. Кого он должен стыдиться — эвитанских подонков, вероломно захвативших власть? Или тех, кто угодливо подтявкивал или трусливо повизгивал в угоду этой мрази? Или молчал, когда убивали лучших людей Эвитана?

Кор два года старался не вспоминать ничего, что случилось потом… за последним боем. Когда сдались прощенные и отступали те, кого побоялись простить. И тогда, и сейчас он гордился быть в числе последних. И Конрад, и застреливший всеславовского майора Крис. Известно ведь, что чем подлее и ниже негодяй — тем скорее возненавидит тех, кто лучше и чище его самого.

А потом был бой — последний и неизбежный. А потому и не страшный. Конрад убивал… а потом убили его. И всё померкло.

Он точно помнил, что последними перед угасающим взором вспыхнули точеные черты Эсты. Ярко-ярко — как в детстве, в сиянии увиденной в далеком детстве кометы… Или самого жаркого осеннего костра. Когда деревья убраны золотом и багрянцем, сложившие в закрома урожай крестьяне ведут хоровод. А где-то пляшут под цимбалы банджарон…

Конрад еще успел тогда подумать, что в черных очах Эсты пылают золотые звезды. Только небесные светила холодны, а ее глаза — ярче самого жгучего огня. Как она сама — ожившее пламя.

Потом Эверрату рассказали, что именно это он и бормотал — все три дня. Пока валялся в лихорадочном бреду — между жизнью и Бездной. Про звезды и глаза. Про глаза — как звезды. И звал Эстелу. Всё время. Пока не охрип.

Трясучая телега. Жар и холод — несмотря на целый ворох чужих плащей. Встревоженные лица Рауля и Анри. Керли хромал. Рука Тенмара — на перевязи, на груди — повязка. Он был смертельно ранен меньше двух месяцев назад, а теперь — опять. Разве что на сей раз не смертельно. За него — Конрад.

Бледнее снега — Крис. Его даже не задело — прикрывали старшие товарищи. Но парень извелся за жизнь кузена. Его, Кора.

Эста… Эстела с ее звездными очами осталась там — за тем боем и той смертью. Узнает ли, что живы ее брат и… А кто он ей?

Они никогда не клялись друг другу в вечной любви. К концу первого месяца в Сантэе Конрад наконец решился признать: Эста вообще ни разу не сказала «люблю». Он читал это в ее зовущем взгляде… в затуманенных страстью глазах… Но мало ли что там прочтет влюбленный? Разве трудно обмануться — если сам жаждешь этого?

Да и Конрад… Разве хоть раз думал, что ему будет настолько не хватать Эстелы? Нет — пока не оказался у роковой черты.

Ну что ж — понял, прозрел… и забудь. Кому теперь нужна твоя слишком поздно проснувшаяся любовь? Ты — изгнанник. Отныне и навсегда — вне закона.

Полтора года… много это или мало? Достаточно, чтобы вновь научиться смеяться и любить жизнь. Жизнь без Эсты.

Достаточно, чтобы забыть любые чувства — если действительно этого хочешь. Чтобы убедить себя, что и сам давно забыт.

Любовь вообще — много короче ненависти. Твой Кор погиб под Ланном, Эстела. Тот, кто воскрес в старой телеге, — уже не он.

Жажда мести в душе так и не угасла. А вот Эсты там больше не было. Пока она не пришла сама.

Эстела-Звезда и ее братья и сестры по вольной жизни танцевали на пыльных площадях Сантэи. Эста ждала встречи. И нашла любимого в первый же день… выпавший на его увольнение. Совпадение, чудо, сказка? Запоздалая сказка для сгоревшего сердца.

Эста, ты не виновата, что Конрад Эверрат умирал и звал тебя — а ты не пришла. Звал, чтобы сказать… то, что теперь давно сгорело дотла.

На следующий день после встречи с Эстелой Анри Тенмар и негодяй Николс вытащили по черному камню. Если б Конрад Эверрат умер тогда — ему не пришлось бы лгать. Глядя в глаза бывшей любимой.

2

Сантэя, вечный город, столица Квирины. Просто светлый Ирий для богатых, жаждущих развлечений бездельников. Вроде Алексиса Стантиса.

Жаль, нельзя остановиться в гостинице. Но с другой стороны — дядя может ввести племянника-иностранца в высший свет. А там Алексис мигом обзаведется веселыми товарищами, с кем так хорошо завалиться в кабак. Или к дорогой куртизанке… и чтобы там играли в карты. Или в кости.

Средств хватит, а надо будет — отец вышлет еще. Самое время начать жизнь заново. И потом — Алексис знает меру. И в вине, и в… дамах, и в игре. Теперь — знает.

Последний раз в Квирине юный мидантиец был лет в двенадцать. Но улицу Роз нашел сразу. Самые богатые особняки расположены именно здесь.

Впрочем, отцовский им ничуть не уступает. Ни в роскоши, ни в красоте архитектурных форм. Построен, когда еще Стантисы жили на широкую ногу. Совсем на широкую.

А уж если вспомнить особняк дяди Юлиана Гадзаки… Или его злейшего врага — Октавиана Кратидеса. Мидантийского Леопарда.

Алексис стиснул зубы. Всё это осталось в далеком прошлом. Мидантия, мидантийские вдовы, Мидантийские Скорпионы. Вместе с Мидантийскими Леопардами и Пантерами. Богатый бездельник Алексис Стантис поклялся об этом забыть. И забудет. Ему неполных девятнадцать. Всё еще будет хорошо… Прямо завтра! С утра.

Точнее — с полудня. Когда все нормальные люди просыпаются и идут наслаждаться жизнью. Пешком, верхом или в карете.

И всё равно — не по себе. Всего три месяца назад он точно так же стоял перед особняком… Да что там — дворцом дяди. Другого.

Ну что за манера у Алексиса — везде находить одни неприятности? Если и здесь сунут головой в клоаку чужих интриг — что дальше? Куда бежать — в Эвитан или к вольным корсарам Элевтериса? А может, сразу в Хеметис? Или в Ганг?

Там, говорят, тысячи богов. И что — каждому положено молиться? И хоть раз в неделю заходить в храм? Да даже если день и ночь только этим и заниматься — всё равно не успеешь.

— Входите, сударь.

Ворота с белыми лебедями на синем фоне открываются настежь. Расторопные слуги берут усталого коня под уздцы, ведут по двору.

У Октавиана на воротах были леопарды, а у дяди Юлиана — золотая змея. Вроде той, что на сутанах встреченных по дороге монахов. Кажется, на улице Агриппы. Только что солнце на дядиных воротах не сияло…

— Господин Алексис, ваш дядя ждет вас.

Так уже было. Всего три месяца назад. Юный Стантис зябко поежился — несмотря на душную сантэйскую жару.

До чего же низко кланяются в Квирине слуги! Боятся, что в рабство продадут? Так у них ведь соотечественников — нельзя.

Или тут вся обслуга и так поголовно — рабы?

Или слуга — иностранец? Как Алексис.

Ухмыляясь собственным мыслям, юный мидантиец переступил порог пышного особняка второго по счету гостеприимного дядюшки.

3

За порогом оказался просторный и приятно прохладный зал. Сейчас бы отдохнуть!

Размечтался! Навстречу уже спешит весьма откровенно одетая красотка. Не то чтобы первой молодости, но еще очень даже ничего. Дядина наложница? Свободная или… иначе?

— О, дорогой Алексис, добро пожаловать!

К розовым платьям мидантиец относился нормально. В домах терпимости и не к такому привык. И вырезы там бывали и поглубже.

Проблема — что сейчас он в особняке дяди. А дама, похоже, хозяйка особняка. И судя по ее улыбке — она-то как раз забыла, что здесь не пресловутый дом терпимости.

Опять! Ну почему, где бы Алексис не оказался — на его пути всегда встречаются роскошные дамы старше лет так на десять-пятнадцать? Констанция, Гизела… А теперь еще идядина жена.

Красавица призывной походкой танцующей то ли пантеры, то ли тигрицы неотвратимо приближается к «племяннику». Всё так же призывно улыбаясь.

Алексис и рад бы принять ее поведение за гостеприимство. Но… прежде ни разу не спутал. И если бы еще получилось оторвать взгляд от выреза платья… У милашки Елены из заведения госпожи Инес декольте куда целомудреннее.

— Дорогой племянничек! — проворковала любящая тетушка. И, видимо, чтобы наивный юноша растерял последние сомнения — коснулась тонкими пальчиками его руки. Выше локтя. Вполне жест тети. Если бы она при этом не влипла своим… вырезом в камзол Алексиса. — Дорогой племянничек, мы с твоим дядей счастливы видеть тебя здесь.

Ну почему он не остановился в гостинице? Тогда уж точно не стоял бы выбор — разозлить дядю или его любвеобильную супругу?

— Я провожу тебя в твою комнату, — хрупкие с виду пальчики львиной хваткой впились в запястье племянника.

До постели его тетушка, без сомнения, тоже проводит.

— Я тоже рад вас видеть, дорогая тетя, — выдавил юный мидантиец, старательно пытаясь улыбнуться. Жуткое, наверное, зрелище.

Но у дядиной жены нервы крепкие.

— Пойдемте же, милый Алексис! Ты ведь разрешишь своей тете называть тебя так, мой дорогой мальчик? Идем, ты наверняка хочешь освежиться с дороги. Слуги сейчас приготовят тебе ванну.

А тетушка потрет спинку. По-родственному. А то и освежится за компанию.

— Меня, наверное, хочет видеть дядя…

Ну и дурак же ты! Даже если и хочет — это будет означать, что ты вовсе не против «освежиться» потом.

Ну почему жена дяди — не старуха, не уродина или хоть не добропорядочная матрона?

— Дядя подождет… — тетушкина рука поползла вверх — к его плечу.

— Кузен Алексис, мой отец и ваш дядя ждет вас! — звонкий, пронзительно-отчетливый голос вызвал на лице тети некрасиво-кислую гримасу.

Красотку будто оса ужалила. Или рука племянника превратилась вдруг в крапиву?

— Валерия! — эвитанской гадюкой прошипела тетя. — С каких это пор гостей встречает несовершеннолетняя девица?

Алексис помнил смешную девочку с двумя темными косами. Вечный «хвостик» красивого, «взрослого» кузена. И полагал, что она вряд ли сильно изменилась. В ее годы прекрасны лишь танцовщицы из Хеметис.

Ошибся.

На вид кузина — почти его сверстница. Стройная, гибкая фигурка лишь подчеркнута квиринской туникой до колен.

Есть все-таки что-то в этой моде. Когда ее придерживаются не любвеобильные тетушки!

Блестящая волна черных волос, точеный профиль, огромные агатовые глаза. И хороша же ты теперь, сестренка! Немудрено, что перезрелая мачеха вот-вот с зависти лопнет.

— Идем, кузен!

Бессловесной жертвой из сказки Валерия не стала ни в коей мере. Столько презрения в устремленных на мачеху глазах Алексис встречал лишь во взгляде Мидантийского Леопарда. Или Мидантийской Пантеры. При виде дяди Юлиана.

А вот на самого юношу кузина глянула куда благосклоннее.

Вторая за последние четверть часа дамская ручка подхватила юного мидантийца под локоть.

Какое все-таки чудо — квиринские наряды! Выезжают дамы в обычных светских платьях, но дома… Ох уж эти туники юных барышень!

Представлена ли уже кузина в свет? Вряд ли. Хотя если Алексис ошибся на год-другой… В прежние-то годы ее возраст интересовал его даже меньше вышивок предыдущей тетушки.

— Вы меня спасли, кузина.

— Валерия, — рассмеялась девушка. Мелодично и искренне.

Решила, он уже и имя запамятовал?

Все-таки Квирина — не Мидантия. Здесь всё проще. Замужние дамы доступны откровеннее, юные девы не опускают глаз.

— Увидев, что вас вот-вот сожрет… эта, я не могла не прийти к вам на помощь.

— Так дядя меня не ждет?

— Уже ждет, — серебристый смех девушки напомнил колокольчик. — Я послала слугу доложить, что вы жаждете его видеть. И у вас для него — целая куча новостей из Мидантии. Так что сочиняйте новости. И свежие сплетни.

Ему их и сочинять не надо — на три романа хватит. Но, увы — не из тех, что рассказывают давно не виденному дяде. Особенно, если намерен у него поселиться. Надолго. Да еще и заручиться родственной поддержкой и покровительством.

Неплохо бы и для кузины придумать какую-нибудь романтическую историю. Юные девы обожают слушать про трагическую любовь не меньше, чем зрелые дамы — о том, как молодо выглядят.

А еще — нужно быть осторожнее. Все альковные приключения — вне дядиного дома. Кузина — слишком невинна, тетя слишком… наоборот. И за обеих дядя если не убьет, так из дома выставит. Заодно ославив на всю Сантэю.

И правильно сделает.

Глава 2

Глава вторая.

Квирина, Сантэя. — Аравинт.

1

Белый лебедь величественно плывет по синей двери. А ее ручка — перо его крыла.

— Дорогой племянник!

Встающий из-за стола дядя — это, конечно, не тетя. Спинку тереть не полезет, и выреза у него нет. Но такое обращение успело уже оскомину набить. Сладкое — вкусно, но приторное…

И почему Алексис не поселился в гостинице? Может, еще не поздно?

Мидантиец бросил тоскливый взгляд в окно. Там солнышко светит! Настоящее — не то, что на местных монашеских сутанах.

Юноша обреченно опустился в позолоченную парчу мягкого кресла. Дома отец предпочитает кожаную мебель и абсолютно прав. Но в предложенном кресле под обивку не лезут.

— Сейчас принесут обед, — дядя потянулся к пузатому графину с золотистым вином. И поспешно налил себе и племяннику.

Себе — первому. И больше. Намного.

Вообще-то его лицо юному Стантису не нравится. Дядя явно пьет много. И давно. Немудрено, что в доме — готовый бордель. Ну ты и вляпался, Алексис!

— Благодарю, дядя.

— Как здоровье батюшки?

Почтительный сын и сам хотел бы знать. Батюшку он не видел три месяца. А письма на проезжую дорогу не доходят.

— Спасибо, он здоров. Шлет вам письмо.

Вот и всё. Предваряя вопрос: «Надолго ли ты к нам?»

Разумеется, письмо дядя взял. И отложил, дожидаясь, пока слуги (это юные дамы щеголяют в туниках, а прислуга — в ливреях) внесут в кабинет вкусно благоухающие блюда. И еще три графина — с разными винами.

Соблазнительно, конечно, составить дяде компанию. Всё равно выпьешь меньше такого собутыльника.

Соблазнительно — в память об отцовском доме, где уже третий бокал приходилось разбавлять. Под бдительным родительским взглядом. А теперь — можно всё.

Но напиваться тоже лучше за пределами столь гостеприимного дома. Чтобы не проснуться в шелковой постели тети.

Прежде чем перейти к родственному посланию, дядя успел наговорить племяннику комплиментов из репертуара: «Как ты вырос!» Отметить поразительное сходство Алексиса с отцом. И под это дело осушить четыре бокала и ополовинить пятый. Причем вино оказалось вовсе не разведенным.

И все-таки сердце ухнуло куда-то вниз — когда обрамленные нездоровыми мешками опухшие дядины глаза уткнулись в голубоватый навощенный лист. Подделка на не слишком искушенный взгляд Алексиса — идеальная. Дело рук истинного мастера. А квиринский родственник уже захмелел как целая сапожная мастерская. Но всё же…

— Ох уж эти женщины! — дядя залпом осушил остатки бокала. И торопливо налил из другого графина — ярко-рубинового. Себе и племяннику. — Искренне сочувствую, мой дорогой мальчик. Ты расскажешь мне эту грустную историю своими словами?

То ли пьяный Гай Валерий Марцелл Флавиан Талес тоже любит любовные драмы, то ли хочет выслушать версию племянника и сравнить обе.

Скорее — первое. Да и второго можно не опасаться. По вполне понятным причинам.

— Я влюбился в одну даму. Вдову. Она — необыкновенная женщина!

— Такое часто бывает! — дядюшка пьяно хихикнул и подмигнул, подливая еще. Себе и племяннику. — Вот была раз у меня…

Алексис с дороги предпочел налегать на фазанье жаркое и перепелов в желе. Но всё равно в голове уже предательски шумит. Слишком мало опыта в возлияниях. Потому как прежде каждый третий бокал…

Может, дядя так увлечется собственным прошлым, что напрочь забудет чужое? Пусть и недавнее?

— … в кого же влюбляться, если не во вдов, мой дорогой племянник. Помню, знал я одну… За замужнюю матрону можно схлопотать дуэль с ревнивым рогоносцем. А ревнивые рогоносцы все почему-то сплошь — хорошие дуэлянты…

Не все. Дядюшка — вряд ли. Хотя, возможно, он — рогоносец не ревнивый.

— Да… о чём я? О матронах! Так вот — о них лучше забыть. А девицу в жены всё равно подберут родители. И правильно. Надо же, чтобы порядочная, из хорошей семьи…

Вряд ли тогда кузину Валерию посчитают подходящей невестой. Хотя змеи знают, какие в этой Сантэе семьи числятся в хороших. Может, тут и тетушка — из такой. В тридцатом поколении. Прямой потомок какого-нибудь языческого бога. В Квирине такое вспоминать любят.

— А то от дурной матери…

Впрочем, может, дурная мачеха не в счет? Как и вечно пьяный отец? И дом — не респектабельный, а терпимости?

В голове жужжат пчелы. Всё сильнее. И навязчивее.

Плохо.

— Вот моя Валерия… И Марцеллина…

Алексис, ты — дурак? Слушай внимательнее. Может, дядя как раз о дурном влиянии мачехи и говорит?

— … Валерии повезло со второй матерью. Клодия — прекрасна и целомудренна, как виргинка.

Ага. А дядя — трезвенник, как магистр михаилитов.

Вот только на самом деле, увы, слеп как крот.

— Дядя, я искренне рад за вашу семью.

В Мидантии Алексису крепко-накрепко советовали держать язык за зубами. И не лезть в бутылку. И не в свое дело.

— Ну так что с твоей прелестной вдовушкой, дорогой племянник?

Считать дядины бокалы Стантис уже бросил. Как совершенно бессмысленное занятие. Проще измерить, сколько влезет в четыре пузатых квиринских графина. И отнять примерно два полных бокала.

— Увы, дама благоволила не только ко мне. — Если отпивать по глотку на бокал собутыльника — может, сильно не опьянеешь? Сильнее, чем уже? — Точнее — ко мне меньше, чем к моему предшественнику. И тут он посчитал связь с ней слишком обременительной. И предпочел оставить прелестницу и уехать в путешествие по южным графствам. Видите ли, дядя, у моей вдовы… — Звучит жутко! Как обледенелой сталью по коже! Щекотно так… — У моей красавицы были братья. И им вовсе не хотелось, чтобы их сестра была счастлива, не вступая в новый брак.

Хоть сами — закоренелые холостяки и бабники. Все трое. И в силу последнего — в дуэлях по уши.

— Что за дикость⁈ — пьяно возмутился дядя. — С кем же весело проводить время, если не с вдовами? Нельзя же порядочному мужчине довольствоваться лишь женой и куртизанками! У вас ведь там даже рабынь нет!

Что речь идет о неженатом племяннике, квиринский родственник успел уже забыть.

— Увы, на сей вопрос они не придерживались наших с вами взглядов, — вздохнул юный мидантиец.

— Значит, они запретили вам с ней встречаться… Погоди, Алексис, а разве братья могут распоряжаться судьбой вдовой сестры? Что это за новые порядки у вас там, в Мидантии, завелись?

Новых порядков там завались. Вместе с новым монархом. Но до дел семьи и брака он пока, слава Творцу, не добрался.

— Порядки прежние. Распоряжаться сестрой братья не могут. Зато могут все по очереди вызвать слишком назойливого поклонника на дуэль. По любому поводу. Пока хоть один его не убьет. К сожалению, бешеные братья — тоже иногда хорошие дуэлянты. А один — лучший на всю провинцию.

— Я думал, лучший — твой отец…

— Отец… был когда-то лучшим.

В собственном поместье. Среди слуг и женщин.

— Итак, братья твоей вдовушки пригрозили дуэлью — если еще хоть раз взглянешь на их сестру. И ты приехал лечить разбитое сердце в Квирину? — вновь хихикнул дядя.

Он — настолько пьян, толком не читал письмо или и то, и другое?

— Связь моей красавицы с предыдущим поклонником не осталась без последствий, — вздохнул Алексис. — А я ей был нужен, лишь чтобы дать имя этим… последствиям. Я умею считать сроки, но ее братья, похоже, нет. Или они в сговоре с нею. Мне пришлось бежать, чтобы титул моего отца не перешел к чужому бастарду. И я не могу вернуться домой, пока красавица и ее братья не найдут новую жертву. И не затащат бедолагу к алтарю.

— Бедный мальчик! — дядя растроганно потянулся к отвороту камзола. Платка не обнаружил и утер слезу двумя и так мокрыми от вина пальцами. — Не думай ни о чём. Ты поступил абсолютно правильно.

Абсолютно правильно он поступил, когда сбежал в Квирину. А вот ни о чём не думать и раньше не стоило. Тогда не пришлось бы бежать.

— Не расстраивайся, Алексис! Здесь тебе не будет одиноко…

Дядя оставил в покое бокал и потянулся к предпоследнему нетронутому графину. Со вкусом отпил львиную долю и продолжил:

— Всё будет хорошо, мой мальчик! Я и твоя тетя Клодия окружим тебя любовью и заботой! — растроганно всхлипнул родственник.

Что⁈

— Валерия и Марцеллина тоже будут рядом. Валерия сводит тебя на стадион.

Надо же! Сторонник добропорядочного воспитания дядя отпускает дочь на общие тренировки с юношами.

Немудрено, что у него под носом жена крутит шашни со всеми подряд. Этак и обе дочери обзаведутся любовниками, а он и не заметит. Тоже тогда начнет поспешно исправлять «последствия»?

Не зря говорят: о том, что женщина завела роман, узнают, когда она его уже сменит на новый.

— Там ты сможешь обрести друзей твоего возраста, — благодушно добавил дядя. С вожделением косясь на остатки «напитка богов» в графине. И на еще один — совершенно полный.

Что ж, если хоть половина того, что говорят в Мидантии об общих стадионах, — правда, там Алексис найдет не только «друзей своего возраста». И подальше от дядиного дома.

Будем надеяться, без братьев-дуэлянтов в этот раз обойдется.

2

Стадион стадионом, но Алексис надеялся и на вечерний визит кузины… Нет, с целью просто поболтать. Для чего другого предпочтительнее совсем другая дама. Старше Валерии и моложе ее мачехи.

А кузина нужна для прояснения обстановки. Дядя дядей, но общаться-то придется не только с ним и его друзьями. В Сантэе есть и молодежь. И здесь Валерия — как рыба в воде. А вот сам Алексис в чужой стране может оказаться буйволом в посудной лавке. А это помешает и налаживанию связей, и знакомству с дамами.

Оказавшись ввыделенной ему комнате, юноша в первую очередь проверил, хорошо ли запирается новое логово. И остался доволен. К замку прилагается приличной крепости крюк — популярного в Сантэе нежно-салатового цвета. Ладно хоть не розового — в тон тетушкиным платьям.

Крюк — это просто здорово. Любой расцветки. А то от замка могут быть ключи у всяких там хозяек дома.

Ладно, пора немного передохнуть с дороги. Всё равно до ночной прохлады времени еще навалом. До возможной прогулки в саду с фонтанами.

Или с этим тоже лучше пока повременить? Там-то крючков на деревьях нет.

Алексис повалялся на кровати с томиком дико популярного в Сантэе Сильвио Пьянта и бокалом вина. Хоть пить уже и хватит.

Когда бокал опустел, мидантиец подлил еще. И решил, что, возможно, всё не так уж страшно. Тетушка, в общем-то, даже красива…

И не будь она тетушкой — можно бы и ответить на пылкие чувства… разок-другой-третий. А больше и не понадобится. Такие дамы сами предпочитают разнообразие. Главное — дать ей понять, что она сама тебя бросает. Ради более заманчивой добычи.

Увы, с вдовой такое не проскочило. Так на то она и вдова. А вот на замужней женщине Алексис жениться при всём желании не может.

Ладно, идея — неплоха, только стадию «роман» пропускаем. Лучше приводим в дом друга посмазливее…

А где его для начала берем?

Как это — «где»? А дядины знакомства на что?

Стоп. Вот здесь — осторожнее. С сыновьями дядиных друзей тетушка наверняка знакома и без помощи племянника.

Да, правильно говорил Мидантийский Леопард: интриган из Алексиса — тот еще…

Значит, без вариантов — стадион. И лучше с обзаведением друзьями поспешить. А то тетушка медлить не станет — охоту уже открыла.

Алексис рассмеялся, вновь наполняя бокал белым илладийским. Всё же женское внимание льстит. Даже откровенно назойливое и совершенно не нужное. Греет сердце — что уж врать самому себе. Если дама — красива.

Кузина постучала после девяти. В Мидантии в это время беседовать наедине с незамужней девицей запрещено строжайше. Особенно если в комнате есть кровать. Или диван, или софа.

Будто средь бела дня, с замужней дамой или вдовой уж точно никогда и ничего произойти не может. А кровать нельзя заменить креслом. Или столом.

Какое все-таки счастье, что здесь — Квирина! С ее раз в квартал меняющимися императорами, общими стадионами и свободой бесед наедине. Хоть вечером, хоть утром, хоть ночь напролет…

Сестренка принесла целый поднос корзиночек по-сантэйски. Алексис по достоинству оценил любезность. Сама Валерия сладкое ненавидит, предпочитая фрукты. Любые. Особенно гранаты. Яркие, спелые… как губы мачехи. Платья у нее светлее. А вот у самой кузины…

То-то в комнату гостя слуги любимых плодов Валерии занесли три вазы… А вот корзиночек — ни одной. Наверное, посчитали, что мужчине незачем.

Очень не по-квирински, кстати. Хотя дядя всегда был со странностями.

Итак, обмен состоялся. Валерия с удовольствием разломила кроваво-алый ужас — аж смотреть терпко. А Алексис впился зубами в любимое засахаренное лакомство.

И все-таки счел нужным выяснить квиринские правила приличия для юных девиц. И различия с мидантийскими. В тонкостях.

— Не бойся! — рассмеялась сестренка. — Во-первых, ты прав: жениться на мне после этого разговора ты не обязан. С тех пор, как у нас пошла императорская чехарда, — все прежние правила полетели к змеям.

— А если чехарда прекратится? — уточнил Алексис.

Не то чтобы он совсем против брака с кузиной… когда-нибудь. Но вот скоро… да еще силком!

— А некоторые старики и долдонят, что прекратится. И не пускают дочерей даже на улицу — не то что на стадион.

— А тебя пускают?

— Попробовал бы кто не пустить! — фыркнула Валерия. — Так что я туда хожу. И моя репутация для будущих времен уже безвозвратно утеряна. Навеки.

Звонко рассмеявшись, кузина потянулась к графину и дерзко плеснула полный бокал неразбавленного. Смелая девушка — смелее многих вдов.

— А во-вторых? — напомнил мидантиец, подливая и себе.

Пить в обществе Валерии — куда приятнее, чем в дядином. И в отличие от тетиного — безопаснее.

— А во-вторых, — еще звонче рассмеялась кузина, — отец по вечерам не просыхает в кабинете. А мачеха еще три часа назад умотала на прием. Вернется утром. Часам к семи-восьми. Так что можешь спать спокойно — никто ночью не вломится.

Надо бы радоваться. А Алексису вдруг стало не по себе. Муторно как-то и тошно. И почему-то жалко Валерию.

Хотя, с чего жалеть? Сестренка — куда счастливее запертых по особнякам и поместьям мидантийских девиц. И девиц всех прочих стран.

Кроме разве вольного острова Элевтерис.

— Тебя еще не вывозят в свет? — поинтересовался юноша.

Знал бы отец, чем сейчас занимается сын, — за голову бы схватился. Полугода не прошло, как попался с той вдовой, — и уже распивает вино, запершись в одной комнате с незамужней девицей. В спальне! Вдобавок — в час, когда почти вся Квирина уже дрыхнет сном праведников.

— Нет. — Валерия определенно любит смеяться. Знает, какой у нее красивый голос и как ей идет улыбка? Осторожно, Алексис! — Но у нас «еще» не говорят. В Сантэе могут вывезти и в одиннадцать.

Как же странно она улыбается — губы, ямочки на щеках. А глаза — нет. Огромные черные глазищи.

Не такая уж у тебя веселая жизнь, сестренка. И не слишком-то радует тебя твоя «свобода». Это ведь еще и одиночество. И тоскливые вечера в пустом особняке. Не всегда ведь здесь гостят болтливые кузены.

— А с мачехой ты на приемы не ездишь? Или она и не предлагает?

— Почему — предлагает. — А вот теперь улыбка исчезла. Стерлась. Зато наметились жесткие складки возле губ. Слишком жесткие для ее лет. Почти как у Гизелы. А сами губы сошлись в одну линию. Тонкую. — Предлагает. И отец настаивает. С каждым днем — всё чаще. Я сама не хочу.

— Почему⁈ — В Мидантии половина девиц душу бы Темному заложили за возможность выехать в таком возрасте. Да еще и без отцов. — У вас же полная свобода. Никто косо не посмотрит.

— Как тебе сказать, Алексис… — закушенные губы, нахмуренные брови. И очень серьезные глаза. — Свобода — это возможность делать то, что хочешь сам, а не то, что хотели бы на твоем месте другие.

Она права. А вот у Алексиса не хватило в свое время ума понять многое. Например, что если в политические интриги влезть можно — это еще не значит «нужно».

— А что ты делаешь на стадионе?

— Бегаю, — легкое пожатие точеных плечиков. — Метаю диск. Из лука стреляю. Фехтую.

— И… как?

Из всех виденных Алексисом женщин фехтовала только Мидантийская Пантера. И даже она вряд ли развлекалась на досуге стрельбой из лука. Предпочитала пистолет. Он эффективнее.

— Первое место в возрастной группе до двадцати лет.

— А в каком виде спорта?

— Во всех.

Алексис, не удержавшись, присвистнул. Громко.

— Это не совсем честно. У меня преимущество. Папа раньше нанимал мне учителей… до того, как женился на Клодии.

Любопытно, сколько мужей успела сменить мачеха прежде?

— Валерия, а у вас… вы действительно на стадионе только бегаете и диск метаете?

— И фехтуем, — знакомая улыбка вернулась на хорошенькое личико.

— И фехтуете? — подыграл он.

— А что еще мы должны там делать?

Прекрасно она всё поняла. Вон как лукаво ухмыляется. Даже глаза уже не так серьезны.

Или это вино начало действовать? Наконец-то. Судя по тому, как медленно пьянеет Валерия, — неразбавленное хлещет далеко не впервые. Прежде компанию дяде составляла она? Или разбавляла тоску в одиночестве?

— Ну я бы на вашем месте обязательно с кем-нибудь познакомился, — подыграл кузине Алексис.

Сейчас она заявит, что, конечно же, знакомится — у нее полно подруг.

— Так тебе всё и скажи, кузен! — рассмеялась сестренка. — Вот поедем туда завтра — и знакомься, сколько влезет.

— А у вас это действительно разрешено⁈ — Может, и в самом деле закусить гранатом? Пожалуй, слишком много сладостей — это уже перебор. — Вот так — открыто?

— Слушай, кузен, ты откуда прибыл? Из Мидантии или из Эвитана? Может, прямо из его северных провинций? Или и вовсе — из Союза Свободных Городов?

У Алексиса отлегло от сердца. Здесь будет-таки весело!

— Только мой тебе совет, — вдруг вновь посерьезнела кузина. Будто облачко набежало на высокий, чистый лоб. — Не вздумай где-нибудь знакомиться с виргинками.

— А что, здесь за интрижку с монахиней тоже схлопочешь месяц тюрьмы? Или солидный штраф?

Который платить точно нечем. Не дядя же раскошелится.

— Смертную казнь схлопочешь. И не самую быструю.

Кузина не шутит? Точно не шутит?

— И для себя, и для виргинки. Привыкай. — Улыбаются губы — и уже привычен странно серьезный взгляд. — В Сантэе ничего не делают наполовину.

— Как в Илладэне? — фыркнул Алексис, пытаясь разрядить обстановку.

Так хорошо сидели…

— Нет. В Илладэне люди проще… и добрее. А здесь грешат до упора и каются тоже до абсурда. И не за свой счет.

— Тебя не назовешь патриоткой родины, — ухмыльнулся юноша. Ловко ухватывая очередную корзинку.

Всё же гранат был плохой идеей. Аж скулы свело.

А кузина заметила. Вон как ухмыляется.

И вообще самое время подлить. Себе и Валерии. Чем больше они опустошат бутылок — тем меньше достанется дяде. Значит — делают доброе дело.

— А я ее не выбирала! — уж вовсе не на свой возраст усмехнулась девушка. — Семью, родину и происхождение не выбирает никто.

В Мидантии девица не смеет выбрать, даже куда сегодня поехать. Воистину, слишком много свободы — это уже не свобода. И семью захочется другую, и страну…

Разговорить кузину под бутылку белого оказалось несложно. Вот только не отделаться от мысли, что изучали тебя самого. И даже что-то выведали. И немало.

Не про политику, конечно… И уж, избави Творец — не о Мидантийском Скорпионе с Мидантийскими же Леопардом и Пантерой.

А вот что вовсе ты не ищущий любовных приключений лопух… И что попался вовсе не на очередной альковной связи с очередной смазливой вдовушкой.

Не только на ней.

— Ладно, думаю, мне пора, — легким, плавным движением поднялась Валерия.

А Алексис почему-то ждал резких, угловатых повадок — в стиль характеру. Ах да — она же фехтует. И, похоже, действительно неплохо.

Интересно, а к танцам кузина относится как?

— Спокойной ночи, Алексис.

Залпом осушенный бокал. Крепкое кислое вино под терпкий гранат. Вряд ли она вообще хоть когда-нибудь морщится.

— А я думал — еще поговорим. С тобой так интересно. Ты совсем не похожа на других девиц, — не удержался юноша от привычного комплимента.

Банального. И пролетел вхолостую.

— Это ты завтра будешь говорить тем, с кем на стадионе познакомишься! — фыркнула Валерия. Она действительно не похожа, а он этого не учел. — А сейчас — ложись спать. Иначе утром вовремя не встанешь.

— Вовремя? — навострил уши юноша.

Вставать до полудня он как-то не привык. Равно как и ложиться раньше первых петухов. Зачем, если все балы — ночью?

— На стадион ходят с раннего утра, — одарила его очередной улыбкой девушка. — В жару там делать нечего — стадион не на побережье. А ночью тьма хоть глаз выколи.

Значит, те, кто гуляют по ночам, — туда не ходят. Или ходят не каждый день.

Впрочем, что таким как Клодия делать на стадионе? Новых любовников проще в других местах найти.

— До завтра, кузен. Если не будешь готов к семи — уйду без тебя. Учти.

— Не терпится пофехтовать? — не удержался мидантиец. — Или увидеть подруг?

— И то, и другое.

Ты не смутилась, прелестная, слишком юная кузина. Но наверняка ходишь туда не только ради спорта и подруг. Или во имя иллюзорной свободы делать, что самой хочется.

А вот ради чего — это Алексис скоро узнает. Завтра.

А заодно нырнет в новую жизнь. Как очень верткая рыба. Просто мечтающая сбросить прежнюю опостылевшую чешую.

И обрасти свежей.

3

Стук лошадиных копыт, темнота кареты, заплаканная Кармэн и отчаяние, отчаяние, отчаяние!

И вина. Бесконечная, как одиночество.

Разве Элен могла удержать Арабеллу? Неужели нужно было вцепиться ей в подол? Обеими руками? И орать погромче?

Так Белла могла и рот заткнуть. И связать, да еще и оглушить. Дочь Кармэн Вальданэ — крепче и сильнее хрупкой Элен Контэ.

Она и сама тревожится за Арабеллу, но кто виноват, что та сбежала? Сама Элен никогда не поступила бы так с родными и друзьями… С любящей матерью!

Впрочем, разве у Элениты есть родные? Замужней сестре она не нужна. Та даже на письма отвечает одним листом.

А кроме Жанны в живых остался лишь брат. Да и с тем они вряд ли еще хоть когда-нибудь увидятся! Элен никому не нужна, и на нее всем плевать! Если бы это она сбежала вместо Арабеллы — никто б и не заметил.

Эленита жалобно всхлипнула. Что, конечно же, осталось незамеченным — и Кармэн, и графиней Берри. Да и прочими…

Конечно, кому какое дело до какой-то там баронессы Контэ? Хоть залейся она слезами! Вот если бы разревелись Элгэ или Александра — тогда другое дело, но их здесь нет.

— Элен, милая, — Берри все-таки соизволила положить полную руку ей на плечо. — Не убивайся так — никто тебя не винит.

Так, значит, теперь страдать можно — только если тебя обвиняют? А что ты одинока, напугана, на тебя только что наорал любимый человек — это всё ерунда? А что у Элениты еще и пропала лучшая подруга?

А ведь Арабелла и в самом деле где-то — одна-одинешенька! И ей наверняка грозит опасность… Или…

Нет, не могла она умереть, не могла!

Элен разрыдалась еще горше.

Глава 3

Глава третья.

Аравинт.

1

Серое небо — первое, что он увидел, когда открыл глаза. Серое, унылое небо, затянувшее светлый лик сплошной вуалью набрякших неотвратимым дождем туч.

У беглеца еще два дня. За это время ливень может прекратиться. И тогда Грегори Ильдани успеет высушить порох.

Кто придумал, что за гранью жизни лежат Светлые Сады или Бездна Вечного Льда и Пламени? Смерть — это просто непроглядное серое марево. Безысходно-унылое и беспросветно-серое. Отрезающее от мира живых бесконечной стеной дождя. А тот начисто стирает все следы.

Что скажут летописцы о Грегори Ильдани? Да ничего. Раз уж они его отца-героя успели обозвать «мятежником против законной власти»…

Да и чего стоит сын великого Арно Ильдани? Не герой, не полководец. Дай ему даже сотню людей — он и командовать толком не сумеет. Даже Виктор — лучший принц. Судьба походя наградила недостойного. А потом осознала ошибку — и отняла всё. Вместе с жизнью. И не только его собственной.

Выражение «промок до нитки» — уже не про Грегори. Кажется, он сам давно превратился в воду. Ледяную. Бывший мятежник и узурпатор поежился — и тут же обругал себя слабаком и нытиком. Арно Ильдани и внимания не обращал на такие мелочи.

Можно попытаться укрыться в какой-нибудь крестьянской скирде. Вот только никаких скирд и крестьян поблизости нет. А деревья не спасают…

Как же им, наверное, тоже холодно и сыро!

2

Говорят, капля точит камень. Так что такое для дождя шалаш из веток? Были бы они хоть хвойными — как в Лиаре! Но в Аравинте ни ели, ни сосны не растут.

— Леон, костер жив! — Витольд, пригнувшись, влез в шалаш с дымящимся котелком наперевес. И лыбится неизвестно чему. Нашел повод!

Лорд Таррент горько вздохнул. Больше травяного настоя на пустой желудок — пусть хоть сто десять раз горячего! — хочется только вылезти к упомянутому костру. Для проверки его «живости».

— Выпей — хоть согреешься! — Вит накинул на Леона запасной плащ. Тоже сырой.

Армия беспощадно точащих ветки капель сочится сквозь щели. Пикирует на уже и так промокших путников, на служащие подстилкой ветки. И на порох наверняка — тоже.

Хотя появись здесь враг — Леона сейчас можно брать голыми руками. Да хоть убейте! Только дайте сначала высохнуть и отогреться! И накормите чем-нибудь горячим…

Зашуршали прошлогодние листья — Вит пристроился рядом.

— Ничего, скоро ближайшая деревня. Там скирды с сеном будут.

Скирды — это хорошо. Скирды внутри сухие… Там не м-м-мокро и не х-х-холодно!.. Наверное.

— Мы в Аравинте, Леон! — Тервилль на своей земле действительно оживляется на глазах.

Вот только юный лорд для себя никакого повода скакать кузнечиком не видит. Третий день льет взбесившийся дождь — в этом хваленом, якобы теплом Аравинте! А Леон здесь без эскорта, без палатки, без нормальной еды! Не сухари же таковой считать. Размокшие! И столь же размокшее вяленое мясо.

Дождь барабанит по ветвям деревьев, по оставшейся позади реке, по промокшим веткам шалаша. Заливает костер, одежду, порох… прошлую жизнь!

Любоваться детской радостью Витольда невыносимо! Хочется наорать, брякнуть что-нибудь обидное, стереть с его лица эту кретинскую улыбку! Ирия в детстве улыбалась так же — когда обгоняла брата в лихой скачке «вон до того холма». Сестры больше нет, нет отца, нет и дороги в родной замок! Ничего уже нет.

Это Витольд возвращается домой. А Леону суждена лишь горькая участь вечного изгнанника! Отщепенца. Обреченного до конца дней своих тосковать о прежнем потерянном счастье! Об украденной у него жизни…

И вряд ли Леон хоть на миг сомкнет глаза в эту ночь. В такой-то промозглой сырости! И в холоде! Хуже только в тюрьме. Или в каком-нибудь северном монастыре…

…Очнулся он резко, внезапно, с захолонувшим сердцем.

И первое, что увидел, — бледное, встревоженное лицо Витольда. Ночи в Аравинте — темные и в Месяце Заката Весны. Чернильно-непроглядные. Так почему же друга видно так отчетливо? И что это за багровые отбле…

— Леон, проснись. Зарево над лесом. Совсем близко!

3

Дым на горизонте оптимизма не внушает. И как напоминание об очередной вине в гибели невинных людей, и как помеха в пути. Мародерам в плен не сдаются — сдаются военачальникам. А значит — дым придется объезжать. И не вмешиваться ни во что. Читай: не пытаться спасти мирных жителей. Потому что труп ставшего причиной войны принца должны видеть не только перепившиеся грабители.

И подтвердить, что видели.

Раскисшая дорога, серое небо, унылая морось дождя. И черные клубы дыма! В Ильдани часто жгли костры. И в Аравинте.

Ну чего застыл, езжай!

Путь до пылающей деревни показался раз в десять длиннее, чем от Ильдани до Лютены. Дым усиливается, а промозглый ветер доносит явственный запах гари. Конь встревоженно замотал головой — почуял соплеменников. Ничего, в деревню въезжать нельзя в любом случае, а издали его никто не услышит.

Вот только… рановато ты волнуешься, друг каурый в яблоках. А значит, ветер в лицо — не самый удачный вариант. Потому как означает — подъезжай, кто хочет, сзади.

Развернув коня, Грегори осторожно пустил каурого по своим следам. Конь забеспокоился сильнее. Так и есть, а жаль…

Враг — если это он — едет теперь навстречу.

4

«Враг» даже толком не маскировал следы. То есть пытался, конечно. Но во всём цветнике Кармэн в воительницы годилась одна Элгэ Илладэн. А Арабеллу отец не слишком-то и учил. Предпочитал тратить время на тренировки сына и той же Элгэ. Лучших. Потому что — какая из Беллы напарница Виктору?

Но на что годен сам Грегори — если за ним уже четыре дня след в след едет девчонка? Пусть не салонная барышня, но всё же — дочь герцога, воспитанная в мирном поместье.

За сыном лучшего полководца Эвитана. Олухом, совершенно зря удостоенным звания лейтенанта!

Потому и конь так расплясался — гривастую подружку узнал!

Белла — в мужском наряде, при шпаге и пистолетах. Волосы — под мушкетерской шляпой.

Выглядит решительной, уверенной и абсолютно несговорчивой. Темный и все змеи его!

Грегори едва не расхохотался — сам над собой. Впору поздравить себя с очередным «достижением». Вполне достойным предыдущих. Достойно их венчающим.

Ну что предпочитаешь, Грегори Ильдани? Сдаться эвитанцам вместе с девушкой? Или силой отконвоировать ее назад?

Есть еще третий путь — попытаться Арабеллу уговорить. Это совсем ненамного труднее, чем убедить Эрика Ормхеймского бросить к змеям войны и удалиться в арсениитский монастырь. Чтобы посвятить дальнейшую жизнь переводам философских трудов с мертвых языков.

А еще можно загнать туда же принца Гуго. Чтобы бросил пить и принял целибат. А до кучи — раскаялся.

— Грегори, прости, но обратно я не вернусь! — Белла наверняка сейчас дико гордится собой. Красивая, умная, смелая… И так долго ехала незамеченной! — И не пытайся меня переубедить.

— Не буду, — вздохнул Грегори. — Тем более что на слово я тебе не поверю…

Черные очи вспыхнули неприкрытой обидой. Копия материнских. В детстве Грегори был влюблен в Кармэн. В нее влюблялись все…

— … да и отправить тебя одну в часе езды от мародеров я не могу. Поэтому отвезу тебя домой сам.

Теперь два раскаленных угля не просто пылают. Белла вся превратилась в сплошное замешательство. В будущий вулкан. Вот-вот взорвется.

— Но…

— И уговаривать мне тебя некогда. Если не заметила — здесь, рядом, уже жгут деревню. Едем!

Арабелла, может, и продолжила бы изображать статую «героиня верхом на лошади». Но когда повод угодил в руки к Грегори — мигом очнулась. На сей раз в двух агатовых омутах плеснулась неприкрытая злость:

— Грегори, я поеду с тобой! Я всё равно убегу!

— У меня нет времени с тобой спорить! — он развернул-таки ее лошадь. Несмотря на злые, бессильные попытки девушки вырвать повод. — Мы едем назад. Немедленно.

— Это ты из-за Константина! — слезы брызнули градом. Злые слезы, злые глаза, красивое злое лицо. — Я бы всё равно за него не вышла! Потому и убежала… С тобой! Знаю: я — предательница, дура, дрянь, прости меня!.. Что мне сделать, чтобы ты разрешил поехать с тобой?

Отпустила поводья. Чтобы намертво вцепиться в его руку двумя своими. Отнюдь не слабыми.

— Куда — со мной⁈ — Грегори вдруг осознал, что кричит. Вполголоса и на полном надрыве. — Ты что, не поняла, куда и зачем я ехал? Или решила, я сбежать пытаюсь? Я собирался сдаться! А ты — куда? Туда же⁈

— Ты⁈ Сдаться⁈

— Так. Выходит, ты посчитала меня удравшим трусом? И решила сбежать за компанию?

Да замолчи, дурак! Заткнись и дай ей вставить хоть слово.

— Я думала, ты просто решил уехать!.. — Арабелла захлебнулась слезами. — Не сбежать! Уехать, чтобы нас перестали преследовать. Чтобы оставили в покое. При чём здесь т-трусость⁈ — борется с рыданиями она уже с трудом! Губы не слушаются.

Грегори, ты — бесчувственный чурбан, но так даже лучше. По крайней мере, не отбирает повод и послушно едет рядом. Без серьезных возражений.

— А з-з-зачем ты с-собирался с-сдаться?.. Они же… они же у-убьют т-тебя! Или п-потребуют, чтобы м-мы сдались — в обмен на т-твою ж-жизнь!.. И нам прид-дется…

— Я собирался не сдаваться, а застрелиться! — угрюмо буркнул бестолковый сын Арно Ильдани.

— Оп-пределись уже, наконец, что именно ты с-с-собирался! — окончательно разозлилась Арабелла. Аж слезы высохли. Разом. — Сдаваться, стреляться или сам их п-перестрелять. В одиночку!

— Что бы ни собирался — теперь об этом говорить поздно, — процедил Грегори. — Потому что мы едем назад.

Если их еще дождутся. Если станут дожидаться… И что тогда будет с ожидающими⁈

Единственная надежда на благополучный (относительно!) исход — попытаться прилично обогнать армию. Хоть на сутки. Пока ее голова жжет деревню (будем надеяться — уже оставленную жителями), а хвост плетется сзади.

— Белла, повторяю: кто куда собирался — уже неважно. Мы возвращаемся как можно скорее. И не спорь! На это времени нет совсем.

Глава 4

Глава четвертая.

Аравинт.

1

Клубы чернущего дыма застили горизонт. Горят избы, плетни, хлева.

Заполошный вой собак, одиночные выстрелы и хрип… Обрывается очередная собачья жизнь.

Чернеют человеческие фигуры — зловещие в отблесках чудовищных костров. Громкая ругань доносится даже сюда — под своды деревьев. Такие хрупкие… И почти прозрачные. Стоит кому-то приглядеться, прицелиться, подать роковой сигнал…

Что-то не так. Что — кроме того, что Леон угодил в Бездну Вечного Пламени⁈

Почему не кричат люди?

— Витольд! — юноша в ужасе обернулся к товарищу по злоключениям. Ненормальность происходящего туманит разум, напрочь сбивает мысли, вгоняет в дикий, животный ужас! Нужно убираться! Как можно дальше! Немедленно — пока их самих не пристрелили вместе с несчастными деревенскими псами! — Витольд, где люди⁈

— Успели уйти, — Вит успокаивающе сжал плечо друга.

Стало чуть легче, но только «чуть». Нужно бежать! Куда угодно — хоть обратно в Эвитан! Подальше от этой хмари, сырости, ужаса!

Дома — теплый замок, послушные слуги… Полина! И безопасность!

Почему Леон раньше этого не понимал?

— Давай тоже уйдем! Если нас заметят… Мы же их видим — почему они не могут…

Как же его убедить⁈

— Потому что пьяны, хотя бы. Не волнуйся, нас не видно. Но мы уходим, успокойся.

Уговорил-таки!

Лес показался родным — хоть каждое дерево обнимай! Лес защищает от врагов. С каждым шагом — всё больше берез, кленов и вязов между Леоном и горящими домами, издыхающими собаками… и безжалостным врагом! Между Леоном и смертью.

Люди ушли, а собак бросили. Его самого тоже бросили — как последнюю собаку. Все ушли… умерли или предали.

Лес защитит… или тоже предаст. Никому нельзя верить. Здесь ведь не Лиар. Ни елей, ни сосен. Разве можно по-настоящему спрятаться среди тонкоствольных аравинтских кленов и вязов⁈

Да еще и настолько мокрых?

2

Сколько уже времени они бегут? Минуты три-пять добирались до лошадей — привязанных в чаще. И каждый миг Леон обмирал от ужаса, что любой из скакунов освободится от тряпки и выдаст беглецов пронзительным ржанием.

Потом — ехали лесной тропой. Час, полчаса? Или и вовсе — четверть, просто время растянулось до бесконечности?

— Вит, зачем мы вообще там задержались? В деревне? Надо было убираться сразу!

— Потому что я должен был понять, что не так.

— Жителей там не было — ты же сам сказал…

— Жителей — да. Но это как раз — хорошо, а не плохо. — Почему он спокоен? Почему Витольд Тервилль всегда так спокоен⁈ — Это не солдаты Эрика.

— Почему?

Какая вообще разница — Эрика они, Всеслава или личный гарнизон Бертольда Ревинтера? Любые убьют!

— Ты их форму видел? — хмуро уточнил Витольд.

— Не приглядывался.

Делать ему больше нечего!

— Ты, может, и не приглядывался. А я эти розово-голубые тряпки где угодно теперь узнаю! Деревню жгут люди Гуго Амерзэна. Точнее — выродки Амерзэна. А значит — дело совсем плохо.

Ничего не понятно.

— Подожди, Вит, ведь все говорят, что гарнизон принца Гуго никуда не годится?

— Абсолютно никуда. Умеют только пить, грабить, нападать кодлой на одного и насиловать женщин! — Витольд выругался похлеще лиарских конюхов и пояснил:

— Принц Гуго — первейший трус Эвитана.

Первейший трус Эвитана — дядя Ив, выставивший на улицу родного племянника. Тот, кто, побоялся избавиться от Леона лично, зато отослал к какому-то головорезу. А вдогонку пригнал по следу второго головореза — секретаря с бандой подельников.

Но спорить с Витом — глупо. Для каждого свой враг — первейший.

— Если здесь Гуго с его шайкой — значит, Мидантия бросила Аравинт на произвол судьбы. Прости, Леон, я привел тебя вместо дома прямо в Бездну Вечного Льда и Пламени.

3

Цокот лошадиных копыт Грегори расслышал первым. Порох — как в воде искупался, но есть еще шпага и кинжалы. Если беглецов обнаружат — у Беллы будет время уехать. А сам изгнанник и так жить не собирался.

За повод — коня Арабеллы. И вон в тот ельник! Может, еще не заметят.

Свой плащ — на голову коню. Плащ девушки — отдала без возражений — достался ее кобылице. Грегори только успел поймать удивленный взгляд двух глубочайших лиловых глаз.

Ближе, ближе… Кажется, вот-вот заливистое ржание разрежет неподвижный воздух!

Вряд ли. Те ведь тоже наверняка тряпками морды коням замотали. Если не совсем дураки. Солдаты как-никак.

А вот и нет. Не осторожные. И не солдаты. Во всяком случае, не закаленные в боях ормхеймцы. Потому и выехали на поляну, толком не таясь. Видны теперь — как на ладони.

Грегори осторожно тронул каурого, подав Белле знак держаться позади. Послушалась бы еще!

Вит — свой, но вот незнакомый парень с ним… Еще пальнет с перепугу!

Хорошо, что Витольд вырвался из эвитанской западни. Но, во имя Творца, где Александра⁈ Неужели осталась там⁈ В плену или…

Подъехать незамеченным удалось почти вплотную к поляне. Осталось только морду конскую из кустов высунуть. Пусть поприветствует физиономии других коней. С расстояния в три корпуса. Ближе не получится.

Повезло вам, ребята, что в кустах — ни одного вражеского стрелка.

— Вит.

Обернулись оба, Витольд — быстрее. И за оружие схватился на пару мгновений раньше. Значит, его спутник — и вовсе необстрелянный. На вид — совсем мальчишка, но Конрад Эверрат в эти годы уже был мастером клинка. Выигрывал у Грегори три раза из пяти. А иногда и четыре из шести.

— Леон, это — свои.

Леон? То-то парень смутно кого-то напомнил. Вот кого!

Что здесь делает сын Эдварда? И где сам лорд? Его же простили, позволили вернуться домой…

— Грегори, что ты здесь?.. — переключился Вит на Ильдани. — Белла⁈

— Некогда, уезжаем! Все разговоры — по дороге. — Грегори привычно потянулся к поводу… но Арабелла и сама пришпорила коня. Первой.

Спорить и скандалить при Вите и незнакомце не собирается — уже хорошо.

— Мое почтение прекрасной Арабелле! — прямо в седле отвесил галантный полупоклон Витольд.

Глава 5

Глава пятая.

Аравинт.

1

Леон предпочел бы сейчас оказаться как можно дальше. От всего! Уж точно — от смертельно опасной скачки через лес. И от армии мародеров позади — до боли напомнившей такую же в Лиаре!

А еще — от странно неправильной ситуации. Леон слишком устал. Он больше не хочет и не может убегать, прятаться, дрожать за свою жизнь! С него хватит!

В Аравинте их с Витом должны были ждать друзья, покой и отдых. А вместо этого юный лорд Таррент угодил во второй Лиар! Только здесь — не приходится ждать помощи отца, который пусть с опозданием, но придет за сыном. Спасет!

Угрюмый темноволосый парень оказался принцем Грегори Ильдани. Это из-за него отец погубил всю семью? Его собирался садить на трон? Да даже из Леона король получился бы лучше.

А девчонка с упрямо сжатыми губами — принцесса Арабелла. И это тоже — совсем неправильно. Потому что принцессы не убегают из дому. И не ведут себя так, что Ирия обзавидуется.

Лиар и Аравинт — что изменилось? Безжалостное прошлое нагнало и дружески хлопнуло по плечу. Опять — армия, опять — мародеры. Теперь Леона схватят и снова повезут в Лютену! Плаха, топор, смерть…

Нет! Не может быть, чтобы всё закончилось вот так! Живут же мерзавцы, подлецы, негодяи, шлюхи, бесчеловечные матери, взбалмошные эгоистичные девицы! Живут даже дряхлые, больные старики. Так почему именно Леон должен умереть так рано⁈

А может, он уже сошел с ума? И этих последних лет кошмара просто не было? И все они — отец, мать, Эйда, Иден, даже Ирия — по-прежнему живут в Лиаре? Одной пусть не самой лучшей, но семьей. И это — тот самый год, только восстание не захлебнулось в крови. Сейчас — лето. Летом и в Лиаре не бывает снега. Разве что в самые холодные годы.

И дождь там льет чуть не каждый день. А порой — и сутками напролет.

Где-то жив отец, и он не пришел сдаваться. Потому что проклятый Тенмар все-таки вывез их из Лиара. И сын Эдварда Таррента теперь скитается по лесам с самой зимы. Его не захотел укрыть у себя дядя. Ив Кридель ведь не присоединился к восстанию. Дядя предал семью сестры. Собственное спокойствие ему дороже…

— Что с тобой. Леон? — бледное-бледное лицо Витольда.

Конечно, с чего ему быть румяным? Их же ищут каратели Бертольда Ревинтера!

Да что происходит⁈ Юноша отчаянно затряс головой. Деревья кривляются в издевательском танце. Насмешливо выгибают черные стволы в зеленом мареве листвы.

— Леон? С тобой всё…

Нет, он не сошел с ума. И это — не Лиар! С чего бы там оказаться принцу Ильдани? Да еще и с принцессой (или все-таки герцогиней?) Арабеллой? Этой странной взбалмошной девицей? Не приволок же их Тенмар с собой…

А если они только мерещатся? Такое ведь тоже бывает. С рехнувшимися…

Дорога не собиралась заканчиваться. Ни после полудня, ни вечером. Уходили на рысях, привалов не делали. И под конец Леон уже мало что соображал.

Кажется, его коня порой брали в повод. Кажется, Витольд. И, кажется, сначала он еще твердил свое: «Что с тобой, Леон?» Потом — перестал.

Потому что с ним — всё плохо. Просто паршиво. Невыносимо!

А проклятая зелень всё плыла и плыла перед больными глазами. Пока не размахнулась и не врезала Леону в лицо…

2

Мокрое. Холодное. Течет. Со лба к вискам. И от ледяной воды бьет озноб!

Леон потянулся к проклятой, набухшей сыростью тряпке. Не открывая глаз — потому что это очень больно! Очень.

Что-то жесткое колет снизу. Будто еловый лапник накрыли плащом. Но хоть сухим!

А сверху — плащ. До самой шеи. Такой тонкий — совсем не спасает от холода. Зато — тоже высушенный.

— Очнулся! — голос Витольда. Кажется, обрадованный.

Это — Аравинт. Опять он. Мокрый, промозглый, опостылевший до вечной боли в висках.

И сейчас Леона заставят вновь куда-то ехать — сквозь режуще-зеленый туман.

Нет!

Какое серое небо… В красных крапчатых пятнах. Густых, тяжелых.

— Леон, извини, ладно? — Вит склонился над ним, виноватое лицо заслонило мрачную серость. А пятна остались. — Я не подумал, что ты совсем недавно был ранен…

Вот именно! А его — по лесам таскают… По сырым!

— Прости. Ты как?

— Плохо! — простонал Леон.

— Нам нужно передохнуть подольше. Леону совсем худо. Он не может ехать.

— Вит! — Это принц Грегори. — Мы и так застряли почти на сутки. Еще немного — и нас обойдут даже гуговцы. Угодим в кольцо. Ты хочешь в плен? Я — нет, а Арабелла — тем более.

— Грегори, прости, но ранен — не ты!.. — осекся.

Почему?

— Вит, ты забыл⁈ — А эти злые нотки — принцессы. Которая Арабелла. И еще хуже Ирии. — Когда Грегори был ранен — его везли, привязав к седлу! Со свежими ранами. Истекающего кровью!

— Белла… — Опять принц. Заскромничал? Небось, на самом деле девчонка преувеличила втрое. Если не вчетверо. С беспардонными девицами такое бывает. Ирия тоже наверняка врала почти всё. — Хорошо, останемся до утра. А на рассвете — едем.

Рассвет наступил куда раньше, чем Леон надеялся. Едва успел более-менее согреться и задремать — как уже пришлось подниматься. И снова лезть в проклятущее седло! На ледяном ветру.

Лошадиные бока — хоть теплые. А рысь понемногу укачивает. Юноша устало прикрыл глаза…

Из сна его выкинуло мгновенно. Что опять не так⁈

Остановились. Только кони перетаптываются на месте. Лошадь Леона дрожит всем телом. Еще немного — и его самого затрясет! Опять. Чего доброго — и лихорадка вернется!

А принц Грегори — еще свихнутее Вита! Потому что замерли они у очередной деревни. Бывшей. Среди не таких уж частых деревьев.

И теперь сквозь просвет любуются на дымящиеся развалины! Давно покинутые жителями.

Леденящий вопль напрочь опроверг последнюю мысль. Лошадь резко вскинулась — только чудом не сбросила Леона. Вит едва успел перехватить повод.

Ненормальная принцесса тронула коня вперед. Первой. Более умный принц перехватил ее поводья.

Хотя нет — умный сюда бы вообще не сунулся!

— Ей нужна помощь!

— Там наверняка мародеры! — не выдержал Леон. Полушепотом.

— Белла в любом случае остается! — изрек Грегори. — Мы с Витом съездим вдвоем. Это не обсуждается.

Все-таки рехнулся. Принцесса-то — ладно, она такой и была…

— Вы меня с Леоном оставите⁈ — взбеленилась окончательно озверевшая от безнаказанности девица, зыркая злющими глазищами. Точно — почище Ирии и маменьки вместе взятых! — Он что, сумеет меня защитить? Вы забыли, что он ранен?

— Ладно, едем все вместе, — «смилостивился» Грегори, чтоб ему! — Только держись позади нас с Витом. Леон, ты — тоже. Не с твоей раной геройствовать!

А он собирался? Лорд Таррент вообще-то тронул коня, чтобы отъехать назад. Подальше.

Но теперь деваться некуда.

Вот она, деревня. Даже отсюда бьет в ноздри дымом, кровью, жестокостью! С полпути.

Что же творится ближе?

От домов до леса — широкие луга. Идеальная мишень — додумайся кто устроить засаду! Хоть там, хоть в деревне — любой из десятка уцелевших домишек подойдет. Всего один выстрел из окна…

А остальным — хоть бы хны! Прут и прут вперед. Ладно хоть курки взвели.

Очень это поможет — если там хоть полдесятка врагов ждет-дожидается. А когда это на одну армию (особенно — ормхеймскую!) приходилось всего пять мародеров?

Луга остались позади, но легче не стало. Выстрелить можно и из-за угла. Или схватиться грудь на грудь. Что они тогда смогут вчетвером?

Втроем. Много ли толку от девчонки? Истеричные девицы умеют только портить всем жизнь. А когда доходит до дела — не способны даже взойти на эшафот, чтобы спасти семью от бесчестья!

Леон изо всех сил пытался не смотреть, не слышать, не думать! Но запах гари забивает ноздри… Проклятая вонь! Проклятая деревня и проклятый Аравинт!

Из-за недогоревшего дома надрывно воет уцелевшая собака. Опять. Ранена или просто брошена?

А деревня — мертва. Как тогда, в Лиаре… Леону много раз потом снилось такое, но тогда он хоть мог проснуться!

Неважно! Неважно, что тут произошло, происходит и произойдет! Его, Леона, здесь нет. И никогда не было! Это всё — сон! Ночной кошмар, что развеется теплым, уютным утром. В мягкой, сухой постели…

— Белла, не смотри!

Почему Грегори не промолчал? Тогда не посмотрел бы Леон.

А Арабелла в любом случае вновь послала коня вперед, дернувшись к мертвой. Испугается подобная девица жертв войны, как же!

А взгляд отвести — невозможно!

Девушка на земле — одного возраста с Леоном, Эйдой… и той рыжей из таверны. И тоже — рыжая.

Сине-белое лицо, лиловые клейма синяков, под носом — корка черной крови. Одежда — разорвана…

Нет, лучше смотреть на лицо! Не так страшно…

Лицо. И залитая кровью шея! Почему перерезанное горло всегда выглядит так жутко⁈

А Леон еще мечтал о гвардии, дурак! Пришлось бы любоваться таким в каждую военную кампанию!

Нет уж — подобные ужасы для бессердечных подонков, вроде Тенмара! И бессовестных интриганов Ревинтеров.

Правда, столичных гвардейцев на границу не посылают. А на войну Леон после Лиара и не хотел…

3

Бедняжка еще жива, еще дышит! А помочь ей уже невозможно. И это — всего ужаснее!

Белла уже соскочила с коня. Кинулась перед умирающей на колени, бережно взяла ее руку в свои…

На почти покинутом жизнью лице дрогнули веки. Не меньше четырех ран — горло, грудь, левый бок, живот. Любая — смертельна. Но, может, всё-таки…

— Есть чистая рубашка? — торопливо обернулся Грегори к другу. Руки уже сами тянутся к фляге.

Вит кивнул, открывая суму. И у Ильдани чуть отлегло от сердца. Они сделают всё, что еще в силах!

Дрожат лошади. Мелко трясется Леон. Этот — еще бледнее раненой девчонки. Отводит глаза, стараясь не смотреть на их с Витом бесполезные попытки обогнать смерть.

И на… удивительно спокойное лицо Арабеллы. Как осторожно она уложила раненую к себе на колени…

Тонкая рука гладит спутанные волосы. Губы шепчут что-то успокаивающее. Откуда в тебе это, Белла? Где успела научиться?

Грегори вместе с бинтами и фляжкой уже не нужен. Девочка перестала дышать прежде, чем он над ней склонился. На коленях Арабеллы покоится пустая оболочка. Измученная душа уже вырвалась на волю.

Белла осторожно закрыла умершей глаза. Мягко-мягко.

По щеке дочери Кармэн скатилась слеза. Одна. Впервые за всё это время.

И чуть дрогнули губы.

— Нам пора, — Грегори тронул сестру Виктора за плечо.

— Разве мы не похороним ее?

А вот теперь — полный глубокого отчаяния взгляд. Умоляющий. Снизу вверх, глаза в глаза.

— Нет времени. И тогда пришлось бы хоронить всех.

— Предлагаю отнести погибших в обгоревшие дома и там сжечь. — Вит всегда был рассудителен — не утратил выдержки и сейчас.

— Ты прав. — Мог бы и сам сообразить, сын великого полководца. — Леон, помоги.

— Извините! — парень опрометью кинулся прочь. За угол. Не оборачиваясь. Только на ходу шатнулся к обгорелой стене ближайшего дома.

Ладно хоть на ногах устоял. Уже хлеб.

Потому как — всё ясно. Мертвых они будут носить вдвоем.

Глава 6

Глава шестая.

Конец Месяца Заката Весны.

Мидантия, Гелиополис. — Эвитан, Южная Ланцуа.

1

Мидантия — страна восточной роскоши. Царство пуховых подушек, шелестящих шелков, мерцающего бархата. А внутри — прячут яд острейшие иглы.

За свои тридцать пять лет Его Высокопреосвященство кардинал Евгений был на родине Патриаршей Церкви всего трижды. Впервые — когда его рукоположили, семь лет назад. А последний раз — еще до восстания Арно Ильдани.

И опять успел отвыкнуть от сладких ароматов ядовитых цветов. И удушающих снов вполглаза. В вечном ожидании яда, веревки или сдавливающей голову подушки.

«Подушка» и «душить» — одного корня, как же он раньше не замечал? Когда Евгений вернется в Аравинт — будет спать лишь на твердом, жестком ложе. Как отшельники из Священных Свитков. И — никаких перин, матрацев и подушек. А уж тем более — шелковых и пуховых одеял.

Когда вернется. В милостиво возвращенный под руку Патриархии Аравинт. На свою многострадальную родину.

За всю историю Церкви можно пересчитать по пальцам отлучения целых стран. И ни разу для изгнанной из стада овцы это не закончилось благополучно. Ибо другие овцы немедля рвали ее в клочья крепкими волчьими зубами. Точнее, шакальими.

Хотя нет — на шакалов тоже зря клевещут. Они никогда не трогают своих.

Кто же тогда? Гиены? Кто еще столь мерзок, как некоторые представители рода людского?

И что теперь? Неужели впервые за всю историю — повезло? Или радоваться рано? И теперь — только ждать подвоха, чтобы хоть жизнь продать подороже?

Бархат кресел, шелк подушек, слишком сладкое вино. Слишком благостные картины на стенах. Священные сюжеты из Священных Свитков.

Впрочем, некоторые рисовавший их художник явно понял по-своему. Мученицы у него похожи на блудниц, явившаяся за ними стража — на «котов». А святые… на кого похожи они — лучше не думать.

И кто-то тут еще смеет рассуждать о развращенности двора Вальданэ! А то и Аравинта.

Кардинал Евгений горько усмехнулся. Может, такое жилище ему предоставили как раз как главе Аравинтской церкви? Вдобавок — бывшему?

В политике он разбирается еще меньше своего короля. А король — меньше собственной племянницы. Его Преосвященство понимает это — теперь и здесь! — слишком ясно.

А если добавить, что и племянница отнюдь не блещет политическими талантами…

Воистину: о, Творец всемилостивейший, храни Аравинт! Ибо кроме тебя — некому.

Еще в первую неделю в Гелиополисе Евгению дали понять: Патриарх не желает его видеть.

С послом кардинал Аравинтский никогда не был знаком накоротке. Какие-то надежды внушало лишь то, что граф Кампанья состоял на службе еще у покойного короля Франциска. А тот хоть и был самодуром и деспотом, но при этом еще и сносным политиком. В отличие от своего доброго, мягкосердечного и бездарного сына.

Увы, надежды развеялись как дым. Семидесятитрехлетний Кампанья действительно был когда-то хорошим послом. При короле Франциске.

Но его пора было заменить еще года три назад. А лучше — пять.

Просто Георг Третий не хотел вникать. И имеет милую привычку: что нельзя отложить на завтра — отложим на послезавтра. Авось оно как-нибудь само…

И теперь у кардинала есть в наличии весьма говорливый собеседник. Он с удовольствием делится с «почтительным юношей» подробностями бурной молодости. И зрелости, и старости.

И путает их с окружающим миром.

И ни единого союзника — ввести в курс текущей расстановки сил в Гелиополисе. Здесь уже давно всем плевать на Аравинт — со всех башен дворца. И ладно, если просто плевать. А вот коли что похуже…

При Франциске Железном обязанности резко заболевшего посла выполнил бы умный и толковый секретарь. Увы, прежнего отравили… то есть умер от почечных колик. Еще полтора года назад.

А за какие заслуги повышен в звании нынешний, Евгений гадал недолго. За умение выпивать с патроном. И терпеливо слушать на пьяную голову его многословные рассказы.

Будь у кардинала полномочия — выслал бы в Аравинт обоих. И немедленно. А на их место поставил собственных подчиненных. Хуже не будет — потому что уже некуда. Арсенииты — хоть не дураки, не пьяницы и не лентяи. И умеют выполнять приказы, а не засовывать в долгий ящик.

Увы, полномочий у кардинала нет. И пришлось брать всё в свои руки неофициально. А вдобавок — незаметно.

Если не хочешь скоропостижно скончаться. От почечных колик. Или хватит удар. Невзирая на худощавое сложение и еще весьма нестарый возраст.

Здесь — Мидантия, а не двор балбеса Георга. Воистину — гора родила мышь. Добрую, приветливую, застенчивую.

Родила — и умерла. Оставила отпрыска среди голодных диких кошек.

В мидантийских делах Евгений не понимает ни змея. И его действия могут оказаться смерти подобны. Но если не делать ничего — конец будет точно. Без вариантов. И ему самому, и его Аравинту.

Значит, самый простой расклад — как в картах. Первейший враг — Эвитан. Он же — самый зубастый.

А в Гелиополисе власть делят две придворные клики. Мидантийского Барса и Мидантийского же Скорпиона. Последний — союзник Эвитана (или они так полагают). Давний и проверенный.

Значит, Аравинту сам Творец велел искать помощи Барса Октавиана.

Ничего. Эвитан уже два года так выезжает. На уме кардинала и талантах полководцев. При кретине-короле и полном дураке — одном из Регентов.

Так неужели Аравинт не спасется при бестолковом (но не идиоте же!) монархе? И неглупом (будем надеяться) кардинале?

Октавиан Мидантийский Барс мог утонуть десятки раз. Но выплывал всегда — в том числе и сейчас. В последний раз — благодаря тезке кардинала, принцу Евгению. Если не другу, то союзнику.

А враг твоих врагов — поневоле твой ближайший друг. Ничего, еще повоюем.

2

В нетопленном доме — холодно даже на пороге лета. Если за окном — первые часы послерассветной сырости, а набухшие над горизонтом тучи вот-вот обрушат на землю потоки ледяной воды. Эта весна сходна с осенью — и хорошо.

Много дней назад остывшая печь, чужой дом.

Не спится. Совсем.

Маленький отряд. Три человека. Двое и вожак. Вожачка.

Как же далек ты, Аравинт! Ты стал для Элгэ родиной. Наравне с Илладэном и Вальданэ.

Стал, а она и не заметила.

И теперь ее Аравинт топчут сапоги головорезов Эрика Бастарда. И разжиревших мародеров свинохряка Гуго!

Но это вовсе не причина бежать куда-то еще — не выяснив, что с родными. Да, с ее семьей! С Кармэн, Виктором, Грегори, Арабеллой…

Некая илладийка слишком долго считала по-настоящему своими лишь Александру и Диего. Впредь таких ошибок не будет. Дала бы судьба исправить уже совершенные! Такое ведь выпадает отнюдь не всем. Далеко.

Прекрати! Если мамы и остальных уже нет в Аравинте — значит, у Элгэ есть глаза и уши. Чтобы выяснить дальнейшую судьбу родных. И пара рук в придачу к глупой голове — вытащить семью из беды.

Главное — найти друг друга. Оказаться наконец всем вместе! Дотащить до безопасного места Диего. А потом — вернуться за Алексой.

Октавиан стал любовником Элгэ в первую же ночь после катакомб. И неплохим любовником — даже без скидки на отсутствие опыта.

Как разбираться с двумя возлюбленными — бывшим и настоящим — можно решить потом. Сейчас об этом думать некогда. Элгэ будет верна Октавиану — пока ему нужна. Слишком много он для нее сделал. И для Диего.

Виктор в любом случае останется ее другом. И ни один из двоих — не Алексис Зордес.

Вдова свободна в поступках и в любовниках. Вдова… Что ж, этот брак был первым и последним. Род прекрасно продолжит и Диего. А Элгэ до конца своих дней проносит вдовье кольцо. Несчастный старший сын проклятого Мальзери заслуживает хоть такой памяти.

А еще где-то скоро родится его сын или дочь. Его и той несчастной девушки.

Где Инес и как ее искать? И это — потом. Здесь тоже нужна предельная осторожность. Слишком велика опасность навести на след матери и ребенка Валериана Мальзери. А дорога ли милому дядюшке собственная кровь — мы уже знаем. Мы много чего теперь знаем, о чём предпочли бы остаться в неведении. И уберечь Диего.

Не спится.

Пятый день и пятая ночь. Или шестая — если первой считать дикую гонку до змеиного храма. И бой. Сначала за Диего, потом — за собственную душу.

Не спится…

Чужой дом, и сны здесь — чужие. Элгэ они не принимают. Так тоже бывает.

Где-то след в след идет погоня. Мчит. Валериан Мальзери не просто лишился жертв и не сумел отнять древнюю силу другого рода. Он потерял обоих сыновей. И теперь сделает всё, чтобы вернуть последнего. Неважно, для чего — хоть чтобы своей рукой прикончить.

Вернуть одного и отомстить за другого. Но не себе и не уцелевшим жрецам. Их ведь еще наверняка топчет землю немало. Этот храм — не единственный в подзвездном мире.

Но жуткая месть предназначена той и только той, что сорвала планы хитроумного, абсолютно всё просчитавшего интригана. А если это не так — значит, Валериан Мальзери умер. И его место занял кто-то другой. Честный и порядочный. И не чуждый справедливости. Истинной, а не сочиненной им же — в собственных интересах. И для самооправдания.

— Ты не спишь?

— Не спится. — Легким поцелуем коснуться губ Октавиана.

Для страсти нет времени, он должен отдохнуть. Завтра — опять долгий и утомительный путь. На пределе сил.

— Я люблю тебя. — В черных глазах плещется ночь. Живая, горячая. — Я люблю тебя — даже если ты никогда меня не полюбишь.

Ну зачем так говорить, Октавиан, зачем? Чтобы тот, кого любишь, острее чувствовал вину? Разве можно дать больше, чем у тебя есть? Просто ты еще не понимаешь этого — в твои годы…

Впрочем, много понимала бы Элгэ — если б Алексис в свое время ее заметил? И так и не полюбив по-настоящему (нельзя отдать уже подаренное сердце), просто взял в любовницы? Как она сама — Октавиана?

Прости бессердечную эгоистку, лучший из семьи Мальзери. Элгэ совершила ошибку… и уже ничего не поправишь. Бросить Октавиана теперь будет еще жесточе.

3

Их нашли на рассвете. Когда дождь уже миновал, а в окно сквозь ставни глянула робкая заря.

Элгэ выгнала из нагретой постели неясная тревога. Уже знакомая. Замок Адор, особняк Мальзери, заброшенная лесная хижина. Не зря говорят: дважды выплыл — в третий утонешь. Столько раз подряд удача не выпадает.

Октавиан проснулся, едва шевельнулась любовница. Тревожно глянул на нее.

— Диего, — шепотом позвала она брата.

Тот моментально вскинулся на лавке в углу, распахнул глаза. Уже встревоженные.

Одевались молча и быстро. Не надо было ночевать в охотничьей сторожке! В лесу — надежнее.

Дом — это ведь не только крепость. Еще и ловушка. И приметный маяк для погони.

Нужно было ночевать в чаще. Змеи с ним, с дождем!

Поздно. Отрезанные волосы назад не прирастают.

И молчит фальшивая надежда: «А может, обойдется?» Уже молчит. Слишком часто не обходилось.

Героя бесконечно ранят только в романах. В реальной жизни тебя прикончит очередная пуля… если не самая первая…

Беглецы успели одеться и подхватить оружие. А вот выйти и раствориться в лесу — уже нет. Хорошо еще — у Элгэ хватило ума сначала скользнуть к окну и чуть шевельнуть ставню.

Засада ждет за ближайшими деревьями. И даже не слишком таится.

Таверна на заснеженной дороге — в десятке дней пути от Лютены. И заброшенная сторожка в лесах Ланцуа.

Гарнизон графа Адора и наемники свекра Мальзери.

Алекса и Вит. Октавиан и Диего.

Всё было, всё повторилось, круг замкнулся. Ловушка захлопнулась. Опять.

Алексис, выйди навстречу девушке, так и не ставшей твоей возлюбленной. Проводи ее туда, где ждут погибших в бою… и далеко не безгрешных.

Потому что родители, наверное, в совсем другом месте. Туда пойдет Диего.

Прости, братишка. Больше не увидимся — даже за Гранью. Для такого Элгэ жила недостаточно праведно. Обними отца и маму за нее.

Шесть пистолетов, три шпаги, три комплекта метательных ножей, шесть кинжалов.

— Выходите! — Ого, голосина! — Или подожжем дом!

— И убьете меня? — уточнил Октавиан. — Ну-ну.

— Убью, сын, не сомневайся! — Лично граф Валериан Мальзери! — Ты натворил столько, что мне почти всё равно, получу я тебя живым — чтобы примерно наказать, или мертвым — чтобы схоронить в семейной усыпальнице. Хоть ты и недостоин такой чести.

— Раз недостоин — отпусти нас.

— Нет, Октавиан. Я не прощаю оскорблений. И никакая сила в подлунном мире не заставит меня оставить в живых… вдову твоего брата, с которой ты спутался.

— Элгэ здесь нет!

— Не унижай себя хотя бы ложью.

— А Диего? — переорала их девушка. — Диего ты в живых оставишь?

— Я тебе не позволю! — выкрикнул братишка. Гордый, истинный илладиец… как папа. И проживет даже меньше. — Элгэ, не смей!

— Да.

— Он лжет, — вполголоса объявил Октавиан. Убийственно спокойно. — Я знаю, когда он лжет. Он повторит свой змеиный обряд. При первом же удобном случае.

— Ты и Диего будете жить, — повторил Мальзери. Холодно и равнодушно. Как, наверное, поздравлял Юстиниана с удачным выбором жены. Не той, что шлюха-южанка. — Умрет только она. Даю слово.

— Будем жить? В каком виде, отец⁈ — юноше изменила выдержка. — Как моя сестра? Я еще не забыл, что ты — мидантиец.

— Какая сестра⁈ Камилла?

Элгэ, оказывается, уже трясет — от всего сразу! От Эвитана и Мидантии, от принца Гуго, графа Адора и графа Мальзери! От целого бестиария мерзавцев, что встретились ей за неполных полгода.

Как, как она могла спокойно жить, учиться философии и развлекаться с Виктором — оставив Диего в плену у Валериана Мальзери⁈ Чего достойна сестра, на восемь лет забывшая брата в змеиной норе⁈

— Что с Камиллой, Октавиан? Она ведь умерла…

— Жива до сих пор, — помрачнел юноша. — По крайней мере, была — месяц назад. Камилла когда-то сбежала с… неважно! Отец нашел ее… Она — жива, но лучше бы ей умереть еще десять лет назад. Ей и ее дочери.

— Дочери? — В семье мидантийского патриция. Озверевшего от соблюдения семейной чести. — У Камиллы был ребенок?

Родная внучка старого мерзавца.

— Отец продал девочку квиринским работорговцам.

Проклятье! Здесь же еще Диего! Ему только таких подробностей и недоставало…

Илладийка в ужасе обернулась к брату. И встретила горькую кривую усмешку:

— Элгэ, при мне можно говорить всё. Раз в год нам показывали Камиллу… для острастки.

Раз в год? На Воцарение Зимы — в честь семейного праздника? Или день выбирали любой?

Аравинт! Где-то есть Аравинт. Там цветут вишни и зреет виноград. Шумит теплое изумрудно-лазурное море, ласково плещутся прозрачные волны. А если нырнуть — на много-много ярдов видно дно.

Резные раковины несут в себе шум прибоя. А на холме среди садов высятся башенки старинного замка Арганди. Жарко пылает костер, смеются друзья…

Нет, Элгэ не станет менять свою жизнь на жизнь брата. Диего лучше умереть, чем вновь угодить в лапы Валериана Мальзери. Брат и сестра пересекут смертную черту рука об руку. Родители и Алексис встретят там обоих. Потому что Творец — милосерднее людей. И справедливее.

— Октавиан, — обернулась девушка к другу, — прости меня.

— Я ни о чём не жалею, — грустно улыбнулся он. — Я жив, понимаешь? Рядом с тобой я жил. Все эти дни и ночи. О таком я не смел и мечтать.

Последний поцелуй. В последний раз — тепло к теплу, рука в руке. По ее щеке струятся его волосы. И слышен стук сердец друг друга. Пока еще — живых. В последний раз.

И так же напоследок — крепко обнять Диего. Как же мало мы знали друг друга, братишка, герцог Илладийский! Каким ты мог бы стать, повзрослев, если уже в тринадцать с половиной — такой?

Прощай и прости, что не спасла.

Творец милосердный, если ты есть, сохрани кардинала Александра и его тезку Алексу!

А Кармэн, Грегори и Виктор и сами постоят и за себя, и за всех, кто под их защитой. А если судьба подарит шанс — еще и отомстят.

Последний миг — поделиться взглядами, теплом, жизнью. Любовью.

Они вышли почти одновременно: Октавиан с Элгэ, и следом — Диего. Но сначала — вперед, в открывшуюся дверь, — выпустили шесть пуль.

И шагнули навстречу гибели — под шесть чужих смертных вскриков.

Глава 7

Глава седьмая.

Эвитан, Ритэйна. — Аравинт.

1

Ормхеймец и не воин — лишь наполовину ормхеймец. Именно это и сказал на прощанье своему сыну Хагни Сигурдсон из рода Харальдсонов. Потомственный офицер.

И год, и два назад воля отца еще перевесила бы собственное мнение Гуннора. Но не теперь. Ему двадцать лет — сколько можно?

— Ты два с лишним года потратил на воинскую службу. Ты уже — лейтенант, — вздохнул отец, когда-то вышедший в отставку капитаном. В тридцать пять лет. Когда в очередной раз отказали в повышении. — Неужели всё — зря?

Потратил. На то, что ему не нравится, не нужно и не будет нужно никогда. Но почему из-за этого Гуннор обязан потратить и оставшиеся лет сорок? Если ты осознал ошибку — зачем продолжать упрямо ломиться по чуждому тебе пути?

— Отец, я решил.

Он действительно решил. Пусть почтенный родитель лишает наследства — если хочет. Это могло остановить Гуннора два года назад. Но не теперь.

— Ну раз решил — значит, так тому и быть, — подвел итог Хагни Сигурдсон.

Так или иначе, прием в Академию начнется в конце Месяца Сердца Лета. А на дворе — лишь середина Заката Весны.

Гуннор уже настроился попасть в Лютену пораньше и как следует отдохнуть. Весело и с пользой. Перед тем, как с головой уйти в юриспруденцию. На целых три года.

Письмо от кузена Стива планы разрушило напрочь. Новоиспеченный барон Алакл надумал жениться. И по этому поводу наприглашал побольше родни.

Суровый папенька выносит родичей покойной жены с трудом. Даже на расстоянии. Поэтому тут же сослался на неотложные дела и больные суставы. Благо, Стив разослал приглашения в своем любимом духе. На сборы осталось дня три от силы.

Но если отец занят и болен — сыну придется быть свободным и здоровым. Родственники все-таки. Близкие.

Впрочем, Гуннор огорчился не слишком. Он, в отличие от отца, к лиарской родне относился неплохо. А с кузеном Стивеном почти дружил.

Да и любопытно посмотреть, на каком чуде тот женится. Кузен всегда предпочитал дам в теле. Где он такую нашел среди лиарских аристократок?

Знакомое какое-то имя — Иден Таррент. Точно лиаранка. Но может, у нее мать с Юга?

Ну да. Конечно. Таррент! Дочь недавно опочившего мятежника. Тогда за Стива можно не беспокоиться — это точно брак по любви. Ибо выгоды от такого родства не предвидится. А вот неприятностей…

Дорога до поместья Алакл показалась сплошным праздником. Таверны, любимое вино. Готовые на всё смазливые служанки с весенними цветами в волосах…

Чем крестьянки лучше знатных дам — они заплетают в волосы живые цветы. И меньше лицемерят.

Эскорт Гуннор подбирал сам. Отец настоял лишь на одном пожилом дружиннике. Так что солдаты вполне разделяли вкусы юного господина. А дядька ворчал не так уж громко. Наверняка понимал — дело молодое. Сам таким был.

А впереди — свадьба кузена, хорошая гулянка и Академия. О ней мечталось лишь в самых смелых снах. А порой и не мечталось вовсе.

Чуть-чуть поубавилось радости уже на границе владений Алаклов. Встретил их Жиль! Кошмар детских визитов к лиарской родне.

Наглый, развязный кузен Стива опротивел Гуннору еще с первой встречи. С тех пор Жиль из долговязого подростка превратился в гору мяса и жира. Наследственность! Только, увы, самоуверенности ему это не убавило. Как и наглости.

— Здравствуй, Гунни! — туша неотвратимо направила коня к ормхеймцу. Маленькие сальные глазки заблестели.

— Здравствуй, Жилли! — Гуннор ловко увел Рыжего в сторону.

Кузен Жиль может сколько угодно предпочитать сильный пол прекрасному. Но Гуннор — против, чтобы его предпочитало такое.

— Меня зовут Жиль! — мигом обиделся родственник.

— А меня зовут Гуннор!

Никогда кузен не желал запоминать его имя. Может, хоть так удастся приучить?

— Да я тебя сопляком помню! — возмутился Жиль.

И Гуннор должен позволять оскорблять себя всякой свинье? Лишь потому, что та его старше и «помнит сопляком»? Велика заслуга раньше родиться!

— Годы не прибавили тебе ума.

А если кузен потребует драки — тем лучше!

Не потребовал. Зато собственный дядька покосился крайне неодобрительно. Подопечный хамит в гостях!

И будет хамить. Гуннор приехал к Стиву, а не к его жирному родственнику-нахлебнику. Если уж тебя кормят, будь добр — не задирай на стол грязные ноги. И не плюй в чужие тарелки.

Почему счастливый жених не встретил гостей сам? Хотя, Гуннор, имей совесть. У человека завтра свадьба.

Интересно, увидит ли Сигурдсон сегодня саму невесту? Хоть одним глазком?

Ах ты, змеи! Он же еще и ее родню увидит. Остановились-то они все в доме Стива. Если среди этих Таррентов (вспомнить бы, кто будущая теща) найдется хоть один, похожий на Жиля… Почти в любой семье — не без урода. А в чужой можно и двух найти.

Ничего, зато сейчас Гуннор обнимет Стива. Будем надеяться, тот еще не настолько раздобрел, чтобы рук не хватило…

Пару дней после свадьбы придется погостить — из вежливости. А потом — прощай, Жиль. Прощай, невестина родня.

Здравствуй, Лютена. Здравствуй, свобода. Здравствуй, Великая Лютенская Академия.

2

Поговорить со Стивом по душам удалось лишь на следующий день. Потому что в первый вечер в их компанию навязался кузен Жиль.

Пока беседа шла о еде, Гуннор еще терпел. Но потом незваный родственник начал исподтишка кидать взгляды на ноги гостя. Да и выше…

И ормхеймец оказался перед выбором. Немедленно исчезнуть в собственной комнате (и покрепче запереться) или набить морду. В итоге — скандал в доме Стивена, поспешный отъезд и всеобщие расстроенные чувства.

В выбранной комнате Гуннор немедленно хлебнул вина. Полбутылки — залпом.

Как Стив терпит у себя в доме этого… родственника? Хотя, возможно, просто не замечает его… особенностей. На Стивена тот смотрит вряд ли… в этом смысле. А вот Гуннор оказался… во вкусе. И вдобавок — всё еще в подходящем возрасте. И будет в нем еще лет пять.

Растолстеть, что ли? Нет, плюс будет всего один, а вот минусов… В том числе — станешь походить на вышеупомянутого Жиля. Хотя бы этим.

Спасибо, не тянет.

Зато на следующий вечер ормхеймец просто захлопнул перед носом жирного извращенца тяжелую дубовую дверь.

А сегодня в гостях Стив.

— Зачем тебе это? — После третьей бутылки, даже на двоих, языки развязываются. — Ты не любишь эту девушку, она не любит тебя. Или ее брат дает королевское приданое?

— Ее брат удавится за меар. Ну и пусть подавится своим приданым! — Стивен отхлебнул не хуже, чем Гуннор вчера. — Не пойму, зачем мы вино пьем. По-моему, пиво лучше.

— По мне — тоже. Но после того как я узнал, что его любит твой кузен… — ухмыльнулся ормхеймец.

— Мой кузен любит также перепелов в вине, жареных кур, гусей на вертеле, свиные ножки…

— И не только свиные! — буркнул Гуннор. — Но уж голодать или питаться одними овощами я из-за него не собираюсь. Пусть и не надеется. Извини, меня спьяну занесло. Но твоего кузена — твоего второго кузена! — я терпеть не могу.

— Не можешь — значит, не можешь, — Стивен протянул ему бутылку. — Ты же знаешь, я предпочитаю правду. Какой бы она ни была. А в светском этикете я путаюсь, как бык в курятнике.

Это правда. Стив никогда не умел врать. А если даже пытался — выходило на редкость топорно. Лицемерить и улыбаться неприятным людям он умел еще меньше. А когда путался окончательно — мог еще и начать хамить.

Хуже только его истории о толпе соблазненных дам. Откровенно смешные — для любого, кто хоть чуть в этом разбирается.

— Если честно, мне Жиль тоже не нравится! — неожиданно фыркнул Стивен. — Но чем спорить с моей мамой — лучше с драконом.

— Как говорил мой ментор: драконы вымерли еще в доквиринские времена. Ну так что с этой девушкой, твоей невестой? Извини за наглость, Стив, можешь дать мне в морду. Но ты не выглядишь влюбленным. А ей даже пришлось ждать вступления в брачный возраст. И старше, чем есть, она не тянет. Или это маменька присмотрела тебе невесту? А ты, как всегда, побоялся спорить?

— Да нет! — Стивен залпом захлебнул бутылку. — Нет, пиво все-таки лучше, не понимаю я этих столичных изысков… А сватался я сначала не к девочке, а к ее сестре.

Точно — не влюблен. Любимую невесту «девочкой» не называют.

— Смотри! — друг потянул из-за пазухи шнурок.

Медальон. Старинный. Серебро, гравировка букв.

— Кому-нибудь проболтаешься — лично прибью. И это не шутка.

Ясно. Раскраснелся от вина или… Эх, Стив, Стив!

Тонкие черты совсем юного лица, светло-золотистый лен волос. Девушка кажется неотъемлемой частью медальона. Та же резкая, неправильная красота. Серебро, а не золото.

Гуннор сам бы в такую влюбился. Ее бы одобрил даже папенька. Особенно — папенька.

— Я тогда осенью я сватался к ней. Она отказала. Просто отказала — и всё. Я перетолковал с ее отцом, он мне присоветовал весной приехать снова. Дескать, подумает, поостынет. Я правда не слишком поверил. Отец-то у нее — человек добрый, да под каблуком у своей второй женушки. А та — змеюка редкая, до весны его еще сто раз отговорит. Чем я ей не понравился — ума не приложу.

— Девушке или мачехе? — осторожно уточнил ормхеймец.

— Мачехе. Девушке-то понятно, чем. Я себя в зеркале каждый день вижу, — непривычно грустно усмехнулся Стивен.

Гуннор промолчал. Что есть, то есть. Как говорил ментор: всё познается в сравнении. Если поставить Стива рядом с кузеном Жилем — ясно, кого выбирать. Но юные девы сравнивают не некрасивых и уродов, а тех и других с писаными красавцами. И еще хуже, что обычно — не с живыми, а с придуманными великими мастерами кисти. Что уж тут поделаешь?

И стоит ли говорить, что моральные качества возлюбленного будут на одном из последних мест. Дамы (особенно в юном возрасте) предпочтут красивый порок скучной добродетели.

Стивену следовало присмотреть некрасивую (и чем мягкосердечнее — тем лучше) девицу. Желательно — на пороге признания старой девой.

А он к красотке свататься полез…

Хотя… Разве же сердцу прикажешь? И разве перестанешь надеться на чудо — если очень хочется?

А вдруг? Вдруг именно тебе повезет? Дураку понятно, что селезень — не пара ласточке. Но влюбленные селезни упрямее всех дураков подзвездного мира.

Впрочем, Стив ведь и не стал дожидаться перемены решения несостоявшейся невесты? И действительно на сей раз избрал дурнушку. Не старую деву, правда. Но с таким братом, экономящем на приданом, ничего другого ей и не светит. Даже когда она станет втрое старше.

Так зачем ждать несколько лет — если можно свататься уже сейчас? Брат небось рад-радешенек, что сэкономил еще на еде и платьях. Не говоря уже о выезде в свет.

— А та девушка? — осторожно уточнил Гуннор. — Она ведь теперь станет твоей родственницей. Тебе придется время от времени ее видеть. Или ты… этого и хотел?

— Да нет, — друг вздохнул, потянувшись за новой бутылкой. — Я ее больше не увижу. Нет ее больше. — Боль плеснулась в глазах — вдруг ставших двумя черными провалами. — Понимаешь, нет⁈

Сейчас неповоротливый Стивен — по-настоящему страшен. Как взвившийся на дыбы медведь-шатун. Гуннор раз такого видел. Жив остался чудом. А вот дуром полезший вперед сосед-охотник — нет.

— Лорда Таррента убили, слышал? Так вот — всё свалили на нее. В Лютене был суд, приговорили к отрубанию головы.

Вот так. Головы. Той самой, светловолосой.

— А она не дождалась приговора — в монастыре в окно сиганула. В Месяц Сердца Осени. Вот и всё. Даже тела не нашли.

Вот и всё.

— Стив, прости.

— Я тогда сон один видел. Был бы трезвым — ни в жизнь бы не поделился таким. Даже с тобой. Мне снилось, что лорда Эдварда змея укусила. А у змеи — лицо Полины, мачехи Ирииной. Потом оказалось — в ту ночь его и убили. В общем, сомнений, кто, у меня лично нет. Приехал-то я туда, еще когда Ирия жива была. Хотел в бесстыжие глаза им всем взглянуть.

Вот тебе и увалень Стив.

— Взглянул?

— А то как же, — кузен криво усмехнулся. — Мачехи в замке уже не было. В Лютену хвост унесла. А вот у братика глазки бегают. И еще одной сестры, старшей, Эйды, тоже нигде нет. В монастырь, дескать, захотела уехать. Сестрин грех замаливать. В общем, молиться-то там пора. Да не за мою Ирию — она безгрешная. Не могла она отца убить. А вот Полина эта — запросто.

— А причину ты для приезда какую сочинил? Во второй раз посвататься?

— Ага. Братец ее давай юлить: Ирия под следствием. Я ему в ответ — вина не доказана. Может, еще оправдают. А он мне: даже если и оправдают, она в монастыре останется — за отца молиться. Да и не оправдают ее — все улики против. Дал бы я ему в морду за всё его вранье — так бы он и лег, где стоял. Да тогда ж меня туда больше на порог не пустят. Ничего, еще пересечемся на узкой дорожке!.. Продолжаю свататься — дескать, мне даже приданого не надо. А он мне: Ирию не отдам. Иден бери, если хочешь. Я прикинулся еще глупее, чем есть, — усмехнулся Стивен. — Говорю: ладно, если Ирия не выйдет из монастыря — давай Иден. Повод-то мне нужен был туда мотаться. А в коридоре меня эта младшенькая-то и подкараулила. Утащила в закуток — их там полно. И говорит: не отказывайся от Ирии — она не виновата. И Эйда так думает — за то ее Леон и в монастырь упек. Я еле уговорил этого мышонка глупостей не делать. Поганца с его стервой не жаль, но девчонка тогда с Ирией плаху разделит.

Подкараулила! Утащила в закуток. Еле знакомого соседа. Вот так, просто.

Лучше даже не думать, каких глупостей способна наделать такая мышка.

— А потом уже пришлось на ней и жениться — когда Ирия погибла. Не дай Творец, братец ее раскусит. Или мачеха. Конец тогда мышонку. Да и потом… Похожа она на Ирию. Ты не заметил?

Кто на кого похож? «Мышонок» на пантеру? Воистину, глаза влюбленного видят то, чего нет.

Гуннор не решился спросить, какой будет семейная жизнь Стивена. Не первая это нелюбящая пара в подзвездном мире. И даже на памяти Гуннора. Все как-то живут. Другое дело, что самому так не хочется. Ни за какие коврижки. Хоть и не верится в какую-то там вечную любовь — именно для себя… А сердце, глупое, всё равно думает по-своему. Что там было про влюбленных селезней? А про начитавшихся книг?

— Ладно, давай спать, утро вечера мудренее, — вздохнул Стив. — Через три дня свадьба — ты приглашен, помнишь?

3

Дороги, привалы, ночевки в лесу. Бесконечная цепь дорог.

А Виктор Вальданэ так и не заговорил с Элен Контэ. Ни разу — за эти шесть дней… почти неделю.

И даже ни разу не взглянул в ее сторону.

Неужели даже сегодня? Ведь остались считанные ночи Аравинта! Скоро беглецы пересекут границу…

А вот дальше лучше не додумывать. В конце концов, живут же люди и в Мэнде…

А вдруг они убивают чужаков прямо на границе⁈

— Элен, помоги, пожалуйста, слезть. Элен. Эленита…

Девушка вздрогнула, вырванная из собственных невеселых мыслей. Конечно, не все дамы — прирожденные наездницы. А уж немолодые аравинтки — придворные дамы короля Георга….

Кареты пришлось бросить еще пять дней назад. Ради скорости. Так решил любимый. Тот, кто прежде Элен не замечал, а теперь — возненавидел.

Глава 8

Глава восьмая.

Эвитан, Лютена. — Квирина, Сантэя.

1

Первое впечатление — самое верное. Это Констанс знал всегда.

Баронесса Ирэн Вегрэ сразу показалась глубже и загадочнее других провинциальных девиц. Просто никакого сравнения.

А особняк Мальзери не нравился и в прежние времена. Безукоризненно красивый, серебристо-серый, в три этажа лепнины. Красив, слов нет. Как древняя квиринская статуя — каменно-совершенная и неживая.

В отцовском поместье всегда было тепло. Что в родовом, что в подаренном с барского плеча старым Драконом.

А в особняке южанина-мидантийца Мальзери царит ормхеймская стужа. Или даже бьёрнландская. Не хотел бы Констанс здесь жить. Даже за графскую корону и все богатства семьи почти всесильного Регента.

Слуги… Дома они улыбаются искренне. А здесь напоминают те же статуи. Серый мрамор, серая одежда. И лица — тоже серые.

Серебристые тона хозяйского кабинета даже уже не удивляют. Неуместным здесь кажется только сам жгучий южанин Валериан Мальзери.

Впрочем, в смоляной гриве уже пробивается пепел седины. В соответствии с обстановкой. В тон гардинам.

Интересно, где сыновья? Особенно старший — тот, что весной женился? Строгий отец запер наследника в спальне — вместе с женой?

В гостях они вряд ли. Со дня свадьбы молодые не выезжали ни разу. Правда здесь удивляться нечему. Илладийки — вообще странные. Почти дикарки.

Загадочную илладийскую герцогиню никто не видел со дня бракосочетания. Зачем она вообще вышла за белобрысого Юстиниана? Стареющий герцог — хоть красавец, а его наследник пошел в мать-северянку.

Об этой истории стоит написать балладу. А что? Молодая красавица воспылала страстью к немолодому герцогу. И приняла предложение его сына, чтобы только быть чуть ближе к своей неразделенной любви!

Заменить имена…

Или — запретная любовь? Свадьба младшей сестры с возлюбленным, старшей — с чудовищем? Красавицы навек скрыты от глаз людских. И никто не ведает об их дальнейшей судьбе. Одна — в монастыре, другая — в доме холодного, жестокого свекра.

Что лучше? Или оба сюжета? Констанс обязательно увековечит их… Или сначала дождется счастливого окончания настоящей истории? Баллад с плохим концом хватает и так.

Или сначала написать, как видится? А потом создать еще один сюжет? Имен хватит.

Решено!

А пока — займемся делами. Теми, что делают все. Раз уж теперь приходится.

Раз уж без них невозможно выжить.

2

Марк фехтует не хуже Эверрата. Будучи младше года на два-три.

Андроник — однозначно не дурак. Раз отправил шпиона в дом врага под видом учителя языков, а не мастера клинка.

— Роджер, ерунда! — широко улыбнулся восемнадцатилетний мастер. — Тебя просто неправильно учили. Я уже вижу, где ошибки. Приходи почаще — я тебя за месяц переучу.

— И кто из нас считается учителем? — попытался улыбнуться Роджер.

Сердиться на Марка невозможно. Солнечный мальчик.

Но на себя-то — можно.

Парень начисто лишен высокомерия — даже странно, что такое бывает. Тем более в Квирине.

Зато сам-то ты — кто? Правильно, неуклюжий щенок-переросток. Так и не стал взрослым псом. Не говоря уже о волках.

— Предлагаю перекусить, — Марк вскинул рапиру вверх. Вышло бы картинно… если б не широкая, искренняя улыбка. — Кстати, как тебе стадион?

— Да ничего. — «Ученик» выше совсем ненамного, но шаг в шаг с ним поспеть непросто. — Непривычно.

— Еще бы! — еще одна солнечная улыбка. — У вас положено тренироваться либо дома, либо в армии. Правильно?

— В общем-то, да, — против воли рассмеялся Роджер.

Где же рыбе догадаться, что сухопутных удивляет не цвет воды, а возможность в ней дышать? Отпустил бы самый мягкосердечный эвитанский отец свою дочь на общественный стадион? Зная, что там — вперемешку дамы и кавалеры? Без присмотра дуэний и даже без служанок.

Отпустил бы туда Эдвард Таррент Ирию, не говоря уже о… других дочерях? А покойный герцог Алехандро Илладэн — Элгэ? Или покойный Фредерик — принцессу Жанну?

Впрочем, последняя попала бы на стадион так или иначе — тайком. Как и во множество других мест. Только отвернись.

И других бы с собой утащила.

Лет в десять Роджер был в Жанетт почти влюблен. Пока об этом не догадался отец. Больше во дворец он Джерри не брал.

— Кстати, я ничего не путаю: твое звание — капитан?

— Да, только оно — купленное. Так же как и лейтенантское. Я слишком поздно поступил на службу — в девятнадцать, а не в шестнадцать. Отец не хотел, чтобы я в таком возрасте шел в корнеты.

— Спросить, почему так затянул, будет бестактно?

— Да нет. Я собирался в Академию, но… не сложилось. А какой из меня офицер, можешь догадаться.

— Роджер, не обижайся, но офицер из тебя такой же, как и вообще военный. Ты просто не на своем месте. В этом всё и дело.

Конечно, не на своем. Он с рождения не на своем. Чужие команды, чужая воля, чужие поступки. Свои только мысли. Но кому какое дело, о чём думает запятнавший себя очередной мерзостью негодяй?

— Знаешь, сейчас у тебя выбора нет, но потом… я бы на твоем месте все-таки оставил военную службу. Не поздно ведь еще. Поступил бы в Академию. Например, в нашу — Сантэйскую. Не Мидантийская, конечно, но всё же…

Забавно. Куда бы ни попадал Роджер — везде если и появлялись друзья или приятели, то обязательно младше годами. Серж, Марк. Ровесник Алан — исключение.

И какая же Ревинтер бесполезная бестолочь — если все они так и норовили его опекать?

— А ты, Марк? — поддел очередного «покровителя» Роджер. — Точно знаешь, где твое место?

— Я ведь тебе уже говорил, — вновь спокойная, уверенная улыбка. Роджеру таким не стать и в сорок. Даже если невесть каким капризом судьбы доживет. — Через полгода истечет срок, данный мне приором михаилитов. Я приму послушничество. А через год — принесу обет.

Да, говорил. Не говорил лишь — зачем. Для чего умному, красивому, талантливому патрицию из высшего света Сантэи идти в монахи? Ему-то чего не хватает?

— Мое место — на войне, — продолжал Марк. — Я это знаю. Но война должна быть справедливой…

Таких не бывает!

— … а что справедливее веры в Творца?

Во имя веры триста лет назад был дотла выжжен Лиар. И монахи там шли бок о бок с наемниками и мародерами. Стройными рядами. А иногда — толпой. Озверевшей.

Да, служители Творца не грабили и не насиловали. Просто убивали иноверцев. Разными способами. И нередко — медленно и изощренно. Давали время раскаяться и уверовать правильно. Ты таким хочешь стать, Марк?

Впрочем, понятно, что ответит добрый и наивный парень. Что ты, Роджер? Разве михаилиты кого-то пытают? Где ты такое слышал? Если кто и распускает слухи об Ордене святого Михаила, так это те самые пыточных дел мастера — леонардиты.

Да нет, нигде не слышал, конечно. Просто жаль парня. Жизни еще толком не видел, а уже рвется от нее отказаться.

Сам Роджер о таком никогда не думал. Хоть, возможно, как раз для него монастырь и стал бы выходом. Книг там вдоволь.

Может, недостаточно верил? А потом не хотелось приносить в дар Творцу собственные грехи. Больше-то ничего не осталось. А то как грешить — так сам. А как отвечать — так напару с Творцом. Заручившись его покровительством.

Да и будь Творец действительно так милостив и справедлив, как говорят церковники, — давно уже остановил бы Ревинтеров. И войска карателей — два года назад. Да и леонардитам с амалианками мало бы не показалось.

А вот здесь Роджер — опять неправ. Потому что у каждого есть еще собственная воля. Священные Свитки надо внимательней читать.

Есть. Или должна быть. И Творец — никому не нянька.

А за мыслями о вечном Роджер совсем забыл, что припас для Марка сюрприз. А ведь даже репетировал, как именно вручит.

— Кстати, пока ты еще не в монастыре. — Небрежным жестом вытащить из медальона записку. А куда еще ее сунуть? В рукав рубашки? Так тунике рукава не полагаются. Особенно в такую жару. — Это тебе.

— От кого? — удивлен. И заинтересован, монах будущий.

— От девушки. Вручила под шумок на стадионе. Сегодня.

Под шумок. Но смело и не опуская взгляд.

Взволнованные черные глаза, упрямо и решительно сжатые губы. Вызывающе красивое лицо, гибкое, тренированное тело…

Чем-то она напомнила Ирию Таррент. Сам Роджер побоялся бы к такой подойти.

— Так, может, это тебе самому? — смеется, но…

— А она уточнила, что для тебя, — поддел Ревинтер.

— А почему не отдала сразу мне?

Мда. В чём-то ты — взрослый…

— Постеснялась. Ты ей нравишься, а я — нет. Друзей возлюбленных не всегда стесняются и в Эвитане. Так ты читать будешь?

— А то! — Марк протянул руку.

Роджер резко отвел свою. Как мог, резко.

Ага, сейчас! Квиринец — втрое быстрее, так что шутка долго не протянулась.

А вот любовное послание Марк читал долго. Не меньше трех раз.

— Часто такие получаешь? — не удержался Роджер.

— Нет, конечно! — патриций резко отвернулся, скрывая запылавшее лицо. Не улыбнуться бы теперь. Обидится еще. — И от этой девушки мне еще ничего не передавали — если тебе интересно. Слушай, ты — как хочешь, а я умираю с голоду!

И очень хочешь сбежать от разговора. Ну ладно…

3

Сестру Марка зовут Сильвия. Их отец был женат на бьёрнландке, вот и дал дочери не квиринское имя. Хоть и очень похожее.

Сильвия совершенно открыто встречается с женихом наедине. А он так же открыто посещает дом невесты. Ежедневно.

А ведь Сильвия не выезжает на балы. И уж точно ногой не ступает на приемы и стадион. Так как себя ведут те, кто числится там в завсегдатаях?

Впрочем, возможность узреть это была сегодня. В виде знатной девицы, доверившей незнакомому мужчине тайну любви к его другу.

Интересно, о чём на самом деле думает Марк? И пойдет ли на свидание? Его ведь красавица наверняка назначила. Где-нибудь в полночь — когда спадет сантэйская жара…

Отец Марка и Сильвии бывает дома редко. За три недели знакомства Роджер видел его всего четырежды.

Впрочем, зачем нестарому еще мужчине сидеть дома — если его жены нет в живых уже лет восемь? А в доме верховодит собственная сестра — почтенная вдова-матрона? Зато есть термы, стадионы для старших, дающие приемы друзья…

А еще есть император, в чьем дворце Авл Юлий Лаэрон бывает ежедневно. Обязанности министра, как-никак. Иначе он бы и Андронику был не нужен.

Проблема в том, что шпионить Роджеру положено не только за папашей. Насчет взаимной любви министров всё понятно. Эвитан, Квирина — одинаковые блюда под разным соусом. И на разных тарелках.

Но вот зачем неуважаемому Андронику дети противника? Затем, зачем и Всеславу? Компромата насобирать? Испортить репутацию? Или в нужный момент взять в заложники и потребовать приличную сумму?

Бред, в общем. Но от Сантэи с ее бешеными расходами можно ожидать и такого.

А понять хоть что-то — не помешает. Не то вместо ненужной ерунды проговоришься Андронику о чём-нибудь действительно важном. На что наниматель, возможно, и рассчитывает.

Конечно, есть еще Анри… Но Марку и его сестре не станет легче, если они пострадают от ошибки не Роджера Ревинтера, а подполковника Тенмара. Анри всё же не старый интриган Ральф. Возраст не тот, подлости нет совсем. Был бы здесь вместо сына отец…

А еще лучше: вместо обоих сыновей — Бертольд Ревинтер и Ральф Тенмар. Такой тандем сожрал бы Андроника вместе с императором Аврелианом. И усадил на трон личного ставленника. А то и бросили бы жребий, кому туда сесть.

За женихом Сильвии, кстати, тоже велено приглядывать. Хоть он и из семьи всадников, чье влияние при нынешнем монархе — нулевое.

Или Андроник, кроме всего прочего, интересуется самой девицей? Вряд ли. Квирина — страна пресыщенных рабовладельцев. И у развращенного патриция полно красивых девушек, что не смеют ему отказать. Как и юношей. И это еще не считая светских львиц, любая из которых соблазнительнее неяркой сестры Марка.

Тем более, судя по слухам, Андроник как раз и предпочитает дерзких, пряных красавиц. Скорее он заинтересуется девушкой, что передала записку некоему будущему монаху.

Кстати о монахах. Надо бы к Главному Солнечному Храму прогуляться. Тому, со змеей на фронтоне. Тоже, кстати, бешено дорогому.

Вот только — когда? Да, режим «вольных» для Роджера отныне — не указ. Зато в казарму и из казармы возят в фамильной карете Лаэронов. Зайдешь тут куда по дороге…

А других увольнительных теперь не положено. К жеребьевке-то больше не привлекают. А все Седьмые дни недели Роджер у Марка. Не удирать же в Храм прямо из особняка «ученика».

Стоп. А почему, собственно говоря? И главное — зачем «удирать»? А цивилизованно пойти — вместе с новым другом? Подкинуть ему интересную идею. Пусть думает, что сам предложил. Сын Роджер, в конце концов, Бертольда Ревинтера или нет?

Сын. Примерно, как Анри — Ральфа Тенмара.

Глава 9

Глава девятая.

Квирина, Сантэя. — Аравинт.

1

Марк утверждает, что Роджер делает успехи. Сам же Ревинтер, увы, уверен в обратном. Абсолютно.

Девушка с решительными угольными очами подошла к нему уже на следующий день. Опять — сама. О служанках с записками здесь, похоже, не слышали. Или не доверяют.

В Эвитане даже Ирия Таррент вряд ли решилась бы на что-то подобное. Впрочем, решилась бы Кармэн Вальданэ — тогда еще Ларнуа. Под прикрытием почти всесильного дяди Арно.

— Виконт Николс! — Девушка по-прежнему считает его виконтом? В самом деле? Или это — попытка неуклюжей лести. — Я могу с вами поговорить?

— Для меня это честь, — привычно отозвался Роджер. — Мне будет позволено узнать ваше имя?

— Патрицианка Валерия Лициния Талес.

Эвитанская дева в такой ситуации даст себя зарезать, но не назовет родовое имя. Впрочем, эвитанка в такую ситуацию вообще никогда не угодит.

— … Дело не в вас, сударыня. Марк Юлий просто не интересуется прекрасными дамами вообще. Нет, и кавалерами тоже, — поспешно уточнил Роджер, поймав в агатовых глазах изумление. Смешанное с пониманием. И окончательно убедился, что из них двоих первым покраснеет он. — Марк собирается принять обет в Ордене святого Михаила.

— Зачем⁈ — намертво стиснутые изящные пальчики побелели. Не сломала бы себе руки! — Зачем святому Михаилу Марк? Ему мало стариков?

— Михаилиты — воинствующий орден. Туда предпочитают брать молодых, — развел руками Ревинтер.

Хорошо, она не знает о репутации «друга возлюбленного». Некоторых глупых женщин привлекают рассказы о мужской жестокости. Но Валерия Талес — пусть и наивна, но не глупа.

А жаль. Дурочка уже завтра-послезавтра влюбилась бы в другого. А эта может прострадать не один месяц.

— Сударыня, а почему бы вам не поговорить с Марком лично? Не подойти к нему…

— Я не хочу, чтобы дома узнали. Потому и хотела пригласить его в другое место. Мой отец — добр, но может послушаться мачехи. И запрёт меня дома, как только узнает, что я подходила к Марку Юлию Лаэрону.

И здесь — мачеха. И добрый отец. Судьба смеется над Роджером… или дает шанс исправить хоть часть грехов?

Есть ли у тебя тихая, робкая сестра, а, Валерия Талес? А твой отец — наверняка рохля. И старший брат (если он у тебя есть) — рохля. Иначе ты не выросла бы такой решительной. Зачем девушке самой лезть на рожон, если ее есть кому защитить? У Кармэн Ларнуа тоже был дядя, но не отец.

— А если заметит со мной — не запрёт?

— Даже издали видно, что мы — не влюбленная пара, — рассмеялась Валерия.

А еще любому патрицию ясно, что девушка из знатной сантэйской семьи не свяжется с пленником-гладиатором. Вот жаждущие развлечений замужние, разведенные и вдовые — это да. Все, что косяком идут через постель того же Красавчика Олафа. Или его ближайшего заместителя Сигурда Златоглавого.

А Валерию можно понять. Сопернице еще можно в волосы вцепиться или лицо расцарапать. Особенно с силой и ловкостью юной Талес. А что сделаешь с михаилитским Орденом?

— Наверное, ты прав. — Уже на «ты». Это — доверие или… пренебрежение? Как к слуге. Или к гладиатору. А вот с таким решительным лицом города берут. Те, у кого силы воли больше, чем у Роджера Ревинтера. — Я поговорю с ним. Сегодня же.

2

Из первой же недели в Квирине Алексис сделал вывод: знакомятся с дамами — не на стадионе. И не в гостях у друзей дяди.

Стадионы посещают лишь юные девы. Те, кто отнюдь не собирается идти дальше сонетов и серенад. А в гостях за этими девами приглядывают бдительные дуэньи — копия мидантийских.

Из всех квиринок самой привлекательной Алексису показалась Юстиниана Солис. Красива и неглупа — редкое сочетание. Кстати, на стадионе она не появляется.

Увы, у Юстины нашелся и недостаток, перевесивший все достоинства. Девушка воспитывается в одном из многочисленных храмов Сантэи. И вскоре собирается покинуть родительский дом. Чтобы дать обет. И до конца своих дней — молиться.

Как-то слишком много на один высший свет желающих отрешиться от мирской жизни. Если честно, Алексис и сам бы куда-нибудь подался… но не в монахи же.

В Сантэе явно что-то не так. И очень по-крупному.

В первую ночь он еще сомневался. И во вторую. А потом сомнения исчезли. Остались тревога и подспудный, по крупице нарастающий страх.

Алексис с раннего детства не видел кошмаров. Даже в Гелиополисе. А в Квирине они снятся каждую ночь.

Липкие, непонятные полусны-полубред оставляют после себя тянущую тоску. А тревога растет капающей в чашку водой. Сначала вроде бы — совсем мало, почти незаметно. А вот потом…

И почему-то кажется, что именно в этой чаше вода плещется пока на дне. Примерно по щиколотку. Но продолжает мерно капать.

Забавно не видеть кошмаров в Гелиополисе, зато в сантэйских любоваться Гелиополисом. Вспоминать.

— Здравствуй, мой дорогой мальчик! — дядя тогда был искренне рад племяннику. Как рачительный хозяин — упитанному поросенку, купленному по дешевке. Как раз в канун Воцарения Зимы. Повезло, что уж тут.

Дядя улыбался, и Алексис улыбался. Дядя ввел провинциального родственника в высший свет Гелиополиса. И познакомил с нужными людьми. Нужными дяде.

Дядя Юлиан объяснил племяннику, кто друг и кто враг. А заодно — что нужно сделать с врагами. Всё и всегда понятно… если твой дядя — Скорпион Мидантии.

Глупо себя обманывать — Алексису некуда возвращаться. Что поделать, если в подзвездном мире даже крупицы ума и опыта достаются ценой неисправимых ошибок. И всем высшим силам плевать, что теперь ты отдал бы всё — лишь бы причиной твоего бегства в Квирину действительно была та вдова. Любвеобильная красотка, из-за кого полгода назад глупый, наивный юнец покинул отцовское поместье. Чтобы сбежать к дяде Юлиану.

3

— Вы, правда, не сердитесь? — Личико Элениты давно распухло и покраснело — от многодневных слез.

Она горевала бы еще сильнее — попадись в таком виде Виктору. Но его они не видели уже третий день. Ни Кармэн, ни Элен, ни других дам, запертых в будуаре герцогини, к ее сыну не пускали. Как и его — к ним. Равно как и к другим пленникам, включая дядю.

Думать о плохом — нельзя. Дашь себе слабину — и утонешь в собственных слезах. И тогда уже не сделаешь даже возможного. Если что Кармэн и поняла за свою бестолковую жизнь — так это что в минуту, час, день опасности нельзя паниковать! Никогда и ни за что.

Мать Арабеллы чуть не позабыла об этом, когда Элен прибежала, обливаясь слезами: не уследила за подругой — та убежала вслед за Грегори! Воистину, как в той песенке: всё в доме хорошо, только ножик сломался. А сломался — потому что шкуру снимали с собаки, которая наелась протухшего мяса коня, который издох, потому что…

…Сбежавшие за одну ночь два юных обалдуя — ерунда. Поймать, остановить. Зря, что ли, дядя выделил Кармэн эскорт для сопровождения в Мэнд? Вот пусть и сопровождают. Только сначала в погоню, а уже потом — в страну древних тайн. Если бежать, то всем вместе.

Потому что зачем удрала Арабелла — это еще вопрос. А вот Грегори наверняка потащился или сдаваться в плен, или на геройскую гибель. Дурак юный! Будто его смерть хоть что-то изменит. Те, кто начал эту войну, прекрасно понимают: Гор как претендент на престол Эвитана — не опасен даже нынешнему королю. Регентам просто нужна новая богатая провинция для грабежа. Процветающая, много лет не грабленая. В таких случаях предлог для войны сыщется всегда.

Потом пришла весть о том пожаре. И Кармэн поверила…

А потом Виктор увез их силой. А потом… потом они утратили осторожность, заночевав в замке в трех днях пути от Мэнда.

Утром Кармэн открыла дверь, чтобы позвать капитана эскорта.

Звать никого не пришлось. Он уже ждал здесь. Как и солдаты…

Обидно даже не то, что ее вместе с придворными и сыном (дочь сбежала вовремя — какая же молодец!) сдадут Эвитану. Здесь всё застила холодная ярость. Обидно лишь за дядю — наивного, доверчивого, потерявшего престол так просто и банально. Поражение в войне, кучка предателей у трона. И переворот — с целью выкупить собственные шкуры, отдав победителям правителя с семьей.

Молодец, Грегори. Спутал своим героизмом все планы трусливых шакалов! Только бы и в самом деле не погиб и не сдался. Пусть Белла сумеет его удержать! И только бы выжила сама! Присмотрите друг за другом, дети!

Даже если сбежать и не удастся — эвитанским людоедам нужен Грегори Ильдани, а не Виктор Вальданэ. Придворных дам пощадят, а вот Белла могла пострадать запросто. Как невеста несчастного Константина Кантизина. Дернули же змеи дурную мать устроить дочери помолвку!

— Ничего, Элен, — Кармэн положила руку ей на плечо. — Просто замечательно, что ты не остановила Беллу. И жаль, не сбежали еще и ты с Виктором.

Глава 10

Глава десятая.

Аравинт.

1

К Арганди они подъехали все вместе. С предельной осторожностью.

А встретили лишь опустевший замок. Никого. Точнее — ни человека или лошади. Только жалобное мяуканье серой дымчатой кошки и трех неуверенно крадущихся за нею котят. Смешных, совсем маленьких. Но уже зрячих.

— Сокорро! — Арабелла подхватила муркнувшее живое тепло на руки.

Грегори с тяжелым сердцем погрузил в седельную суму прочих выживших. Кошки привязаны к дому, но Кармэн бы их здесь не бросила. Значит — уезжали в спешке. И неожиданно.

Грегори помянул всех змей Темного: девочка оказалась права.

Можно уже никуда не спешить. К счастью, Кармэн и Виктор не настолько сошли с ума, чтобы дожидаться беглецов в замке. А значит — встретятся они все в Мэнде.

А если и нет — Грегори оставит там Арабеллу и Леона и вернется в Аравинт. Вдвоем с Витольдом. Если тот захочет, а он захочет.

Мэнд — не лучшая страна подзвездного мира, но выбирать не приходится. Лучше зловещие, но маловероятные слухи, чем реальная смерть в эвитанских или мидантийских лапах.

Во всяком случае, Мэнд за последние лет тридцать не выдал на расправу еще ни одного беглеца. Любой стране. Даже самой Мидантии.

И не воевали с Мэндом примерно столько же. Если не дольше. Под угрозой отлучения от церкви. Мэнд триста с чем-то лет назад спас Патриарший Престол. И получил тогда защиту Церкви. Аж до Второго Пришествия Творца. А оно уже наступало лишь по верованиям сектантов.

Костер зажигать нельзя — даже с дымом, стелющимся по земле. За ужином — сухари и вяленое мясо — Грегори поделился решением с товарищами.

Вит — надежный друг, верное плечо — согласился без колебаний.

Белла — на удивление — тоже не стала спорить. Признала разумность доводов? Или ей всё равно — лишь бы вместе? Хоть в Бездну.

Или после сгоревшей деревни девочка успела раскаяться в побеге. И теперь просто хочет обратно к маме. Поскорее!

Но из гордости не признается. Ни за что.

Немного тревожит лишь Леон. Вит вкратце поделился историей невезучего юного лорда. Парень успел хлебнуть горя и предательства полным черпаком. Неудивительно, что за всё время даже ни разу не улыбнулся. А во взгляде — столько затравленности.

Его отец был добрым, мягким человеком. А мальчишка и вовсе — испуганный зайчонок. Будто его и здесь могут предать. Ладно, сам Грегори и Белла — их Леон не знает. Но уж выходившему его Виту мог бы и доверять. Тот парня с Грани вытащил.

В третьем часу пополуночи принц осторожно растолкал Вита. Арабеллу, несмотря на ее протесты, решили к караулу не привлекать. Ни сегодня, ни потом. А о раненом Леоне и речи не зашло.

2

Утром Витольд дико винился, что согласился уступить дежурство Леону. Поддался на «я всё равно заснуть не могу».

Винился — потому что юный лорд Таррент исчез.

Белла предложила версию первой: струсил и сбежал. Грегори, может, и согласился бы — если б не абсурдность подобного. Они едут не в бой, а искать своих для совместного побега в Мэнд. Избежать опасности в одиночку — еще труднее, чем вчетвером. Особенно, если разбираешься в походной жизни на уровне Леона Таррента.

И беглецы не в положении преследуемых. Едут, скрываются, обходят посты. Это же не та сумасшедшая скачка из Эвитана, из которой Грегори запомнил лишь постоянную тряску, боль и вечную багровую тьму в глазах. Сначала было еще чувство вины, что ты — обуза, которую надо везти, кормить с ложки, поить, перевязывать, переодевать. А потом ушло и это — остались лишь агония и беспамятство. И БОЛЬ. Даже жажда умереть прошла. Потому что Грегори уже не сознавал — жив или мертв.

— Решил, что будет нам обузой, дурак! — расстроился Вит.

— И трус вдобавок! Бросил нас спящих! — гнет свое Белла. — А если бы нас сонными перерезали?

— Ладно, едем по следу, — вздохнул Грегори. — Может, еще успеем перехватить. Пока ни во что не вляпался!

3

Дочь совершила глупость, сбежав с возлюбленным. И оказалась умнее и удачливее всех. Особенно — загнанной в угол матери и мечущегося в бешенстве брата. Не говоря уже о перепуганной, совсем сникшей Элен.

Об этом замке Кармэн прежде только слышала. Да и то — мельком. Она вообще мало где успела побывать на родине матери и дяди. Только в Арганди и в столице. Это Анна Ларнуа выросла в Аравинте. А вернувшись сюда, часто гостила поочередно у всей дальней родни. Хоть за годы изгнания те о «своей принцессе» и не вспоминали.

Только слуги. Старый конюх растроганно назвал Кармэн «дочерью малышки Анны». Жаль, у него нет власти помочь.

Всё кончено, Кармэн. Ты не уберегла почти никого из доверившихся тебе. Особенно — сына. Живыми вырвались лишь двое — и то не благодаря, а вопреки твоей воле. А уж тем, что одна из спасшихся — твоя дочь, ты до конца исчерпала отведенный тебе запас удачи. Ты всегда его расходовала щедро — вот и не осталось ничего для сына. Все победы и поражения, взлеты и падения завершались в твою пользу — до самой смерти Алексиса.

Потом… потом удалось вырваться, выжил Грегори, судьба сохранила Анри. Повезло — в последний раз.

А вот попытки играть в политику кончились крахом. Интриганка из тебя — не лучше, чем из матери… Могла бы хоть это взять от отца!

Увы, ты сама, Анри, Грегори… кто вы против Бертольда Ревинтера и Валериана Мальзери? Даже против предателя Всеслава Словеонского. Судьба бросила карты — и те, кто привык драться с открытым забралом, проиграли. Вчистую. И себя, и других.

Теперь осталось лишь молиться. Чтобы Грегори и Арабелла (тоже интриганы те еще!) не вздумали сдаться Эвитану. Надеясь выкупить жизнь родных и друзей.

Пусть догадаются скрыться — где-нибудь подальше. И ни в коем случае не лезут мстить.

Кармэн с трудом поправила волосы — в самой простой прическе. Теперь их трудно даже нормально расчесать. Руки слушаются паршиво. Неподъемные, рассчитанные на солдат цепи действительно мешают. И в таких же оковах — все дамы. Даже хрупкая Элен.

Когда-то Гуго Амерзэн угрожал темницей тринадцатилетней девочке. Взрослой женщине это тоже оказалось едва по силам. Несмотря на все тренировки в Вальданэ и Арганди.

И лучше не представлять, в каких условиях держат Виктора и других мужчин. Такие враги и еле живого дядю наверняка заковали. Кармэн не видела своих три дня. А тюремщиков расспрашивать бесполезно. Сердце говорит, что сын жив. Только бы не лгало! Хоть оно. Сердце матери ведь и Беллу упорно считает живой. А так ли это?

Не думай! Пока есть надежда — ты жива.

Увы, побег — невозможен. Их некому спасать. А Эрик Ормхеймский будет здесь со дня на день. Брат по отцу. Примерно такой же, как Гуго — дядя.

Кармэн подавила тяжелый как оковы вздох. Не хватало еще сильнее напугать Элен. Девочку, да и многих других, спасает от отчаяния лишь мужество предводительницы. Так уже было.

Значит — терпи, Кармэн. Улыбайся! На первом балу — среди ненавидящих лиц. На сотнях других балов — где твой муж танцует с другими. При дворе — в окружении родовитых гадюк. На открытой всем ветрам равнине — с погоней за плечами.

И в плену.

Тем более — один шанс есть. Мерзкий до тошноты. После такого Анри даже в глаза не взглянуть. Никогда.

Но Виктор должен жить. Так какая мать осудит герцогиню Вальданэ? Значит — выбирать не приходится. Приходится молиться, чтобы всё получилось.

И значит — Кармэн должна быть красивой. К приходу Эрика Ормхеймского. Ее сводного брата.

Ничего, принца Гуго когда-то родство тоже не останавливало. Не та семья. Нормальным среди них был только дядя Арно. И Грегори.

Почему двадцать три года назад Кармэн воткнула ту шпильку в ухо «дядюшке» Гуго, а не себе? Он ведь всё равно выжил. В очередной раз…

Глава 11

Глава одиннадцатая.

Аравинт.

1

Вернуться им удалось недалеко. До очередной разоренной гуговскими мародерами деревни.

Первой этих всадников заметила Арабелла. И Грегори в очередной раз от души выругал себя — дубину стоеросовую.

Лошадей пришлось оставить в лесу, чтобы пробраться сюда незамеченными. И это — и хорошо, и плохо. Примерно поровну.

Хорошо — ибо уйти теперь верхом не удалось бы и Арно Ильдани с Алексисом Зордесом, не то что троим бестолочам. А лошадей спрятать — сложнее, чем всадников.

Плохо — потому что теперь всё зависит от того, обнаружат их или нет. Не замяукала бы переметная сума. Бежать пешими от конных — это даже несерьезно. А уж от пуль…

Грегори кивнул на ближайший дом. Полуобгоревший и промокший под недавним дождем.

Черные стены с голыми дырами окон, прогоревшие остатки кровли. У порога — выбитая дверь. Лишь слегка обугленная по краям. Странно.

Когда принц проходил мимо — заглядывал в это окно. Подвал там есть.

Все трое по очереди нырнули вниз. Ильдани изнутри осторожно захлопнул крышку.

Все трое — в одном то ли убежище, то ли ловушке. Кармэн убьет Грегори — если с Беллой хоть что-то случится.

Убьет — разыскав в Бездне Ледяного Пламени. Потому что сначала Грегори застрелится сам.

Девочка, ну что же тебе дома не сиделось, а⁈

Принц отвел ее в самый дальний угол подвала, они с Витом сели по бокам. Оба — вооружены до зубов.

Арабелла чуть слышно фыркнула.

— Тише! — одними губами приказал Грегори.

Она покорно замерла. Только тонкая, не по-девичьи крепкая рука стиснула его руку. Поверх пальцев на рукояти пистолета.

Сжала на миг — и отпустила.

Щелкнул взведенный курок, второй…

Всё, они готовы. Либо их не найдут, либо здесь будет с десяток трупов: трое — их, остальные — вражеские. Или полтора десятка и ни покойником меньше.

Почти полный мрак, отчетливо слышно свое и чужое дыхание. Задерживать его рано.

А вот если Грегори не добьет вражеская пуля — придется не стреляться, а закалываться. Пистолеты разрядятся первыми. А на перезарядку враги времени не дадут.

2

Мирно вышивают допущенные к пленной герцогине дамы. Она всегда знала, что своим «цветником» может гордиться. Ни у одной не дрогнет игла. Не считая Элен Контэ, конечно…

— Что с тобой? — Конечно, лучше бы промолчать. Сейчас опять хлынет привычный ливень слез. А прочие товарки по несчастью хоть и выдержаннее Элен, но чужая паника нервирует многих. — Не получается узор?

— Что с нами будет⁈ — огромные распахнутые карие глаза.

Бедная Эленита! Еще одна, кого Кармэн так и не смогла убедить в безопасности нового дома. Но Элгэ постоянное ожидание опасности сделало тигрицей, а Элен — вечно дрожащим ягненком. Будто страх спасает от зубов и когтей хищников.

Спасают либо собственные клыки, либо быстрые ноги. Но драться эта девочка не умела никогда. А выход из ловушки не придумывается седьмой день. Время истекает песком сквозь пальцы. Могильной землей.

Всё, на что у Кармэн хватило ума, — уговорить тюремщиков снять с женщин цепи. Иногда полезно быть красивой.

Эрику ей придется отдаться — да и то молиться, чтобы помогло. А вот для капитана хватило улыбки и легкого флирта. Пока.

Иглы мерно протыкают шелк. Несутся вскачь гонцы. Ищут Эрика — Ормхеймского Бастарда. Или хоть Гуго Амерзэна. Тут в Аравинте переворот. За сколько купите короля и королевскую родню, а? Среди них есть еще ваши беглецы — это стоит дорого? Особенно женщины и дети?

— Два варианта, — герцогиня Вальданэ перелистнула страницу «Каролины» Артура Ленна. Очередной жертвы очередного безжалостного соблазнителя. Почему бы для разнообразия не написать о соблазненном и покинутом юноше? Можно подумать, юноши не страдают. Самой, что ли, взяться за перо? А что — если выживем… — Либо мы, Эленита, сбежим, либо ты поедешь жить к сестре и выйдешь замуж за какого-нибудь скучного зануду. Родишь пятерых детей, растолстеешь. И станешь чинно сидеть на балах — с такими же добродетельными дамами. Строго пасти дочерей и рассуждать о падении нравов молодежи. С очень умным видом.

— Неправда! — хорошенький носик трогательно сморщился, слезинки покатились по щекам. — Ничего этого не будет. Зачем вы меня обманываете? Мы же все умрем!

— Глупости! — соврала Кармэн. Чувствуя, что сама впадает в панику.

Нет, не сметь! Она и так на грани бездонной пропасти — потому что в плену Виктор. Стоит на миг оступиться — и всё. Нельзя даже в мыслях допустить поражение. Отчаяние не спасло еще никого! Это надежда и ясный ум помогают выпутаться. Или достойно умереть. Кто у нас тут — наследница древних благородных королей, в конце концов?

— Элен, что бы там ни было — ты ни в чём не виновата. С тобой ничего не случится. Даже Регенты не убивают женщин.

Потому что сначала их насилуют. И не обязательно лично.

— А что будет с вами⁈ — Новая волна слез залила уже совсем опухшее личико.

Девочка испугана уже за воспитательницу. Зато, хвала Творцу, поверила, что сама — вбезопасности.

И жаль, поверила только она.

— Об этом не думай! — Кармэн притянула Элениту к себе, гладя пепельные волосы. — Я — как кошка, у меня много жизней. Выживу!

— А Виктор… герцог Зордес-Вальданэ⁈

Тревога заставляет выдавать самые сокровенные тайны. И даже не наедине. Впрочем, не Элен первая.

— А Виктору-то что угрожает? — грустно улыбнулась герцогиня. — Виктор нужен Мидантии, а Эвитан охотится только за Грегори.

Которого в этой комнате нет и быть не может. А даже если он схвачен — Элен вряд ли об этом узнает. Пленницам ничего не говорят.

Юное личико просветлело — будто луч солнца проглянул сквозь серые тучи.

Получилось! Надолго или нет, но получилось.

Теперь найти бы еще утешение для себя!

3

Пришли за ними к обеду. Как раз за четверть часа. Когда Кармэн (да и остальные, наверное, тоже) успели подумать, что их все-таки сначала покормят. А оказалось…

Элен уличит воспитательницу во лжи прямо сейчас. И на голодный желудок.

Капитан явился не один. В сопровождении аж трех офицеров — генерала и двух полковников. Рядом с ними капитанчик как-то враз утратил всю спесь. Еще утром буйно цвела — как крапива на развалинах. Огромная такая — в полтора человека.

А вот у Кармэн сердце взвилось на дыбы — дикарем «илладийцем». И пустилось вскачь — под стать ему же.

Мундиры вновь прибывших — не эвитанские. И не сине-золотых цветов Мидантии. Благородный черный цвет без вставок. Мэнд!

Пока жила надежда сохранить Аравинт — герцогиня оттягивала саму мысль об обросшей зловещими слухами стране. Но когда тонешь в болоте — хватайся и за режущую осоку. Ладони заживут. А вот дышать под водой еще никто не научился. Кроме рыб, морских зверей и крокодилов. Не говоря уже о водорослях.

— Ваше Высочество. — А генерал — ничего. Лет сорока, подтянутый, лицо правильное, подбородок не слабый. А она теперь снова — «Высочество». Интересно… — Я — Владислав Соравик, генерал армии Мэнда. Прибыл, чтобы почтительнейше просить вас принять покровительство моего короля. Ваш дядя, правящий король Аравинта Георг Третий Ларнуа, уже выразил свое согласие. Так же как и ваш сын — наследник престола Аравинта Виктор Ларнуа.

Ого, как ловко убрали мидантийский титул. И на его место влепили дядину фамилию. Сын жив, и дядя — тоже! А Грегори и Беллу, похоже, не нашли.

— Я с благодарностью принимаю предложение правящего короля Мэнда Мигеля Первого.

И лучше бы поторопиться эмигрировать… то есть драпать. Тут эвитанские войска вот-вот прибудут. Вряд ли этот генерал привел слишком большой отряд. Не говоря уже об армии. Такое даже самые бестолковые в подзвездном мире дядины шпионы не пропустили бы.

Да даже будь здесь вся военная сила Мэнда — что такое Мэнд против Эвитана? Когда не на своей территории. Аравинт-то не овеян зловещими слухами. А воюют люди, а не легенды.

И теперь можно не волноваться за Беллу. Не так волноваться. Ибо что предатели-аравинтцы не привели девочку к матери — не доказательство, что ее просто не убили. А вот что жив Виктор — доказательство. Дочерей не убивают, оставляя в живых сыновей. Вот наоборот — да, бывало.

Значит — обошлось.

— И, Ваше Высочество, не сомневайтесь: мы вышлем людей на поиски вашей дочери.

Далековато же им придется ехать.

Часть 2

Глава 1

Часть вторая. Зарево заката.

Глава первая.

Начало Месяца Рождения Лета.

Мэнд. — Аравинт. — Эвитан, Лютена.

1

За окно хоть не выглядывай — проливной дождь. И такой ветер, что все деревья в лесу жалобно воют.

Бедные лошади! Глупые хозяева заставляют умных животных тянуть в такую погоду вязнущую в грязи колымагу на колесах. Хозяева хотят спасти свою жизнь, и кони ее спасают. Хотя самим им не грозит ничего. Хорошие лошади нужны и армии Эрика Ормхеймского.

Забившаяся в угол кареты Элен вновь похожа на мышку. На озябшего мышонка. Остальные выглядят приличнее, но лучше не спрашивать, о чём думают и чего ждут. И лучше бы уж всех усадили верхом. Хоть скорости ради. Маловато коней? Спасители боятся побега спасенных?

Два с половиной года назад они уже бежали из Эвитана. Поспешно, с погоней на хвосте. Но «цветник» никогда не был в плену. Не говоря уже о цепях. До самых последних дней.

А Кармэн — была. Почти девять лет — с пяти до неполных четырнадцати. Пока не нашла приют у дяди Арно. А через двадцать лет — у еще одного дяди. Только уже не одна, а с детьми. И с целым табором придворных дам и кавалеров.

В легендах и сказках третий раз — решающий. Дважды повезло, в третий — утонешь.

А еще говорят, что ты побежден в тот миг, когда признаешь поражение. Так что сожми зубы, Кармэн Зордес-Вальданэ. В очередной раз.

И дерись! От твоего уныния пользы не будет — значит, выше нос. Улыбайся. Хоть сдержанно. Хоть одними губами.

Странное в этом году лето. Мокрое, унылое.

Лошади замедляют шаг. Привал. Поесть-переночевать. Последнее — кратко.

С какой радостью Кармэн променяла бы сон под теплым одеялом придорожной таверны (эти корчмари ничего не боятся!) на палатку под открытым небом, но под защитой Анри!

Раскрывается дверца кареты. Являет ненавистно-вежливую рожу капитана. Мэндского. Но за эту дорогу опостылел хуже горькой редьки.

Куда они дели аравинтского предателя? Расстреляли? Держат в заложниках? На прямой вопрос Кармэн генерал Соравик ответил: «Вам больше незачем о нем беспокоиться, Ваше Высочество. Он не стоит ваших тревог».

Да. На горизонте — уже новые.

— Госпожа герцогиня, окажите честь…

Оттолкнуть бы галантно протянутую руку! Но такое достойно лишь Кармэн Ларнуа, дочери Анны Брошенной. А герцогиня Зордес-Вальданэ, вдова и мать двух взрослых детей, церемонно приняла лапу мэндского офицера. Глупо ссориться с тюремщиками, если ты в их власти. И если они не надевают на тебя цепи.

— На обед гусь в яблоках, свинина по-мэндски и печеночный паштет, — извиняюще проговорил капитан. — Но всё еще горячее.

Еще бы. Герцогиня Вальданэ просто обязана быть первостатейной гурманшей. Капризницей из капризниц.

Кармэн не стала его разочаровывать. Чем больше ложных слабостей припишут тебе враги — тем больше у тебя преимуществ. Герцогине и королевской племяннице положено лакомиться деликатесами. И спать только на шелковых надушенных простынях под лебяжьими одеялами. Предварительно ощупав всю постель — на предмет горошин под матрацем.

Значит, так и будем. Лакомиться, спать, нащупывать.

За столом Кармэн увидит Виктора. И они наконец обменяются новостями.

И остается лишь надеяться, что никто из конвоиров не знает тайного языка семьи Зордес-Вальданэ. А желательно — и «цветника».

О Белле — по-прежнему ничего. Гонцы никак не успели бы догнать основной эскорт — даже если б действительно кого-то нашли. И неясно, что хуже — отсутствие вестей или наличие. Но тревога за дочь не поможет тоже. Поэтому Кармэн и ее сын будут лопать гуся в яблоках, заедать печеночным паштетом и принимать извинения. За посредственную пищу и «не самое лучшее» вино.

Если дочь с Грегори — он за ней присмотрит. И, будем надеяться, не как Витольд Тервилль — за несчастной Алексой. И всё же — Арабелле в сто, в тысячу раз лучше быть на свободе рядом с Гором, чем трястись сейчас под конвоем. Иногда голод — отраднее паштетов.

Что сказал бы дядя — узнай он, что племянница предпочтет видеть дочь с любовником, чем рядом с матерью? Ничего король Георг не скажет. Он хоть и едет с ними, но как раз тайного языка не знает. Ни одного. Так что с ним можно обсуждать лишь погоду — препаршивейшую, к слову. Погоду — и вкус подаваемых блюд и напитков.

Да и вообще — незачем дядю лишний раз волновать. Он и так едва начал оправляться.

Георг Аравинтский никогда не знал зла страшнее гнева отца. А покойный дед Хуан даже в страшнейшем приступе ярости не причинял единственному сыну и наследнику серьезного вреда. Это же не бесполезная дочь, уже израсходовавшая все шансы на достойное замужество. Или столь же бесполезная внучка. Да еще и объявленная незаконной.

— Простите, что не нашлось постоялого двора побогаче. — У офицера вид палача, честно извиняющегося, что плаха накрыта не пурпурным бархатом. А топор не позолочен. — Но мы только утром пересекли границу Мэнда.

Значит, уже пересекли. То-то так открыто остановились. И сердце-то нигде не дрогнуло.

Теперь ясно, почему корчмарь такой спокойный и довольный.

— И если позволит погода…

Кармэн с удовольствием пожелала бы «не позволить». Если бы на хвосте не висела эвитанская регулярная армия. Вместе с гуговской нерегулярной. Менять тюремщиков, что, возможно, будут обращаться с пленными хорошо, на тех, кто точно прикончит или чего похуже? Ну уж нет! Герцогиня Вальданэ, может, и дура, но не настолько же.

Улучить бы миг и бежать… Вот только куда? Втроем с сыном и дядей — даже еле живым — еще бы ладно. Но с огромным, неприспособленным к жизни табором?

Сама виновата — избаловала. Только теперь Кармэн и отвечает за тех, кого приучила к веселой, безбедной жизни. А значит, если будет шанс устроить бегство Виктору — очень хорошо. Но сама герцогиня разделит участь доверившихся ей. И сделает всё, чтобы эту участь облегчить. В том малым, что от беглой племянницы беглого короля еще зависит.

Да и дядю бросать не годится. Он ее не бросил. А в его состоянии далеко не ускачешь. Ему сейчас и в седло-то не сесть.

Промозглый, зарядивший на третий день подряд дождь. Опостылевшие лица конвоиров.

Нахохлились дамы и кавалеры. Теперь уже — все.

Одиночество. И ползет, ползет в душу тоска.

Да еще вновь вернулся зябкий страх — много лет как изгнанный. Тогда казалось, что навсегда.

Если Творец существует — где-то в Сантэе жив и здоров Анри. Но как же он далеко!

И тоже в плену.

2

Мелкий, моросящий дождь на глазах превращается в ливень. Холодный и промозглый. Опять не останется сухой нитки. Не во что переодеться, негде согреться.

Ничего себе — «солнечный Аравинт»! Даже в Лиаре лето — не столь дождливое! Не говоря уже о Лютене. Куда так и не удалось попасть.

Деревни Леон предпочитал объезжать — даже сделав изрядный крюк. Еще раз лицезреть всё, что там случилось, — нет уж, увольте, спасибо!

Нужно вернуться домой! Всё это дурацкое бегство — сначала в Лютену, потом к дяде, а напоследок в Аравинт — одна сплошная ошибка! Но теперь Леон всё понял, во всём разобрался и всё исправит!

Во всём виноват проклятый дядя Ив! А юный, слишком наивный племянник просто свалял редкого дурака, всё ему рассказав. Но к счастью — та глупость не имела свидетелей.

Кроме подслушавшего под дверью секретаришки Клода.

Но что такое слово простолюдина? К тому же, Леон всегда может припугнуть наглого холуя, обвинив в покушении. Лорд Таррент вернется в родовые владения — и под охрану верных солдат. Тогда можно будет заговорить по-другому. И с секретаришкой, и с дядей. И рассчитаться за всё.

Ив Кридель подло воспользовался юностью и слабостью племянника. Вне всякого сомнения — тоже нацелился на Лиар. Это станет отличным доказательством против дяди — вздумай тот оговорить племянника.

Дождь припустил сильнее, заставив юношу плотнее укутаться в плащ. Куда там! Нет, дальше ехать невозможно…

Нужно найти хоть какое-то убежище. Теплое и сухое. И немедленно! До ближайшей деревни — ярдов триста.

Но там наверняка опять везде изуродованные мертвые тела!

Ничего, ливень смоет запахи, глаза можно закрыть. А вне четырех стен больно уж х-х-холодно!..

Деревня встретила неприветливо — уже знакомыми черными остовами домов. Ощерилась зловещими провалами уцелевших окон.

Пусть! Зато там — не льет. И запах уже смыло ливнем.

Ежась и стуча зубами, Леон всё равно невольно зажал нос. Вот этот дом вроде ничего. Крыша на месте…

Внутри не воняет — повезло! Юноша развел костер прямо на земляном полу. Из обломков мебели. Даже если сюда и зайдет армия — что с того? Он — эвитанец, и ему нечего бояться эвитанских солдат! Леон Таррент — не преступник. А что видел преступников — так кто о том узнает?

Темная утоптанная земля, сухие стены… взбесившаяся погода за окном. И рыжее, живое тепло рядом. Ласково потрескивает дровами. И теперь даже хорошо, что на окне нет бычьего пузыря. Иначе куда выдувало бы дым?

Леон подтащил поближе к огню уцелевшую лавку, постелил хозяйский плащ. Свой повесил на край — сушиться.

Теперь лечь, укутаться. Уютным кажется даже шум дождя за окном. Повезло, ливень не косой — сюда не долетает. А веселый треск пламени даже убаюкивает. Теперь всё будет хорошо…

Тепло, сухо, уютно.

3

Упрямая девчонка предпочла избежать его покровительства — это Рунос понял в первый же вечер. Когда бросил карты на судьбу Эйды и ее дочери. А заодно и свои тезки — руны.

Обе — живы, пока еще здоровы. И принудительно нигде не содержатся. Вывод ясен?

И где их теперь искать? Пока не изменился любой из трех пунктов гадания… Если не все — один за другим.

Для одинокой, бездомной женщины с ребенком улицы Лютены — опаснее, чем дикий лес для лани с детенышем. Лань в лесу — хотя бы дома. И ее там не затопчут свои же.

Ох, Эйда!..

Жанна в самом деле дождалась любовника. И в самом деле скрыла его отсутствие. Бессовестного любовника, что теперь не может стереть из памяти зеленые очи илладийской герцогини. И ее смелый взгляд.

Когда-то принцесса показалась Руносу достаточно привлекательной, чтобы ответить на ее внезапно вспыхнувшую страсть. Но одно дело — сжимать в объятиях нелюбимую красавицу, когда твое сердце свободно. И совсем другое — если ты не в силах забыть другую. Ту, кого не встретишь больше никогда.

Жанна влюблена в Руноса… как умеет. Влюбилась — может, потому, что он так долго был к ней холоден. И до сих пор не разлюбила — потому что Рунос и сейчас не у ее ног.

Эйда — неизвестно где. Вот-вот истечет время на ее поиски. В Лютену со дня на день прибудет Эрик… И лучше бы уж прибывал поскорее.

Столичный гарнизон Всеслава невелик, его армия — на пограничье. Не стоит слишком долго оставлять Лютену без войск. Карл — слишком безумен, чтобы выкинуть любую дурость или подлость. А Гуго — слишком пьян и глуп, чтобы его остановить. Скорее, присоединится.

Правда, пока короленок занят исключительно подготовкой к свадьбе. Торопится успеть до возвращения Бастарда. Вдруг тому шлея под хвост угодит — запретить.

Маловероятно — скорее воспротивились бы Мальзери или Ревинтер. Если бы это противоречило их планам.

Но кто же угадает мысли дурака? А Его пока еще несовершеннолетнее Величество — дурень феноменальный. Не на каждом же шагу ему теперь палки в колеса ставить. Еще припомнит — когда вырастет.

Так что Регентский Совет женитьбу короля одобрил. Ну, за исключением больного кардинала. И отсутствующего Эрика.

А вот Всеслав мог бы возразить хоть для порядка.

Странно, что Карл дождался Гуго, но не Бастарда? Было бы странно — иди речь о другой семье. Но раз уж говорим о взбалмошном идиоте… И об Ормхеймском буяне — способном врезать в морду, не глядя на корону.

Может, свадьбой дело и ограничится? Карл, ну зачем тебе еще что-то при молодой-то жене, а? Да и Полина Таррент кажется достаточно умной, чтобы не допустить чего-то совсем уж фееричного. У нее хватит цинизма идти по трупам. Всегда хватало. Но ни столичный бунт, ни смена династии ей не нужны. Так что красавица будет блюсти собственные интересы.

Кстати, а куда Ормхеймец на самом-то деле делся? Увлекся грабежом? Запросто — такое с ним бывало и раньше. Но Гуго в этом деле далеко переплюнул брата. А жирный принц — уж три дня как в Лютене. Не просыхает.

Карл послал братцу тайное письмо в стиле: «Чтоб я тебя здесь больше не видел»? А кто ему такое позволил? Не Регентский же Совет. Все их заседания последних полутора лет Рунос исправно подслушивал. Ну, почти все.

Имеет место тайный сговор короля и парочки Регентов? С целью лишить власти Эрика? Всё возможно в подлунном мире. Убили же Арно Ильдани. Но там причина была железной. А здесь? Отправить Бастарда в опалу, когда он при огромной армии, — верх глупости. Безопаснее дразнить разъяренного быка. У Карла и Гуго глупости хватило бы, но прочие-то Регенты — не дураки.

Даже если короля поддержит Всеслав… Непонятно, с какой радости.

Но армия Эрика — всё равно больше раза в полтора.

И потом, будь словеонский князь в сговоре — Бастарда не изгоняли бы, а по-тихому убили. И аналогично — если в деле Ревинтер или Мальзери.

Все-таки заговор Карла и Гуго? А чего тогда Эрик всё еще не в Лютене? Не дал в морду дядюшке и по-простому не выпорол братца? Испугался личной королевской охраны — аж пары сотен гвардейцев? Или роты розово-голубых гуговцев? Вот это парад они устроили на въезде в столице, вот это парад! Помпа, фонтаны! Вино и золото — толпе, смех — всей Лютене. Включая кур.

И значит… Либо Эрика уже нет в живых — просто новость еще не дошла до Лютены. Сама или помогли — вот вопрос.

Либо — что-то еще хуже. Еще бы знать, что именно.

Столица пьет-гуляет. Победители-гуговцы — тоже. Королевская гвардия — не просыхает с ними вровень.

И где в этом бедламе Эйда с дочерью — неизвестно.

Глава 2

Глава вторая.

Аравинт. — Мэнд.

1

Зарево. Везде! Бьет в глаза.

А чужая хватка грубых рук выдирает из теплого, ласкового сна, куда-то тащит…

Ставит на ноги, тяжело давит на плечи!

Леон распахнул глаза — и едва не ослеп от режущего глаза света. Пошатнулся и рухнул бы — если б те же руки не удержали. Смачное ругательство разрезало сырой воздух.

Жесткие руки, злобные лица, яростные факелы. Хлесткий удар по лицу — беспомощно мотнулась голова. Подкосились ноги. Ужас и унижение ожгли душу.

— Очухался?

Холодно. Сыро.

Что… что происходит⁈ Кто так с ним…

Куда Леон вообще попал⁈ За что⁈

Заливисто ржет конь. Его конь!

Мундиры… Синее с серебром. Цвета Ормхейма.

Всё не так страшно! Сейчас Леон всё…

Куда его опять волокут? Больно?

— Подождите, я — свой!

Жгучая боль рассекла губы. Они не понимают или не слышат⁈

— Я — свой! — Как же солоно во рту! И больно говорить! И страшно! — Я — эвитанец! Я — лорд Леон Таррент! Меня похитили! Пожалуйста…

— Заткнись!

Раскаленная печь обрушилась на затылок. Мир вспыхнул белым огнем.

И погас.

2

Гонцы скачут всё же быстрее, чем кареты с дамами. Намного.

— Ваше Высочество, к моему глубокому прискорбию вынужден вас огорчить. Поиски принцессы Арабеллы успехом не увенчались.

Кармэн — бесчеловечная мать. Но действительно не знает — плакать или… радоваться.

Наверное, все-таки — первое. Белла в плену у эвитанцев — это плохо, ужасно. Кошмар наяву! Но тогда поиски мэндцев не изменят уже ничего. Отбивать девочку они не рискнут.

А вот если дочь на свободе — пусть там и остается. Грегори сумеет позаботиться о ней куда лучше непутевой матери. Кочующей из плена в плен.

Да и кто сказал, что для Беллы эвитанский плен — хуже мэндского? Кармэн и Виктора казнят без промедления. Разве что для пыток время потянут. А вот юную наследницу Вальданэ предпочтут видеть живой. Там в очередь встанут очередные охотники — за чужим титулом и землями.

А раз так — Арабелла будет жить. И встань выбор перед Кармэн — заставила бы дочь принять это вместо плахи. Любого мерзавца, врагов, монастырь, тюрьму — можно пережить, перетерпеть! Выждать, выбрать время и отомстить. Если хватит характера.

Арабелла — молода, сильна. В четырнадцать, в двадцать, в тридцать, в сорок, наконец, жизнь еще не кончена. Всегда есть шанс для реванша — пока ты жив!

— Благодарю вас. — Принцесса, волею отца — незаконнорожденная, церемонно склонила прекрасную голову. — Вы сделали всё, что могли.

Тень изумления — даже в этих непроницаемых глазах. Что подумал мэндский генерал о бесчувственной матери? Хладнокровно бросающей дочь в залитой кровью стране? Несомненно, чтобы успеть спасти собственную шкуру. Или шкуру драгоценного сына. Она для матерей определенного сорта — куда ценней лучшей из дочерей. Испокон веков.

Что бы ни подумал — по большому счету, плевать. Да и по малому — тоже.

3

Граница Мэнда осталась позади еще вчера. В глубине души Кармэн думала, что при пересечении черты почувствует хоть что-то. Но тогда, вскоре после краткого привала на обед, она «на минутку» прикрыла в карете глаза. Все-таки сказалась усталость всех последних дней — под веки будто песка насыпали.

Два года назад герцогиня Вальданэ была крепче. Может, потому, что моложе. Или просто не так одинока.

А сейчас Кармэн проснулась лишь за четверть часа до прибытия на место. Будто что-то толкнуло: опасность! Новая.

Дамы кажутся почти спокойными. Устали тревожиться. Да и постоянные волнения измотали всех.

Кармэн справилась с желанием выглянуть из окна. Это всё равно ничего не изменит. Зато выдаст, что она — как на иголках. На тех, что похлеще любой горошины.

Знатная дама имеет право жаловаться на скверную пищу и вино. Но не на страх и тревогу. Не на настоящий страх. Рыдать над слезливыми романами вправе каждый. Над романами, романсами, балладами, сонетами. Но не над собственной в клочья исковерканной жизнью. И не над жизнями родных.

И из прихваченной с собой фляги не отхлебнешь — по той же причине. Жди, пока останешься одна. А сие произойдет еще очень и очень нескоро. Вряд ли герцогине Зордес-Вальданэ хоть раз предоставят по дороге отдельные покои. До сих пор такого счастья не удостоили ни разу. Это вам не родной замок и даже не Арганди. Добро пожаловать в детство, Кармэн.

Если б с нею была дочь — им, возможно, выделили бы комнату на двоих. Хорошо, что Белле это не понадобится.

Дверца кареты приоткрылась со стуком крышки гроба. Закрывающейся. Сейчас ударит первый гвоздь. А там и лопаты земли на подходе.

— Ваше Высочество, добро пожаловать в Мэнд, — окончательно успевший опостылеть генерал только что не сияет от восторга. Как хорошо смазанный блин.

— Благодарю вас. — Сдержанная, но улыбка. Улыбка, но сдержанная. — Но разве мы не пожаловали в него еще вчера?

— Вчера — это была жалкая деревушка. Крестьянская таверна. А вот сегодня…

Не такой жалкий городишко. Ясно.

Потому как вряд ли у них здесь — процветающий городище. В полутора днях от границы. И в неделях — от столицы.

Хотя кто этот Мэнд знает? Кто вообще там гостил в последний раз? Особо сорвиголовистые купцы?

Привычно опереться на галантно протянутую руку. Привычно шагнуть из кареты. На свежий воздух. И в мелко накрапывающий дождь.

Ладно хоть не ливень. Одно здесь с Аравинтом общее — погода. С нынешним Аравинтом.

И где тут город — хоть процветающий, хоть нет?

Безлюдное поле или луг. Темно-изумрудные копья леса вдали. Полмили. Не добежать. Даже одной. Даже одному Виктору.

Потому что вот он — новый «эскорт». Почетная стража. Бело-серебряные цвета, единорог на штандарте. А это еще кто такой — в личных гербах?

Лет сорока — сорока с небольшим. Высок, всё еще строен. Алексис тоже не отличался полнотой. Но он был воином, а не книжником.

Погодите, кем? Где они взяли знатного книгочея — встречать то ли гостей, то ли пленников? А главное — с чего Кармэн вообще вообразила, что перед ней книжный червь?

Когда-то в юности, уже в Вальданэ, она развлекалась тем, что давала новым знакомым мысленные клички. Этот «книгочей», тот — «менестрель, воспевающий прежние века». А вон та дама — «провинциальная модница».

И ведь ошибок почти не было — что удивительно. Так с чего сегодня промахнулась столь глупо?

— Ваше Высочество, — книжник, что не может быть таковым, куртуазно склонился над ее протянутой рукой. — Валентайн, граф Рандау к вашим услугам. Я рад видеть вас на земле Мэнда. И буду счастлив сопровождать в мой дом.

Всю дорогу. До самого порога. До запертой комнаты. Очень приятно.

Разогнулся он столь же гибким, молодым движением. И Кармэн глаза в глаза столкнулась с его взглядом. Умным, понимающим и очень серьезным.

В черных глазах графа Рандау — ни тени фальшивой радости. Или столь же фальшивого восхищения — хоть красотой Кармэн, хоть еще чем.

Только тревога. И проблеск сочувствия. Так жалеют неудачников. Вроде как: и чего вас сюда занесло? Неужели всё было настолько плохо?

И от этого — еще страшнее.

Глава 3

Глава третья.

Середина Месяца Рождения Лета.

Эвитан, Лютена. — Квирина.

1

Эйда Таррент так и не нашлась. И рунный расклад покамест не изменился.

Она не пожелала воспользоваться покровительством церкви. И Рунос хорошо ее понимал. Лет десять назад сам был недоверчивым, затравленным волчонком. А Эйда рискует не только собой. Такое придаст сил любому. Как и подозрительности. Бойся домашней кошки — если она защищает котят.

Целитель сошел с ума — если решил, что Эйда поверит хоть одному церковнику. Это после того, как ее дважды запирали в монастырь! И отняли ребенка!

Тем не менее, девушку нужно найти. И как можно скорее. Найти, успокоить и разъяснить ситуацию — как ей, так и отцу Жерару.

Вот только — где? Следы — будто корова языком слизала. Или змея.

— Рунос!

Жанна — необычайно красива и соблазнительна. Как всегда.

Южанка, а не малейшего сходства с Элгэ Илладэн. Принцесса — пышнее, роскошнее. Элгэ — тоньше, подвижнее. Фехтовальщица. Илладийка напоминает пантеру, сестра Карла — царственную львицу.

В их отношениях ничего не изменилось. Кроме того, что Жанна его спасла! Того, кто теперь любит другую. И ни словом, ни жестом не даст ей это понять. А сама она не почувствует. Принцесса слишком любит себя и собственные чувства, чтобы рыться в глубине чужих.

— Рунос, идем! Иначе опоздаем на свадьбу моего братца с дважды вдовой шлюхой.

Это вовсе не зависть к внешности Полины. Признанной красавицей и идеалом женского очарования дочь покойного Фредерика мнит себя. Давно и прочно. И не без оснований.

Но лицемерие дважды вдовушки Жанна раскусила мигом. И немедленно преисполнилась к ней презрением. «Шлюха может быть шлюхой, но не должна притворяться добродетельной», — вот девиз высокомерной принцессы. Что сама она не лжет лишь любовнику (обычно) и, в некоторых вещах — Эрику, ее не волнует. Жанна искренне считает себя дерзкой, прямолинейной и вызывающе-распущенной.

Полина, конечно, действительно лжива. Ну, лжива… И Руносу она тоже не нравится. Но не ему упрекать за скрытность кого бы то ни было.

— Идем, Ваше Высочество, — подал он руку. Безупречно галантно. Восхитились бы все учителя его детства.

— Жанна! — капризно надула алые губки принцесса. — Для тебя — всегда Жанна…

2

Сквозь туман — смуглое лицо, точеный профиль, мудрые глаза. Горькие.

— Уходи.

— Не могу. Я должен вернуть тебя назад.

— Я не хочу возвращаться.

— Ты должна. — Горечь и печаль. В голосе, глазах, тумане… — Вспомни. Твой брат. Твоя сестра. Кто спасет их, если не ты?

— Ты. — И ни капли сомнения в праве просить о таком.

И он этого не отрицает.

— Я скоро уйду. Без права вернуться. А ты — нет.

Поэтому ей придется шагнуть назад? Воскреснуть?

— Я хочу уйти сейчас.

— У тебя есть это право. И есть выбор. Смертному уйти легче. Труднее вернуться. А еще труднее — остаться.

Диего… Алекса…

— Я не могу. У меня больше нет сил.

— У тебя есть силы. И есть долг. Всегда был. И прежде ты это помнила.

Даже когда бросила брата?

— Я больше не могу.

— Ты уже ушла однажды. Ты была нужна, но ты ушла. И больше я не отпущу тебя.

Он опять ее старше — какая ирония…

— По какому праву?

— По праву крови. По праву однажды отстоявшего твою жизнь. Тогда ты вернулась. У тебя хватило воли и памяти. Неужели ты не помнишь, зачем пришла?

Тогда у нее не было брата. Наверное. Или он не был настолько дорог. Была лишь сестра… но та справилась и одна.

— Кто ты? Кто я? Зачем всё?

— Ты всё вспомнишь, когда придет твой черед. Сейчас это лишь повредит тебе, потом — поможет. А сейчас ты должна вернуться. Возвращайся, Элгэ.

— Когда я вернусь, я еще увижу тебя?

— Нет. Но ты встретишь того, кого больше всего мечтаешь увидеть. И чья мечта — увидеть тебя. Хоть раз за целую вечность.

Вечность — это слишком долго. Как и непрожитый остаток жизни, куда теперь тянут силой.

Больно. Горько. Тяжело.

Но больше действительно — некому.

3

Качается темно-багровое беззвездное небо. Дрожит земля. А где-то совсем рядом фыркают лошади. Они устали и хотят в стойло. Есть, пить и спать.

И она тоже смертельно устала.

Нет. Не смертельно — раз всё еще здесь.

Элгэ шелохнулась — и боль алым огнем взорвалась в груди. Рванула правое плечо, левый бок, правое бедро…

— Лежи-лежи! — смуглое лицо заслоняет странные небеса. — Лежи, Элгэ.

— Я ска-зала… как меня… зо-вут? — с губ с трудом слетает (сползает!) едва слышный шепот. И каждый звук пронзает грудь новой болью. А горло пересохло — как в южной пустыне!

— Ты — Элгэ Илладэн, приемная дочь Кармэн Вальданэ. Но это — последний раз, когда я так тебя назвала… — шепот еле слышен. Почти так же тих, как ее собственный. — У тебя будет новое имя. Ты сама его выберешь — как только сможешь.

— Я… могу… меня зовут… Кармэн… я — банджа-рон… если никто… не против… — Элгэ закашлялась.

Сотни ножей пронзили горло, каленое железо прильнуло к груди. Впилось…

Тьма закружила хоровод. Где-то далеко-далеко улыбается темно-карминовый рот, белеют крепкие зубы.

— Имя подходит тебе, Кармэн… Открой рот.

Согревающее питье льется в воспаленное горло.

— Что… как я… здесь?

— У тебя четыре пулевых раны. Ты была в горячке почти три недели.

— Сколько⁈

— Девятнадцать дней. Пять дней дня назад мы пересекли квиринскую границу.

Что?..

— Мне… нужно… Диего… мой брат…

— Лежи! — крепкие руки давят на плечи. — Ты слабее новорожденного котенка. Прошло девятнадцать дней, Кармэн. Твоего брата или убили, или оставили в живых. Ты уже ничего не изменишь. Поздно. В тебе есть Сила — ты своей кровью должна знать, жив ли твой брат. И если жив — вернешься за ним, когда окрепнешь. А сейчас — спи.

— Что… в питье?..

— То, что придаст тебе сил… потом. Спи, Кармэн.

Черно-багровый шелк неба расплывается. Превращается в полог… Полог бродячей кибитки.

Чья-то прохладная рука касается лба.

А глаза, наплевав на силу воли, смыкаются сами.

Всего девятнадцать? Быстро же они ехали…

Глава 4

Глава четвертая.

Конец Месяца Рождения Лета.

Эвитан, Тенмар.

1

Так уже было. Совсем недавно. Так с ним уже было…

Леон умирал на заснеженной дороге Тенмара. На мерзлой земле. Грудь жгла алая режущая боль. Кровавым туманом застилала глаза. И на лицо валились пронзительно-белые снежинки. Сначала прохладные, потом — ледяные.

А сейчас нестерпимо болит затылок, и оранжевые круги скачут перед глазами. А во рту — солоно и полно крови.

Где же спаситель? Тот странный пожилой южанин? Он должен прийти! Ведь Леон опять в смертельной опасности! Опять едва не погиб!

Время тянется невыносимо. Ползет смертельно раненой улиткой! А Джек — да, его зовут именно так! — не появляется…

Холодно! Вокруг — мокрый, промозглый холод. Там шел ливень, воду собрали в крестьянскую лохань. И теперь выплеснули на Леона!

Надо было убрать лохань подальше…

Холодно! Летом — и так холодно. И опять сыро.

Он лежит на голой земле — в луже. А по его лицу, одежде течет вода… Ох!

Новая порция немыслимо ледяного дождя обрушилась сверху.

Уже не от сна — от стылой воды слипаются глаза. С трудом их разлепив, Леон рванулся вверх — сбежать, спастись, согреться! Вырваться!

Джек, где ты⁈

И новая жесткая (но хоть не ледяная!) хватка рванула вверх. Джек поднимал Леона совсем иначе. Осторожно, не тревожа рану…

Расплылись от воды лица врагов, стены, крестьянский стол у окна…

Дом. Чужой и незнакомый.

А вокруг — те же мундиры. Ормхейм! Грубые руки, жестокие лица — да, теперь, проморгавшись, их отчетливо видно. Слишком отчетливо.

— Я — лорд Леон Таррент… — запекшиеся губы отдались болью.

— Я знаю, кто ты, щенок, — рослый (хотя они тут все — выше Леона) офицер шагнул к юноше. Светловолосый, крепкий, лет тридцати — тридцати пяти. Северянин, но не лиарец. — Ты — действительно лорд Таррент. Радуйся — это позволит тебе жить… еще несколько дней.

Холодно!

Над чем эти люди хохочут так грубо⁈ Да, Леон ужасно выглядит — мокрый и продрогший!

Но… что они хотят с ним сделать⁈ Смерть⁈..

Нет! За что⁈

— Я… хочу говорить с маршалом Эриком Ормхеймским! Я — лорд Леон Таррент! Пожалуйста…

Теперь хохот просто оглушает.

— Ты уже говоришь, — светловолосый насмешливо сощурил левый глаз. — Я — маршал Эрик Ормхеймский.

Что? Нет! Такого не может быть! Это какой-то кошмар! Леон сейчас проснется — непременно! Во имя Творца милосердного, что происходит⁈

Такое не могло случиться с ним! Не может быть, что именно он больше никогда не увидит Осенних Костров, Зимнего Древа, Весны… Нет!..

Не может быть, чтобы подзвездный мир остался прежним, а Леона больше не будет! Только не его! Не того, кто так любит жизнь! Пожалуйста…

— Я ни в чём… Господин маршал, в чём моя вина⁈

Эрик даже не прекратил хохотать. Как и его люди.

А через бесконечную вечность маршал соизволил изречь:

— Ты сам прекрасно знаешь свою вину, щенок. Разве нет?

— Я не… Господин маршал, это — неправда! Пожалуйста! Я… меня оклеветали! Скажите мне, кто. Я брошу ему в лицо, что он — негодяй!..

— Я не договорил. И не смей меня перебивать, трусливое и лживое лиарское отродье! Ты — сын мятежника и сбежал во вражескую страну. Этого достаточно.

— Нет! — взвыл Леон. Он же не сам! Он просто поверил… — Я всё могу объяснить… Меня… я…

Эрик ударил коротко, без замаха. Боль врезалась в и так разбитые губы. Кровь вновь заполнила рот… заволокла взор.

— Я сказал: не перебивай! Ты натворил достаточно, чтобы умереть. Но умрешь ты, — безупречные волчьи зубы вновь ощерились в усмешке, — потому чтоя́так хочу.

2

Если Джек не придет на помощь немедленно — помогать будет некому.

Леон больше не сомневался — его убьют! В любой — угодный им! — миг!

Пока люди Эрика везли пленника через пол-Аравинта — связанного, в темной карете! — он еще надеялся. Молил о пощаде, клялся озолотить. Даже обещал показать, где остались остальные — настоящие преступники!

Обещал отречься от титула — в пользу Эрика. Или любого из его вассалов.

Молил о позволении уйти в монастырь. Обещал стать самым преданным слугой. Умолял хоть о справедливом суде.

Первый день пути над пленником только смеялись. На второй, когда сменилась стража, стало еще хуже — перестали замечать. Просто кормили, поили, водили к кустам — где не отходили ни на шаг.

И всё. С Леоном никто не заговаривал. У конвоиров даже выражение лиц не менялось! Словно он — не человек, а вещь. Велено доставить — вот и везут.

Опять привал, опять выталкивают из кареты. И опять — миска, ложка и кружка.

Развязывают. Ждут, пока пленник проглотит свою порцию. Ведут к лесу. Ждут. Не спуская равнодушных глаз.

Связывают, волокут к карете, заталкивают. Захлопывают дверцу.

Путь продолжается. Замкнутый круг. Дорога к смерти.

Так уже было — на пути из Лиара в Лютену, в тюремной карете. Но тогда с Леоном обращались как с дворянином. И он верил, знал, что отец вот-вот придет на помощь!

Порой казалось, что пленника заживо тащат в Бездну. Замуровывать во Льды. И он леденел от ужаса.

Нормально заснуть не удалось ни разу. Только иногда забывался от усталости…

И тут же вновь вскидывался в кошмаре. Голова раскалывалась невыносимо.

Джек не снился ни разу.

Каждый раз, очнувшись, юноша молился Творцу — о милости и спасении. А порой и Темному — обещая всё, что угодно.

Порой Леон мечтал, что его спасут. Порой искренне верил, что на помощь придет дядя Ив. Если нужно, племянник сам отдаст ему Лиар — жизнь дороже. Не выгонит же Ив Кридель на улицу близкого родственника! Да и тетя Жанетта не позволит. Она-то — добрая…

А если не спасет дядя, то Полина! Она ведь любит Леона! Это он, глупец, посмел в ней усомниться! А она сейчас ищет его. Хлопочет, ждет, плачет…

Леона не могли бросить одного! Не может такого быть, чтобы он стал никому — совсем никому! — не нужен. Может… может, герцог Ральф Тенмар поможет? Его сын Анри был папиным другом. Да и сам герцог — дальняя родня Таррентов по материнской линии. Он должен!

А дядя Ив — должен тем более! Если только не послушался мерзавца-секретаря… Ну зачем, зачем дядя взял на службу такого негодяя⁈ Откуда такие вообще берутся⁈

Всю кошмарную дорогу швыряло от кочки к буераку. И от надежды к отчаянию и обратно. Пока пленника вновь не выволокли из кареты. И на сей раз и не подумали накормить. Или хоть дать воды. А в горле так пересохло!

Церковь! Позолоченные купола, резные окна, солнечный диск на маковке.

Маленькая церквушка при замке. Или большая часовня. Зачем Леона притащили сюда⁈

Точно — при замке. Вон он сам — высится на холме. Древний и мрачный, как сама вечность. Или как смерть…

Купола рванулись в небо, диск палящим пламенем ожег лицо. Что за странный знак…

— Стоять, щенок! — рявкнул ближайший конвоир. Так, что ноги подкосились от ужаса.

Их лиц — не видно, и оборачиваться нельзя. Нельзя видеть глаза Стражей Предела! Узришь — и нет пути назад!

Всё плывет. Волны ужаса захлестывают с головой!

Джек! Где же ты, Джек⁈ Ты не можешь, не можешь бросить Леона здесь! Пожалуйста, нет!

— Пошел! — Тычок в спину едва не сбил с ног. А грубые руки привычно хватают за плечи.

Будут новые синяки. И боль!

Тащат…

Только не в часовню! Только не на последнюю молитву! Леон же… Где судьи⁈ Если его в чём-то обвиняют, то почему — так⁈ Он же не убивал отца! Это был несчастный случай! Пожалуйста! Не надо!..

— Нам плевать, кого ты прикончил, а кого — нет! — рявкнул страж слева. — Заткнись!

Так Леон кричит вслух? Да — сквозь собственные надрывные рыдания. И слезы одна за другой бегут по щекам.

— Но за что⁈ — юноша всё же попытался обернуться.

— Сказано — заткнись, щенок! — Ощутимый толчок под лопатки заставил споткнуться, пролететь несколько шагов. И чуть не носом ткнуться — в проклятую дверь проклятой часовни!

В равнодушное дерево. Старое, изъеденное дождями.

— Пощадите! — Леон рухнул на колени. — Пощадите, пожалуйста! Умоляю!..

Попытался выдраться из жестких рук — бесполезно! Вновь за шиворот вздернули на ноги.

Юноша кричал, плакал, умолял, звал на помощь. Цеплялся за стены, за руки безжалостных стражей. За дверь — последнее препятствие между ним и… смертью!

Молил о пощаде, милосердии, справедливом суде.

Это продолжалось вечность. Или миг.

Звериной пастью распахнулся зев часовни. Проехав по ледяному каменному полу, Леон едва не врезался в стену. А сзади захлопнулась крышка увенчанного куполом гроба!

3

Захлебываясь рыданиями, юноша скорчился на полу.

Всё кончено, сейчас его убьют! За ним вернутся — и убьют! И нет даже сил подняться с камней, что тянут тепло — из живого тела!

Леон умрет здесь! Уже вот-вот! Его отправили сюда для последней молитвы — перед казнью!

Молитвы? Но о чём⁈ О милосердии Творца? Если Создатель Всего Сущего — милосерден, он и так спасет невинного! Не может быть, чтобы Леона убили здесь! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

Даже эхо рыдает вместе с ним. Эхо?

Юноша с трудом оторвал лицо от ладоней, приподнялся.

Церквушка чем-то похожа на домовую — в замке Таррент. Среди родных стен. Только там было тепло, а здесь до костей пробирает озноб. Наверное, Леон уже болен, а его бросили здесь. Одного, мучиться!

Образа, образа, образа… Свечи. Запах ладана. Смерти!

И здесь готовятся умереть все эти люди! Кто они?

Трое немолодых мужчин. Парень примерно возраста Леона. Бесцветная тетка в розовом платье с дурацкими рюшами. В ее объятиях всхлипывает девчонка чуть старше Иден. Тетка тоже ревет ревмя, но девчонка — громче.

Во имя Творца, Темного со змеями, древних богов из прочитанных в детстве книг — кто эти обреченные? Что происходит⁈

Это — просто кошмар. Творец милосердный, дай невинному проснуться!

— Кто вы⁈ — заорал Леон, уже мало что соображая.

Нужно просто выйти отсюда! Выбраться вон из провонявшей ладаном могилы! На воздух!

А потом — в тепло, под одеяло. И горячий ужин — в постель. Запивать подогретым вином — столько, чтобы ничего не помнить!

А потом — долго-долго болеть. И чтобы ухаживал кто-нибудь с добрыми, заботливыми руками и мягким голосом. И повторял, что всё теперь будет хорошо!

На воздух! Пожалуйста!

Как трудно приподняться даже на четвереньки! А уж на ноги… Стена скользит из-под пальцев, норовит проехать по боку и вновь свалить на каменный пол. В свечном чаду пляшут лики с икон. Усмехаются кроткими, всепрощающими глазами. Притворно-сочувственно благоухают ладаном.

Джек, где ты⁈ Джек!!! Пожалуйста…

— Выпустите меня отсюда! Пожалуйста! Я задыхаюсь! Умоляю, выпустите! Если я виновен — судите. Но вытащите из этой Бездны!

Сначала должен быть суд! Даже Ирию судили, а она не была лордом. Она была всего лишь пустой, глупой и злобной эгоисткой. Но ее — честно судили! А Леона… его просто убьют!

— Пожалуйста! Не надо!

Жгучая догадка обожгла несчастный рассудок — раскалила даже дверь! И заныли рассеченные в кровь кулаки.

Не пощадят! Леона, как и этих неизвестных преступников, действительно заперли здесь молиться перед казнью. А когда откроют дверь — всех убьют!

Неизвестно, в чём вина остальных. Сам он — невиновен. Но никто не станет слушать. Все, кто здесь, — приговорены.

Где же Джек⁈

Что за шум — шаги⁈

Нет! Леон попятился, с ужасом уставясь на дверь. Ветер? Мыши? О Творец, пусть это будут всего лишь мыши!

Показалось. Но скоро придут. Совсем скоро! Нужно спрятаться, но где⁈ Здесь ничего нет, кроме стен с иконами, ладана и этих людей.

Может, найдется потайная дверь? Хоть где-нибудь⁈ Бывают же подземные ходы. Дома же был…

Зачем, зачем Леон покинул родной дом⁈

Джек должен знать! Где он⁈ Джек не мог бросить Леона в Бездне. Он ведь однажды его уже спас!

Хныканье девчонки и ее мамаши отвлекают, мешают думать. Сводят с ума!

— Не ори! — рявкнул один из пожилых мужиков. Тот, что ближе к рыдающим курицам. Рявкнул — на Леона. — Без тебя тошно!

Юноша на миг лишился дара речи. Как этот мужлан посмел кричать на лорда Таррента⁈ Да кто он вообще такой⁈

Но… их здесь четверо на одного. Не убьют, так искалечат.

И у них было сколько угодно времени, чтобы сговориться. Или это вообще — одна шайка! Преступники сбиваются в банды — Леон читал о таком во всем романах.

— Сядь и успокойся, — подал голос молодой. Почти равнодушно спокойный.

Точно — сговорились! Но этот хоть говорит тише — в отличие от первого. Не успел еще набраться такой наглости. Хотя это у простолюдинов быстро. Клод Дарлен — яркий тому пример.

— Успокойся, — повторил молодой разбойник. — Умри достойно. Они не пощадят никого.

Этих, может, и не пощадят. Один Творец знает, что они натворили! Мужчины — наверняка головорезы. Вон какие рожи! Девчонка — шлюха, мамаша — воровка или отравительница. Или и то, и другое. Но почему вместе с ними должен умереть лорд Леон Таррент⁈ Его-то за что⁈

— Я невиновен! — простонал юноша. — Я невиновен!

— Удивил! — фыркнул молодой преступник. — Здесь нет виновных — только жертвы. Ты еще этого не понял?

В опостылевшем свечном мареве плывут образа. Усмехаются.

Парень легко вскочил с места. Несколько прыжков — и он рядом с Леоном. Присел на край скамьи. Юный лорд даже не успел отшатнуться.

— Кто ты-то — покойному герцогу Тенмару?

Да замолчат эти женщины или нет⁈ Уши ломит от всхлипов. Кто их просил воровать? Сами виноваты — нечего теперь реветь!

Зачем женщины вообще вступают на путь греха? О них заботятся, холят и лелеют, а они… Это с мужчины спрашивают за всё. А для женщин даже смертную казнь восстановили совсем недавно. Прежде просто отправляли молиться. Так где благодарность?

Что? Что спрашивает этот простолюдин? О герцоге Тенмаре? При чём здесь он?

— Я — лорд Леон Таррент.

— А, значит, бастард, — фыркнул юный наглец.

Что⁈

— Про твою мать и герцога вся провинция знает. Только в кого у тебя масть такая?

— Вы меня оскорбляете! — не выдержал Леон.

— Оскорбленный нашелся! — расхохотался разбойник. — Да я, если хочешь знать, дважды бастард. Потому что еще и сын бастарда. Подумаешь. Дело обычное.

— Вы оскорбили меня и мою мать! Да как вы…

Еще и это! Карлотта… Сколько же грязи⁈

И, о Творец… как было бы замечательно — если это так! Тогда несчастный случай погубил не отца, а всего лишь отчима Леона. Это — не так страшно. Такое — прощается…

— Ну вызови меня — если оскорблен. На кулаках или на свечах — как предпочитаешь? Или уж сразу подождем до Бездны — и подеремся там? Осталось всего-то ничего, — ухмыльнулся парень. — Кстати, меня зовут Себастьен.

Да какая Леону разница, как тут кого зовут? Особенно бастарда, козыряющего собственным позором. Почему лорд Таррент должен умирать в компании дважды незаконнорожденного⁈ И, скорее всего, даже не дворянина.

Да еще и этих вокруг? Небось вообще — чистокровных простолюдинов.

Бездна? Только не в Бездну! О Творец милосердный! За что⁈

И… сколько времени осталось?

— Когда за нами придут? — Лед струится от затылка к шее. Жидкий лед. — Себастьен…

Неприятно опускаться до разговора змеи знают с кем. Но выбора нет. Остальные здесь — еще омерзительнее.

— Ты так ничего и не понял? — качнул головой разбойник. — Жить нам осталось… думаю, четверть часа или меньше. Одиннадцать пробило еще до твоего прихода. А в полночь нам умирать.

Как в страшной легенде! И кругом — стены, стены, голые стены. Ни выхода, ни лазейки — только запертая дверь. А когда она откроется…

Колени подогнулись. Падая на пол, Леон по-звериному взвыл. И эхом заревела девчонка в розовом. Вытирая глаза мокрыми кружевами.

Где спрятаться, где, где⁈

— Да тише ты! Не наорался еще? — убийственно-спокойно поинтересовался опостылевший Себастьен. — Не хочешь дослушать?

Леон умолк, как отрезало. Да и из горла рвется уже не крик — хрип! Как же здесь душно! Погасить бы половину свечей! Но в темноте вообще сойдешь с ума.

— Только не вздумай еще раз заорать, ладно? Не порти людям последние минуты. Всем и так паршиво. Никто за нами не придет. Точнее — не выведет.

Как?.. Что?

— Мы умрем здесь — прямо в церкви.

От голода? Это… это — шанс! Кто-нибудь успеет прийти на помощь! Джек…

Но… Себастьен сказал: в полночь! В полночь умирают от голода только в страшных легендах. Там ночь длится бесконечно…

— Этого не может быть. — Бастард сказал явную глупость. Может, и остальное — его выдумка? Просто пугает? Как в романах. — Пролить кровь у алтаря — несмываемый грех для любого истинно верующего.

— Думаешь, они веруют? — уже без усмешки уточнил разбойник. От его тона леденеет не только тело, но и мысли! — Тогда нас убьют бескровно. Так что, прощай, лорд Леон Таррент.

— Но…

— А вот и наша смерть, — тихо, без следа улыбки заметил Себастьен, рывком поднимаясь со скамьи. — Идем к нам, лорд. На миру и смерть красна. Жаль, выпить предложить не могу — нечего.

Леон затравленно огляделся. Если он будет один — Джек найдет его. А в этой толпе…

Что? Смерть? Где — смерть⁈

4

Леон обернулся вдогонку Себастьену… и обмер. Потайная дверь все-таки нашлась.

Серо-синие мундиры, жестокие лица… звериные хари! И впереди прочих — Эрик. Волк во главе шакалов.

Юноша попятился, споткнулся. Едва успел опереться о стену.

И впереди — стена. Железная. Идет на него.

Джек!!!

Рвануться, спрятаться, жить! Хоть за чью-нибудь спину!..

Не успеть.

— Не трогайте меня! Оставьте! Пожалуйста!.. Я не…

Схватили. Как же больно!

Волокут в центр часовни! Зачем? О, нет!..

Леон отбивался, дрался, кусался, царапался, выл. Уже привычный кулак летит в лицо. Привычная кровь заливает рот… Солоно.

Только терять больше нечего, и никто не спасет!

Справа визжат две дуры, слева грубо выругался мужик. Видно лишь Себастьена — его схватили первым.

— Держись, лорд! Сдохнем, но морды набьем! — заорал парень. Двинул локтем в зубы одному, ногой — в пах другому. Попал!

И рухнул под ударом в затылок. Плашмя — рукоятью меча. Кажется, брызнула кровь…

— Держи щенка!

Себастьена швырнули… прямо на алтарь. Взмах черного клинка, струя крови в воздух.

По горлу.

— Следующего!

Леона волокут туда по полу. Гладкому… не за что зацепиться! Только скользить… как по льду в прорубь.

Почему — его? Почему следующий — он⁈

— Джек, Джек, Джек!!! Пощадите! Не надо!..

Сейчас ему оттянут голову! Леон отчаянно, изо всех сил вжал подбородок в грудь, понимая — бесполезно! Всё — бесполезно! Конец…

Боль пронзила бок. Юноша ошалело взглянул на убийцу с окровавленным копьем. И рухнул на колени.

Ослабла хватка на руках и ногах. Отпустили. Зажимая рану, Леон попытался приподняться. Кровь хлынула струей, потекла по полу. Выходя вместе с жизнью… Его жизнью.

— Джек! Джек!

Слева — мертвые глаза Себастьена. В потолок. Прямо в лики нарисованных агнцев и голубей. Он даже не успел очнуться…

С трудом повернув голову, Леон вновь увидел солдат. И окоченел.

Вносят и укладывают у алтаря кучи хвороста. Нет!

— Вы хотите нас сжечь?.. Не надо! — хрип рвет горло болью. Очередной.

А палачи — ухмыляются. Смеются! Хохочут.

— Пожалуйста!..

Заполошные крики — вопли! — остальных, равнодушно-безжалостные лица убийц. Багровое пламя!

За палачами захлопнулась дверь. Глухо.

Что-то гремит — бревно? Подпирают⁈

Всё плывет. Мир уходит — в Бездну…

Не надо. Пощадите!

— Леон… — Темная фигура в плаще заслоняет кровавый туман. Ее губы — неподвижны, но слышно абсолютно всё.

Но… почему сквозь Джека видно стену? И ненавистно-жуткие образа. Он что…

— Джек, ты пришел…

Всё будет хорошо. Все-таки — хорошо!

— Леон, я не могу спасти твою жизнь. Это не под силу никому. Я могу спасти лишь твою душу. Раскайся!

Языки пламени ползут к алтарю. И не шевельнуться, чтобы ускользнуть от жара. Уже не шевельнуться…

Потушите огонь! Хоть кто-нибудь, помогите! Пожалуйста! Джек, сделай же что-нибудь! Помоги!..

Вопль Леона тонет — в криках остальных. Бок взорвался закатно-алой болью…

Запах паленой плоти, удушающий дым, пламя!

— Раскайся.

— Я… раскаиваюсь!

— Нет, — печально качает головой Джек. — Ты не умеешь как надо, но попробуй хоть как-нибудь. Только искренне, Леон! Пожалуйста.

Одежда тлеет? О Творец! Нет!..

Рук не поднять, не шелохнуться — боль прошивает иззубренным клинком.

Сбейте пламя, ради Творца!..

— Я раскаиваюсь, раскаиваюсь, раскаиваюсь!.. Джек!..

— Леон, пожалуйста…

— Джек, спаси меня!

— Леон, я хочу тебя спасти! Просто помоги мне это сделать.

— Пожалуйста! Джек!..

— Раскайся!

— Я раскаиваюсь! Во всём! Умоляю!!!

Лицо Джека стало последним, что видел Леон. Когда загорелась одежда. Когда огонь добрался до тела. Когда его охватило пламя. Когда он уже не мог ничего видеть. Только кричать… вопить… хрипеть!

Только Джек, печаль в его глазах и беззвучно-умоляющее: «Раскайся!»

Глава 5

Глава пятая.

Начало Месяца Сердца Лета.

Эвитан, Лютена — Тенмар.

1

Черный кабинет. Траур стен, мрак кресел. Даже золотистое вино кажется сероватым. А свечи наоборот — ярче.

Сегодня — не Ночь Воцарения Зимы. Но до нее можно и не дожить. Поэтому Бертольд Ревинтер поминает старого врага и его семью сегодня.

Сердечный приступ в кабинете — в окружении старых книг. Самоубийство в собственной спальне. Пожар в церкви.

Ага.

И больше никого нет. Из тех, кто оставался в Тенмаре. Даже незаконнорожденного сына младшего бастарда постарались, отыскали.

Кто еще жив?

Констанс Лерон, сын среднего бастарда. Сын мальзерийского шпиона и сам мальзерийский шпион.

Две дочери младшего — обе при дворе Алисы. И там же — роковая глупышка Ирэн, герцогская племянница-любовница. Обе девчонки обречены…

Нет — все три. Софи Тенье тоже не пощадят. Особняк ведь перейдет к Эрику.

А вот у поэта-шпиона Констанса шанс есть — если вовремя съедет из особняка. И если Мальзери ему поможет.

Вот и всё. Есть еще Анри Тенмар… Как бы не пришло известие и о его безвременной кончине. А упрямый подполковник должен жить — чтобы жил Роджер.

Хоть охрану приставляй к злейшему врагу, честное слово! А ведь придется. Благородные эвитанские офицеры — штучный товар, их беречь надо. Холить и лелеять.

А то куда ни плюнь — сплошь Мальзери и Всеславы. А еще — Эрики и Гуго.

И пора признать — здесь Ревинтер опять ошибся. Эрик — не честен, а просто туп. А вот стоило ему додуматься…

Найти бы того, с чьей помощью это случилось! Кто сдуру поспособствовал? Неужели все-таки Алиса? Отомстила дяде за всё сразу? А заодно и тете? А теперь тихонько избавится и от прочих кузин и кузена?

И что теперь? Предложить ормхеймской герцогине (принцессе — конечно же, принцессе!) дружбу, покровительство и защиту от Всеслава? И ей, и ребенку.

Жаль, нет слухов о сомнительном отцовстве Эрика. И жаль — нет готового имени несчастного настоящего папаши.

Отец, конечно, наверняка Эрик. Но какое разочарование, что юная Соланж, в отличие от юного Констанса, не унаследовала ремесло папеньки.

Конечно, Алиса находилась наедине с Всеславом непозволительно приличиями долго. Но к тому времени была уже беременна. А прежде ни о каких словеонских князьях в ее особняке ни одна драная кошка не мяукала. Равно как и вообще о посторонних кавалерах — кроме Алана. А тот не отходил от Ирэн. Да и жалко его подставлять. Еще пригодится.

Да и с Джерри они были дружны.

С другой стороны — Эдингема можно по-быстрому использовать и потихоньку отправить подальше. Надолго. В Мидантию, например. В посольство. Ищи-свищи.

Итак, подведем итоги. Первая промашка — Эрик. Вторая — Полина. Будьте любезны, господин министр финансов, пожаловать на аудиенцию. К бывшей нетитулованной дворяночке Полине Лигуа. Нынешней королеве Эвитана.

Строившей из себя недотрогу шлюхе повезло. Ненадолго. Недоумок Карл поверил, что женится не только на красивой, но и на добродетельной женщине.

Да будь она хоть сто раз распутной! Плевать, кто папаша будущего малолетнего короля — лишь бы здоров. Даже лучше, если не Карл.

Распутной — пожалуйста. Но не столь умной и расчетливой. Избавиться от нее будет труднее, чем казалось. Разве что Карл сам поспособствует.

И забавно, если Полина — действительно «добродетельна» в общепринятом смысле. Ни о каких ее любовниках ни до первого, ни до второго замужества никто никогда не слышал. Добродетельная дрянь — как звучит!

А Роджер — всё еще в Квирине. И его единственный защитник — в смертельной опасности. Полина Лигуа — королева Эвитана. А Эрик вот-вот вернется. Победителем. Дважды.

И сколько проиграл Бертольд Ревинтер — выяснится очень скоро. Буквально на днях. Успеть бы нанести упреждающий удар! Или хоть защитный.

Сейчас в первую очередь — Роджер. То есть Анри Тенмар. И… может, даже здесь судьба спасет.

Конечно, от пуль и ножей старый Ральф сыновей ничем не кормил. Но Анри уже выжил однажды. В ледяной воде, с тремя пулями в груди.

Когда-то рок сохранил молодого Тенмара. Вопреки воле и стараниям Бертольда Ревинтера.

Так неужели теперь не защитит — со всей его возможной помощью?

2

Земляной холм. Общая могила.

Вот и всё.

Опоздали — во второй раз.

Споров, что ждет Леона, не возникло. Убьют. То, что творилось в аравинтских деревнях, о милосердии эвитанских вояк не свидетельствует. Странно лишь, что не убили сразу.

Наверное, бедняга назвал свое имя. И его повезли к шишке рангом повыше.

Спасители опоздали. К очередному пепелищу. К общей могиле, вырытой верными слугами Ральфа Тенмара. Сохранившими преданность семье сюзерена и после его смерти.

Имя Леона — среди других таких же. Кто сообщил верным стражам фамильного склепа… и могилы в саду, как звали привезенного из Аравинта пленника? Кто-то из солдат? Или из командиров Ормхеймского Бастарда? Сам Эрик?

И кто убил семью Ральфа Тенмара? Один из бастардов отправил подальше жену и детей, а потом избавился от соперников? А уже потом был казнен самим Эриком?

Или это Эрик уничтожил всех? И Леона, и тенмарцев — одним махом? Но… зачем? Сошел с ума?

Безумие бродит в крови королей Эвитана. Отец оказался неподвластен… но за себя Грегори боялся всегда. И боится поныне.

Куда теперь? В Аравинт? Вести там партизанскую войну? Или прямо в Тенмаре — на территории противника?

А здесь больше нет ничего. И никого. Даже слуг. Они схоронили мертвых и ушли. Неведомо куда. Потому что в замке Тенмар теперь новые слуги и новый господин. Так говорят в Больших Дубах.

Слишком долго спасители ждали удобного часа. Надеялись, что Леона будут сначала судить. А его просто убили. Принесли в жертву какому-то мерзкому ритуалу!

— Куда теперь, Грегори?

Вит.

Когда-то с именем Арно Ильдани дрались целые армии. Войско его сына состоит из трех человек — его самого, Витольда и Арабеллы.

И двое из них точно стоят армии. Те, кто не он сам.

И за эту армию он отвечает перед Творцом, людьми и собственной совестью. И перед покойным отцом.

— Здесь уже ничего нет. Нужно ехать.

Они продолжают смотреть — и Вит, и Белла. Еще бы. «Командир» ответил на вопрос: «Что делать», а не на непосредственно заданный.

— Туда, где сейчас герцогиня Кармэн, — вздохнул Грегори.

А куда еще? Не в Элевтерис же — пиратствовать.

Новости обогнали их еще на подъездах к Южному Тенмару. Ни Кармэн, ни Виктор в плен к эвитанцам не попали. Всё еще. Их ищут. Значит, уже и не найдут. Мэнд никого не выдает.

Тогда Грегори лишь облегченно вздохнул. Руки оказались развязаны. Можно спасать Леона. Не оглядываясь назад. Пока.

Не спасли. И теперь других долгов, кроме как доставить Арабеллу к матери, у Грегори не осталось. А вот у Витольда…

— Вит, ты, наверное, должен найти Александру.

— Должен, — кивнул он. — Только там она под защитой кардинала. А здесь мне ее везти некуда.

Долго думал? Долго. Судя по кругам под глазами — следам бессонных ночей. Александре действительно безопаснее под покровительством эвитанского кардинала. Но что случилось с Витом — если тот больше не борется за свою любовь? Не ползет сквозь снега из последних сил?

Слишком много сгоревших деревень. И горя. Даже Арабелла больше не вспоминает о любви. Повзрослела? Или разлюбила? Розовая дымка рассеялась. Герой оказался не героем.

Как всё вышло глупо! Не отправься он «приносить себя в жертву» — Белла сейчас была бы рядом с матерью. А Кармэн не сходила бы с ума — представляя дочь мертвой, если не хуже.

Ты хоть что-нибудь можешь сделать толково, Грегори? Хоть кого-то спасти? Или всё, на что ты способен, — быть знаменем, за которое гибнут люди? Рваной, бесполезной тряпкой.

Неужели в тебе нет ничего, кроме отцовского имени?

— У нас будет родина, — вымученно улыбнулся невеликий сын великого отца. — Я не могу, Вит, обещать точно. Но сделаю всё, что от меня зависит. У тебя снова будет дом, куда ты сможешь привести Алексу. А ты, Белла, снова увидишь мать, Виктора, друзей.

Улыбка осветила построжевшие за эти дни черты Арабеллы.

— И ты станешь королем Эвитана! — с прежним задором выпалила она.

Ага — если Регенты вдруг сбегут за Хеметийское море. А трон отдадут добровольно.

3

— Милая Эмили. — В глазах бордель-маман светится сочувствие. На вид — даже искреннее Полининого. — К сожалению, тебе придется оставить мой дом.

К этому всё и шло. Попытки использовать свалившуюся ей на голову мать незаконного ребенка как одну из шлюх бордель-маман оставила в первую же неделю. Съязвила, что такими испуганными глазами Эйда ей еще и всех клиентов распугает. Надолго. И оставит голодными половину девочек.

Потому что за дрожащими жертвами ходят не сюда, а через три квартала. А здесь — высококлассное заведение. С ласковыми, умелыми красотками.

И хозяйка сего заведения даже попыталась приставить к странной девице опытную куртизанку. Для наставительных бесед.

А потом махнула рукой. И оставила за Эйдой только игру на арфе и лютне. Объяснила, что каждый должен быть на своем месте. А гостям в придачу к удовольствиям нужны еще приятная куртуазная беседа, музыка и «всё, как положено в хороших домах». А по постелям гостей и другие девушки разведут.

Эйда поверила, что сумеет окупить кров и еду для себя и дочери, и не продавая тело. И что отсюда их не выгонят на улицу.

Оказалось — поверила зря. Бесполезные дуры не нужны нигде. Ни в родном доме, ни в чужом борделе.

Будь Эйда одна — наложила бы на себя руки, и дело с концом. Но теперь ей слишком хорошо известно, что тогда ждет Мирабеллу. Ей не выжить на улице. А приютов с дочки уже хватит! Как и церковного милосердия.

Надо было просто не рождаться. Эйде, а не дочери. Девочка не виновата.

А теперь уже поздно.

И что делать? Найти другой бордель — только на сей раз стиснуть зубы покрепче и…

Вдруг в этот раз получится лучше? Не в таком «высококлассном» месте? Теперь-то Эйда уже выучила правила.

Может, спросить адрес заведения, где требуются испуганные и плачущие? Эйда в этом — не столь уж несведуща. В первые три дня (точнее, ночи) у Роджера Ревинтера была богатая фантазия.

Правда, у клиентов заведения вкусы наверняка еще экзотичнее.

— Когда я должна уйти? — девушка поглубже закуталась в шаль. Подарок Мэг, веселой хохотушки. Любимицы столь же веселых, добродушных клиентов.

Уж ее-то никто не выгонит на улицу — до самой старости!

В последнее время Эйда мерзла всё чаще. Сильнее, чем когда бы то ни было — в Лиаре, в родовом замке и даже в монастыре. Сильнее, чем за всю жуткую дорогу от Лиара до Лютены!

У страха — серый цвет. Как у тех самых теней из сумрака. Он заползает в окно, проникает в кровь и тянется к сердцу. Страх — не только за себя.

— Эмили, ты неправильно поняла. — В темно-карих глазах — всё то же участие. — Я тебя вовсе не прогоняю. Просто уже нашла тебе новое место. И там ты будешь выполнять те же обязанности, что и здесь. Эмили, мне очень жаль с тобой расставаться. Да и мои девочки привязались к твоей милой маленькой дочке. Поверь, это ненадолго. Я скоро верну тебя назад.

Она серьезно? Или издевается?

— Эмили, здесь ты и Белла в опасности. Я не шучу. Ты не говорила, что тебя ищут.

Только что было холодно? Да нет. Настоящая стужа — сейчас! Почти лихорадка. Не хватало только в обморок упасть. Нашла время!

И лучше даже не представлять, в какое «безопасное» место Эйду переправят. Вместе с Мирабеллой!

Рухнуть в ноги? Не поможет. Никогда не помогало…

— Ни я, ни ребенок живыми не дадимся, — выдавила Эйда. Чувствуя, как дрожат губы. И злясь на себя.

Кого напугает угроза трясущейся овцы? Она так и не сумела обрести хоть тень характера. И теперь слабость погубит и ее, и Мирабеллу!

Да и какое бордель-маман дело до их жизни и смерти? Выдаст мертвыми — всего-то.

— Эмили, я не знаю, почему ты так боишься тех людей. Но я не собираюсь отдавать тебя им. Поверь, они мне не нравятся. И никаких дел с ними я иметь не хочу. Думаю, бесполезно спрашивать, за что именно на тебя взъелись. Зато не сомневаюсь, что они делают со слишком осведомленными свидетелями. Неужели ты думаешь, я — настолько глупа, чтобы заглотить наживку вместе с крючком? Никакие деньги не стоят жизни моей и девочек. Если тебя в ближайшие недели не будет в моем доме — я останусь в живых. Значит — я просто никогда тебя не видела и действительно ничего не знаю. А вот если начну торговаться — умру. Понимаешь?

Логично. Мама точно нашла бы, в чём загвоздка. Ирия просто объявила бы бордель-маман лгуньей. Эйда тоже ощутила фальшь, искусно вплетенную в правду. Но не смогла отличить одно от другого. Никогда не умела.

— Хорошо, благодарю вас. Я последую в безопасное место, которое вы мне предложите. Еще раз благодарю вас за участие и помощь.

Все-таки между прежней Эйдой и нынешней разница есть. У наивной девочки из Лиара ложь не слетала с языка так легко.

Что ж, такой хороший учитель, как жизнь, даже в совсем безнадежную голову что-то да вобьет.

— Поверь, Эмили, я желаю тебе и твоей дочери только добра. Вы обе действительно мне нравитесь.

Поверим. Больше всё равно ничего не остается. Даже самый слабый интриган и манипулятор мигом поймет, что у Эйды Таррент никогда не поднимется рука на собственного ребенка. Даже, чтобы спасти от более жуткой участи.

И уж точно она не посмеет трусливо удрать в Бездну в одиночку. Бросить дочь на произвол судьбы — в этом худшем из миров.

Глава 6

Глава шестая.

Мидантия, Гелиополис. — Квирина, Сантэя.

1

Алексис и прежде бывал в столице. Раза три. И успел забыть, какая же она огромная!

А теперь только головой вертеть успевал.

Гелиополис! Столица Мидантии. Цивилизованного мира, религии, культуры! Здесь живут Патриарх и базилевс, и весь высший свет. И Юлиан Гадзаки — родной дядя Алексиса. Министр иностранных дел и ближайшее доверенное лицо Его Величества.

А еще здесь живет и здравствует злейший враг их семьи — Октавиан Мидантийский Барс. Из-за него дядя больше года провел в тюрьме. И еще три — в ссылке. А мама плачет до сих пор.

Но справедливость восторжествовала — и император вернул дядю назад. Жаль лишь, что при этом не сослал Октавиана. А еще лучше — не казнил.

В роскошном дядином особняке слуги немедленно приняли уставших коней под уздцы. Алексис с облегчением спрыгнул на твердую землю. Возле самого фонтана.

Безумно хочется смыть дорожную пыль… Да хоть в этот фонтан окунуться! С головой.

Ничего, у дяди наверняка — отличная купальня. Раз уж у него такие фонтаны, мраморные дорожки и статуи.

Алексис и себе не хотел признаваться, насколько волнуется перед встречей с всесильным дядей. И даже боится. Слегка.

Юлиан Гадзаки никогда не оставлял заботами семью двоюродной сестры. Даже этот конь — дядин подарок. Но кто такой министр, и кто — провинциальный дворянин? А уж тем более — сын провинциального дворянина? Еще не имеющий ровно никаких заслуг — ни перед семьей, ни перед отечеством.

Дядя встретил племянника прямо в холле.

— Алексис, мальчик мой, как же ты возмужал! Творец милосердный, выглядишь на все двадцать! Ну проходи же, дай тебя обнять! Весь в отца…

Глаза у дяди Юлиана — такие же добрые, как в прошлый раз. Когда в столице погиб старший брат Алексиса.

Тогда дядя не отходил от зареванного племянника три недели… Пока не приехала мать.

А Барс так и не заплатил за свое преступление — ничем! Доказать его вину не удалось. Даже предъявленные тела убийц — его людей! — были встречены презрительной усмешкой. И едва уловимым пожатием плеч.

Впрочем, чему тут удивляться? Октавиан Кратидес всегда был чудовищем — без чести и совести.

— Когда выкупаешься, поешь и передохнешь — приходи в библиотеку, — пригласил дядя. — Поговорим о твоем будущем, Алексис.

Юноша с трудом стряхнул тягостные воспоминания. Сейчас их удастся не отбросить, так смыть.

Он зря волновался по дороге. Просто за почти семь лет успел забыть, как же рядом с дядей легко!

2

— Я придумала! Придумала! — кузина Валерия лихо съехала с перил. Продолжая восторженно вопить.

— Что вы придумали? — Алексис обращался к ней именно так — в любом месте дома, где может услышать «дражайшая тетушка». Или длинноязыкие слуги.

Валерия подлетела к кузену. Белая туника, золотые сандалии, нить жемчуга в смоляных локонах, еще одна — на шее.

Горят восторгом глаза. Пылают.

Радостно повисла на шее. Весело болтает стройными ножками.

Юный мидантиец уже понял, что сестренка — куда умнее, чем может показаться. И ее восторженность, а временами и агрессивность, как раз и прикрывают ум и проницательность. И младше она порой кажется нарочно.

И всё же иногда Валерия ведет себя уж слишком вызывающе. На взгляд Алексиса.

— Идем ко мне в комнату! Там и поговорим.

Кузина опять оказалась права. По перилам она ездит только в отсутствие мачехи. Потому как вышеупомянутая дама явилась домой только что. Как раз, когда они почти достигли верха лестницы. Всего-то шагов пяти не хватило.

— Куда это вы собрались?

Медовый голос. Слишком слащавый. Как слишком роскошны для послеобеденного времени это платье и «илладийская кифара». Еще бы в тяжелую парчу вырядилась!

А еще такие гребни не идут к светлым волосам. Но кто ж объяснит это дядиной жене? Не сам же муж-подкаблучник. Им она вертит, как хочет.

— В мою комнату! — фыркнула Валерия.

— Кто тебе разрешил запираться наедине с мужчиной? — прошипела кобра в «илладийской кифаре». — Ты — пока еще незамужняя девица… надеюсь.

— С меня хватит!

Ну, с теткой-то всё ясно. Ей такое не впервой. Но какая муха укусила кузину? Или это та соломинка, что сломала спину слишком терпеливого коня? Долго ведь старалась. И она, и ее предшественницы.

— Во-первых: Алексис — не «посторонний мужчина», а мой близкий родственник. А во-вторых: я вам не родная дочь. Так что не беспокойтесь: я не унаследовала ваши милые привычки, — усмехнулась дерзкая девчонка.

И в два прыжка одолела оставшиеся ступени:

— Алексис, ты идешь?

Крючком в своей комнате Валерия щелкнула как можно громче. И вмиг — привычно забралась на кровать с ногами. И непривычно обняла колени. Зябко — в сантэйскую жару.

Впрочем, тут же опомнилась. Села свободнее. Небрежно облокотилась на подушку.

— Ты сегодня неосторожна. Специально?

— Надоело! — тонкие пальцы нервно вертят сдернутую с шеи жемчужную нить. То накинут на запястье, то обратно стянут. Не порвалась бы. — Надоело, что мне читает мораль первейшая шлюха Квирины. Тварь! Сама ведь пытается подсунуть мне своих потасканных дружков! Разряженных, как бабы, и надушенных, как простибулы. Один только Андроник чего стоит! А она вбивает гадости в уши Марцелле! Сестренке всего двенадцать, а она уже подражает этой… этой!

— Может, ей просто трудно подражать тебе, — попытался осторожно объяснить юноша. — Я в Сантэе меньше двух месяцев. Но даже я уже заметил, как мало девушек посещают стадионы. А в Мидантии юные девицы вообще живут совсем иначе…

— Балы, вышивание, шелка, куклы, сплетни, томные вздохи? — фыркнула Валерия. — Как замечательно, что я — не мидантийка.

Алексис ошибался. Кузина по своей природе — свободна. Для нее нынешняя сантэйская жизнь — как вода для рыбы.

Какой выросла бы эта девушка в Мидантии?

— Ладно, Алексис я не об этом хотела с тобой поговорить. Я придумала, как мне увидеться наедине с нашим будущим михаилитом, чтобы спасти его от будущей сутаны.

Мидантиец подавил тяжкий вздох. Болезнь под названием «тайная любовь» у кузины не проходит, а прогрессирует. Ладно, хоть «томных вздохов» и сентиментальных стихов пока, слава Творцу, не слышно. Валерия — человек действия, а не мечтаний. Но, увы, женщины не признаются в любви первыми даже на пиратском Элевтерисе.

Как сияют эти черные глазищи! Особенно когда влюблены. Будь кузина года на два постарше — Алексис сам потерял бы голову!

Через два года краса Валерии заблистает, подобно ночной звезде. Но к тому времени Марк Юлий давно уже будет молиться у себя в ордене.

И всё же мидантиец даже пожалел тетку. Если даже ему всё видно — каково отнюдь не молодеющей женщине? Собственная красота и внимание мужчин — всё, что «тетушку» интересует. Как же тут не возненавидеть столь быстро расцветающую падчерицу? И это ведь Валерия еще не посещает приемы!

— С Марком познакомишься ты.

— Я? — попытался свести всё в шутку Алексис. — Валерия, прости, но я предпочитаю женщин.

Так и знал. Не покраснела. Даже не притворилась. Не сочла нужным или не знает, что так положено?

— Перестань! — в юношу полетела подушка. Зато загрустившая в последнее время сестренка заулыбалась. — Ты познакомишься с ним на стадионе и подружишься. Потом предложишь познакомить меня с его сестрой. Вот и всё!

Вот и всё. Вот и всё! Алексису всего-то нужно подружиться с будущим монахом. И почаще общаться. На тему особо интересных эпизодов Священных Свитков.

Пока его не сменит Валерия. Которая так влюблена, что согласится болтать с предметом страсти о чём угодно. По крайней мере, первые недель несколько. А потом, возможно, найдет более интересного кавалера.

И еще неизвестно, желать такое или нет. Вдруг с новым тоже сначала пошлют знакомиться некого слишком покладистого мидантийца? И кто знает, кого будет предпочитать новый? Эта Сантэя — ненормальная какая-то.

Ладно, это пока несущественно. А если сравнивать монахов и… тетушек — пусть лучше будут Священные Свитки и душеспасительные беседы.

Кстати, посоветовать ли сестренке ознакомиться с трудами каких-нибудь благочестивых отцов? Авось сама передумает связываться с будущим михаилитом?

Или совет запоздал? И она уже и так наизусть помнит — и саму Книгу, и труды всех изучавших ее теологов? Тогда — дело безнадежно. Зато Алексису хоть не придется потом знакомиться с новым капризом кузины.

— Ладно, — вздохнул юноша. — Пойду искать общий язык с твоим Марком.

— Он — не мой Марк. — В полет отправилась вторая подушка. Прицельно в грудь Алексису.

Попала! А ведь есть еще и третья. Решительно — их тут многовато.

— Пока еще — не мой, — вздохнула девушка.

— Немой? Он еще и говорить не умеет? Как же мне тогда с ним знакомиться?

Последние слова мидантиец выдавил с трудом. Под озорной смех сестренки. Выкарабкиваясь из-под целой горы подушек. А также — кукол, платочков и шарфиков.

Никогда бы не подумал, что в гардеробе Валерии их столько!

3

Когда карета не прибыла в первый раз, Роджер даже не встревожился. Когда и на следующий день — тоже не слишком. Марк мог заболеть. А патриций Андроник — сегодня забыть про своего шпиона. Мало ли их у него?

Но на третий день сомнений не осталось. Что-то случилось. И весьма мерзкое. От серьезной болезни Марка (этого еще не хватало!) до разоблачения некоего горе-шпиона.

На четвертый день Ревинтер, сцепив зубы, явился к Тенмару. Проситься в бой.

Повезло — тот оказался в зале. И рядом — только Керли, а не Эверрат. И капитан, хоть и поморщившись, но отошел. Далеко.

— Ты снят со всех боев, — хмуро объяснил герцог-гладиатор. В последнее время улыбавшийся еще реже, чем раньше.

— Мне нужно выйти!

— Дождись Октавианов. Тут осталось-то…

— До Октавианов — еще два дня! — сорвался Роджер. — Что-то случилось!

— Что-то? — А вот теперь угольные глаза прожгли столь знакомо, что Ревинтер чуть не вздрогнул. Хоть пора бы и привыкнуть. — И ты — не при чём?

— О чём вы? — Роджер похолодел.

Что еще…

— О последних новостях славного города Сантэи. Отец твоего подопечного сегодня арестован. Еще утром.

— Что⁈

— Что слышишь. А теперь вспоминай, о чём именно докладывал Андронику.

Вот так. Всё сначала. Не хватает только луны, бутыли и клинков. И мордобоя.

Впрочем, клинок есть. Шпага Тенмара опущена… но так и видится ее краткий, стремительный взлет. И раскаленная боль в груди. Или в горле. И тьма.

И покой. Вечный. Эта боль станет последней.

Только кто тогда поможет Марку? Или хоть попытается! Один Тенмар? Отправится лично предлагать себя в шпионы?

Так даже это — поздно. Марк для Андроника — уже отыгранная карта.

И если еще и из-за Роджера…

А еще где-то есть она. Та, что играет с маленькими, смешными шариками…

— Я не предавал Марка! — отступать Ревинтер не стал. Как и опускать глаза.

На сей раз — не за что.

Даже если Тенмар захочет убить — не бегать же по залу. Хватит, набегался!

— Что ты говорил Андронику?

Анри подозревает Роджера. А кого ему еще подозревать? Конрада Эверрата?

И кого — Марку? Особенно, если Андроник рассказал ему всё.

— Только то, что до этого — тебе. Я не предавал Марка, — почти беспомощно повторил Роджер. — Только не его! Он был моим другом. Почти как Серж. Что с ним сделали⁈

— Пока — дома, — смягчился Анри. — Под домашним арестом.

— Помоги мне выйти отсюда! Я должен его видеть!

— Тебя к нему не пустят. И это еще в лучшем случае.

— Тенмар, он должен знать, что я его не предавал!

Что плеснулось в непроницаемо-черных — два ночных озера! — глазах? Поздно гадать — сумрачная гладь уже сомкнулась вновь. Тенью над чернеющим пепелищем.

У тебя глаза цвета ночного Альварена, Тенмар. Осеннего, бурного — в период штормов.

Почему Роджер понял это только сейчас?

— Допустим, ты проберешься к нему. Допустим, он тебе даже поверит. И добьешься ты этим лишь того, что сдашь Андронику уже себя. И тогда уже ничем не поможешь Марку. И никому другому.

Тенмар тоже вспомнил ее?

— Тогда что мне делать?

— Дожидаться вестей от Андроника.

— Это ты советуешь мне ждать⁈

— Да. Именно я. Если ты еще не понял — твой Андроник в силах уничтожить тебя в любой удобный ему миг. Едва ты окажешься вне казармы. Здесь тебе не Эвитан, а ты — бесправный гладиатор. И вдобавок — отработанный материал и лишний свидетель. Кто из нас — сын Бертольда Ревинтера? Почему именноя́должен объяснять тебе столь простые вещи?

Роджер без сил опустился на скамью. Дураком был — им и остался, как сказал бы отец.

— И еще — мне напомнить, как ты умеешь драться? И что на тебя хватит любого наемника? Одного, — добил Тенмар. — И даже это — еще не всё, Роджер. — Анри присел рядом. Как тогда, ночью. — Сенатор Лаэрон обвинен в заговоре против императора. Стоит тебе добиться встречи с Марком — и в заговорщики запишут и вас. Ты уверен, что будешь молчать под пытками, Роджер?

Уверен. Что точно заговорит раньше Марка. Гораздо.

Глава 7

Глава седьмая.

Квирина, Сантэя.

1

Если бы кто спросил мнение одного отдельно взятого мидантийского аристократа — тот предпочел бы пойти не на стадион. Алексиса уже второй день как заждались в доме некой почтенной матроны. А ее муж, как это часто бывает, очень стар, очень болен и очень доверчив.

Зато жена — милая и привлекательная дама. Лет двадцати пяти или двадцати шести — в расцвете красоты!

Только, увы — вместо нее Алексис вынужден идти общаться со скучным почти монахом. И всё благодаря кузине! Чего не сделаешь ради хорошего друга? Подруги.

Весело, нечего сказать.

Еще веселее стало на стадионе. Куда Марк не явился вовсе.

— Мы должны пойти к нему! — немедленно заявила Валерия.

Юноша не успел придумать достойное мидантийского дворянина оправдание. Не смазливой же горожанкой отговариваться, в самом деле! Компрометировать честь дамы — недостойно истинного кавалера.

— Вдруг с ним что-нибудь случилось?

Тогда туда тем более соваться нечего.

Мидантийские девы — невыносимо скучны. В отличие от вдов. Но порой, изредка, Алексис жалел, что кузина — квиринка. Ни одной жеманной мидантийке из хорошей семьи и в голову не придет мчаться выяснять, что именно случилось с молодым аристократом — из столь же хорошей семьи. И случилось ли вообще. Ее удел — сидеть дома и вышивать. Или танцевать на балах. Дожидаясь, за кого папа просватает.

А тут хорошего мало. Алексис с этим Марком даже не знаком. Двумя словами не перемолвился. Так на каком основании притащится к кузининому возлюбленному домой?

Но еще хуже — если Валерия сама туда поедет. Да еще и в открытую. А с нее станется!

Значит, единственный выход — попытаться отговорить. Ну почему, почему кузина не такая, как та девица Юстиниана, хотя бы?

— Алексис, пожалуйста! Мне сегодня сон приснился… ужасный! Кошмар просто… — сестренка непривычно поежилась.

Сон — это конечно! Это — очень важно…

Ясно — отговорить не удастся. Придется ехать. Таков уж удел любого старшего брата.

2

Белый особняк, привычные статуи-фонтаны, резная ограда. Плечистые преторианцы у ворот с серебряными орлами!

А вот теперь нужно проехать мимо. И крепко подумать. Крепче некуда. Примерно, как когда драпал из Мидантии. Поджав хвост.

Опасность сверлит затылок. Опять — как и тогда.

Так, особняк наконец остался позади. Вместе с преторианцами, оградой и сидящими под арестом хозяевами. То ли здесь, то ли в Центральной Сантэйской.

И сейчас Алексис может вляпаться в неприятности. Крупно.

Дядю не тронут — он в чести у императора. Тетя — любовница Андроника. Того самого — так ненавистного Валерии. Главного императорского фаворита и поставщика смазливых девочек… и мальчиков. Надушенного как простибула.

Так что родственники — влиятельные люди. Но вот станут ли вступаться за мидантийского племянника?

И что хуже — опала здесь или высылка на родину? В объятия к другому дяде. Тому, что Скорпион.

И что сказать Валерии?

Да ничего! Кузина тоже останется не при чём. А через год-другой влюбится в другого.

Да даже если бы Марк Юлий действительно упал к ногам кузины — напрочь забыв о карьере монаха… Кто разрешит ей выйти замуж за государственного преступника?

Ладно, сына преступника. Марку повезет, если его вообще оставят в живых! Например, позволят родственникам выкупить его. За очень большие деньги — казна в них нуждается. Всегда.

Но вот нуждаются ли в бедности родственники Марка? А заодно и в опале. Дальние. Ближних самих не выпустят.

Ох, Бездна Ледяного Пламени, что за страна⁈ Кто допустил бы подобное в Мидантии?

А кто допустил бы там такую чехарду императоров? В Мидантии, в Эвитане, в Мэнде…

Что же делать? Не с Марком. С ним уже всё почти наверняка кончено. Его семья — богата. Значит — Аврелиан не упустит такой возможности. Ибо его казна, опять же, нуждается…

Нынешний император — достаточно умен и подл. Он от пуза кормит преторианцев. И по одному уничтожает врагов. Или просто тех, кто слишком богат.

А новые деньги — это опять же верность преторианцев. Тех самых, плечистых. С орлами.

И любовь толпы.

И что при таком раскладе ждет Алексиса, а? В лучшем случае — поспешный побег из Квирины. И куда?

Юный мидантиец, может, и наивен. Но не настолько же. Он — не военный, и никогда его на это поприще не тянуло.

Интриги? Мидантийский Скорпион из него тот еще!

Тогда — куда? Элевтерийские пиратские острова отпадают сразу. Академия в Эвитане? У дяди — мидантийского — длинные когти и острое, ядовитое жало. Там — достанет. В Эвитане у беглеца не будет покровителей.

Хоть в Мэнд драпай! И жаль, с Аравинтом такая беда. Король Георг не выгонял даже официальных преступников сопредельных стран.

Кто еще примет изгнанника? Большинство людей — эгоисты и трусы. И это — не преувеличение, а факт. К сожалению, своя рубашка ближе к телу слишком многим. Стоит попасть в беду и…

А сам-то Алексис — разве лучше?

Мидантийский беглец тяжело вздохнул. От души выругался на трех языках. А затем решительно развернул коня. К особняку патриция Марка Юлия.

3

— Ну, здравствуй, гость, — открыто улыбнулся Марк. Как никто на памяти Алексиса. Это он так хорошо играет или… нет? — Добро пожаловать в мой дом.

— Здравствуйте, Марк Юлий… — мидантиец осекся.

Во-первых, с предметом кузининой страсти он действительно знаком мало… почти совсем незнаком. А во-вторых…

— Я — сестра Марка. Сильвия.

Да. Почти неквиринское имя. Для любого, кто рожден в Квирине.

И уж точно — не родовое.

В сантэйских кругах о Сильвии судачат немало. В основном — считают унылой и некрасивой.

Что ж, второе — точно неверно!

Валерия — дикий котенок. То веселый, то царапучий. И да — еще не кошка, а именно котенок.

А Сильвия — горлица. Прекрасная, чистая… как свет. Белая туника, светлые волосы. Только глаза — яркая зелень весеннего луга.

А вот Марк — черноглазый, странно. Вроде разница в возрасте — совсем мала. Оба родителя должны быть общие. Взглянуть бы на семейные портреты.

Нет, не стоит. Незачем лишний раз глазеть на покойницу и приговоренного. Невежливо.

— Я — Алексис Марэас Стантис, мидантийский дворянин. Я… я проезжал мимо, увидел стражу у ворот. И решил выразить вам дружбу и участие. Это мой долг!

Большей глупости сморозить невозможно. Но кто скажет об этом Алексису — получит ответ: придумай что-нибудь получше. И так же быстро.

Но вот теперь его точно примут за шпиона. Еще знать бы, чьего. Кому придет в голову следить именно за этой семьей? Ну, кроме влюбленной Валерии?

Не вспомнить. Разве что самому императору Аврелиану — охотнику за чужим имуществом. И, соответственно, любому из его прихвостней. Желающему выслужиться.

Алексис так устал от интриг в Мидантии, что здесь пропускал мимо ушей всё, с ними связанное. И, как выяснилось, зря. В Квирине существуют не только девы, вдовы и стадионы. Грязи здесь уж точно не меньше, чем на родине.

— Я и моя сестра Сильвия приветствуем и благодарим вас, — просто сказал Марк.

Ага, «Идущие на смерть приветствуют…» идущего в тоже не слишком приятное место. Центральную Сантэйскую тюрьму, например.

А Марк — поверил? В эту чушь? В полный бред?

В столь глупую правду?

Хуже. Кажется, поверили все трое.

Алексис, тебе конец.

Глава 8

Глава восьмая.

Квирина, Сантэя.

1

Впервые с Месяца Заката Осени Серж оказался на улицах Сантэи один. Почти. В компании Кевина. В полном одиночестве не отпускают до сих пор.

Впрочем, могло не повезти сильнее. Могли засунуть в большую группу — как обычно. Или в напарники к Эверрату.

Хотя нет — тот отказался бы. Во-первых — зачем ему с собой тот, кого он с трудом выносит? Во-вторых — для чего Конраду вообще напарник? Он же в увольнительную на свидания к Эстеле бегает. К своей теперь уже жене.

Серж одернул себя. Эста Триэнн… то есть уже Эверрат — сестра Криса. И друг точно не виноват, что она выросла при дворе Вальданэ. Разве там можно сохранить целомудрие? Особенно, если тебя воспитала женщина, по количеству любовников переплюнувшая половину куртизанок Лютены?

Бедный Крис! С такой сестрой не только задыхаться начнешь.

Да и Конрад — хорош. Столько времени встречался с Эстелой. И только недавно додумался жениться, Да и то — с подачи Анри.

Как Эверрат — даже он! — мог нанести такое оскорбление другу? Зная, что тот никогда не вызовет его на дуэль? И из-за болезни, и потому что Конрад для Криса — любимый старший брат.

А Сантэя изменилась — почти неуловимо. В предыдущие Октавианы плебс тоже гулял напропалую. Но в сравнении с нынешними — те он мирно просидел в лачугах. За чтением Священных Свитков.

А вот теперь…

Зря они вообще вышли! И Кевину, кстати, тоже не по себе. Может, лучше вернуться?

Уже не знаешь, куда отворачиваться от призывных пьяных и полупьяных улыбок скудно одетых девиц легкого поведения. Они попадаются теперь всюду!

Алые перекрашенные губы. Густо подчерненные мутно-шалые глаза. Глубокие декольте платьев и бесстыже-короткие туники.

Откуда в Сантэе вдруг взялось столько шлюх? Что Квирина вообще за страна?

2

Анри поморщился.

Плебс ликует. Пьяный плебс. Его теперь сытно кормят, допьяна поят и вдосталь развлекают зрелищами. А порой еще и золотишка подбрасывают.

Аврелиан — дурак? Да, хоть и в меньшей степени, чего его предшественники. Зато подлый дурак. А это — куда опаснее. Для всех.

Три недели длятся шальные празднества — по поводу чего-то там. Всё равно никто уже не помнит, чего именно.

Бьют в ярко-сапфировое небо фонтаны вина, летят в восторженно орущую толпу пригоршни золота. На пьяных улицах ликует плебс, в амфитеатре бьются гладиаторы.

Под покровом ночи печатают шаг служаки-преторианцы. По душу очередного «врага квиринского народа». Надо же «доброму» императору где-то брать деньги — на продолжение гуляний. На нескончаемый праздник всей Сантэи.

Аврелиан хорошо усвоил, откуда пополняется казна. Либо война (только что проиграли, и это стоило трона его предшественнику), либо — грабеж собственного народа. Второе легче — на первый взгляд. Особенно если брать на вооружение не налоги, а конфискации. И частично делиться.

Император даже переполненные тюрьмы обратил себе на пользу. Уже объявлено о «красочных» публичных казнях. Глашатаи орут на площадях. Не те ли, что недавно расхваливали «эвитанских гладиаторов на сантэйской арене»? Слова-то точно — те же самые.

3

Зеркала лгут. Отражают лишь то, что хочешь увидеть. Люди тоже лгут — в том числе и себе.

— Выше Высокопреосвященство.

Какой осторожный стук! Еще бы брат Феодор и в других вопросах был столь же… деликатен.

— Я слушаю, брат. — При всех его недостатках, Феодор — верен. И без гнили в душе. Как и остальные здесь.

— Ваше Высокопреосвященство, вас дожидается патриций Луций Помпоний Андроник.

Андроник. Сын мидантийского эмигранта. Когда убивали сторонников Зордесов, семья Орестес предпочла сбежать, не дожидаясь репрессий. И правильно сделали. Будь отец Иннокентия так же умен — сейчас в Ордене михаилитов было бы на одного кардинала меньше. А среди живых — больше на одного мужчину и двух женщин. И сам Иннокентий давно был бы дядей.

— Я приму его.

Будто можно отказать. Но говорить нужно так, будто лишь удостаиваешь аудиенцией патриция Орестеса… то есть Андроника. Будто новый кардинал Иннокентий спускается к очередному просителю с заоблачных высот. Снисходит.

Даже если свои всё понимают. Михаилиты все-таки.

Ни один не дал Его Высокопреосвященству ни единого повода для недоверия. Сначала это казалось диким. Потом стало лишней причиной уважать товарищей по оружию. И надеяться, что они никогда не заметят его недоверия. Потому что простить — простят, но трещина останется.

Верить лишь себе Иннокентий научился там. Странно — кошмаров о собственном прошлом он не видел ни разу. Только о том, что творилось не с ним. Творили. Пока он был далеко.

Быстрый взгляд в зеркало. Рослый, худощавый церковник. Строгое «михаилитское» лицо. В ордене — этом! — не требуется изображать благостность. Леонардиты улыбаются даже своим жертвам (особенно законченные мерзавцы). Бродячие арельянцы — тем, кто хорошо подает. Арсенииты — книгам. Служители святого Михаила — только друзьям.

Зеркало отразило правду. Сегодняшнюю.

Церковник. Вчерашний епископ, сегодняшний кардинал. Монах-воин.

И всё равно зеркала — лгут. Делают его старше, а Гизелу Лигерис моложе, хотя они — ровесники. И с Андроником — тоже, примерно. И с этим пленным эвитанским подполковником, Анри Тенмаром. Любопытно бы с ним переговорить. И скорее всего — полезно. Может, менее полезно, чем с сыном Карлоса Орестеса, но уж точно — куда менее отвратно.

Покойный герцог Тенмар был одним из лучших мастеров ратной доски. Пригласить на партию-другую его сына?

Андроник вырядился как на императорский прием. Аж в нос шибает пахучей дрянью для стареющих юбочников. Не рановато ему?

А по пышности придворного костюма сын генерала Орестеса переплюнет любую перезрелую кокетку.

Потасканное лицо пыжится в улыбке. Переслащенной. Что ему нужно?

— Ваше Высокопреосвященство…

Изводил встать с жесткой скамьи. Значит — нужно много.

Интересно, какова она ему? После мягких соф и пышных подушек? Не натирает изнеженную… плоть?

Проситель прикладывается к кардинальскому перстню губами. Щедро напомаженными.

Не забыть бы потом как следует вымыть многострадальный символ церковного величия. Хотя… такое забудешь!

— Благословляю, сын мой.

Тут порадуешься, что сыновей заводить не придется. Стоит представить, что родится… такое.

— Я вас внимательно слушаю, сын мой.

Глава 9

Глава девятая.

Квирина, Сантэя.

1

Отец Марка арестован. Вдовая тетя — тоже, что уж совсем неслыханно. В Квирине больше знатных матрон не принято отправлять под арест только девственниц. Это что же настрочил неизвестный доносчик?

Алексис знал, что должен уходить. Чтобы сообщить Валерии… передать…

И что это даст? Узнав, что возлюбленный в опасности, шальная девчонка немедленно рванет сюда. Вперед собственного жертвенного порыва.

Всё скрыть, наплести что-нибудь? А смысл? Иглу в ленте не спрячешь. Валерия всё узнает — часом раньше, часом позже. И всё равно будет здесь — если ее не запереть. Связав по рукам и ногам.

Такого она не простит, но это стало бы выходом. Будь ее отец Октавианом — Мидантийским Барсом.

Нет, Октавиан повытаскивал бы из тюрем всю упрятанную туда родню Марка. И лично устроил брак любимой доченьки. А если Его Величество император против — у Квирины опять будет новый правитель.

Да к змеям Барса — сгодился бы любой мидантийский самодур. Или эвитанский. Но никак не подкаблучник люто ненавидящей падчерицу шлюхи-жены. Да еще и любовницы императорского любимца.

Валерию вообще пора увозить из Сантэи — как можно дальше. Пока девчонка не наделала совсем непоправимых глупостей. А она их наделает — и скорее раньше, чем позже.

Увозить, но куда? Сейчас Валерия — хоть у себя дома. Под защитой какой-никакой, но родни. И они — пусть не в фаворе, но и не в опале. А папаша у сестренки — пусть и паршивый, но не ненавидящий.

А Алексис? Оторванный лист на ветру — сначала мидантийском, потом — квиринском? Кто защитит глупого воробья, сменившего одну клетку на другую? Если ядом пропитаны обе?

Раньше юноша смеялся — когда читал романы о знатных героях, жаждущих сменяться судьбой с простолюдинами. Вот идиоты! Это они простолюдинов в глаза не видели.

А сейчас Алексис с радостью поменялся бы сам. Потому что до крестьянина или мелкого торговца Мидантийскому Скорпиону нет никакого дела.

— Вина, Алексис?

— Да, спасибо.

Красного, белого, кислого, сладкого? Будто ничего и не случилось. Будто им не светят тусклые окна тюрьмы. А потом — алое сукно плахи. В лучшем случае. Квиринские казни — ничуть не милосерднее мидантийских.

— Хотите что-нибудь еще? — улыбается Сильвия.

Еще как! Хочет. Домой!

Говорят, в пустыне жажда — втрое сильнее и невыносимей.

Кому какое дело, куда хочет мидантийский беглец? Алексис потянулся к вазочке с виноградом. Синим, красным, зеленым, черным?

Иллюзия изобилия. Когда вот-вот лишишься всего. Когда роскошные палаты вот-вот сменятся застенками, а угощение — тюремной баландой.

А у Марка не только шпага на поясе, но и кинжал в рукаве.

Мидантиец поймал взгляд сына бывшего императорского фаворита. Возлюбленный Валерии точно так же делает вид, что ничего не происходит. Просто прием гостя.

Нет, не так. Алексис имеет право уйти — в любой миг. Пусть не домой, но уж особняк дяди-то для него открыт. Пока еще. Пока за ними не пришли. Потом-то уже разбираться не станут — уволокут всех.

А Марку и его сестре деться некуда. Эти листья на ветру уже вот-вот прибьет морозом.

Стук в дверь. Взволнованный голос слуги. Сердце летит с приморской скалы — вниз, на острые рифы…

— Господин, там…

Марк едва заметно опустил руку. К эфесу.

Вот и всё. Дошутился ты, Алексис. Осталось только залпом осушить бокал. И последняя ягодка — самая вкусная. Крупная, зрелая, сладкая.

Рука ложится на эфес, тот холодит кожу. Вот так и продают жизнь подороже? Хоть одного-то зацепить удастся? У преторианцев опыт боев — на полсотни Алексисов хватит. С учетом, что у него — вообще по нулям.

Дверь распахнулась — резко и сразу. Мидантиец встряхнулся первым, Марк — почти одновременно, Сильвия… И у нее — кинжал. Вон как правая рука к левому манжету рванулась. Будто за дверью — легион. Что запросто!

Но вихрь по имени Гай Сергий Тацит влетел один. Растрепанный, взволнованный… на лице — горечь пополам с облегчением. Все еще здесь. Еще живы!

Ты свихнулся от страха, Алексис. Иначе бы понял: преторианцы стучат иначе.

Так и удар можно получить. Даже в этом возрасте и при поджарой комплекции. Разве же можно так людей пугать?

Едва слышный глухой стук. Мягко упал на ковер кинжал Сильвии. Нервы сдали не у одного Алексиса. Зато именно его головокружение заставило опереться о стену.

С чего он взял, что квиринцы — крепче мидантийцев? Нормальные квиринцы, не герои. Забыл, какую из наций обзывают змеями подколодными?

Стантис не нашел сил даже улыбнуться, когда еще один вихрь — в легком платье, рванулся к другому — в старомодном камзоле эпохи… нет, не предыдущего императора. Для этого они меняются слишком часто. И жаль, что нынешний не последовал столь полезной традиции.

Ноги подкашиваются, комната всё еще кружится юлой. Как у внезапно помилованного. Наверное. Убить его пытались — было дело. Но не приговаривали, а потом прощали. У Скорпионов такое не принято. Особенно — у Мидантийских. Они жалят сразу. Как только дотянутся.

— Добро пожаловать, друг. — Марк заговорил не раньше, чем дал влюбленным наобниматься вдоволь.

Понимающий брат — под стать самому Алексису. Лишнее подтверждение, что этот будущий монах — вполне приличный человек. Неглупый и не зануда. Есть у Валерии вкус, есть.

«Приличный» в свою очередь принял Тацита в объятия. Дружеские похлопывания, веселые беззаботные шутки… почти беззаботные.

А Алексис наконец-то смог улыбнуться. В подлунном мире есть не только дружба, но и любовь. Может, всё еще и будет хорошо?

Уезжал мидантиец еще часа через три — и в превосходном настроении. И всерьез думал, не задержаться ли подольше.

Трясти начало только в дядюшкином особняке.

2

Что можно сказать о дворянине, что в одиночку накачивается вином? В час, когда трое хороших людей остались среди горячечной веселости? В неизвестности о дальнейшей судьбе? Точнее — почти в известности.

Трое осталось, и один из них — добровольно. А четвертый уехал. И бесполезно твердить, что твое присутствие ничего не изменит. Ни для кого, кроме тебя самого.

А еще бесполезнее — что только утром эти люди были тебе никем. А над желанием Марка уйти в монастырь ты откровенно смеялся.

Если б кузина была дома — Алексис поделился бы всем в подробностях. Ничуть не пытаясь преуменьшить опасность.

Но Валерии — нет. И лучше не думать, куда она могла пойти. Куда угодно.

И неизвестно, где искать. Алексис даже не может обратиться к ее отцу. Потому что тот — слабак и тряпка, а мачеха — стерва.

И сам мидантиец — тоже слабак и тряпка. Потому что пьет здесь — вместо того, чтобы…

А чего, собственно? Он всё еще не знает, куда провалилась кузина. Дядюшка — по-прежнему рохля. Марк и его сестра — по-прежнему под арестом. Император — по-прежнему сволочь. А у Алексиса всё еще ни связей, ни влиятельных знакомых. Не считая самого дядюшки. Который, как уже упоминалось — тряпка, слабак и подкаблучник. А мачеха — стерва. И шлюха. Перезрелая.

Сладкое вино, сладкие лица, приторные ухмылки. В сластях легче всего не заметить яд. В вине, в улыбках, в поступках.

Алексис смертельно обманулся в Мидантийском Скорпионе, а в ком — отец Марка? И какого Темного квиринский родственник в упор не замечает истинной сути красноречивых змей? Юный Стантис видит это в девятнадцать — почему дядя так слеп в сорок? Люди с возрастом глупеют? Или отец Валерии просто ни разу не ошибался в людях так, как довелось его племяннику?

Или просто этого не заметил.

3

Птицы летят в сторону Сантэи. Все три дня, что Элгэ брела по ее окрестностям.

И ретиво машут крыльями не гуси или утки. Их сезон отлета на север давно прошел. Все желающие поплавать в озерах Ормхейма и Бьёрнланда давно добрались, куда хотели.

Улетают птицы, что испокон веку гнездились в Южной и Центральной Квирине. Драпают прочь. Из древнейшего в подлунном мире города и его окрестностей.

Элгэ понимает их, как никто другой. Но, увы — не всем повезло родиться крылатыми.

Сантэя — действительно древнее некуда. Не считая гробниц Хеметиса, где наверняка — еще мерзостнее.

Откровенно говоря, вообще непонятно, как здесь можно жить. Постоянно сверлит душу ощущение, что в Сантэе за все эти века-тысячелетия умерли миллионы людей. И до сих пор разлагаются. А еще… вот-вот встанут.

Неупокоенные души бродят по призракам давно снесенных домов, на чьем месте давно стоят новые. А жильцы не понимают, почему так душно днем и необъяснимо жутко ночью.

Мертвые рвутся в город живых. Плесень и гниль бьет в нос, сводит с ума. И почему-то этого не видит, не чует и не понимает никто. Кроме одной-единственной вдовой герцогини-виконтессы.

Не видят, не осязают. Разве что банджарон тоже не по себе. Но вздумай Элгэ поделиться своим бредом даже с ними — примут за рехнувшуюся. Особенно они.

Смерть не просто пришла в Сантэю. Она давно здесь обосновалась и пирует в свое удовольствие. Гнездышко свила.

А сейчас — хищно распахнула крылья. Голые кости — в клочьях гнилых, ветхих перьев.

Высматривает новую жертву… жертвы. Черной Гостье прискучила обычная ежедневная пища. Захотелось новенького и интересного. Возжаждалось.

Но глупые смертные не догадались ее порадовать, и она пришла сама. А теперь возьмет всё, что приглянется.

Элгэ вздрагивала по ночам, не в силах нормально заснуть. Но это — полбеды. Хуже, что кошмар преследует и наяву. Призрачный, но не менее жуткий взгляд двух пустых провалов костистого черепа. Смерть издевается над единственной, кто ее чует.

Подземелья! Здесь — то же, что и под Лютеной, но жутче и кошмарнее. И то зло в сравнении с этим — глупый детеныш рядом со взрослым хищником. Смешной, новорожденный зверек. Способный лишь вслепую махнуть когтистой, но еще слабенькой лапкой.

Этот бы над ним посмеялся.

И здесь нет неведомого мудрого мага, готового прийти к помощь. Только глупая девчонка. Та, кто полгода назад угодила в капкан, да так и не выбралась. И если из мира мертвых полезет… пусть даже не ТО, что ворочалось под катакомбами Лютены, а нечто, вроде Юстиниана после смерти, — Элгэ не справится. Она понятия не имеет, как упокаивать нежить. Так и не поняла. И не удосужилась спросить. То ли не успела, то ли поспешно сунула дурную башку в песок.

Не спросила. Пока было, у кого.

Может, банджарон знают? Неужели всё же придется рассказать? Всё?

Увы, откровенности мешает еще одно. Илладийку в таборе не слишком любят. Точнее — одни любят чересчур сильно. А на долю вторых, соответственно, любви не досталось.

К сожалению, жизнь лишний раз напомнила, как хорошо и привольно жилось в «цветнике». И насколько всё иначе в реальности!

Младшая герцогиня Илладэн всегда считала себя сдержанной и осторожной. А оказалась слишком дерзкой и вольной в поведении. Недопустимо. Даже для банджарон. И здесь женщина — ни в коей мере не равна мужчине. И не смеет держаться с ним вровень.

Теоретически Элгэ об этом знала. И даже часто шутила и строчила едкие эпиграммы. А вот вести себя в соответствии с этим знанием — никогда не умела. И даже не пыталась.

Такие вещи впитываются с молоком матери. А кто не впитал — сам виноват. Даже изобрази гордая илладийка величайшее для себя смирение — умный поймет, что оно — показное. И отомстит еще жесточе.

Так зачем лгать впустую?

Тем более что… герцогиня не станет опускать глаза перед дикарями банджарон. Она ничем не уступит им в бою. А значит, не склонится, даже если перед ней — сын баро.

Выздоравливающая Элгэ еще в первые дни сравнила свое поведение с образом жизни женщин табора. И всерьез опасалась вот-вот нарваться на конфликт. Да хоть с первым же ухажером — схватись он в случае отказа за нож. Кто она здесь? Опять же — никто. В Лютене была «проклятой южанкой», а в таборе — «приблудная чужачка». Пора уже привыкнуть.

Да и по поводу ее быстрого выздоровления — шепчутся. Слишком быстро — даже для банджарон. Зелья зельями, но так даже на кошках не заживает.

Как ужилась среди дикарей бесшабашная Эста — неизвестно. Но на стороне Элгэ нет даже банджаронского происхождения.

Конфликт таки возник — весьма скоро. Но вовсе не из-за приставаний кого бы то ни было.

Риста — самая тихая и робкая среди замужних банджаронок. И денег, соответственно, приносила меньше других. Такой и меди выпросить тяжко, не то что золота.

Жалеть Ристу было не принято. Слабая, больная, двух детей подряд скинула. Да и в детстве малахольной была — вечно сверстники колотили. И когда муж за плохую добычу колотил ее — обычно на глазах всего табора — прочие лишь подзуживали да советы давали. Ведь жалеть слабых — не принято. Закон выживания. Приволочь бы сюда всех философов, воспевающих «золотой век» — на лоне «невинной, дикой природы»!

Только Элгэ об этом предупредить забыли. Да и не вняла бы она. Как такое терпела Эста — опять же неизвестно. Наверное, это не ее следовало прозвать «дикаркой».

Обидчик Ристы был успокоен первым же ударом. В некое весьма ценное для него место. После чего вызван в круг. На ножевой бой. По всем правилам.

А вот возмущенный окрик «С бабой — на ножах⁈» — полнейшее их нарушение. В таких поединках пол и возраст не важны. Вызвали — дерись или ищи защитника.

Что-то не устраивает? Илладийка, нехорошо ухмыльнувшись, предложила в таком случае стреляться. Оклемавшийся мужик мигом пошел на попятный. Согласился на ножи.

В итоге Элгэ получила один труп не в меру ретивого драчуна. И одну свалившуюся ей на голову банджаронку. Ибо отчим Ристы брать ее в свою кибитку отказался.

Мать бедняжки давно умерла. Допустила бы она подобное или все-таки нет — неизвестно.

Зато ясно одно: вся хваленая банджаронская свобода не стоит и ломаного меара. Да что там — медного лу! Еще одна глупая, лживая сказка.

И какими же дураками были они в цветнике, распевая: «Мы — вольные банджарон…»

По кому они судили о жизни в таборе? По Эсте? Или того хуже — по Крису? Таких банджарон не бывает. А если и рождаются — до возраста юных Триэннов не доживают. Ибо опять же — законы дикой природы…

А еще Элгэ так никто и не ответил, почему вполне способная нагадать-навыпрашивать себе на прожиток женщина не может жить одна? Наверное, потому же, что и незамужние Элгэ и Александра. Низшие существа. Неразумные.

Нет, даже так — несправедливо. Ведь, к примеру, собаке или кошке совсем необязательно иметь хозяина. А уж диким зверям в лесу… На лоне природы.

А вот последствия выходки Элгэ стали неожиданностью. Спала она и прежде с кинжалом под подушкой. Так что здесь ничего не изменилось.

Зато большинство мужчин вдруг ею заинтересовались. И вовсе не из мести. Пари на приличную кучу золота ставились по всему табору. Кто сумеет укротить дерзкую «чужачку»?

У нее эти споры уже через три дня вызывали смех — на грани истерики. Как и местные ухажеры — с их претензией на куртуазность.

А возненавидели ее неожиданно женщины. То ли за измену кавалеров, то ли потому что самим давно хотелось, да кишка тонка.

В общем, еще один вывод: чем больше узнаешь людей — тем больше нравятся домашние животные. И даже дикие. Они хоть неразумны.

Отвечать таборным взаимностью девушка не собиралась. Дружить с их стервами-женами — тоже.

Но ухмыляйся — не ухмыляйся, а быть изгоем — приятного мало. И можно сколько угодно твердить себе, что это — всего лишь один-единственный бродячий табор. Дикари, недостойные целовать пыль под ее ногами.

Но других-то собеседников в пределах видимости не наблюдается.

Рядом — одна Риста. Да и та больше молчит. А предложи ей кто вернуться к отчиму — трусиха предаст Элгэ немедленно.

Для большинства дружба своих — всегда предпочтительнее. А услуга чужака не стоит ничего. А Риста вовсе не покидала «большинство» добровольно. Ее оттуда вышвырнули. Из среды, пусть и неласковой, но родной.

Мысль послать банджарон к змеям пришла Элгэ в голову еще в первый вечер после драки. Помешало, что на шею свалилась беспомощная Риста. Да еще — отсутствие мужской одежды. А главное — денег.

Красть у банджарон — себе дороже. А одинокую женщину на дороге то же «большинство» воспримет, как бесплатную подстилку. А с учетом квиринских традиций — еще и как товар для работорговцев.

Постоять за себя илладийка сумеет. Но если есть шанс избежать лишних неприятностей — почему им не воспользоваться? Банджарон — идеальная маскировка для чужеземки. Раз уж ее немедленно выдаст чудовищный акцент.

И раз уж Элгэ всё равно занесло в Квирину, а табор идет в Сантэю — лучшей возможности связаться с пленными мятежниками не представится.

Ну и вот она, Сантэя. Легче стало?

Глава 10

Глава десятая.

Квирина, Сантэя.

1

В детстве Элгэ мечтала посетить все страны подзвездного мира. И уж точно — все столицы. И методично облазить в них все закоулки.

В очень раннем детстве. До девяти лет.

Мечтала — взахлеб пересказывая всем вокруг историю сопредельных и не слишком государств. Внимательнее всех слушал Диего. Его глаза блестели ярче ее собственных. Особенно когда обожаемая старшая сестра обещала взять братишку с собой.

Самой любимой страной Элгэ была Квирина. Еще бы — древнейшая держава подлунного мира, не считая Элевтерис! Но что сохранилось на ныне пиратских островах, кроме непонятно кем и когда изваянных статуй? Совсем другое дело — Квирина. Колыбель мировой культуры! Десятки неповторимых городов, видевших еще седую древность. Сотни загадочных храмов.

Вот и Квирина! Заказывали? Здания, статуи, храмы… А вот и Сантэя — тот самый древнейший город, куда уж старше?

Чудесное место. Идеальное — чтобы лечь на дно. И внушить себе, что больше ничего не можешь сделать.

Сантэя гуляет. Прозрачные струи фонтанов бьют в пронзительно-синие небеса — так похожие на илладийские. Пригоршни золота летят с резных балконов роскошных особняков. Ликует плебс.

Уже три недели жизнь Сантэи — сплошной праздник. Три недели — и еще одна впереди. В честь дня очередного персонально квиринского святого. Дня, странно совпавшего с древним чествованием Айрос. Языческой богини свободной любви и плотской страсти.

Воцаряется Лето.

2

Что нужно кардиналу-михаилиту, Анри не имел и понятия. Но что этот Орден еще не покинул Сантэю — уже хорошо. Потому что больше ничего хорошего здесь нет уже давно.

Чем сильнее сгущались тучи, тем больше Тенмар был уверен: бежать придется. Выбрав момент и тщательно всё спланировав. Второго шанса не будет. Тут первый-то представился бы…

А не будет — потому что не будет и жизни. За побег одного казнят троих. Что же тогда — за бегство целой казармы? Остается лишь надеяться, что не казнь двух других казарм. Бьёрнландцев, например.

Мысль о сговоре с Призрачным Королем Анри отмел раз и навсегда. Трудно сказать, что такого уж жуткого в сделке с нечистью. Особенно для того, кто заставил эвитанских дворян стать гладиаторами.

И всё же — нет. Для отказа Тенмар не нашел ни одной разумной причины. Но иначе поступить не смог.

Значит — только побег. Вооружить своих — не проблема. Проблема — обогнать гонцов и провести три сотни людей трехнедельным (быстрее не выйдет) рейдом. Незаметно. Потому что с боями не пройти и с куда лучшим командиром, чем Анри. Даже с Арно Ильдани — будь он жив. Потому что здесь — чужая страна.

Так, ладно — допустим, на рысях, меняя коней… Похищая их у торговцев — тут деваться некуда.

Допустим — очень повезло. Дальше? Ищи страну-пристанище… герцог Тенмар.

До Бьёрнланда — пожалуй, и управимся в три недели… если очень быстро. Но у них — мир с Эвитаном. Выдадут? Пятьдесят на пятьдесят.

Но если не повезет — оттуда останется драпать либо обратно в Квирину, либо сразу в Эвитан. Еще можно в Северное море — искать мифическую прародину человечества. Ту, что еще древнее Анталиса. Вот льды раздвинутся и…

А что? Кто-то из древних утверждал, что колыбель цивилизации там и находится. За торосами льда. Сам, правда, не видел, но знающие люди утверждали… Тоже не его современники. И даже не сами, а по легендам.

Значит — Мидантия? Оттуда всего неделя до Аравинта.

А дальше — разве что Элевтерис. Потому как пребывание в Аравинте еще и подполковника Тенмара чашу терпения Регентов переполнит точно.

Пройти Аравинт, увидеть Кармэн…

Забудь! Дороги королевской племянницы и эвитанского изгнанника могли скреститься лишь раз. Чтобы впредь уже не пересечься.

Благодари судьбу за нечаянный подарок, Тенмар. И не проси большего. Не трави душу еще и Кармэн.

3

Карета за Роджером Ревинтером прибыла вечером. С гербами семьи Марка. Вот только что повезут некоего гладиатора общаться с другом, поверил бы разве что Серж. Если, конечно, Марк — сам не в тюрьме. И их не ждет теплая встреча в общей камере. На соседних тюфяках.

Колымага тряслась явно дольше, чем положено. Разве что путь пролег в объезд — через пригороды.

Так что при виде расфонтаненного особняка Андроника Роджер даже не удивился. А вот что гербы на карете — прежние…

Ревинтер содрогнулся. Что за это время успели сотворить с семьей Марка? Если Андроник уже средь бела дня пользуется их имуществом?

Не обманывайся, Роджер. С семьей твоего друга могут сделать всё то же, что и с семьей Эдварда Таррента. Помнишь такого, виконт Николс?

Точнее — сделают всё, что случилось бы, не вмешайся Всеслав. И не выплыви Анри Тенмар. В ледяной воде и с тремя пулями в груди.

Не выплыви — и не доберись в таком состоянии до Лютены за три недели!

А вот у семьи Марка может и не найтись ни защитников, вроде Анри, ни готовых пойти на соглашение врагов с принципами и интересами Всеслава.

Безупречно белый камень лестниц, напомаженные слуги. Ряды привычных и привычно же опостылевших статуй.

Андроник не изменился. Разве что благовониями облился гуще. Наверное, чтобы грязные делишки смердели не на весь высший свет Сантэи.

Спросил бы у Роджера совета. Тот хоть сам никогда так отмыться и не пробовал — объяснил бы, что не поможет.

Нет ничего противнее надушенной свиньи. Только что вытащенной из навозной лужи.

4

— Итак, виконт Николс…

Кстати, Роджер считал, что этот сорт благовоний популярен лишь у дам. Причем — легкого поведения.

Во всяком случае, те, кого покупал ему отец, пахли именно так. До Лиара.

— Роджер, блестящая работа.

В глазах потемнело. Напрочь.

Какого?.. Какого змея происходит⁈ Как он умудрился подставить Марка⁈

— Прошу прощения. Но мне и самому любопытно, чем я сумел заслужить похвалу вашей светлости? Я был уверен, что полностью провалил задание. Ведь вся моя тщательная слежка не обнаружила ничего предосудительного…

Еще не договорив, Ревинтер понял, что так глупо не подставился бы даже честнейший Анри Тенмар. Что поделать? Отец — крупнейший интриган. Но на его младшем сыне природа отдохнула вдоволь.

И теперь осталось лишь закончить фразу и ждать казни. Жаль, не зарубил подполковник Тенмар. Он бы это сделал быстро.

— Ну что вы, Николс! — неприятно расхохотавшись, Андроник откинулся на подушки. Все в розочках.

Не хватает сердечек — и вот вам второй принц Гуго. Помоложе. На квиринский манер. На сантэйский. Помоложе и поутонченнее.

Роджер едва не содрогнулся от одного голоса. И тут же от души выругал себя истериком.

Отсмеявшись, патриций отщипнул виноградину. Не спеша отправил в рот:

— Видите ли, Николс, вы не знали, что именно искать. Но нашли как раз, что нужно. Не знаю, по собственной инициативе вы скрывали половину правды или под угрозами Тенмара… На это мне плевать. Я никогда не собирался вас спасать из той клоаки, где вы сейчас находитесь. Вам там самое место.

Взмах рукой.

Ревинтер обернулся быстро, как сумел.

Должно быть, Андроник зацепил какой-нибудь шнурок. Или еще что. Иначе откуда на пороге выросли солдаты? В доспехах. И даже без розочек.

Бросаться на патриция Роджер не стал. Всё равно мигом оторвут и скрутят. Безоружный — он еще тот вояка! Даже хуже, чем вооруженный.

Да и не успел бы — учитывая, как скоро оказался в клещах чужих рук.

И что с ним теперь сделают? Память услужливо подбросила пару методов — из арсенала отца. Наиболее безболезненных. Да и по сравнению с квиринскими змеями Бертольд Ревинтер — просто голубь милосердный.

— Я, в отличие от Анри Тенмара, хорошо изучил вашу биографию. Вы — трусливый слизняк, не заслуживающий считаться сыном своего отца.

Андроник не спеша поднялся. Изящнее Гуго. Но не ловчее самого Роджера — случись им поменяться местами.

Подходит. Вальяжно так. Не хватает пьяного взгляда — мутного от восточного зелья. Только Андронику и не нужно. Такие если и потребляют, то ради удовольствия. Подлость в них своя. Природная и тщательно отточенная. Они ею гордятся.

— Что может ничтожество, вроде тебя?

Ревинтер и сам не знал, что попадет. Но плевок приземлился точно на левую щеку патриция. Надо же — вышло не хуже, чем у Ирии Таррент.

— Например, это! — выкрикнул Роджер. Глупо, жалко… но действенно!

Боль обожгла всю правую сторону лица. Наверное, кольца рванули кожу. Теперь жди новых шрамов. В компанию к дару Эйдиной сестры.

Ничего, ненадолго.

Следующий удар пришелся в челюсть. Расколол? Красный туман заволок перекошенную злобой рожу Андроника.

— Отлить водой, связать, сунуть кляп. И оставить за ширмой, — откуда-то очень издалека донесся еле слышный ненавистный голос. И издевательский смех. — Скоро увидишь, Николс, за какую мокрицу умрешь. Услышишь, как он молит о пощаде. И сдохнешь, зная это.

Как бы порадовалась сейчас Ирия Таррент!

Туман сгустился в плотный саван. И Роджер нырнул туда — в беспамятство. В кровавую мглу.

Часть третья

Глава 1

Часть третья. Арена.

Глава первая.

Квирина, Сантэя.

1

Туман. Красноватые хлопья кружат в воздухе, падают на землю, оседают… А где-то рядом хлюпает топкая трясина. Роджер жалко балансирует на самом краю — вот-вот провалится. И рядом нет ни Сержа, ни Тенмара, чтобы спасли! Выволокли за уши.

Нет никого и ничего, что прервет заслуженный ужас. Он ведь так никого и не спас сам. Ничем не искупил хоть гран вины.

Больно…

И голоса. Они были, а потом растворились в тумане. Доносились из-за занавеса… вон того — темно-алого. Его цвет Роджер с трудом, но отличал от всего прочего. Пока еще.

Впереди — Бездна Жгучего Льда и Ледяного Пламени. Может, он в нее и скользит, а вовсе не в трясину?

И даже это — пусть. Лишь бы голоса тоже были частью морока! За Гранью подлунного мира…

— Я готов сделать всё, что вы потребуете… — Отчаяние и боль.

— А какой мне с тебя прок? — Пресыщенность и довольство. — Ты вне закона. И позволить твоей сестре участвовать в священном обряде — великая милость с моей стороны.

— Если хочешь проявить милость — освободи Сильвию. Моя сестра невиновна! И ты это знаешь.

— И мы оба знаем, что даже будь она виновна — ее нельзя казнить. Но я легко могу сделать твою красотку-сестричку доступной плахе. И это мы тоже оба знаем.

Какой мерзкий смех!

Кто не подлежит казни? В Квирине? Отец говорил… там — среди снегов Лиара!

Нет, уже в Ритэйне. И снег уже неделю, как растаял везде. Подчистую.

Бертольд Ревинтер не смеялся. Не наслаждался сказанным. Но это не делало его меньшим мерзавцем. Один негодяй отдал приказ, другой — исполнил. И передал жертве издевку первого. Ту, подлую — о Квирине…

Туман отступил, прихватив с собой Бездну. Высшие силы справедливо рассудили, что в реальности Роджеру хуже. И они абсолютно правы.

— Ваша сестра, Марк Юлий Лаэрон, станет одной из «принцесс» сегодняшнего вечера. Это — честь для дочери и сестры преступника.

— Вы — мерзавец! — голос Марка сорвался.

«Принцессы» — это кто? Куртизанки для вечера «золотой молодежи»? Жертвы для какого-нибудь кровавого ритуала⁈

А вот насчет «мерзавца» друг зря. Так можно оскорбить лишь того, кто сочтет себя оскорбленным. А некоторые подобным гордятся.

Впрочем, даже если и нет — всё равно зря. Сейчас нужно сыграть совсем не это… А сам-то Роджер — хороший актер, чтобы советовать другим? Что же он тогда делает «за ширмой»? Связанный и избитый?

— У нее был выбор. — Ревинтер так и видел самодовольную ухмылку на холеном лице Андроника. — Прекрасная Сильвия могла провести этот вечер со мной. Но предпочла «принцев». Впрочем, думаю, после них она станет разборчивей. Деваться-то ей теперь некуда! — хохотнул патриций. — Да и пара моих друзей уже спорят, кому из них я ее подарю — когда она мне прискучит. Думаю, им лучше бросить жребий, а ты как полагаешь? Так что можешь не волноваться, Марк. До солдатского борделя дело дойдет еще не скоро. Через месяц-другой, не раньше. В крайнем случае — недели через три.

Точно — планируется оргия. И лучше не думать, каково сейчас Марку!

Каково⁈ Примерно, как было Эдварду, Леону, Ирии Таррент. Или одиннадцатилетней Иден. Она ведь тоже знала всё.

И отец действительно планировал ее как запасной вариант. Если Эйду схватить не удастся.

Сам потом признался. Планировал. И даже не сомневался в наглотавшемся дряни сыне.

— Чего ты хочешь⁈ — в голосе Марка уже беспросветное отчаяние. — Что ты хочешь за мою сестру⁈

Это и имел в виде Андроник? Собираясь демонстрировать Роджеру «истинное лицо» Марка?

Что ж, Ревинтер увидел. Истинные лица обоих.

Он сам бы не только умолял — в клочья дал бы себя разорвать ради дочери. Именно это — слабость в глазах подобным Андронику. Для таких силен лишь тот, у кого нет сердца. И души. А главное — совести.

— Чего я хочу?

Как же паршиво, что нельзя разорвать веревки! Дотянуться сквозь ширму, врезать в самодовольную харю! Да хоть связанными руками. Или ногами!

— Пожалуй, ты действительно похож на сестру. Раздевайся, Марк.

Молчание. Тишина. Потом глухой удар. Но не в морду. И не куда-то еще.

Так падает ременной пояс — на мозаику пола. Ровную, из безупречного квиринского мрамора. Его добывают в каменоломнях рабы… из пленных иноземцев.

Роджер закрыл болящие от усилий глаза. Будто мог увидеть сквозь ширму…

Еще бы заткнуть как-нибудь уши! Прости мерзавца и скотину, Ирия Таррент. Ты тоже была тогда в соседней комнате. Любовалась похабными усмешками и комментариями других скотов. Слушала крики сестры.

Ревинтер-младший об этом знал. Тогда это придавало сцене пикантности. Для негодяя — нанюхавшегося восточной дряни!

Творец, если это — твое наказание, то почему Марк⁈ Он-то ни в чём не виновен. Почему ты никогда не остановишь убийц и насильников вовремя? Почему только караешь потом⁈ В чём же тогда твое милосердие и справедливость⁈

… — Я ошибался: вряд ли твоя сестра так же хороша, — сыто хохотнул Андроник. — Но если хочешь получить ее назад — займешь ее место не только в постели, но и на арене. Гордись, «принц». Для тебя это тоже — великая честь. Почему же не говоришь, что я — негодяй? Боишься, что передумаю?

— Да. — В голосе нет ничего. Даже жизни. Роджер слышал такое три недели.

— Отвечай, боишься или нет.

— Да, боюсь.

— Как же легко таких, как ты, превращать в тряпку, Марк. Ладно, свободен. Мне еще «принцесс» подбирать для тебя и бывшего напарника твоей сестры. Раз уж выбыла она, и появился лишний кавалер. А ты как думал? Меня-то вместо Сильвии устроишь и ты. А вот кого другого… Хочешь все-таки сказать мне, что я — мерзавец?

— Не скажу, — холодно ответил Марк. — Потому что теперь я ничем не лучше тебя.

2

Дядина жена когда-нибудь сведет Алексиса с ума! Устроила на первом этаже базар! И теперь там во весь голос собачатся злющие торговцы. Мешают спать одному несчастному мидантийцу. А он и так едва задремал лишь после трех кувшинов красного. Крепленого.

Да что там за шум внизу, в самом-то деле⁈

Алексис понял, что во-первых — проснулся, во-вторых — зверски раскалывается голова. А в-третьих — грубые голоса внизу не спьяну приснились. Кто-то и в самом деле распоясался там вконец. Причем — кто-то чужой.

Правда, не ругается, а… отдает приказы и… И никакого тетиного голоса не слыхать и в помине.

Преторианцы! Уже? Именно сейчас⁈ За Алексисом⁈

А за кем еще? Не за дядей же. И не за любвеобильной тетей. И будем надеяться — не за Валерией.

Насчет себя надежда уже опоздала. Кто из присутствующих навещал ожидающих ареста опальных, шаг вперед!

И именно сейчас — когда так раскалывается голова! Едва от подушки отрывается…

Тряхнув несчастной башкой, мидантиец шагнул к окну. Даже не шатаясь. Почти.

Человек пять преторианцев не спеша прогуливаются за оградой. Торопиться некуда — преступник никуда не денется.

Впрочем, это не мешает им заинтересованно пялиться — на его окно. Или на соседнее. Неважно. Сиганешь на клумбу — заметят и сцапают. А свои способности к драке Алексис всегда оценивал трезво. На него и одного такого здоровяка хватит. С лихвой.

Тому даже слишком напрягаться не придется.

Шаги — уже на середине лестницы!

Пистолет! Где?..

И зачем? Прорваться с его помощью — сквозь строй кадровых вояк? Ага, привет героям модных романов! Про одного пленного эвитанского офицера ходят слухи, что он с тремя пулями в груди проплыл милю. А до того один убил пятерых или шестерых…

Только Алексис в такие легенды не верил. Что ж тогда такой герой в плену делает?

И потом — сам-то он и пороха не нюхал. Отродясь.

Надо было поступить в гвардию, а не к дяде на поклон идти. Уж на лейтенантский-то патент и у семьи бы денег хватило. Заняли бы, в крайнем случае.

Поздно. О таком всегда спохватываешься, когда жареным пахнет. Давно и отчетливо.

Хотел сэкономить? Расплатишься жизнью.

Ровная поступь солдат — уже в коридоре. Неотвратимая, как смерть.

Застрелиться? Нет. Какой кретин придумал, что пуля — лучше плахи? Вот лучше пыток — это да.

Но за что пытать Алексиса? Да и не убьют его! Не за что ведь! Ну, припугнут…

За что его казнить? Это семья Марка — богата, дядя — богат. А всё имущество изгнанника — сотня золотых в кошеле. За такое убивают только на большой дороге.

Ну, подержат в тюрьме, постращают, потаскают на допросы. Да и выпустят.

3

Руки за спину — это больно. Хорошо хоть — морду пока не бьют. Но на что спорим — все главные удовольствия еще впереди. В застенках.

Главное, не думать, что ты — бесправный эмигрант. А жизнь твоя в Квирине — дешевле воды. Точно дешевле. Попробуй утяни здесь хоть каплю из общественного водопровода! А вот человека — в тюрьму или на казнь…

Не думай о том, что за тебя некому мстить!

Сказано — не думай!

Мидантийский Барс объяснял, что преждевременный страх убивает мужество. А он знал, о чём говорил. Терял всё бесчисленное число раз. И всегда возвращал с лихвой. Он и Гизела — Мидантийская Пантера. Его бывший смертельный враг. И нынешняя жена и мать его детей.

Жуткие люди — оба. Но у обоих есть, чему поучиться. Если урок пойдет впрок.

Извини, кузина, не успели попрощаться. И хорошо. А то еще вмешаешься — и тоже заработаешь неприятности.

Прощай, Валерия! Расти большой, будь счастлива. Только не с Марком Юлием. Он наверняка арестован еще раньше. Потому что единственное преступление Алексиса — знакомство с ним. Собственного проворовавшегося папы у беглого мидантийца нет. Нет даже врагов папы — чтобы сочинить ему преступление.

Пять шагов до двери, и — здравствуй, тюремная карета. Добро пожаловать в застенки, неуважаемый властью Сантэи кавалер.

Один шаг, второй… с эскортом конвоиров, достойных Короля Призраков. Алексису и двоих хватит за глаза. Особенно — невооруженному. Даже без кинжала.

Хотя… разница невелика. Мастер клинка нашелся. Дуэлянт и рубака — гроза подворотен.

Третий…

Дверь распахнулась с той стороны. Еще солдаты. Ошалели? Кто-то донес, что тут — центральное логово армии заговорщиков? Такой толпой ходят даже не на Короля, а на весь Призрачный Двор. Или на казарму взбунтовавшихся гладиаторов. Где наверняка завалялся еще и тот легендарный — с ледяной милей, пулями в груди и кучей трупов за плечами.

— Мы его уже взяли! — гордо доложил командир Алексисовых конвоиров.

— Поздравляю! — чужой чернявый (хотя белокурых тут — днем с огнем не сыщешь) лейтенант честно соблюл субординацию. Поэтому и не сыронизировал. — Но мы пришли для сопровождения патрицианки Валерии Лицинии Талес.

Темный и все змеи его! Как они вышли на кузину? Какую глупость она-то сделала? Когда успела?

Или арестовывают всю семью? Тетя плохо ублажила Андроника?

В Мидантии враги становятся любовниками, а в Квирине — любовники врагами. Делов-то. От любви до ненависти…

Прекрати истерику, Алексис!

Если в опалу угодил дядя… или тетя — почему преторианцы пришли за одной Валерией? Остальных уже схватили в другом месте?

Глупо. Вообще всё это — глупо! И думает Алексис не о том. Не о главном.

Главное — они хотят запереть в тюрьму его сестренку! Стоп… они этого не говорили. Было сказано «сопроводить».

Мидантиец, рискуя получить-таки в морду, не удержался:

— Зачем вам Валерия?

— Отведут, куда и тебя. Пошел! — ткнул в спину дубовый кулак капитана. Весьма ощутимо. — Заткнись и не задавай вопросов! Меньше будешь знать — скорее выживешь. А то могу и забыть, что нас просили не портить твою смазливую рожу.

Глава 2

Глава вторая.

Квирина, Сантэя.

1

В чём отличие гладкой, лощеной сволочи от грязной и оборванной? Правильно — в гладкой и лощеной морде. Значит — надо эту морду набить. Чтобы внешняя суть соответствовала внутренней.

Учителя Элгэ лишились бы дара речи от такой трактовки. А Кармэн рассмеялась бы. Как и Алексис. И Виктор.

Рассмеялся бы, расцеловал и поволок на ближайшую горизонтальную поверхность. Или даже не обязательно горизонтальную.

Вдовая виконтесса Эрдэн, урожденная герцогиня Илладийская усмехнулась. На ней самой — цветастые (и довольно вульгарные) банджаронские тряпки. Волосы — беспорядочной гривой по плечам. На загорелых ногах — стоптанные квиринские сандалии для простонародья.

Это — ее внутренняя суть? Дикарка-кочевница? А Элгэ-то всю жизнь полагала себя знатной дамой, чей удел — балы, приемы, книги и беседы с образованными людьми. За бокалом вина.

А еще — картины, поэзия и музыка.

Так оно и будет! Как только покончим с путешествием в Кривину. Хватит, насмотрелась на памятники старины седой! А заодно — на сволочей и хамов. И на грязных, и на благоухающих дорогой розовой водой. Впору мемуары писать.

Хотелось бы сказать — насмотрелась и в Эвитане, и в Квирине. Но, увы — если на родине кардинала Александра водятся просто шакалы, то здесь — ядовитые. И лучше не представлять, каковы они, — если Диего едва не принесли в жертву в «безопасном» Эвитане. И Элгэ до сих пор предпочитает не задумываться, кому.

Увы, раз уж дотащилась до Сантэи — самое время побыть гонцом. Неизвестно, добралась ли сюда Эста. Если да — отлично. Нет — хорошо, что добралась Элгэ.

А потом — обратно в Эвитан. Как можно скорее. Устраивать Диего новый побег. Только на сей раз — подготовленный, как следует. Нужна фора во времени. И место, где укрыться.

На худой конец, подойдет даже Мидантия. Еще лучше сгодился бы Мэнд… но вот туда почему-то не тянет. Совсем. А в предчувствия Элгэ с некоторых пор верит. С тех самых, как не увидела теней, прекрасно различимых Мирабеллой и Диего…

Нет. Еще когда мерзла в жарко натопленной комнате заснеженной таверны. И обреченно смотрела на метель — невольного вражеского союзника. Зная, что именно сейчас недоброе кольцо смыкается вокруг их теплой, уютной ловушки.

Как всё было бы хорошо — догадайся Элгэ пораньше! Счастливая Алекса, счастливый Вит, их благополучно родившийся ребенок! И Диего, которого дядя и не подумал бы убивать. Без запасной-то наследницы.

И Элгэ никогда не узнала бы о подлости родственника.

Ну и змеи с ним, с этим знанием! Лучше остаться наивной дурой, чем прозреть ценой страданий самых близких людей.

Она так устала. И уже сложно сказать, от чего сильнее. Пусто. Холодно. Тревожно. Не той тревогой, что кричит о немедленной опасности, а иной — холодящей подводными ключами. Той, что постепенно лишает сил. А потом тянет на дно.

Шаги. И это не местные делают вид, что крадутся. Так уверенно топает лишь облеченный властью мужчина. Воистину — чем мельче трон, тем наглее владыка. Валериан Мальзери при всей его подлости изъявлял хоть какие-то потуги на вежливость. Пусть даже утонченно-издевательскую.

— Кармэн! — рявкнул баро, откидывая полог. Один из самых приличных и необтрепанных в таборе. И чистых.

Иногда и от дурной славы прок есть.

Судя по масленой роже сволочи категории «оборванная» — новости принес плохие. Для той, к кому приперся.

— Я за нее, — насмешливо изрекла Элгэ. Со всем возможным ехидством.

Он давно уже потерял надежду на благосклонность чужачки. И всё еще не прогнал — лишь благодаря слухам о ее дурном глазе. А вот почему не ушла она сама? Добралась бы до Сантэи и одна. Неужели даже кочевые дикари лучше одиночества? Даже ненавидящие тебя дикари?

— Ты стала еще более дерзкой! — вождь пока еще не бывшего племени Элгэ недовольно оглядел внешнее проявление ее внутренней сути.

От такой пародии на Валериана Мальзери впору расхохотаться.

— Какая есть! — фыркнула Элгэ. Сейчас не время размышлять, что превратило ее в столь озлобленную стерву. Слишком долго перечислять. — Чего ты хочешь?

— Отработать твое проживание здесь!

Во обнаглел, а?

— И во сколько вы его оцениваете, сударь? — с насмешливой вежливостью уточнила «ведьма с дурным глазом».

— В одно приготовленное зелье! — прорычал господин и повелитель всея табора.

Надо же — еще и ответить сумел довольно гладко. Его сынок способен только слюной злобно брызгать. И топать ногами в краденых сапогах.

И всё же встань перед Элгэ выбор — и повезло бы сынку. Им легче вертеть.

— У тебя мало своих ворожей? — набила цену илладийка.

Глядишь, и удастся выгадать чего полезного. В пути пригодится.

— Он хочет, чтобы зелье принесла аристократка.

Змеи! Воистину — змеи. Потому что теперь уходить нужно немедленно. Кто сдал — выясним потом. Или — сейчас. Или…

Только именно сейчас никто не выпустит. Полбеды — что баро вдруг нашел способ и отомстить, и загрести с дерзкой гостью выгоду. Хоть шерсти клок. И, возможно — весьма густой и пушистой.

Хуже — что существует «он», требующий именно аристократку. Хорошо, если просто разжиревший патриций, у кого зуд где не надо завелся. А если что попаршивее?

Нет уж, раз всё равно прорываться с боем — сначала попробуем «раскрутить противника на информацию», как говорил Виктор. Когда они безобидно расспрашивали безобидных крестьянок Вальданэ. О безобидных легендах очередного ручья или деревни. Как всё было тогда хорошо…

Почему мы по-настоящему ценим лишь утраченное? И ирония судьбы, если впереди такое будущее, что и нынешнее настоящее добром вспомнится.

— Он — это кто? — с ленцой протянула илладийка. — Его Величество… который там сейчас? Аврелиан или уже новый?

Элгэ, очнись и прикуси язык! Ты сейчас в присутствии врага оскорбляешь правителя страны, где находишься! И ты здесь — не герцогиня с жирным куском наследства.

— Больно жирно для тебя — император! — фыркнул дикарский вождь опостылевшего илладийке племени. Впрочем, она ему — не меньше. — Генерал Поппей Август, слыхала о таком?

О Кровавом Псе? О нем только в самой замшелой деревне глухие бабки не слышали. Но уж никак не шатавшаяся по городам и селам с «погадаю, красавец» Элгэ.

Поппеем матери пугают непослушных детей. Причем, не только вражеские.

И зачем же холую нынешнего императора понадобилась еще одна аристократка? Их при дворе мало?

— Ему сойдет в качестве носильщицы любая нетитулованная дворянка или нужна именно я? — зачем-то уточнила девушка.

— Ему нужна герцогиня Элгэ Илладэн, — втрое наглее прежнего усмехнулся баро. — Его люди уже здесь. Ты приготовишь зелье и поедешь с ними. Я сказал — ты услышала. Ясно?

— Мне нужна помощница…

— Бери Ристу.

Совсем плохо. С «гостьей» отправляют самую презираемую в таборе. Кого жалеть уж точно некому.

— … и советы Азы, — добавила Элгэ. Как можно тверже. — Обязательно.

Бежать нужно немедленно, и именно это — нельзя. Лучше даже не думать, что грозит в случае неудачи. Хуже того мерзкого алтаря — уже некуда. Но и в смерти у столба под бичами — приятного мало.

Что делать? Делать-то — что⁈ Кроме этого змеева зелья…

Время тянуть.

— Я иду готовить зелье, или будем трепаться дальше? — усмехнулась девушка.

Какое лицо он умеет делать — приятно полюбоваться! Для поднятия настроения, что рухнуло ниже всех подземных катакомб Эвитана и Квирины вместе взятых.

— Если иду — полог палатки вон там, баро. Мне нужно переодеться.

— Я не выйду. Или ты сбежишь.

— Мне некуда бежать из окруженного табора. Он ведь окружен, верно?

— Переодевайся при мне! Я не хочу, чтобы ты взяла с собой оружие!

— Оружие — и сейчас со мной, баро, — пожала плечами Элгэ. — Не говоря уже о моих кулаках — их силу ты уже видел. А видеть женщину обнаженной может лишь ее муж, отец или близкий родич. А ты — не то, не другое и не третье.

Так бы и умилилась собственной стыдливости и целомудрию! К счастью, не дикарю понять, что стыдятся лишь старого и дряблого тела. Так говорила еще Кармэн. И часто твердила Эстела. А Элгэ смеялась. Над требовавшей свободы Эстой, над признаниями Виктора, над ухаживаниями других кавалеров. Над всеми, кроме Лоренцо.

А теперь жизнь хохочет над ней самой. От души.

Вышел. Бурчит под нос о распоясавшихся бабах, которых некому проучить.

Илладийка едва не рассмеялась вслед. Желающих заняться ее образованием уже можно ставить в очередь. Ни один не достиг цели. Даже Валериан Мальзери.

Но при этом — все еще живы. Непорядок! Решительно, ученица Кармэн и Алексиса совсем обленилась.

А теперь в список заслуживших жуткую кару добавился еще и баро. В компанию к графу Адору, свинопринцу Гуго, любимому дядюшке Валериану и целой армии жрецов в черных сутанах. И туда же — «барского» сыночка в краденых шмотках.

А Элгэ пока израсходовала всего две из девяти кошачьих жизней.

Принц Гуго, конечно, в огне не горит. А яд слопает вместо десерта. Но на какого-то несчастного дикаря хватит и кинжала.

Приобретенные за эти дни драгоценности зашиты под платьем. Три кинжала и метательные стилеты рассредоточены по телу.

Позарез не хватает парочки пистолетов. Но их, увы, нет. Потому как в Квирине банджарон запрещено носить огнестрельное оружие. А ходить по улице без толпы шпионящих баб «гостье табора» никто не позволял.

Зато теперь можно будет всё. С сегодняшнего дня и всегда. Как выскользнуть из лап слишком разборчивого патриция — вопрос сложный. Но в опостылевший табор Элгэ больше не вернется. Разве только мести ради. Когда-нибудь. Когда очередь дойдет.

— Кармэн.

Хвала Творцу, Аза. Спасительница. Уже наверняка получила за это кучу проблем. И справедливо ожидает новых в будущем.

— Я — снова Элгэ.

— Подожди… Элгэ. Я не зря назвала тебя именно Кармэн. Это — имя судьбы.

— Я — чья-то судьба? Мило. Меня где-то ждет принц на вороном аравинтце?

А что? Виктор предпочитает именно черных лошадей. И черную одежду.

— Ты — судьба, — глухо ответила старуха. И от ее голоса вдруг стало страшно. Хоть и вполовину не так, как в катакомбах. — Лишняя карта в колоде. Ты появляешься — и всё меняется.

Бред! Хорошо бы так — Элгэ проблем бы не ведала.

— Знала бы ты, как я устала «где-то появляться»! — вздохнула девушка. — Я просто хочу домой. Вытащить из змеиного гнезда брата и…

— А у тебя есть дом?

— Найду. Есть я — значит, будет и дом.

Можно без фонтанов и сада. Лишь бы с теплым очагом. Где тебя ждут.

— Ты права. Только знай, — усмехнулась Мудрая Племени. — Не будет дома у того, кто разрушит чужой. Или у той.

— А я-то наивно решила: ты мне — если не друг, то хоть не враг. А ты тоже обвиняешь меня во всех грехах. Мой дядя свой дом разрушил сам. И поверь — не до основания. Он еще всех нас переживет.

— Не переживет! — усмехнулась Аза. — Ты еще полюбуешься его могилой. А я — твоей.

— Твой дом я тоже не разрушала, ведунья. — Хоть и позарез охота. — Или я не должна была вмешаться в судьбу Ристы?

— И Риста здесь ни при чём. Не о ней речь.

— Ты говоришь загадками, а я от них устала. Очень. Я хочу просто жить.

И подальше отсюда.

— Ты и не виновата. Ты — судьба. У судьбы нет выбора — она просто есть. Да и карты с рунами — тоже невиновны.

— Лучше благослови меня, — вдруг попросила Элгэ. — Тебя ведь можно считать моей третьей матерью?

А странного спасителя из снов — еще одним отцом?

— Благословляю, — смуглая рука черкнула в воздухе солнечный знак. — Ибо проклясть не в силах.

— Жалеешь, что спасла?

— У меня не было выбора. Если боги послали судьбу — ей нельзя мешать. Как и им.

— Поверь, я не хочу тебе зла! — Элгэ порывисто сжала руки Азы. — Не скажу, что люблю твой табор, но и зла ему не причиню. — Вот так и даются дурацкие обещания! И ведь держать придется… — Ради тебя.

— Я верю тебе, — голос старухи не повеселел ни на миг. — Волчица лжет лишь ради спасения волчат. Твои — далеко, и не в моем таборе их враги.

— Тогда почему ты так встревожена? Скажи, меня действительно не убьют сегодня? Раз я увижу могилу Валериана Мальзери?

— Нет, не убьют. И ты не из тех, кто сам лишает себя жизни. Волчица живет ради волчат… но еще и ради своего волка. Твой — ждет тебя. И будет ждать.

— Хорошо бы!

Кто бы ни был ее судьбой — Виктор, Лоренцо или Октавиан — пусть ее где-нибудь ждут! Так легче выжить. Судьба не дала Элгэ безоглядно любить. Единственный, кто стал исключением, погиб раньше, чем она повзрослела. А другим не стать больше, чем его тенью, — и хватит лгать себе.

Но и в одиночестве Элгэ делать нечего. Многие мужчины гордятся, что не привязаны к одной-единственной юбке. Так почему бы не гордиться и женщине — тем, что не служанка ничьих штанов?

Кармэн ошибалась, считая, что можно изменить этот мир. Но права, что свобода — в нас самих. Как бы ни был жесток подлунный мир — мы не обязаны жить по его правилам. Выбор есть всегда.

2

Цветасто-кричащие палатки. Даже орущие.

Еще пестрее — юбки и шали. Острый запах редко моющихся тел. И раз в полгода стиранной одежды.

Хмурые лица еще реже бреющихся мужчин.

И злоба, злоба, злоба! Как же они все ненавидят чужачку!

Дикари Севера ничем не отличаются от дикарей Юга. Раньше Элгэ этого не понимала. А столько ненависти видела лишь в заплывших глазах гуговцев. Но там она хоть покушалась на жизнь их вожака. Владельца сытной и жирной кормушки.

К сожалению, Юг — это не только Алексис и Кармэн, но и Валериан Мальзери. А банджарон — не только Эста и Крис, но и эти.

Сколько яда — в глазах даже самых маленьких детей! Еще не понимают, но уже ненавидят. И готовы бездумно рвать в клочья. Перемежая удары злобным визгом и яростными выкриками.

Если б ненависть могла убивать — Элгэ уже пережила бы тысячу мучительных казней. Неужели так много тех, кто стократ не столь яростно ненавидит врагов, сколь непохожих на себя?

Патриций ждет «аристократку» в центре табора. У палатки самого баро.

Впрочем, где же еще? Хотя ее собственная — чище.

Ждет. И не один, а с тремя откормленными (и, увы — не перекормленными) гвардейцами. Кто бы сомневался?

Гладкий, подтянутый, чисто выбритый. Снаружи — лоск (в меру, в меру!), внутри — гниль.

— Здравствуйте, герцогиня.

— Здравствуйте, патриций.

Элгэ, может, и поверила бы в добрые намерения незваного гостя. Если бы не видела его глаз. А еще раньше — глаз Валериана Мальзери и графа Веги.

— Простите мои манеры. Генерал от кавалерии Поппей Август.

Он же Кровавый Пес Квиринской империи. Будем знакомы.

— Генерал Август, так чем я обязана чести личной встречи с вами?

Грубить — пока не время. Явно.

— Приглашению переехать в мой особняк, как в более достойное вашего положения место.

Он что, совсем дурак? Гуго хоть крал ее тайно. А этот придурок — в открытую. Именуя полным титулом. Как будет объясняться — если куда-то денет?

А толпа вокруг злобно зыркает. Ждет приказа сцапать. И с радостью поможет. Или хоть полюбуется.

— А разве не для того, чтобы я приготовила некое банджаронское зелье?

— Не мог же квиринский патриций приехать в такое место как представитель закона, — пожал он плечами. — Дикари могли испугаться.

Надо придумать для банджарон лучшего в подлунном мире табора другое название. Общее с этим — не хочется. Совсем.

— Вы не возражаете, если я возьму с собой служанок?

— Разумеется, вы в своем праве.

Королевским тоном отдать приказ баро — ради такого можно даже потерпеть рядом малоприятную рожу патриция. Жаль, что терпеть придется не только сейчас. И запросто — даже ближе, чем «рядом».

Зато Ристу и ее узел притащили чуть не сразу. Хоть вещи-то нормально собрать дали?

Аза пришла сама. Величавая — куда там королевам.

Кстати, про «закон» — это уж совсем весело. Разве герцогиня Илладэн — не эвитанская государственная преступница? Или ее уже есть за что арестовывать еще и в Квирине?

Хотя — вышеозначенную страну ведь разгромил Эвитан. Не так уж давно. И она наобещала вернуть всех его граждан. Любого пола.

А Элгэ — не в числе подчиненных Анри Тенмара. В гладиаторах пока не числится.

Или Кровавый Пес тащит ее в особняк как раз, чтобы предложить нечто подобное? Вдруг у них и женские казармы есть?

Едва не расхохотавшись, илладийка приняла галантно предложенную руку. Жесткую и мускулистую, но увешанную перстнями. По паре штук на каждом пальце. С неслабыми каменьями.

Забавно. Поппей Август — почти одного возраста с Алексисом в день его первой встречи с Элгэ. Только в Кровавого Пса вряд ли влюбится хоть одна юная дева — если не совсем идиотка. Даже если он останется последним мужчиной подзвездного мира.

Карета мерно трясется на камнях сантэйской мостовой. Интересно, Элгэ еще хоть раз в жизни дадут сесть в седло? Ощутить, как ветер треплет волосы? Коснуться пышной гривы? Заглянуть в умные лиловые глаза?

И уже привычно ощущение ловушки. Очередной. Еще одна кошачья жизнь. Удастся ли вновь приземлиться на все четыре лапы? Или шерсть скроет следы крови?

«Ты — судьба».

Судьба хоть что-то решает сама. Ее не тащит по течению, как усталое бревно.

3

Изгородь. Резная. Железная. В два роста Элгэ. Забраться на такую нетрудно — столько удобных завитушек. Еще бы куда-нибудь убрать неудобных охранников. И яростных волкодавов. Как раз сейчас рвутся с цепей.

Впрочем, кому еще служить Кровавому Псу, как не собакам?

Два поджарых леопарда подскочили к хозяину, стремясь потереться о ноги в жестких сандалиях. И Элгэ поняла, как ошиблась. Кровавому Псу могут служить любые звери. В том числе и ее дальняя родня по количеству жизней. Им плевать, что кошки должны объединяться против исконных врагов. А не заодно с псами — против своих.

— Проходите, герцогиня, — вновь галантно тянется жесткая лапа в перстнях. Безупречно мозолистая, чтоб ей.

Странно, что правила этикета распространяются и на такие случаи. И еще более странно, что не распространяются тогда уж и на другие. Почему бы палачу столь же галантно не поддерживать жертву — по дороге к плахе? Или на дыбу.

Красивый сад. И кругом статуи — как на гравюрах. А вся Сантэя — как пародия на учебник истории.

А вот и дом. Не хуже виллы некоего свинопринца. Забавно, что заплывший жиром хряк порой ничуть не противнее хряка поджарого и мускулистого.

Ну, более-менее поджарого. Вдобавок — безупречно выбритого, в отличие от баро и его отпрыска. А если и надушенного — то в допустимых этикетом пределах.

Что нужно в очередном свинарнике от Элгэ? И почему она, по имя всех агнцев и голубей Творца, не сбежала из табора еще вчера⁈ Зачем ждала так долго? И чего? Встречи с эвитанскими гладиаторами? За какими змеями? Чем она может им помочь, чем они ей? Особенно теперь.

А в Эвитане остался Диего… и Октавиан. И с ними обоими невесть что может сотворить Валериан Мальзери!

Башенки, фонтаны, беседки. Как же их здесь много! Грубая пародия на солнечное поместье Вальданэ. Насколько там было веселее… И насколько же благороднее суровая красота Арганди!

Не только Юг порой ничем не лучше Севера. Фонтаны и сады тоже бывают омерзительнее мрачного замка Адор. А изящество — банджаронской грязи.

Двери распахнулись, пропустили, вновь захлопнулись. Страх Ристы — почти осязаем. Всё, Элгэ, добро пожаловать в очередной медвежий капкан. Удастся ли отспорить дурную голову ценой очередной шерсти на кольях?

Бежать! Если не хватит денег — соблазнить и обчистить какого-нибудь жирного патриция. Или тощего — без разницы.

Или даже не обчистить, а просто и пошло продаться.

Отец, будь он жив, не скоро простил бы Элгэ. И определенно не заслужил дочери-шлюхи. Но иногда выбора нет. Как и отца.

— Вашим служанкам тоже лучше отдохнуть после пребывания у дикарей.

Ага, с учетом, что служанки — сами дикарки. Чтобы разделить пленниц — предлог не хуже других.

Поспорить? А смысл?

— Я привыкла к их услугам.

— О вас найдется, кому позаботиться, герцогиня. В моем доме много расторопных слуг.

Наверняка не меньше, чем в доме Мальзери. Или у Оскара Адора.

— Позвольте проводить вас до вашей комнаты?

И там и задержаться?

Три ступеньки довольно крутой лестницы — позади. Еще штук тридцать ждут. В прямой пропорции к неприятностям. Если не хуже.

Только бы Азу и Ристу вообще оставили в живых. И в здоровых.

— Вы ведь уже поняли свое положение в моем доме, герцогиня? — мягкий, вкрадчивый тон.

Пять ступеней. Сбросить бы кое-кого со всех тридцати пяти! Или выше.

— Вы сказали, я — ваша гостья? — Ломать комедию — так ломать. — Вы поможете мне вернуться домой?

— Ваш дом отныне здесь, герцогиня, — медово улыбнулся Кровавый Пес. — В моем… замке. Впрочем, если вы предпочитаете общество Творца…

Предпочитает. Но для себя, а не для брата с сестрой.

— Вы пугаете меня, генерал.

К Творцу, равно как и к Темному, Элгэ определенно рано. Диего — всё еще в лапах Мальзери.

— Это хорошо, — опостылевшая колючая лапа впилась в плечо, развернула к себе. Еще более колючие глаза прошили насквозь.

Ристе всё равно в таборе не жить. Но зачем было брать с собой Азу?

Галантность кончилась — резко и без переходов. Дальше будет сюжет фрески «варвар и девственница»? Прямо на ступенях?

— Вы должны бояться, герцогиня, — пропел Поппей.

Перебьешься.

— А если мне лень?

Глупый вопрос и глупо злить очередного свина-самодура. Но как же они все надоели! Принцы Гуго, графы Адоры, графы Мальзери, баро табора…

— Вы не хотите жить, герцогиня? — уточнил свин. Владелец очередного… замка.

— А вы? — усмехнулась илладийка. — Вы случайно еще не забыли, кто я?

— А кто вы? — Чужие похабные ухмылки тоже уже впору коллекционировать. — Элгэ Мальзери, виконтесса Эрдэн, урожденная Илладэн — мертва и похоронена в Эвитане. В семейной усыпальнице семьи своего супруга, тоже покойного. Я разоблачил самозванку. И, чтобы заманить наглую девку в свой дом, назвал присвоенным ею именем. Но теперь вам отсюда не выбраться, и мы можем отбросить формальности. Ты — моя рабыня и сделаешь всё, что я захочу. В Квирине у банджарон прав нет, но у тебя их еще меньше. Ты ведь даже не банджарон. Ты — лживая бродяжка. Обманом прибилась к табору. Вдобавок присвоила не только дворянство — еще и герцогский титул! Палач, дыба, многоступенчатая казнь на Центральной Площади?

Нет. Яд или шпилька ему в ухо, но для этого нужно выжить. А еще — ради брата и сестры. Ради новых пьес и картин.

И просто — чтобы каждый день видеть солнце… А когда-нибудь — вишни в цвету и спелые гранаты. Целые гранатовые рощи…

Нельзя умереть на потеху очередной мрази — без шанса отомстить.

А чтобы выжить — сейчас нельзя сломаться легко.

— Вы спятили, генерал? — Так презрительно не скривит губы даже аравинтская родня баронессы Керли. — Не знаю, кто там лежит в усыпальнице Мальзери и лежит ли вообще. Скорее всего, вы сочинили эту сказочку только что…

Собирайся он и в самом деле ее прикончить — нет смысла читать столь длинную и выспреннюю речь. Значит — и сейчас побоится портить новое приобретение раньше времени. Всерьез портить. Пригодится ведь еще.

— Побудьте пока на женской половине, прекрасная банджарон. Вы еще успеете убедиться, что я не шучу. Не волнуйтесь! — лапа скользнула по ее подбородку. Элгэ с отвращением рывком высвободилась. — Вы — самая ценная из моих вещей. Пока. И обращаться я с вами буду соответственно… герцогиня.

Да он же сейчас лопнет от гордости! Как те пираты, что воруют с Черной Земли туземных принцесс. Для рядового дворянина Поппея Августа герцогский титул — предел мечтаний. И вдруг в его загребущие лапы попадает настоящая герцогиня! Из древнейшего рода, чьи предки еще полвека назад суверенно правили.

Причем, законный брак генерала не интересует — ему подавай рабынь. Они тут в Квирине со свободными женщинами (когда дозволено не всё) уже и обращаться-то разучились.

Впрочем, капитаны пиратских кораблей тоже никогда не женились на пленницах. Какая-то царевна с острова ведь никак не равна аж целому атаману разбойничьей шайки. Зато ломать ее приятнее. Ведь была такой гордой…

— Меня нельзя назвать плохим любовником, Элгэ. А ты знаешь толк в мужчинах…

И именно потому никогда не выбрала бы тебя.

— … жаль лишь, что у меня нет брата или сына. А отец — далеко. И слишком стар для таких игр.

— Вам следует меньше слушать сплетни, — прищурилась илладийка.

К сожалению, сейчас его вниз не столкнешь. Низко. Да и встал не слишком удобно.

Да это и не поможет. Слишком много здесь псов. Собачьего, кошачьего и человечьего рода.

— Сплетни — дважды подряд? — усмехнулся Кровавый Пес. — Я не верю в две вещи — призраков и совпадения. Сначала — отец и сын Вальданэ. Потом — братья Мальзери. Для знатной дамы у вас странные вкусы, Элгэ.

— Вы же сами заявили, что я — самозванка, — пожала плечами обладательница «странных вкусов».

На большее сейчас нет сил. Слишком занята сочинением подходящей казни. За одно упоминание имени Алексиса!

Подарить пиратам с Элевтериса? Вдруг они мечтают о рабах — квиринских аристократах? Их ведь тоже ломать приятнее. И среди пиратов ведь тоже не все предпочитают женщин.

— Я отличу бриллиант от стекляшки, герцогиня.

Герцоги Илладэн предпочитали чистую смерть — даже для врагов. В отличие от предков Валериана Мальзери. По всем линиям.

Впрочем, Кровавый Пес ведь сам назвал Элгэ именно этой фамилией.

Глава 3

Глава третья.

Эвитан, Тенмар. — Квирина, Сантэя.

1

…Если бы они знали, что всё это время герцог следил за ними — с башни!

— Ты никогда так не сможешь, Мишель, — презрительно бросил Ральф Тенмар. — Как бы ни старался.

— Он сможет! — Анри с ненавистью взглянул на отца. — Я научу его!

— Ты — истинный Тенмар. — Как легко в голосе отца презрение сменяется гордостью. Стремительней молнии.

И как же коробит такая гордость! Лучше бы тоже презирал и оскорблял! Еще сильнее, чем брата.

— Мишель — такой же! — Анри упрямо вскидывает голову, пытаясь взглянуть отцу в глаза с зеркальной твердостью.

Это трудно — снизу вверх.

— Волчонок! — жесткая рука покровительственно треплет по холке… то есть по затылку.

2

Темно-бордовый балдахин. Лениво колышется шелк, колеблются свечи. В их лунном свете две тени сплетаются змеями. Клубком ядовитых гадюк. А змеиный смех женщины — еще мелодичнее в сочетании с удовлетворенным хохотом мужчины. Отца Анри.

Только женщина — не его мать.

Карлотта Гарвиак. Как же он ненавидит ее — впервые за свои девять лет! Гораздо сильнее, чем прежде — отца.

Ральф Тенмар не слишком-то скрывает связь с ней. Или для него «скрывать» — это просто не тащить любовницу в их с матерью спальню? Лучше здесь — среди свечных бликов, пляшущих лунный танец? Посреди бела дня.

— Дорогой, скажи, когда ты наконец, отправишь в монастырь свою старую скучную жену? — Смех гадюки — тоже ядовит. — Ты ведь знаешь — я жду ребенка. Нашего ребенка…

Дальше Анри слушать не стал. Просто побрел прочь. В глубь древних полутемных коридоров.

Потом побежал. Только свет факелов бил по глазам.

Еще бы хоть кому-то удалось сбежать от правды!

Опомнился, лишь оставив позади три анфилады и два лестничных пролета. Замер возле коридорного окна — бойницы. Лбом прислонился к оконному стеклу, бездумно глядя во двор. Там еще вчера отец учил его владеть клинком.

Ральф Тенмар ценит старшего сына. А Мишеля? Презирает. А мать, чьи глаза каждое утро красны от слез? Она надоела отцу? Настолько, что он действительно готов отправить ее в монастырь? Вряд ли даже у хищницы Карлотты хватит наглости самой предложить такое!

У мамы нет влиятельной родни. Никто не вступится.

— Анри… Сын мой.

Отец. Уже одетый. Безупречно. С головы до ног. И даже со шпагой у пояса.

Само совершенство.

На затылок сына ложится жесткая ладонь. Ее Анри сбросил немедленно. И заработал хмурый взгляд:

— Знаю — ты видел. И слышал. Я накажу Жана.

— Ты меня не звал?

— Звал. — Сталь тоже бывает ядовита. — Но если б Жан нарушил мой приказ — был бы наказан сильнее.

— У него не было выбора, — горькая усмешка сама лезет на лицо.

— Был. Не жить в моем замке. Не становиться моим слугой.

— Это — всё, что ты хотел мне сказать? У меня был выбор не рождаться твоим сыном?

Тяжелая оплеуха сбивает с ног. Каменная стена врезается в затылок.

Подняться, намертво сцепив зубы. Яростно взглянуть в глаза врагу. Чтобы получить второй удар — от него темнеет в глазах.

Встать. Почти не держась за стену. Проглотить во рту соль. Упрямо поднять глаза.

— Не дури… волчонок. Я пришел, чтобы спросить: что ты выбираешь?

Анри промолчал. Не отвечать же: «Никогда больше тебя не видеть». Разве можно выбрать за мать и брата?

Одно точно: если матери здесь не будет — не останется в этих стенах и он. И Мишель с Сезаром. Пусть Карлотта рожает отцу новых детей!

— Что ты выбираешь?

— О чём ты?

Голова нещадно кружится, ноги будто не свои.

— Кого я должен отправить в монастырь — твою мать или Карлотту?

— Ты сошел с ума? — Анри вытер кровь с разбитых губ. Во рту вновь словно вся соль далекого моря. Привычная. За девять-то лет. — Ты предлагаешь мне выбрать — за тебя?

— Тебе до гвардии — всего семь лет. И ты всё еще не научился выбирать?

— Карлотту.

— Ты уверен? — прищурился герцог. — Подумай хорошо.

— Да!

— Хорошо, будь по-твоему. Она отправится в монастырь навеки. Сгниет в церковных стенах. Утонет в собственных слезах. Ты выбираешь именно это?

— Да, — холодно бросил Анри. — Лучше она, чем моя мать. Ты этого хочешь?

— Ты сможешь жить с этим?

— Да.

Потому что не сможет с противоположным. Если в слезах утонет мать. А Карлотта в роли мачехи избавится от Мишеля и Сезара.

— Почему? — прищурился Ральф Тенмар.

— Я люблю мою мать.

— Ты выбрал. Живи с этим, волчонок. И помни: это — не в последний раз.

Шаги отца стихли. Остался выбор. Его рухнувшая на плечи тяжесть.

Выбор. А еще — каменные стены, каменный пол и закат в узкой бойнице. Везде — древний камень. И он помнит всё.

3

Трое против одного. Тренировка — привычная, как этот замок. И как двор, семья, мир.

Граф Тэн ждет отца уже три часа. Интересно, тот опоздал специально или всё же начал терять хватку?

— Анри! — знакомый повелительный голос. Его совсем необязательно повышать.

Такому и так нельзя не повиноваться… без последствий.

Анри жестом отпустил солдат. Против четверых ему уже не выйти. Прежняя жизнь кончилась.

Обернулся — не спеша, но и не медля. Взгляд — холоден как камень. И так же тверд. Должен быть.

Анри через месяц — шестнадцать. Теперь они с отцом одного роста. И уже давно — легко выдержать его взгляд.

— Твой друг Кевин вряд ли и впредь сможет называться таковым, — изрек Ральф Тенмар. Равнодушно.

Как о чём-то уже решенном. Сыну осталось лишь исполнить.

— Что ты ему сделал? — усмехнулся Анри. Копируя отца.

Осознанно. Долго учился.

— А почему не спрашиваешь, что сделал мне он?

— Может, потому что знаю тебя и его?

С раннего детства. С тех пор, как начал понимать хоть что-то.

— Тем не менее, я отвечу, сын. — Сегодня отец даже не усмехается. И не потерпит неповиновения. Никакого. Ни от кого. — Он пытался меня убить.

— Знаю. И даже знаю, за что!

Лед в голосе выдержать не удалось — ярость захлестнула.

— Ты забыл, Анри? Когда-то ради тебя я отказался от Карлотты. А она была прекрасна и дарила немало наслаждений — ты уже должен понимать в этом толк. Она была лучше любой из твоих банджарон. Исходя из этого, ты не думаешь, что я тоже имею право на выбор?

— Ты — дурак, отец.

— Не дерзи… сопляк!

Рука в замахе перехвачена еще в воздухе. Отцовская.

— Буду… мой герцог. — И даже это обращение вот-вот станет пылью. — Она не была для меня ничем из того, что ты решил. Только сестрой друга. — Лучшего. — И ничем не мешала твоим планам!

— Ты еще помнишь, что наследник древнего рода? И у тебя будет богатый выбор невест. Герцогини — Лиара, Илладэна… Или чем Темный не шутит — даже принцесса. Арабелла Вальданэ — дочь этой куртизанки с титулом, Кармэн? А то и Жанна!

Любопытно узнать планы отца… уже не имеющие смысла. Лиар? Одна из дочерей Карлотты⁈

— Ты оглох, отец? Мне повторить всё еще раз?

— Я не оглох. Ты настолько потерял разум, что даже не тронул ее.

— Я тебе уже сказал: она — сестра моего друга. Это — важнее всего. Прощай…

Герцог не возражал, когда Анри забрал коня, оружие и личные деньги. Немного, но хватило на путь до Вальданэ. Ему и Кевину. Молчаливой тени прежнего весельчака.

Новый разговор с бывшим отцом Анри представлял много раз:

— Где она? Куда ты дел ее и ее брата?

— Туда, где не найдешь ты.

— За сколько ты купил монахинь?

— Дороже, чем им заплатил ты.

Анри так хотелось видеть лицо отца — когда тот узнает об очередном поражении! Когда поймет, как же ошибся! И наконец осознает, что потерял куда больше, чем думал!

Много раз произнесенные слова. Которых не было. Потому что та встреча стала последней. И победу сына отец тоже переживал один. Как и его смерть.

Спи спокойно, герцог Ральф Тенмар. Упрямый волк, последний Дракон Тенмара. Ни один сын не оказался достоин тебя, не так ли?

Ненависть к отцу прошла — с годами. Не враз, а постепенно, незаметно, по капле. Слишком поздно.

А к Карлотте — когда Анри увидел ее в беде. Или даже раньше — когда родилась дружба с Эдвардом? Нельзя ненавидеть возлюбленную друга.

Да и сколько лет было прекрасной и безжалостной графине Гарвиак, когда она едва не отправила «гнить в монастырских стенах» Катрин Тенмар? Меньше, чем ее сыну, когда он угодил в плен, а Серж — совсем мальчишка.

Глава 4

Глава четвертая.

Квирина, Сантэя.

1

— Вы удивлены моим приглашением, я знаю.

Голос кардинала располагает. Как и положено умному церковнику.

А тело кажется подтянутым и стройным. Как и положено михаилиту. Да еще и молодому.

— Признаться, да, Ваше Высокопреосвященство, — не стал скрывать Анри. — Что может понадобиться вам от отрекшегося от родины изгнанника-гладиатора?

— Вы — не единственный отрекшийся от родины изгнанник, — усмехнулся кардинал. — Даже из тех, что мне встречались. Хоть и не всегда они были гладиаторами. За мою жизнь…

Не столь уж и долгую. Кардинал выглядит сверстником Тенмара.

— И тем более я могу отличить тех, кто действительно отрекся, от тех, от кого отреклась сама родина.

Анри усмехнулся. Что есть, то есть, но одно не оправдывает второго. Никогда.

Живые люди — дороже чести. Но это не отменит ее потери. Выбор сделан, и глупо списывать собственное решение на кого-то другого.

— Я предпочел жизнь в плену возвращению в Эвитан и казни на площади. Мне никто не выкручивал рук, не подделывал подпись и не приставлял дуло к виску.

— Что подтверждает мои слова — родина вам всё еще дорога.

Анри про себя вздохнул. Только предложения стать наемником и сражаться против Эвитана под предлогом «спасения родины» ему и не достает. А ведь сейчас предложат.

— А мне дорога моя родина. И одна, и вторая.

А вот это — уже интересно. Возможно.

— Мидантия, где я родился. И Квирина, где я прожил три года. И я не хочу зла ни одной из них. Но не хочу и Эвитану, — словно прочел кардинал мысли собеседника. — Церковь — выше любого государства. Подполковник Тенмар, я вынужден вам кое в чём признаться. Это по моей воле генерал Поппей Август предложил вам и вашим людям карьеру квиринских гладиаторов. В его собственные намерения входило совсем другое. Гораздо менее приятное.

— Что?

Вся якобы приобретенная выдержка летит к змеям. В Бездну.

— Это был единственный способ сохранить всем вам жизнь. Я поставил на вас, Тенмар, как на разумного человека, и не ошибся. Вы спасли даже больше людей, чем я надеялся. На двоих, правильно?

— Вас хорошо информировали.

Значит, хоть о виргинке ему не известно.

— Кстати, Тенмар, вы знаете, что за это время Бертольд Ревинтер добился помилования и своего сына, и его друга?

— Теперь знаю.

Значит, Серж может вернуться домой. И, скорее всего, уже не первый месяц как.

— Я сообщу им.

С учетом, что Николс уже знает. И, оказывается, его вовсе не ввели в заблуждение. По крайней мере, в этом.

— Не сомневаюсь, — кивнул кардинал. — Только сейчас это не изменит уже ничего. Потому что изменились сами правила. Еще три месяца назад юный Ревинтер и еще более юный Кридель были вправе вернуться в Эвитан — по первому требованию. Но теперь на удовлетворение их просьбы уйдут месяцы. Я не прогадал с вами, но ошибся с Поппеем Августом. Власть теперь уже не у него. Именно потому я и пригласил вас сегодня сюда, подполковник. Как и генерал Август, я больше не контролирую ситуацию. Знал бы об этом заранее — собирал бы компромат еще и на Андроника.

— Благодарю за предупреждение, Ваше Высокопреосвященство.

Кардинал — действительно честен. В отличие от многих других. Михаилит остается михаилитом — эвитанец он или мидантиец. Равно как и братство Леонарда — сволочи в любой стране.

Итак, больше покровителей у эвитанских изгнанников нет. Осталось рассчитывать лишь на себя.

Зато прежде, оказывается, кто-то прикрывал. А Анри так этого и не понял. До последнего. Пока прямым текстом не объяснили. А он всё искал, искал выгоду Поппея… дурак наивный! Каким, оказывается, и остался.

— Прошу прощения за навязчивость, Ваше Высокопреосвященство, но почему вы спасли нас? — уточнил Тенмар. — И, кстати… бьёрнландские мушкетеры обязаны спасением тоже вам?

— Да. Олаф Сигурдсон тоже не стал губить людей ради химеры. У него ситуация не совсем ваша… Но возвращаться тоже некуда. А теперь о моих мотивах. Не могу сказать, что совсем не руководствовался человеколюбием. Но всё же мои намерения — не настолько чисты и бескорыстны. Видите ли, Тенмар, я раньше других увидел, что творится в Квирине. И это не только и не столько смена императоров. И даже не общее падение нравов. Простите меня за пафос, но сюда грядет большое Зло. А я — не сумасшедший и не фанатик. И хочу, чтобы, когда гроза разразится, в Сантэе нашлось хоть сколько-то нормальных, адекватных людей. Кроме меня самого.

2

— Ты — Эл-гэ? Странное имя. Я правильно произнесла?

— Ага, — бывшая и, будем надеяться, будущая герцогиня мрачно усмехнулась.

В таборе имени Кармэн не удивлялись, но уютнее было ненамного.

Шелк, бархат, портьеры. Ядовитые иглы, яд в вине и кемете, легкий шорох шагов убийц.

Страх задрапирован в шелка. Вечная тревога дремлет в шелковых ножнах. И — бабы, бабы, бабы… Молодые, юные, совсем зеленые. Плещутся в бассейне, красуются перед зеркалами, жуют сласти, вышивают шелком, сплетничают, натужно хихикают.

Мерзкая пародия на Восток. Театр паяцев.

А где-то на холме над морем еще издали гордо высятся величественные башни древней Арганди. И с суши, и с виноцветного моря.

Цветут гранаты. И маслины…

— Я-то — Элгэ. — Жаль, не та, что богиня. — А ты?

— А я — Мари, — большие, наивные голубые глаза. Кукольное личико. — Ты правда герцогиня?

— Самозванка, — усмехнулась илладийка. — Но Кровавый Пес клюнул. Герцогиню-то никогда не видел. Теперь отосплюсь в тепле. На чистой постели. И — опять кочевать с табором.

— Так ты — банджарон⁈ — восторга в юных глазах прибавилось вдвое. Если не втрое.

Действительно. Подумаешь, какая-то герцогиня — в сравнении с вольной дочерью степей? Лет в пять Элгэ думала так же.

— Ага. Цветастые юбки, острый кинжал, поцелуй. И тут же — удар клинком, — сделала страшный взгляд илладийка. — Песок впитает кровь. И — дорога, дорога, дорога…

Шуток, тем более — над святым, девочка не понимает. Глаза от восторга превратились в два голубых блюдца. Заняли пол-восхищенного лица.

И она — младше, чем можно решить по формам. Младше Элгэ.

— А зачем ты назвалась герцогиней? Ведь это же опасно! Герцогинь мало. Можно же простой дворянкой. Или баронессой…

— Называться — так герцогиней! — пафосно заявила Элгэ. — Мне правда приходило в голову, что принцессой — еще лучше. Но в Квирине принцесс больше, чем герцогинь, и все они мало живут. А в Эвитане единственная принцесса — Жанна, и она — уродина.

Может, такая репутация когда-нибудь спасет ее от подобных Поппею? А то еще наймет похитителей?

— А Мидантия? — вспомнила еще одну страну девчушка.

— Спасибо за идею. В следующий раз обязательно подберу подходящую по возрасту принцессу и назовусь ею. Их там полно. Каждый месяц кого-то свергают. Или арестовывают.

А принцесс — в монастырь.

— Совсем как у нас… А тебе не страшно?

— Я же вольная банджарон. Для нас нет ничего дороже свободы.

— А правда, что вы принимаете к себе всех, кто несправедливо обижен и кому некуда идти?

— Обязательно принимаем. У нас самый настоящий странноприимный табор, — илладийка схватила себя за язык.

То, что вдруг захотелось всласть потоптаться по собственным сгоревшим дотла фантазиям, — не повод убивать еще и чужие мечты.

— Я раньше тоже хотела сбежать к банджарон или в бродячий цирк…

А почему сразу не к элевтерским корсарам? «Грабь галеон! На абордаж! Да здравствует Вольное Братство Морей!»

— … но потом попала в рабство.

Пожалуй, табор и бродячий цирк были не такими уж плохими вариантами.

— А отсюда сбежать трудно. И опасно. Если поймают…

Да даже если перехватят во дворе. Те, кто там бегают. Без привязи.

— Скажи… — девчонка склонилась к самому уху Элгэ. — Ты же знаешь разные зелья, да?

Еще как. Одно такое вот-вот придется готовить.

— Знаю. А зачем тебе? Отравить какую-нибудь нахалку, чтобы не пялилась на твоего парня?

— Что ты, нет, конечно! — всерьез испугалась Мари.

И Элгэ вновь придержала яд. Девчушка симпатична ей всё больше. Незачем опять шокировать неплохого человечка.

— Мне нужно приворотное.

Шепот — еле слышен, теплый воздух щекочет ухо.

Герцогиня готовит зелье простолюдинке. Такая история заслужила если не пьесу, то мемуаров, но до них надо еще дожить. Чему всерьез мешают высоченный забор, бешеные псы во дворе, не менее бешеная стража и любитель экзотики — Поппей Нероний Август.

Из особняка удрать… сложно. Особенно — днем.

Итак, варианты?

«Нужны ценные ингредиенты. Кроме меня, их никто друг от друга не отличит. Даже Аза или Риста — если вы их поволочете с собой».

Или просто ждем темной ночки? От собак и леопардов тьма не спасет. Но хоть людей частично из строя выведет. Если как-нибудь выбраться через крышу и перебраться по деревьям…

Конечно, первый вариант — лучше и безопаснее. От трех, пяти, даже десятка конвоиров ускользнуть легче, чем отсюда.

Вот только на просьбу об ингредиентах могут притащить их наготово хоть ведро, хоть бадью. На, выбирай. Если не подойдет — потом еще сбегаем.

А то и вовсе никакое зелье Кровавому Псу на самом деле не нужно.

И тянуть с побегом нельзя. Спать с этой свиньей — нет уж, спасибо! Лучше любая незнакомая хрюшка, чем та, что коллекционирует подневольных любовниц с титулами.

— Значит, отбить парня у нахалки? — уточнила Элгэ.

— Нет, — мотнула головой и облаком белокурых волос Мари. — Для господина. Тогда он меня не убьет.

Что⁈

— А он разве собирается?

— Не знаю… наверное… — девочка поежилась. — Ну, не сегодня, но… Он же меня больше не любит! Уже давно! Недели две как…

Да он вообще на любовь не способен. Для этого необходимо сердце. И душа.

Бабы дрожат всё сильнее. Паршиво-то всё как! Неужели сейчас какой-нибудь верный пес Поппея (двуногий) припрется за очередной счастливицей?

— А раньше любил?

— Нет, наверное… Но он провел со мной три ночи. Подряд. Как только меня купили.

Со шлюхами тоже проводят. А рабыня в Квирине значит меньше любой портовой блудницы. Потому что последняя оборванка, чья цена — глоток рома, по законам Сантэи — все-таки человек. А рабыня — вещь.

Элгэ опять была неправа. Академия — да, свобода выбора — да. Всего этого женщина лишена в любой стране.

Но даже принц Гуго, вздумай он убить знатную пленницу, вынужден сделать это тайно. И хоть его и спасет титул принца — неприятности королевский дядюшка огребет серьезные. А любого, кто не брат короля, за такое ждет казнь на площади. Или яд в тюрьме.

И чтобы заманить Элгэ на плаху, врагам понадобился серьезный повод. Ни много, ни мало — покушение на эвитанского принца.

А здесь ее и ей подобных просто прикончат. И убийцам точно ничего за это не будет. Жизнь рабыни не стоит ни меара… квиринского овола.

Илладийка обзывала себя вещью в Эвитане. Но только сейчас поняла, что значит быть ею в действительности.

Темный и все змеи его, дайте только вырваться из этой страны! Больше Элгэ не назовет дикой ни одну другую! Теперь есть, с чем сравнить.

— Почему господин может убить тебя? Он убивает всех надоевших рабынь-любовниц?

— Нет… — на сей раз девочка не удержалась — всхлипнула. — Только красивых. Ему нравится… уничтожать красоту… постепенно. Он сам так говорит.

Замечательно. Чудесно! Теперь придется тащить с собой не только Азу и Ристу, но еще и эту дурочку.

Она хоть что-нибудь умеет? Есть не драться, то готовить?

Ладно, на что-нибудь сгодится.

— Так ты приготовишь зелье?

Тебе не повезло, девочка. Перед тобой — настоящая герцогиня. Ей не приготовить ничего, связанного с магией банджарон. Потому как для этого в жилах должна течь их кровь.

Вот простое одурманивающее — это пожалуйста. Но тогда твой хозяин убьет тебя — едва очнется. И не только тебя.

Причем — не Элгэ. Она еще нужна. Так что красота будет уничтожена чья-то другая.

— Попробую, — усмехнулась илладийка. Будем считать — по-банджаронски. — И часто ваш господин кого-нибудь убивает… ради уничтожения красоты?

— В четвертый и в седьмой день недели.

Элгэ про себя выругалась на пяти языках. Отчаянно жалея, что не Лоренцо. Он знает больше.

Извращенец, скотина и садист — уже достаточно мерзко. Но вот еще и хладнокровный… Придерживающийся плана.

Пожалуй, зелье будет точно. Яд в вино… или что тут лопают и пьют развращенные патриции?

Как же всё это мерзко!

— Сегодня — четвертый, — осторожно напомнила илладийка.

— Да… — содрогнувшись, прошептала Мари. — Но сегодня он убьет не меня. Елену. Она — красивее.

Вот теперь Элгэ похолодела — от глупого затылка до кончиков пяток:

— Где Елена⁈

— В его покоях. Он хочет сначала провести с ней время, а уже потом…

— И она станет… проводить с ним время — зная, что потом ее ждет казнь?

— Ты — странная, банджарон, — горькая усмешка ползет по пухлым полудетским губам. Как раз — банджаронская. Такая порой бродит по печальному лицу Ристы. — Она будет цепляться за жизнь. Как и другие до нее. Абсолютно все. Сегодня она станет лучшей любовницей подлунного мира…

Почему все говорят «подлунного», а не «подсолнечного»? Ведь это солнце — тепло и свет Юга. Луна — холодна, как северный снег. И так же равнодушна.

Почему человеческой природе столь близок именно холод? Холод, снег, ледяной ветер, промозглый дождь, осень, зима? И поэтам так нравится прославлять смерть, а не жизнь? Кровь на снегу, белоснежный саван, мрачных убийц с темным прошлым?

Чем луна лучше солнца? Таинственная и загадочная? Элгэ ее не то чтобы боялась, но испытывала тревогу — всегда, с раннего детства. Еще прежде бессонных ночей — в ожидании родителей.

Долгие, как вечность и сама смерть, ночи у окна. Как смерть и как горе. Когда бездонное небо покинули облака, зато луна наливается темной, жадной силой…

Философы говорят, у пятнистого светила ночи нет собственного света. У солнца есть, у звезд — тоже, а вот у луны — нет. И если когда-нибудь солнце исчезнет — не станет и ее. Как воспитанниц Кармэн — без ее защиты. Даже считавших себя умнее покровительницы.

— Ваш хозяин пощадил хоть одну… лучшую любовницу подлунного мира?

— При мне — никого. И другие, кто живет здесь дольше, говорят, что и раньше — нет.

— Тогда — зачем?

— Неужели лучше просто умереть?

Лучше — не «просто». Лучше — перегрызая горло врагу. А еще предпочтительнее — глотку порвать, а самой выжить.

Но если уж нет выбора — так хоть не вымаливать пощаду. Особенно, если никому до тебя это не удалось.

Дикий звериный вопль потряс особняк. Мари рывком прижалась к боку Элгэ. Та инстинктивно-защищающим жестом обвила дрожащие плечи следующей жертвы Кровавого Пса.

Бабы вздрогнули. Кто-то явно, прочие — внутренне. Одна рухнула на колени, воздела руки и лик к равнодушному потолку. К розовым расписным перекормленным детишкам с крылышками.

Еще несколько даже не отвлеклись от вышивания — шелком и золотом. Привыкли.

Если здесь найдется голодная тварь — Элгэ почти готова сдаться ей на прокорм. Та хоть просто жрать хотела.

Увы, твари заняты. А Юстиниан упокоен окончательно и бесповоротно. Навеки.

Надо было нарушить побольше клятв.

— Началось… — прошептала девочка.

— Сколько это продлится? — простонала одна из новеньких. Чуть старше Мари.

Наверное, купленная или сворованная после седьмого дня прошлой недели.

— До утра, — равнодушно дернула плечом ближайшая вышивальщица.

— Что… что она сделала⁈ — слезы навернулись на прекрасные глаза.

У Поппея все невольницы — красавицы. Другие на его вкус просто не подойдут.

— Какой-то гладиатор подарил ей апельсин.

— И всё⁈

— В прошлый раз была разбитая пиала… — всхлипнула Мари.

3

Элгэ еще никогда не была в настоящей тюрьме.

Монастырь с благожелательнейшими в подзвездном мире инокинями — это никак не тюрьма. Там узнице не хватало только новых книг и свободы.

Вилла принца Гуго — это плен со всеми вытекающими. Но не тюрьма и не пыточные застенки.

Впрочем, вилла могла ими стать. Просто шанса не выпало.

Но герцогиню Илладэн никогда не запирали в подлинной камере. В соседней с пыточной. Где слышно всё.

И, наверное, было бы легче — окружай Элгэ сейчас солома, нары, грязный чан для… отходов. Или вонючая дыра в полу. Но всё, что здесь есть, — это прохладный бассейн, тончайшие шелка и восточные ковры.

Отныне герцогиня Илладэн станет спать только под открытым небом. Или в палатке. А купаться — исключительно в открытых водоемах.

Дверь заперта. За ней — холуи Поппея Августа. И они, в отличие от гуговцев, не пьяны. И не разжирели.

За окном — тоже солдафоны. Вышколенные. И леопарды с собаками. Натасканными. И голодными.

Что остается? Пройти сквозь стены, пол или потолок?

Не помешало бы оружие. Но всё, что удалось спрятать, — острая шпилька. Ею можно убить, но лишь одного. Причем — неожиданно.

А вот пробиваться сквозь хоть полдесятка солдат… лучше, чем совсем безоружной. Но хуже, чем с самым завалящим кинжалом. Даже самым тупым — выделки Центральной Ланцуа. Или Южной Ритэйны.

Шелка на стенах, шелковые туники рабынь. Шелковые наряды наложниц…. тоже не свободных. Мерзко переливается лимонно-желтый шелк на самой Элгэ! Полупрозрачный.

Ей идет зеленое. Или алое. Черное, темно-фиолетовое, лиловое. Особенно — бархат. Но не желтое и не розовое!

Впрочем, так меньше шансов на внимание… господина, чтоб ему! А еще лучше подошел бы глухой северный наряд Ритэйны. Или восточный — с закрытым лицом. И плевать, что в нем тут от жары живьем сваришься.

Где-то далеко — не дотянуться! — солнце играет на башенках Арганди…

Не дотянуться — потому что Арганди уже нет. Кто именно его разрушил — гуговцы или регулярная армия Ормхеймского Бастарда? Как когда-то — Вальданэ. И Ильдани.

Зато где-то есть море! Не Сантэйский залив, а настоящее. Изумрудное, бирюзовое, лазурное — под ослепительно-сапфировым небом! Уж его-то точно никому не загубить. Ни море, ни небо.

А на берегу рубинами горят гранаты…

А если нет ни Арганди, ни самой Дамарры, ни Вальданэ, ни Ильдани, ни даже родового замка Илладэн? А теплое, ласковое море — невозможно, недостижимо далеко? Никуда не выйти и никого не спасти? Сейчас.

Значит, всё — потом.

Свернуться клубочком — усталой пантерой. Или змеей — в Квирине больше подойдет это обличье. А уж для насквозь прогнившей Сантэи… Она — как переспелый фрукт. Внутри уже смердит червями.

Элгэ поудобнее устроилась на пушистом ковре. Потянула под голову розовую подушку-пуфик.

— Что ты делаешь⁈ — изумленно захлопала ресницами будущая жертва Кровавого Пса. Под звериный рев нынешней.

— Не видишь? — дернула плечом давно покойная герцогиня Илладэн. — Спать ложусь.

— Сейчас⁈

— Да. Сегодня тебе зелье не понадобится. Сварим завтра. А сегодня я высплюсь.

В глазах девчушки отразилась вся чудовищность поведения самозванки-банджарон. Увы, Элгэ всегда было плевать на мнение других — кроме самых близких. Но Александра ее сейчас не видит, Кармэн бы поняла, а Алексис и Диего сами поступили бы так же. И Виктор. И, наверное, Октавиан.

А вот утонченный Лоренцо наверняка был бы шокирован. Не меньше Мари. Если даже не больше.

Спать, спать, ничего не видеть и не слышать. Хоть ненадолго. Когда-то Элгэ боялась не проснуться в случае опасности…

…Стремительной стрелой — бегство через Эвитан. Замок Адор, вилла Амерзэна, особняк Мальзери, табор банджарон…

Теперь Элгэ проснется — можно не беспокоиться. А пока пусть будут сны. Про Илладэн, Вальданэ, Дамарру и Арганди. Про море, солнце, вишневые сады и алые гранатовые рощи…

Глава 5

Глава пятая.

Квирина, Сантэя.

1

Проснулась Элгэ мгновенно, рывком. Арганди исчезает в туманной дымке — больше характерной для Ритэйны. Или Лиара.

А в сантэйской реальности окружают осточертевшие шелковые тряпки и хнычущие гаремные бабы.

Больше не вышивает никто. Многие плачут. Другие молятся. Третьи — и то, и другое. Остальные — кто молча забился лицом к стене, кто взывает о справедливости к небесам, а одна особо одержимая бьется головой о стены. Обитые шелком. Наверное, как раз на такой случай.

— И падет на мерзопакостный город огнь небесный и вылезут из земли гады ядовитые! — взвыла ее товарка.

Нет, самой одержимой была не та. А Кровавый Пес наверное ужом извертелся, жалея, что не может быть в двух местах сразу. Такое зрелище пропускает!

Сквозь шелк (опять шелк!) оконных штор проступает темная синева вечернего неба. В Илладэне его цвет был таким же…

Сколько проползло времени?

Криков нет. Стонов — тоже. Только хрипы.

— Хорошо выспалась? — устало проронила заплаканная Мари.

Тени украсили два провала ее глаз. И симпатии к новенькой в них явно поубавилось. Как и доверия.

— Неплохо, — углом рта усмехнулась илладийка.

Шаги за дверь. Поднимайся, Элгэ. Это за тобой.

— Он… он убьет меня! — девочка затравленно заозиралась, ища куда забиться.

Разве что под пуф. Голова как раз влезет. В Черных Землях есть такая птица — она часто прячет голову в песок.

— Он часто убивает двоих в один день?

До чего равнодушный у Элгэ голос. Равнодушный и мертвый.

— Нет… Нет, раньше такого не было…

Испуг Мари вновь превратил для нее равнодушную эгоистку в колдунью и защитницу.

— Значит, и сейчас не будет.

Дверь распахнулась, бабы шарахнулись к стенам стайкой всполошенных куриц. Илладийка усмехнулась — она теперь в их числе. Потому что и так сидела у стены. Спросонья.

— Господин зовет рабыню Элгэ.

Легкая усмешка. Облегченные вздохи товарок по шелковому узилищу. Ничего, до вас тоже очередь дойдет. То есть уже не дойдет. А вот что другое…

Не оборачиваясь, выйти. Оглядываются, когда есть на что. А бабы и тряпки уже успели опостылеть до омерзения. Не меньше, чем гуговцы, бродячие банджарон, квиринские солдаты, бешеные псы и псовидные леопарды.

Коридоры. Мерзкие статуи, мерзкие рожи солдат, мерзкая Сантэя за окном. На ночное небо должны щедро высыпать звезды — те же, что светят Диего, Октавиану, Алексе, Кармэн, Виктору…

Но отсюда звезд не видно. Только каменные морды стражи. А слышен — наполненный невозможным страданием хрип. И временами — чей-то хохот. И что-то еще… что именно, лучше не вдумываться.

Какие рожи — каменные? Чушь. Это в особняке Мальзери не люди, а статуи. А здесь у половины проступают усмешки. Господин жалует верным слугам любимое развлечение. Регулярное. Но пока не приелось.

— Не боись, девка, — пожилой вояка потрепал герцогиню Илладэн по плечу. Ладно хоть не по чему другому. — Он после энтих-то развлечений до бабского тела охоч, но не убивает и не калечит. Дня три теперь сытый будет.

Всего три? А как же с седьмого дня до четвертого дотягивает? В перерыве какими-нибудь другими извращениями перебивается, бедняжка?

— Спасибо, — руку не сбросила.

Домогаться любовницу хозяина (пусть и рабыню) простой охранник не решится. Тут — Квирина, а не что-нибудь. А Элгэ сейчас всё равно, кто и что к ней прикасается — пуф, липко шелковая портьера или живой холуй. Все они — вещи. Одинаково неприятные.

Нет. У пуфа, портьер и рабынь хоть выбора не было.

Затихает хрип, ровнее — солдатское дыхание позади. Удовлетворенный смех — впереди. Уже не солдатский.

Дверь. Всё.

— Господин, мы доставили рабыню.

— Свободен, — махнул Поппей рукой. Не окровавленной. — Проходите… герцогиня.

— Вы слишком любезны с разоблаченной самозванкой.

Древние законы — о них Элгэ столько читала! — твердили, что незачем вести беседу с тем, кого намерен убить. Они ошибались. Есть, зачем. Чтобы не вызвать подозрений, например.

Граф Адор увидел в ней слабую девчонку. А кого — Поппей Кровавый Пес? Дуру и шлюху? Хорошо бы. Но не после того, как при ней нашли столько оружия.

2

— Виноград? — белая, холеная рука протягивает вазочку.

Нет, уже ясно, что пытал он не своими руками, но всё же…

Сочные лиловые кисти наполовину ощипаны. Хорошо, что винограду не бывает больно. Но вряд ли Элгэ еще хоть раз его захочется. Даже в Иладдэне.

— Налей мне вина, рабыня.

— Налей себе сам, — девушка опустила бренное (пока еще живое и не искалеченное) тело на самый с виду твердый стул — с минимумом набивных шелков.

Возможно, телу, осталось жить несколько мгновений. Если повезет. Крупно.

А если эта мразь сейчас схватит оружие или кликнет стражу — шпилька вонзится ему в глаз. А потом — Элгэ в сердце. Станет ли платой очередная кошачья жизнь или все оставшиеся сразу?

— Ты — по-прежнему дерзка, — усмехнулся Поппей. Потянулся и налил. Себе и ей. — Какие у тебя глаза. Огромные.

Как у Мари?

— Бездонные. Жаль, если последним, что увидишь, станет эта комната. Как думаешь, поверит ли кто слепой уродине — попрошайке на одной из площадей Сантэи, что когда-то она была герцогиней Илладэн?

— Кто был — площадь? — подала плечами девушка.

Диего бы поверил. Кармэн и Александра — тоже. И Алексис — будь он жив. Любовники, может, и отвернутся с отвращением, но семья — никогда. Ей плевать, как ты выглядишь.

А за Гранью поверят во всё. Особенно по предъявлении свежего трупа врага. Что в Бездне, что в Светлых Садах Ирия. А может — на вечных пирах, куда прежде уходили погибшие в битве воины. Там Элгэ уже место придерживают. Алексис и дядя Арно.

Впрочем, можно куда угодно — там вряд ли будут Гуго и Поппей. Уже хорошо.

— Полагаете, уродливая бродяжка не в силах оборвать свое бренное существование?

Усмехнуться. Медленно отпить глоток.

Подлить Кровавый Пес точно ничего не успел — так что в застенках не очнешься. И уж тем более — на площади. Попрошайкой.

Усмехнуться вновь. Столько жила не трусихой — неужели теперь не хватит сил на последний бросок?

— Вы так дешево цените свою жизнь, герцогиня?

— А вы — свои усилия? Не проще ли прикончить меня сразу, не переваливая сей процесс на жертву?

— Неужели зрелище в углу вас не впечатлило? Раз уж комната настолько далеко, а вы оглохли?

Поппей ухмыляется, пьет вино и не понимает, что уже мертвец. Какая прелесть…

Очередные полуголые детишки с Элгэ согласны. Вон как заинтересованно пялятся с потолка. Сами бы кого пришибли, да не дотянутся.

А девочку лучше добить. Между Кровавым Псом и собой. Если хватит времени.

Должно хватить. Элгэ же илладийка.

Как противно переслащенное вино! Почему все встреченные негодяи — обязательно любители сладкого? И ненавистники кислого. Конечно, его любить труднее.

Отхлебнуть еще глоток. Голова не кружится — зелий точно нет. А одной каплей гадости больше, одной меньше — считать уже поздно. Нахлебалась по уши.

— Не впечатлило. Любой дикий зверь в лесу справится лучше. И быстрее. Не говоря уже о том, что своими зубами и когтями.

— Вы — либо слишком смелая, либо дура, герцогиня. — Поппей с удовольствием отхлебнул полбокала переслащенного сиропа. Аж причмокнул от удовольствия.

Забавно — то же самое говорила Элгэ некая придворная дама. В Аравинте. Когда «глупая илладийка» в очередной раз отвергла предложение сильной руки и горячего сердца Виктора.

Точно — дура была.

… — Любовникам не отказывают! — чопорно заявила добродетельная до мозга костей курица. Кузина баронессы Керли. — Мужчина редко делает предложение женщине, уже изведанной им на вкус.

Элгэ могла бы возразить, что еще раз вкусить не хочется только не понравившееся блюдо. Но лишь пожала плечами. И искренне рассмеялась. Это ей читают мораль? Ей, так долго отвергавшей всех кавалеров? Да она — монахиня рядом с большинством дам Кармэн!..

И, как выяснилось, бесстыжая шлюха — в сравнении с женщинами за пределами двора Вальданэ. Искусственного Ирия. Места, где Элгэ могла безбедно прожить всю жизнь — если бы сама себя по дури не вышвырнула вон. Приключений захотелось. «Глотка свежего воздуха».

Наглоталась? Еще не захлебнулась?

Поппей по-прежнему пялится. Поражается ее хладнокровию? Всё еще ждет ответа? А Элгэ просто здесь нет. Она — в Вальданэ. В Арганди. В Илладэне. Да хоть в лесном домике, в объятиях Октавиана — только не здесь!

А детишки на потолке, наверное, представляют себя в светлом Ирие. И им тоже никогда туда не выбраться.

А еще, небось, мечтают наконец одеться.

— Чего вы от меня хотите, патриций? — Убейте ее на месте, но она не назовет эту мразь офицерским званием! — Получить мое тело — валяйте. Убить — аналогично. Предварительно пытать — ваше право. Так что именно?

Этот ленивый голос принадлежит ей? Она — совсем рехнулась? Эта скотина и в самом деле способна в любой миг приказать пытать пленницу или искалечить. Убить себя можно и не успеть. Или не справиться с врагом. Он — не Гуго все-таки.

Смерть — змеи с ней! Но неужели совсем не страшно стать уродиной? Или калекой?

Не страшно. Потому что бояться — всё равно не поможет. Тут толпа успела сотни раз перетрястись. Где они теперь?

— Твое тело? Я получу его. И быстрее, чем ты думаешь.

Она вообще-то думала — он попробует сейчас.

— Но сначала мне нужно зелье, Элгэ. Зелье, о котором я честно сказал твоим новым соплеменникам.

Вот теперь она расхохоталась. Дико и вполне искренне. На весь гаремовидный пыточный подвал.

— Зелье? Тогда воистину не понимаю, зачем вам я. Проще было потребовать самую сильную ведьму табора. Я-то — вообще не банджарон.

Вцепляться в свой язык — поздно. Увы, у некоторых слова летят вперед мыслей. У не слишком умных. Иначе Элгэ хорошо бы подумала, прежде чем подставлять — ладно себя, доказывая собственную бесполезность, — но еще и Азу. И тогда, и сейчас.

— Вы забыли, что ваша Аза, герцогиня, уже у меня. Она — достаточно сильная ведьма, или не будет большой беды, если я вскрою ей горло? Деньги за нее уже уплачены. Я честно веду сделки.

Баро — скотина, если ему плевать даже на собственных соплеменников. И на обычаи его народа. Возможно, такого вожака покарают какие-нибудь боги или духи, но пока от них дождешься! А у Элгэ полно объектов мести и без очередного вождя очередных дикарей.

— В таком случае, может, нам с Ристой и Азой лучше взяться за зелье прямо сейчас? Или у вас сначала есть… другие желания… господин?

— У тебя поубавится наглости уже к завтрашнему дню, обещаю, — ухмыльнулся Поппей.

А Элгэ мигом пообещала себе отныне заткнуться. Если эта скотина тоже получает удовольствие от подобной игры — незачем его доставлять.

— А сейчас принимайся за зелье… рабыня. Оно должно быть готово через три часа. И учти: если что-то перепутаешь — пострадаю не я, а четырнадцать невинных жизней. Невинных во всех смыслах.

Он их украл в ближайшем приюте для малолетних? Хотя — зачем красть? Честно купил. Мы же в стране законного рабства. А Поппей честно ведет сделки.

— А иначе они выживут? — хмыкнула девушка. — Кто эти люди — будущие жертвы отравления? А зелье — противоядие?

— Ты почти угадала, наглая илладийка.

— И кто же их отравил — вы сами? А потом вас вдруг заела ваша несуществующая совесть?

Или требует поделиться чудо-зельем покровитель? Кстати, кем он может быть, если сам Поппей Август — фаворит императора?

— Вы задаете слишком много вопросов, герцогиня… для будущей покойницы.

— А покойники — вообще любопытны. Это ведь всё, что им осталось. Хуже них только призраки. У вас здесь, в Сантэе, призраков случайно не водится? Нет? Какая жалость — они еще любопытнее покойников. Кстати, раз уж вам от меня нужно это неизвестное зелье — может, найдете мне приличное вино? Вместо того пойла, что предпочитаете сами?

3

Ту несчастную так никто и не добил. И не схоронят. Такое количество псов ведь должно чем-то питаться? За компанию с предателями-леопардами.

А в Аравинте сейчас цветут гранаты. Как и в Илладэне. Без Элгэ…

Стоит лишь закрыть глаза, чтобы увидеть юную девушку — даже скорее совсем еще зеленую девчонку — на скамье у фонтана. Напротив коленопреклоненного юноши.

И сейчас заметно, что она его младше. Если взглянуть со стороны. Не ее совсем-взрослыми глазами.

— Виктор, нет, нет и еще раз нет, — улыбается девчонка.

Это представить легко — Элгэ часто видела собственную улыбку в зеркале. Смеются губы, но не глаза.

Девочка не лжет. Она в самом деле и не думает говорить «да» красивому кавалеру. Никогда. «Всегда» и «никогда» так легко слетают с губ в юности.

Зачем же она с ним? Ведь хорошо понимает, что их отношения уже вышли за пределы дружбы. И ее согласие — лишь вопрос времени. Тогда — зачем?

Во-первых — льстит внимание более взрослого (восемнадцатилетнего!) юноши. Виктор был первым кавалером, разглядевшим Элгэ. Лишь тогда как мухи на мед слетелись другие. Но не раньше.

Во-вторых — внимание одного из первых красавцев двора избавляет от навязчивости других. И позволяет выбирать, кому дарить тень благосклонности. Улыбку, смех и легкий удар узорным веером.

В-третьих — сердце Элгэ несвободно. Алексис Зордес навсегда останется ее единственной любовью. Неразделенной.

Легко кружить головы мужчинам, если твоя собственная — холодна и трезва.

— Вы больше года добиваетесь меня, Виктор. Неужели за это время было трудно запомнить слово «нет»? Оно ведь такое короткое.

Она откажет ему — вновь. А завтра поедет с ним на охоту. Или не поедет, а сядет где-нибудь в беседке с интересной книгой. Или позволит увлечь себя беседой очередному философу или поэту. Жизнь — коротка, и в ней столько всего увлекательного! Если не тратить ее на что-то одно.

И подзвездный мир не сошелся клином на Викторе Вальданэ. Он — хорош, но лишь как одна из радостей этой жизни. И не самая важная. Даже не самая интересная.

А Элгэ хочет успеть всё! Пока оно не оборвалось — как уже было однажды…

И другой разговор — полгода спустя. По пути в Аравинт. В глазах девушки добавилось льда. Она же знала! Знала, что всё равно всё кончится плохо! Так ведь уже было…

А вот взгляд юноши — изменился. Домашняя борзая лишилась хозяина и обернулась диким хищником. Виктор Вальданэ потерял отца. А Элгэ — возлюбленного, даже если никому и никогда не сможет это рассказать. Незачем обсуждать горе с посторонними. А с Виктором и без того теперь хватит тем для разговоров. Например — месть. То, что не прискучит двум сиротам до конца их дней.

Элгэ догадывалась, что именно высказала сыну ее приемная и его родная мать, узнав об их связи. И догадывалась, почему. Всё происходившее в Вальданэ, где Кармэн была герцогиней немалого герцогства и племянницей брата короля, — другое дело. Но здесь, где все они — изгнанники? Кармэн не хотела, чтобы Элгэ лишилась шанса на нормальное будущее. На нормальную семью и безопасность.

Приемная мать не понимала, что воспитанница потеряла всё это уже давно. В девять лет. Глядя в ледяные глаза дяди.

… — Мать упрекает меня! — возмущается Виктор. — Это она-то! В ее-то годы — любовница какого-то офицера средней руки.

— Старшего сына герцога Тенмара.

— Отец вот-вот лишит его наследства! А если б прибыл не сын Тенмара — ничего бы не изменилось. Мать прыгнула в постель к первому попавшемуся вояке — двух месяцев со смерти отца не прошло! Воистину, даже «башмаков не износила».

Элгэ тоже «не износила» — просто Виктор этого не знает. Зато она прекрасно понимает Кармэн. А вот сын Алексиса не поймет никогда. Как и все мужчины. Хотя бы потому, что тот, кому изменили, — его отец.

Интересно, понял бы сам Алексис? Наверное, да. Он никогда не считал, что измена прощается лишь мужчине, а для женщины — несмываемый грех. Куда худший, чем предательство или убийство.

— Ты несправедлив к подполковнику Тенмару, — вместо обнародования собственных мыслей возразила Элгэ. — Это он нас спас, помнишь? Уже забыл?

— А у меня к нему претензий и нет! — уже тише огрызнулся Виктор. — Он моему отцу ничего не должен. В отличие от матери.

Разговора с упомянутой матерью у него хватило ума не завести. А то услышал бы в свой адрес еще больше.

Элгэ догадывалась, как воспринимает сложившуюся ситуацию Кармэн. Избалованный дамским вниманием красивый соблазнитель завлек в постель еле живую от горя невинную девочку.

Губы уже не невинной девочки кривятся в горькой усмешке. Выбирала она и только она…

… — Почему ты вдруг сказала «да»?

Это когда они лежали, обнявшись — в одном спальном мешке. Впервые.

В предыдущую ночь кровать в таверне была широкой, и греться в объятиях друг друга было необязательно. Элгэ и не грелась. Думала — не встать ли и не пойти выпить еще. Чтобы на миг забыть не только горе, но до кучи и эту ночь.

До чего непривычно чувствовать рядом чье-то тело. Но уютно. И тепло. Она привыкнет. У Элгэ нет привычки лягаться во сне. У Виктора, будем надеяться, — тоже, иначе об этом говорили бы другие дамы. При дворе Вальданэ было сложно что-то скрыть. Особенно пикантное или смешное.

Было. Именно так. Двора больше нет, и прошлого — тоже.

А женой Виктора Элгэ отказалась стать вновь. Уже в третий раз. Он не поверил — и правильно сделал. После того, как она почти два года не пускала его в свою постель, а кончилось всё той ночью в таверне. Когда Элгэ первой начала целовать его измученные глаза. Так похожие на Алексисовы… Когда стерлась грань между отцом и сыном — хоть на одну ночь.

Такой, с затравленным волчьим взглядом, совсем недавно выучившийся люто ненавидеть, Виктор стал ей близким и почти родным. Когда понял, что жизнь — не вечная красивая сказка. Понял — в девятнадцать лет. Сама Элгэ это знала с девяти. Так что сейчас уже она была его гораздо старше…

— Элгэ, я люблю тебя. — И в эту ночь, и в следующую.

Слова были привычны — изменились тон и голос.

И она больше не смеялась. Только вымученно улыбалась…

Смех вернулся лишь в Аравинте. Когда Виктор возобновил признания. И неясно — сам или по совету матери.

— Виктор, это забавно. Зачем мне выходить за тебя?

— Я хочу, чтобы ты стала только моей.

— Тогда это забавнее вдвойне. Я и так — твоя.

— Это лишь вопрос времени. Я то и дело вижу тебя рядом с этим Винсетти и с Витольдом Тервиллем.

— Я — не любовница Лоренцо.

Пока.

— А Вит интересуется не мной, а Алексой. И разговаривали мы тоже о ней.

— С этого всегда и начинается.

— Верю твоему богатому опыту, — усмехнулась девушка. — Но на сей раз ты ошибаешься. Вит и в самом деле любит мою сестру. Как солнце, звезды и луну — или даже сильнее. И говорили мы действительно об Алексе. А подробностей ты не услышишь. Прости, но это — личное.

Он уже научился не лезть не в свое дело. И даже не возмущаться. Почти.

— Элгэ, я люблю тебя!

— А я совершенно не понимаю, зачем ты мне это сейчас говоришь. Я уже сказала, что и так твоя. И пока никуда от тебя не ушла. Для меня не нужно придумывать красивых сказок.

— Ты не веришь в мою любовь, но веришь в любовь виконта Тервилля к твоей сестре?

— Они хоть обманываются оба. А ты столько раз признавался в любви другим, что, прости — столько любовей в жизни не бывает. Тем более, к двадцати годам. И — хватит ревности, Виктор. Я же не закатываю сцен, когда ты проводишь время в обществе малышки Контэ.

— Только по просьбе моей матери, — поморщился он. Вполне искренне. Потому Элгэ Элениту и упомянула. — Девчонка — еще скучнее, чем твой Витольд Тервилль.

— Вит — не скучен! — заспорила Элгэ.

Юноша ухмыльнулся:

— Ну согласись хоть с этим: кавалер твоей сестры — скучен, как поучительная сказка для благочестивых детишек. И пресен, как постная лепешка. Без соли.

Чем действительно хорош Виктор — с ним весело. Почти всегда…

Глава 6

Глава шестая.

Квирина, Сантэя.

1

Зелье кипит. Для неких четырнадцати невинных, кому без него не выжить. Отвратная на вид бурда получается.

Впрочем, приятными такие напитки бывают редко. Не вишневый компот.

И три ведьмы — как в старой легенде. Осталось лишь бросить в котел крик рыбы, жабью печень, молоко одуванчика…

— Ты знаешь, для кого мы это готовим? — одними губами шепнула Элгэ, улучив миг, чтобы оказаться возле самого уха Азы.

У той не дрогнул ни единый мускул лица:

— Судя по составу — для ритуала Ичедари.

Название самым решительным образом не нравится. От него почему-то веет черными сутанами и кривыми ножами. А еще — мрачной духотой пещер и пятнами запекшейся крови на старинном алтаре. Тысячами жертв, чьи убийцы давно истлели в земле. Или поверх нее — если верны легенды, что она не всех принимает. Брезгует.

Хотя есть еще мерзкие пещеры — они уж точно принимают всех. Даже тех, кто не хочет ни спускаться, ни оставаться там до скончания времен и дольше.

А еще хуже, что само слово «ритуал» — уже не слишком совместимо с Единой Церковью Творца. В Квирине, что официально придерживается именно этого вероисповедания.

В Эвитане жрецы с ятаганами хоть лезли за своими «ритуалами» в глубокие пещеры.

— Прости мое невежество, но что такое Ичедари?

Аза криво усмехнулась уголком рта:

— Ты собиралась бежать в Мэнд и не знаешь столь важной части их культуры?

В Мэнд? Вот так и узнаешь о себе новости. То ты — рабыня, то куда-то к змею на рога собралась.

Но что же получается? Либо интуиция Элгэ подвела, и Ичедари — это что-то абсолютно безобидное. Либо Мэнд — последнее место в подлунном мире, куда следует бежать. Ну и третье — банджаронка лжет.

Зелье пенится, кипит. Молчит. Ему-то что? Оно в Мэнд не собирается…

— Ты будешь загадывать загадки? Для этого — не время.

— Ичедари — полузабытая богиня Древнего Востока. Есть культ Ичедари. Храмы Ичедари. Жрецы и жрицы…

— Ичедари, — закончила Элгэ. — Только какое отношение к этим жрецам и жрицам имеет Поппей Август? С милой кличкой «Кровавый Пес»?

Религиозный фанатик может быть еще и сумасшедшим садистом, но вот наоборот — совсем необязательно. Зачем квиринскому генералу культ языческой богини — когда у него и так есть армия и власть? А для удовольствия — сундуки денег и прекрасные рабыни, чья жизнь — дешевле медного лу.

— Ты ходила по улицам? Видела новый Храм Солнца?

— Видела. Издали.

Ближе не тянуло. Красивый храм. Просто великолепный. И неприятный. Скользкий и холодный, как змеиное тело. Оно ведь тоже — красиво. По-своему.

Как же здесь жарко! Распахнуть бы раму — да тогда толком не поговоришь. Под окнами — псы Поппея. Те, что двуногие.

— Центральный Храм Творца?

— А он — не Творца. И, судя по всему, император Аврелиан наконец перестал скрывать свои пристрастия.

Чудесно. И очень умно. Священный Поход на Квирину теперь — дело времени.

— Император — сумасшедший? Тогда почему он до сих пор на престоле? В Квирине с этим быстро…

Как интересно — зелье решило сменить цвет с бурого на болотно-зеленый. Здания тоже со временем зеленеют. Очень старые, каменные. Таких в Сантэе много…

— Он — не сумасшедший, а на редкость расчетливый. И на престоле до сих пор держится исключительно с помощью Ичедари.

Прекрасно. Просто великолепно. Для Сантэи и вообще Квирины. Аврелиан какой-то там по счету не захотел умирать один и предпочел потянуть за собой всю страну. Элгэ-то на это собственно плевать, но для правителей какая-то забота о родине должна существовать или как?

Или как. В Эвитане — король Карл с Регентами, в Квирине — император Аврелиан… с Ичедари. Эдак единственным приличным правителем останется дядюшка Кармэн. За то его и не любят. Арно Ильдани тоже не любили.

— Это зелье — для кого?

— Оно должно помочь людям, участвующим в ритуале Ичедари. Помочь не сойти с ума. Сохранить себя.

Мило. Просто восторг. Зелье — для очередных служителей культа.

Но хоть не младенцев из приюта. Или с рабского рынка.

— Кровавый Пес говорил о четырнадцати невинных жизнях.

— А еще о чём?

— Что если я что-то напутаю — пострадают именно они, — усмехнулась Элгэ. Скопировав Азу.

— Кровавый Пес, — банджаронка, не дрогнув, повторила стоившее многим жизни прозвище, — забыл упомянуть, что пострадать они могут, даже если мы ничего не перепутаем.

— То есть?

— Зелье — экспериментально. — Аза может говорить и так. Когда не с соплеменниками-дикарями. — До сих пор в ритуалах такого рода принимали участие лишь сами жрецы и жрицы. А они не сходят с ума и без зелья.

2

Привычно-наглые откормленные рожи, гербовая карета, свежевыбритая гладкая харя Поппея Кровавого Пса. Он что, по пять раз в день бритвой орудует? То есть не он, конечно, а рабы.

Мерно трясется возок в родовых цветах Августов. Забавно — генерал предпочитает карету седлу. До того забавно, что аж тошно. Хотя да — во всадника попасть проще (что пулей, что камнем), чем в окно трясущейся колымаги.

Кстати, Поппей и место себе выбрал не возле окна. Туда он посадил собеседницу. А то вдруг свободный плебс Сантэи не всем сегодня доволен? Мало гладиаторов убили, например. Или вообще выступали одни эвитанцы.

Эскорт впечатляет. Охраняет генерала то ли от плебса, то ли от банджаронских ведьм. А заодно и последних — от искушения удрать.

А в окно, кстати, ничего не видать. Кроме конских боков на фоне каких-то белых цветочков. Что-то там у обочины цветет и пахнет. Наверное. Потому что в карете не ощущается. К сожалению.

Впрочем, можно и не принюхиваться. Сантэя Дамаррой не станет — хоть того больше в ней зацвети.

Прибыли. Ручку здесь никто не подаст. Банджарон и рабыни в категорию «дамы» не входят.

Элгэ сама помогла спуститься пожилой ведунье. Поппей Август презрительно усмехнулся. Дикарь! Некоторым происхождение не помогает.

Темный и все змеи его! Аза же предупредила. И всё равно Элгэ вспомнила все известные ей солдатские словечки — и едва не вслух. Хотя можно и не сдерживаться. Банджарон позволено то, что нельзя герцогине. Особенно банджарон — в представлении большинства.

И попробуй тут не выругайся — когда привезли к императорскому дворцу! Пусть и к черному ходу. Он тут черный — как в особняках парадный.

Цветут яблоки, благоухают вишни. И розы, розы, розы… Белые, алые, розовые, золотые…

Столько роз не бывает. Раньше Элгэ любила их. А еще — астры и ирисы. Но благодаря Сантэе возненавидишь всё на свете. Архитектуру, историю, шелк, цветы… Юг.

Преторианцы. В шлемах и туниках — милейшее сочетание.

— Ведьм к «принцессам»!

Значит, их хоть содержат отдельно.

Двери здесь — бесшумные. В отличие от убийств.

Захлопывается за спиной бесшумная гробовая крышка.

3

Семь юных девушек. Только что из «приличных» семей. Как когда-то — Алекса.

Повзрослее выглядят две — тоненькая темноволосая брюнетка и рыжеволосая красотка с роскошной косой и формами дорогой куртизанки. Причём не вышеупомянутая коса, ни скромное платье хоть убей — не придают девице скромности. А уж глаза…

Элгэ переглянулась с Азой. Сейчас или никогда! И тогда за семерых детей — год спустя убитых на алтаре! — отвечают не только ичедариты.

— Вы все знаете, что произойдет сегодня. Также ставлю вас в известность, что обычные травы не действуют на плодородную силу Ичедари.

А почему — змеи ее знают! Рыться в теологии — не время.

Змеебогиня словно вышла из детских сказок, над чьими ужасами когда-то смеялась маленькая Элгэ. Но вот жрецы с кривыми ножами существуют на самом деле. Так же, как черные алтари, древние пещеры с древними надписями и то, что осталось под землей. И мертвый Юстиниан, мерно шагающий к невольно обманувшей его женщине. И странный воин с посохом (именно воин, а не солдат), вытащивший герцогиню Илладэн из местечка похуже Бездны.

— Поэтому у вас есть два пути: смотреть, как будущей весной принесут в жертву ваших детей, либо швырнуть в рожу языческому демону его непрошенный дар. Это зелье лишит вас возможности зачать — даже вопреки воле богине. Но матерями вы не станете уже никогда.

Что хуже — дать детям умереть на алтаре или никогда не родиться? Какая мать вынесет такую смерть ребенка (на ее глазах!) и не повредится в рассудке?

А что ждет в будущем девушек, потерявших то, что ханжи зовут «девичьей добродетелью»? И вдобавок — бесплодных? Остается лишь надеяться, что Сантэя — хоть в этом лучше Ритэйны.

Звенит тишина, стучат сердца. У кого-то дрожат руки, кто-то храбрится.

Элгэ не сводила с девиц глаз. Согласится хоть одна — остальные могут пойти за ней косяком. Стадом.

Толпой — не так страшно. Но сначала должен вызваться «баран». Вожак.

— Я выпью это зелье, — совсем тихо произнесла брюнетка. Серьезные темные глаза заглянули илладийке в самую душу. И прочли там не одно милосердие. — И жаль, что у вас нет яда.

Яд найдут и без Элгэ. Умереть в бою, спасая свою честь — это одно, а вот просто отравиться… Впрочем, сама илладийка отравилась бы не колеблясь — ожидай ее перспектива стать игрушкой солдатни или лечь под первейшую мразь Квирины — Поппея Августа. Но «по ту сторону» обряда — такие же мальчишки. Не садисты и не извращенцы. Так какой, к змеям, яд⁈

Элгэ недрогнувшей рукой протянула чашу брюнетке, та такой же — приняла. И осушила — до дна. Горечь — под стать всей ее дальнейшей жизни. Теперь уже всё. Никакое противоядие не спасет. Снесенную голову на место не приставить. Даже спустя всего миг после казни.

Отныне — почти наверняка только монастырь. И вряд ли михаилитский.

Герцогиня Илладэн перевела безжалостный взгляд на следующую жертву — в таковые она определила рыжую красотку. Эта расплетет косу и уйдет в жрицы любви. Очень роскошные и дорогие.

Рыжая не опустила глаз:

— Я не стану это пить. Даже если умрет первый ребенок, я смогу родить других.

И то верно. Жизнь — долгая. Брюнетка просила яд, рыжая собирается жить. И когда-нибудь стать счастливой матерью.

Эта забыть сумеет.

— Ты не права, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнесла Аза. — Нельзя отдавать детей этой дряни. Алтарь Ичедари губит души.

Еще одна несправедливость древних богов. Или каких-то еще сил — выше человеческих. Столь же ограниченных.

— Танцующая — не добро и не зло, — рыжеволосая гибким движением легко вспорхнула с места. К Азе.

— Я знаю о ней достаточно, чтобы считать злом, — не дрогнула банджарон. — Довольно того, что ей приносят человеческие жертвы.

Вот тебе, Элгэ, и новые сведения. Просила?

— В древности их приносили всем богам. Только Творец не просит крови.

Ему дают и так — Священными походами. Но кто сказал, что он ее хочет?

— В моем народе еще живо предание о трех братьях-богах, веками справедливо правивших подлунным миром. О братьях — и об их гибели.

— Я слышала, банджарон ведут род от одного из них. И ты, конечно, не пристрастна в суждениях…

— Я — пристрастна, — усмехнулась Аза. — Но от этого черное не станет белым, а убийца — невиновным. Вторая часть предания — о прекрасной, но гордой и честолюбивой деве, что вознамерилась стать богиней. За это другие боги прокляли ее бессмертием. Танец и смех красавицы покорили младшего из братьев и погубили всех троих. И за свой грех злодейка обречена до скончания веков танцевать и смеяться. Ни в чём другом она не вольна.

Вечные танец и смех. Не самое худшее посмертие. Если сердце не сжигает горечь.

— Я уважаю твой народ и его предания, ведунья банджарон. Но знаю и другую легенду о трех братьях — чернокнижниках, под чьим игом стонал подлунный мир. И об отважной героине, что избавила от злодеев этот мир и всех живущих. За подвиг другие боги наградили ее бессмертием и сделали лучшей танцовщицей подлунного мира. И, являясь смертным, она всегда смеется — ибо видит: мир жив. И гораздо счастливее, чем был под властью трех братьев-демонов.

Ничего удивительного.

Кто бы ни была эта Ичедари — героиня или злодейка — общего в двух версиях много. Трое убитых братьев — просто властителей или богов. Уничтожившая их женщина-танцовщица. И то, что отныне ее видели лишь пляшущей и смеющейся. А еще она обрела-таки бессмертие — после смерти своих жертв. Или и так была бессмертной.

Или братья были простыми племенными вождями, а девушка — подсылом враждебного клана. Или мятежницей из того же.

А с какого боку здесь змеиный культ Ичедари — один Темный знает. Это как раз в его компетенции!

И… нашли эти две время спорить. Какая уже, собственно, разница, кто был прав тысячелетия назад?

— И потому на алтарях доброй змеебогини до сих пор приносят в жертву детей, зачатых там же? — недобро усмехнулась Аза. — Это, наверное, от ее особого милосердия?

— Ичедари не отвечает за своих жрецов. Никто не может знать, нравится ли ей кровь на алтарях.

— Дамы, предлагаю на время прекратить ваш теологический спор, — как можно не раздраженнее попросила Элгэ. — К сожалению, времени на него нет. Совсем. Если все остальные готовы пожертвовать детей этой то ли доброй, то ли злой любительнице танцев…

Неприязненно покосились сразу обе спорщицы.

— … переходим к следующему вопросу…

Зелье сгодится и холодным. Даже подернутым льдом. Но вот Поппей — не столь терпелив.

— Я не хочу отдавать ей ребенка! — всхлипнула одна из «принцесс» — хрупкая (но не тощая!) блондинка. — Может, нам просто повезет?

Эта дура правда в такое верит? Воистину, как тот заяц, что равно боялся и волков, и голода. И ждал, что ему травку прямо в норку принесут. И всю жизнь носить будут.

— Я же ни в чём не виновата!

А все прочие здесь — отпетые грешники и грешницы? С головы до ног.

— К тому времени — будешь! — усмехнулась худощавая черноволосая девица, чем-то неприятно похожая на банджарон. Если бы те затягивали волосы в унылый пучок. — В грехе прелюбодеяния!

— Эмилия, зачем ты так? — мягко укорила просившая яда.

Зачем? Затем, что девица Эмилия обижена — обозлена! — до предела. А раз плохо ей — пусть станет и другим!

— А зачем врать самим себе, Сильвия? — пожала плечами Эмилия. — Мы все за участие в этом богомерзком ритуале угодим в Бездну Вечного Льда и Пламени! Даже ты — хоть у тебя и не будет ребенка.

— Очень мило! — усмехнулась рыжая. — Тогда какого демона здесь делаешь ты? Кинжал в сердце — и готово.

— Ах, какого демона⁈ — вскипела та. — Такого же, что и ты! Змеиного! Я себе — кинжал в сердце, а моя семья — на арену к зверям⁈

— К каким зверям? — как мел побледнела Сильвия.

— К диким! Отловленным частично на юге Квирины, частично — в Черной Земле. Была еще идея приволочь из Бьёрнланда пару диких медведей, но они не перенесли бы дороги. Поэтому обойдутся тиграми, львами, змеями и крокодилами. А может, еще носорогами — точно не знаю.

Сильвия побелела еще сильнее. Сама она — здесь, так кто у нее на арене? Отец, мать, братья-сестры, жених, все? Бедная Сильвия, бедные все эти дурехи — даже Эмилия! И бедные бабы в Доме Кровавого Пса.

Кстати, о бабах. Если уж сравнивать с некоторыми из них, то «ритуальщицам» — точно повезло больше.

— Есть ли Бездна Вечного Льда и Пламени — еще вопрос, — нашлась Элгэ. — Но вы не на арене. И не в рабынях у какого-нибудь садиста-патриция.

И даже не родственницы Валериана Мальзери.

— Вроде Кровавого Пса, — усмехнулась еще одна красотка.

Пепельные локоны, кукольное личико.

Эта примет и купленного мужа. И засунет под изящный каблучок.

— Именно.

— Или Андроника — Слащавую Красотку. — Оказывается, Эмилия умеет не только злиться, но и фыркать.

Затравленный взгляд Сильвии натолкнулся на новую усмешку «пучка»:

— А ты думала, он лишь на тебя наложить лапу хотел? Ему вообще нравятся девицы монашеского вида. Так что кинжал в грудь — это потом. После ритуала. И дружно в Бездну. Встретимся там.

Так, или Элгэ — совсем дура, или этот Андроник спихнул в «принцессы» сразу двух отказавших ему девиц. Лишнее подтверждение, что всё повторяется. Еще Кармэн говорила, что некоторые мужчины, получив отказ, готовы на всё — даже отдать желаемую женщину другому. Лишь бы не ее избраннику.

Сейчас девы еще кинутся умиленно сочувствовать друг дружке. На что тоже времени нет.

Хотя… есть. Раз Поппей притащил «ведьм» сюда с этим зельем — значит, ему нужно, чтобы оно было выпито. Ради одного рассудка каких-то четырнадцати жертв он бы волноваться не стал.

Кстати, о бурде. Остывающей. Вкуснейшей в подлунном мире.

— Есть еще одно зелье, — прервала будущую трогательную сцену безжалостная илладийка. — И его должны выпить все. Это — обязательно.

И оборвали уже ее. Потому что дверь распахнулась именно в сей драматический миг.

У садиста-патриция кончилось терпение? Или время? Или он как раз его и выбрал, чтобы поймать и отправить на костер «отравительниц»? «Всем, всем, всем! Только сегодня и только для плебса Сантэи! Сожжение на Главной площади самых страшных банджаронских ведьм!»

А после застенков любая станет страшной… уж палачи постараются.

«А иначе они наслали бы на всех чуму, оспу и насморк! Но доблестный Поппей Август Кровавый Пес героически, с риском для его бесценной жизни разоблачил и схватил злодеек. И этим спас народ Сантэи, Квирины и всего подлунного мира!..»

Вместо стражи в дверь влетела еще одна девчонка. Правда, симпатичнее большинства. Волосы уж точно вьются пышной смоляной гривой, а не забиты в унылый пучок. А в таком наряде некая илладийка дома тренировалась. Кстати, судя по подтянутой фигурке новенькой — та тоже. И весьма часто.

Элгэ, тебе не хватало стражи? Вон — маячат за спиной новенькой. Четыре башки на четырех же плечищах. Широченных. Преторианцы, чтоб им!

Нет, Эвитан протянет дольше Квирины. Потому как там личная гвардия короля все-таки охраняет порядок, а не девок для развлечений поставляет. Для такого гуговцы есть.

Дверь захлопнулась, рожи исчезли. Новая девица воинственно огляделась. Хорошенькая, встрепанная, диковатая, разозленная.

Впрочем, насчет последнего — будешь тут на ее месте. И не только на ее.

Ладно, девочки, отвлеклись — и будет. Вас теперь — восемь, а не семь, но гадости из котла хватит на всех. Из обоих котлов. И мальчикам останется. Из одного.

Значит, эту гадость нужно в вас влить. Чашку за маму…

— Запомните: к завтрашнему утру вы все уже будете дома.

— А не в Бездне? — ехидно поинтересовалась новенькая.

Ого, как слабо верит в собственную безгрешность!

Элгэ тяжело вздохнула: мало было рыжей и Эмилии!

— Нет, не в Бездне. Дома. Со своей семьей. У кого она есть.

— Чем с моей семьей — лучше уж в Бездне.

Нашла время злиться на родителей. Да еще и всех об этом оповещать. Но с другой стороны в подлунном мире есть не только Илладэны и Вальданэ, но и Адоры с Мальзери.

— В Бездну — успеем. Не хочешь домой — иди в другое место. Но всё равно через ритуал Ичедари. Только если не выпьете по чашке вот этой бурды — домой вернетесь рехнувшимися.

— От чего? — резонно, но совершенно не вовремя уточнила девица.

Вот змеи! В подлунном мире полно послушных куриц. Ну так кто мешал судьбе набить ими конкретно эту комнату? Невезение Элгэ? Или самих девиц?

Кстати, действительно — от чего? Если на почве потери невинности — так она и к утру обратно не отрастет.

— Понятия не имею! — тоном Валериана Мальзери отрезала илладийка. — Может, от грохота барабанов. Пейте без вопросов.

Пока можно.

— Передай своим хозяевам: я ничего пить не стану! — встала в позу девица.

Скрутить и влить силой? Аза явно поможет держать. И жаль, что больше никто. А времени мало.

— У вольных банджарон хозяев нет, — соврала Элгэ. Наполовину.

У банджарон — есть. У нее самой — нет.

— Я не собираюсь вам подчиняться, — вцепилась в новый довод упрямая девчонка.

— Кому — нам? — не выдержала Элгэ. — Змеи побери, если я не служанка — это еще не значит, что хозяйка! Я — пленная банджарон и хочу всего лишь, чтобы вы все остались живы-здоровы и в трезвом рассудке.

— Я не стану ничего пить. И не собираюсь идти на этот ритуал.

— Думаешь, тебя кто-то спросит? Всё, что зависит от тебя, — это сохранить рассудок или спятить на потеху квиринскому плебсу! Ты так хочешь, чтобы те, кто отправил тебя сюда, победили?

— Кончайте трепаться! — У этого преторианца забавно выступает вперед брюшко. Не так, чтобы сильно — нормальная военная форма скрыла бы. Но вот квиринский кошмар… — Оставляйте свое зелье, змеевы ведьмы, и выметайтесь! «Принцессы» должны готовиться! — мерзко хихикнул.

Предвкушает зрелище на площади. Не поучаствует, так хоть увидит… и будет долгими ночами вспоминать. Долгими, одинокими… С его рожей, брюшком и замашками — ничего удивительного.

Привет гуговцам. Но те хоть охраняют непутевого королевского дядю, а не самого короля. Творец, спаси Квирину! Здесь ведь и невинные есть. Эти девочки, к примеру. Даже злобная Эмилия и брыкливая дура с неизвестным именем. Упрямая дура…

Эста и Арабелла вели бы себя не умнее.

Элгэ махнула рукой на котелки:

— Всем черпать отсюда, — тоскливо вздохнула она, выразительно глядя на солдата.

Если хоть что-то соображает — от такого взгляда ведьмы уберется хоть на минуту. А то долгих ночей поубавится. Как и жизни.

Аза невозмутимо расставляет чаши. Хорошо, что сюда не взяли Ристу. Плохо, что она сейчас в царстве затурканных баб.

— Патрицианка Валерия Талес остается здесь, — невозмутимо пояснил свою миссию непонятливый солдафон. — Патрицианка Сильвия Юлия Лаэрон уходит.

— Ухожу? Куда? — в глазах Сильвии ясно отпечатались львы и арена.

Или пруд с крокодилами. Темно-зелеными, цвета болотной трясины.

— В гости. В мой дом.

Какой дурой была Элгэ, посчитав солдата мерзким хамом. По сравнению с выросшим в дверях патрицием он — на редкость приятен и на вид, и в общении.

Так вот ты каков — высокородный Андроник. Он же Слащавая Красотка.

Валерия Талес молча подошла к Элгэ. Четким, почти военным шагом:

— Передайте моему кузену Алексису, что мне жаль, — тонкая рука коснулась ладони Элгэ. А клочок бумаги — кожи. И когда успела написать? — Передайте, — повторила Валерия.

Может, всё еще и обойдется? Может, гордая Валерия согласится выйти на ритуал в паре с кузеном? Сама Элгэ уж точно предпочла бы в такой ситуации хоть Витольда, хоть Грегори. Но не чужого мужика, кого видишь в первый и последний раз в жизни.

— Я не пойду с ним, — впервые за всё время воспротивилась Сильвия. И илладийка прекрасно ее поняла.

Чем тот, кто тебе омерзителен, — лучше уже пресловутый незнакомый мужик.

— Тогда вам помогут идти, моя дорогая, — усмехнулся тот.

Столь гаденько, что Элгэ засомневалась: кто из двоих императорских холуев противнее — Поппей или этот? Еще более гладкий и вдобавок — завитый.

Валерия Талес влепила бы лощеному красавчику пощечину. Или просто — кулаком в челюсть. Как и Эста с Арабеллой.

Сильвия просто вскинула голову и молча вышла. Правильно. Драться за свою честь лучше один на один. Где холую, возомнившему себя твоим хозяином, не помогут гуговцы, слуги и преторианцы. И даже псы с леопардами.

— Молодая банджаронская ведьма идет с ней.

Глава 7

Глава седьмая.

Квирина, Сантэя.

1

Нет, один квиринский патриций — еще туда-сюда. Но два таких мерзавца в одной комнате — уже слишком. А ведь ожидается еще и третий. Этак позавидуешь Сильвии — ее по-простому засунули в карету и отправили в особняк Андроника.

С другой стороны — где еще удастся какой-то там бродячей банджаронке послушать беседу уровня трех высших чиновников империи? И не какой-нибудь, а Квиринской! Самой древней в подлунном мире.

С третьей… С третьей — какую бродячую банджаронку после этого оставят в живых?

С четвертой — какого змея вообще тащить ее сюда? Не проще вскрыть горло прямо в коридоре? Или на пороге?

А с пятой — вдруг на костре смерть банджаронской ведьмы смотрится лучше, чем в коридоре?

— Больше всего меня удивляет, как вы вообще собирались выпутываться из этой ситуации, дражайший Андроник? Что же вы заранее не узнали, сколько именно дам и кавалеров требуется для обряда Ичедари? Если б вы спросили меня, я бы вам объяснил, что так бывает, когда личные интересы ставят выше императорских. Правда, живут подобные безумцы недолго. Зато очень радуются смерти. Особенно — быстрой. Как вы думаете, Андроник?

Андроник — зеленее ковра на стене. Правда, без алых узоров. Пока. До пыточных застенков. Там разрисуют. Жаль, его жертвы этого не увидят.

— Не говоря уже о том, что у вас оказался лишний «принц», для кого не хватает «принцессы». Весьма странно…

— Я был уверен…

— Сейчас здесь будет Его Величество — ему и объясните, в чём были уверены. Это если он еще удостоит вас личной аудиенции. Потому что в противном случае будете излагать соображения почтенным служителям нашей наконец-то вернувшейся в Квирину истинной религии. И их помощникам.

У них тут Ичедари уже объединились с леонардитами? Взяли от обоих религий худшее?

Тяжелые шаги в коридоре раздались как раз вовремя. Сейчас сюда прибудет или один подонок, или другой. И если комнату посетит не рядовой служитель «истинной религии», то еще неизвестно, кто из двух мерзавцев правит Квириной.

Ровный грохот подкованных гвардейских каблуков смолк за дверью. Нет бы — обулись уж тогда в сандалии. Сходить с ума по-квирински — так уж сходить, а для чужих ушей приятнее.

Затравленным зайцем озирается Андроник, победно ухмыляется Кровавый Пес. И как же все они до печенок достали одну отдельно взятую банджаронско-илладийскую ведьму!

За дверью — коридор из каменных преторианских рож и железных тел. Зря Элгэ клеветала на Квирину — императора и «принцесс» и здесь охраняют разные гвардейцы. И это — плохо. Против кадровых вояк шансов еще меньше. Удастся ли прихватить в Бездну хоть одного-двух? Или хоть Поппея?

Его — да. А то еще и Андроника. Банджаронско-илладийская ведьма стоит достаточно близко.

Двери — на всю ширь. Вот это да!

Ну что ж — хоть кто из них кто, не перепутаешь. Этот милый плащ с капюшоном Элгэ узнает где угодно. А императорский наряд… ну, тоже не ошибешься. Даже если до того ни разу не встречал живого императора. И еще бы век не видать.

Похоже, чести для банджаронской бродяжки — еще больше. Столпов Сантэи тут аж четверо.

Его Величеству Аврелиану Четвертому — чуть за тридцать. Хищный, надменный взгляд — хоть портрет пиши. Если оставит династию — ох, налепят статуй. Втрое больше, чем сейчас.

А ведь, наверное, оставит. К сожалению.

Эти идиоты — преторианская верхушка — собирались управлять им? Или сначала он очень умело притворялся? Если так — а так почти наверняка — Аврелиан опасен вдвойне. И этого что, никто не понимает? До сих пор?

Или поняли, да поздновато?

Красивый зверь. Не обрюзгший даже самую чуть. Вдвойне красив рядом с сухим как палка жрецом и салонным Андроником. И менее неприятен, чем все здесь присутствующие.

Еще бы не знать, что он собирается утопить в крови собственную страну!

— Я слышал, обряд в честь праздника древней богини будет слегка нарушен? — совсем чуть скривил губы Его Квиринское Величество. Самую малость. Слегка.

Интересно, что здесь положено за «легкое нарушение»? «Легкая» многоступенчатая казнь — всего часа на три?

— Мой повелитель! — Андроник рухнул ему в ноги.

Чуть не придавил.

— Встань, — брезгливо скривил красивые породистые губы Аврелиан. — И как же ты собираешься исправлять свой проступок? У тебя восемь принцев и только семь принцесс.

— Ваше Величество, я приведу еще одну принцессу! Я просто…

— Ты просто совершенно невежественен, — поморщился (чуть-чуть!) император. — Позор! Ты, квиринец, совершенно не знаешь религии предков. В обряде Ичедари принимают участие либо пять пар, либо семь, либо девять.

— Он просто отправил в «принцессы» свою несостоявшуюся любовницу, — ядовито усмехнулся Поппей Кровавый Пес. — А потом передумал и вернул назад. Заменил скромную девицу ее жаждущим развлечений любвеобильным братцем. Увы, замена привела к тому, что «принцесс» стало на две меньше, чем принцев. Наш дрожащий… то есть простите — дражайший Андроник попытался это исправить. И подсунул двух приемных дочерей еще одной своей любовницы. Но вот незадача — одной из них оказалось меньше четырнадцати.

— И что же ты собираешься делать, Андроник? — перешел на «ты» император.

Теперь тому придется совсем плохо.

Зато хорошо — Поппею. И безразлично — Элгэ. Какой бы паук ни сожрал другого — туда покойному и дорога.

— Я… найду новую принцессу… обеих принцесс!.. Немедленно! За… за час.

И далеко он намерен за это время удрать?

— То есть ты, Андроник, хочешь сказать, что я должен немедленно отправить в опалу еще две семьи дерзких патрициев или всадников? За час?

— Да… — совершенно сбрендил от страха мидантиец, не знающий религии квиринских предков.

— Чудесно… — промурлыкал Аврелиан.

— Ваше Величество!.. — понял ошибку патриций. — Я не имел в виду…

— Хватит! — величественный взмах монаршей десницы прервал скулеж собеседника. — Ты уже достаточно высказал всё, что имел в виду. Ты настолько обнаглел, что уже отдаешь распоряжения своему императору?

Как же ему надоело быть «ратником»! И как он жаждет отыграться за всех предшественников! И за былой страх разделить их участь.

— Простите меня, Ваше Величество! — взвыл Андроник, колотясь дурной башкой об пол. Всеми кудряшками.

— А что может предложить Нам Наш верный слуга Поппей? — обернулся к оному Аврелиан.

Вот теперь Элгэ — точно не по себе. Потому что для чего-то же сюда привели бродячую банджаронскую ведьму. И вряд ли для знакомства с императором.

— Ваше Величество, в обряде будет участвовать девять пар. Как и положено. Одной из «принцесс» станет моя племянница. Вы ее видели на последнем балу. Флавию как раз представили в свет. Она — юна, прекрасна, невинна и уже достигла необходимого возраста.

Вот мразь! Если бы потребовал племянницу Андроника — такое еще понятно. Хотя самого «дрожащего» заденет вряд ли. Разве что помешан на семейной чести. То есть тем, что такие под оной понимают.

Впрочем, у Валериана Мальзери тоже были племянницы. И дочь Камилла. А у графа Адора — сын.

— Как Вам известно, о высокочтимый император, в обряде действительно участвуют девять пар. Шестнадцать девственников и девственниц, а также жрица и жрец.

Ни змея Аврелиан об этом не знал, но виду не подал. А Поппей выкрутился ловко. Судя по всему, двух племянниц у него не нашлось. Или решил приберечь для следующего обряда. Они ведь теперь раз в год будут — по расписанию. Как и их итоги — в виде жертвоприношений.

А в «жрицы», судя по всему, можно пропихнуть любую бабу.

— В этом году в обряде участвуют лишь миряне, — прошелестел впервые за весь разговор черноплащник. Словно сухая палка-змея проползла. Оставила ядовитый след. И запах. — Значит, нет ни жрицы, ни жреца…

Так Поппей действительно раскопал об этом гнилом культе больше других? Но до посвященных ему далеко всё равно. И как же вывернется теперь?

— Прежде «принцы» и «принцессы» тоже порой избирались из числа послушников храма Ичедари, — не сдался Кровавый Пес. — Не из посвященных служителей.

Ого! И когда же это — в истинно верующей-то Квирине? А главное — где? В очередных катакомбах?

— Значит, в этот раз «жрица» и «жрец» тоже могут быть мирянами. Это так, святой отец? — почтительно обернулся Поппей к настоящему жрецу.

Элгэ никогда не питала большой любви к церковникам. Кардинал Аравинта и михаилиты — исключение.

Но от такого обращения передернуло и ее. Еще бы сказал: «Ваше Высокопреосвященство».

— Я прав?

— Прав, сын мой, — со скрипом согласился паук. — «Жрец» и «жрица» в таком обряде могут быть мирянами. При одном условии — в них должна течь древняя кровь. Очень древняя.

А у нас в подлунном мире появились вновь созданные Творцом? В которых крови лет сто, не больше…

— Кровь древнего рода, — поправился жрец.

Словно подслушал мысли илладийской герцогини… простите, лютенской виконтессы… простите, безродной банджаронской бродяжки.

— Подойдет ли для этой миссии колдунья банджарон? — бросил свой козырь Кровавый Пес.

Чтоб ему!

Ну, вот перед тобой и выбор этих дев, Элгэ. А вздумаешь отрицать, что ведьма, — просто умрешь. Таких свидетелей в живых не оставляют. Не оставляют в любом случае, но с алтаря богини удрать не в пример легче, чем из дворцовой комнаты. Где все выходы — и дверь, и окна — нашпигованы преторианцами.

И нет даже детишек на потолке — отвлечься.

— Кроме того, в ее жилах течет кровь герцогов Илладэна.

— Она может быть «жрицей», — благосклонно прошипел черноплащник. — Ее дитя достойно быть принесенным в жертву Ичедари. Ты славно послужил своей богине, Поппей Август.

Дитя в жертву? Значит, Элгэ сразу после обряда убивать не планируют. Времени будет больше. Как в особняке Мальзери. Только Поппей — не бедняга Юстиниан.

Впрочем, в эвитанском склепе был еще и его хозяин. И склепа, и Юстиниана.

— У тебя есть достойные на роль «жреца»? — промурлыкал император.

Несомненно. Чтобы эта мразь — да не подготовилась? Сейчас еще заявит, что лучший кандидат — сам Аврелиан. Или не осмелится?

— Я осмелюсь предложить на эту роль себя, Ваше Величество.

— Что вы думаете об этой дерзкой просьбе… Ваше Высокопреосвященство? — обернулся император к жрецу.

Змеи!

Тот заколебался лишь на миг:

— В нем течет достаточно древняя кровь, чтобы угодить нашей великой богине.

2

По дороге Алексис успел распрощаться с жизнью раз сто. Пока не оказался в раззолоченной комнате. Обитой шелком с пола до потолка. И с деревянными скамьями вдоль стен — вполне уместными на стадионе и нелепыми здесь.

А до кучи в этой странной тюрьме обнаружилось еще с полдюжины его сверстников.

— Нас когда казнят? — прямо спросил мидантиец у соседа по скамье. На вид — самого младшего в компании. Может, и самого болтливого?

— А собираются⁈ — в ужасе содрогнулся тот.

Нет, извинятся и отпустят. С подарками. И личным извинением императора.

— А за какими еще змеями мы здесь? — искренне удивился Алексис.

— Мы — принцы, — объяснил ему истину, известную всем, рослый светловолосый парень с соседней скамьи. Уверенный такой.

И явно не собирается в светлый Ирий.

Может, еще и мешок для подарков прихватил из дому?

— Чудесно, — понимающе кивнул мидантиец. Никогда прежде не слышавший о своем родстве с правящей фамилией — ни родной страны, ни этой.

Впрочем, кто тут всех императоров упомнит?

Остальных августейших товарищей по несчастью Алексис ни разу дотоле в свете не встречал. Но, может, их где-то прятали? Кто эту Квирину поймет? А особенно — Сантэю.

А теперь Аврелиан всех нашел и решил избавиться одним махом?

— И что с нами теперь будет? Возведут на престол, прикончат или заточат в подземелья до конца наших дней?

Парень помладше дикими глазами взглянул на Алексиса и отвернулся. Принял за ненормального. И правильно — над и так перепуганными людьми нечего смеяться. Даже от нервов.

А светловолосый и вовсе реакцией не удостоил.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — повысил голос мидантиец. — Какие принцы, что мы здесь делаем, и что планируют сделать с нами?

Кажется, парочка товарищей по несчастью открыть рот успела. Во всяком случае — начала. Но узнать, что они собирались — удовлетворить любопытство Алексиса или послать его к змеям, оказалось не суждено. Дверь распахнулась вновь.

При виде нового узника мидантиец малость ошалел:

— Марк… — только и выдавил он.

— Еще один «ничего не знающий», — тоскливо вздохнул рыжий худощавый паренек у стенки. — Слушайте внимательно, господа новички, повторять никто не будет. Мы все здесь — «принцы». То есть отобранные для ритуала Ичедари девственники.

— Кто я? — опешил Алексис. — Я правильно понял: я отобран для ритуала? И я — девственник?

Кстати, как они это у остальных вообще проверяли?

Парень страдальчески вздохнул:

— Если даже нет — не смей в этом признаваться. За введение в заблуждение богини казнят и тебя, и твою семью.

— Да я не вводил в заблуждение никакую… кого⁈ — вытаращил глаза мидантиец.

Они тут в своей Сантэе окончательно спятили, что ли? И как давно?

Может, и спятили. Но сейчас он — в лапах этих сумасшедших. А лаять, сидя в клетке, смешно. Равно как и доказывать львам, что ты — не их закуска. Лучше попытаться увернуться от львов, обмануть тюремщиков и вырваться на свободу. Или просто дать деру, когда никто не видит.

Вот только сейчас это — маловероятно. Окон нет, за дверью — легион охраны. Крепкой и вооруженной.

Да и по пути (на… казнь?) вряд ли будет проще.

— Когда за тобой пришли, ты же не сказал, что непригоден для богини.

— А я знал, куда меня волокут?

— Кого это теперь волнует? — пожал плечами единственный снизошедший до объяснений. — Если хочешь, чтобы твоя семья жила, — молчи. Или…

Его семья? Ну, поищите такую в Мидантии. Особенно дядю Скорпиона. Удачи!

Змеи! Эти подонки могут же и Валерию с Марцеллой семьей посчитать! Да и дядя Алексиса принял так хорошо. И не самый худший он дядя, что ни говори. Такую свинью ему подкладывать определенно не стоит. Но с другой стороны — дать себя убить в честь какой-то там «богини»⁈

А император-то — хорош. Ничего себе — марионетка. Когда успел превратить надменную Сантэю в дрожащее стадо? А теперь еще и Единую Церковь отправил к змеям? Здравствуй, язычество.

Конечно, Патриарх и Мидантия победят в любом случае. И сомнут обнаглевшего Аврелиана — рано или поздно. И Алексис даже восхитился бы им — не вздумай император отправить его самого в жертву замшелому древнему идолу.

Что бы такое придумать, чтоб и «богине» не достаться, и Валерию с сестренкой и папашей никто не тронул? Думай, голова, думай! Из Мидантии ты глупое тело вытащила. Прямо в Сантэю! Может, проще было сразу в Мэнд?

Эх, Алексис, Алексис, правильно отец говорил: не будет с тебя толку. Сидел бы уж лучше дома, женился на дуре-вдове. Сейчас охотится бы с ее братьями. На оленей, на кабанов. В карты резался. По красоткам ходил. Уж этого-то не запретили бы. Сами горазды.

— Какая казнь-то хоть? — тоскливо уточнил мидантиец. — Черный-черный храм, черный-черный алтарь, черным-черным кинжалом — по горлу? И черная-черная кровь впитывается в черный-черный камень?

— Да не будет никакой казни, — аж вздохнул от беседы с таким непонятливым бедолага-разъяснитель. — Будет…

— Эй, принцы! — Щекастая рожа в дверях доверия не внушает. — Сейчас приедут ведьмы. Чтоб было выпито всё, что привезут! Или лично в глотку залью. Понятно?

Чего тут не понять? Ведьмы приедут — дело житейское. Раз впереди какой-то змеев ритуал какой-то змеевой богини — значит, притащатся какие-то змеевы ведьмы, и нужно выпить их змееву гадость. И сделать вид, что мир, где есть богини, ритуалы и ведьмы, — нормален. Хотя бы потому, что за любые сомнения — казнь тебе и твоим родным.

Кстати, это один Алексис — такой дурак, или и остальные узнали о новой квиринской (точнее, наверное, пока лишь сантэйской) религии — только здесь? А значит, таких липовых девственников, как он, здесь — больше половины.

Две банджарон (старая, седая и молодая, красивая) возникли на пороге. Ведьмы. А ведро, что тащат с собой, — и есть пресловутое зелье? Которое нужно выхлебать. Всем и обязательно.

3

Молодая банджаронка… Ох, за такой Алексис точно ушел бы в табор. Особенно — отсюда.

А что? Как у Артура Ленна. Днем кочевал бы, ночью — пел с товарищами у костров. Вольные сыны и дочери степей принимают к себе всех — это известно давно.

Если бы прекрасная банджаронка только поманила… но такими ледяными глазами на Алексиса смотрела лишь будущая монахиня Юстиниана.

Сердце дрогнуло — черноволосая зеленоокая красавица вдруг будто случайно оказалась рядом. Таких случайностей не бывает! Возможно, табор — все-таки его судьба! Там-то точно нет грязи, «тетушек», ритуалов…

Клочок бумаги лег в ладонь. От банджарон Алексис ожидал такого в последнюю очередь, но почему нет? Если дикарка — не только очаровательна, но еще и не совсем дикарка — это вообще здорово! В самом деле, жизнь — все-таки не роман. Ветку сирени или шиповника при всех тайком не подаришь.

Да и потом — в записке всё черным по белому: где, когда и у какой часовни. Таинственность — шикарно, но ясность — определенно лучше.

Всякие глупости про зелье юный мидантиец благополучно прослушал. Ловить таинственный взгляд изумрудных очей — намного приятнее. Очей прекрасной девушки, только что пригласившей его на свидание! Только бы выбраться отсюда…

А если в записке — еще и план спасения⁈

Где она могла видеть его прежде? И почему влюбилась? С первого взгляда — как Валерия в Марка?

Да какая разница? Раз влюбляются умницы-кузины, то почему такое невозможно для банджарон, чья жизнь — сама романтика? Жаркие костры, жаркие взгляды, еще жарче — объятия… И каждый день и каждая ночь — как последние!

Колдуньи вышли (о, на таких «ведьм» он согласен!), и мидантиец вмиг добрался до заветной бумаги.

«Алексис, не вздумай пить то, что они принесут. Валерия».

Во-первых — никуда его, оказывается, не приглашали. И в таборе никто не ждет. Видение костров и вольной жизни развеялось дрожащим в пустыне миражом. Равно как и побег.

А во-вторых, зелье — вовсе не то, что сказали ведьмы… А что они, собственно, сказали? Алексис тогда думал совсем не о том.

Нет, отец определенно был прав!

А все остальные хлебают отраву, не глядя. Что бы сказали их отцы?

— Ошалели⁈ — окликнул их юноша. — Пить эту дрянь?

— Лучше выпей, — посоветовал тот самый рыжий парень. — Ведьмы сказали: иначе хуже будет.

Мидантиец как-то больше верил кузине, чем незнакомым колдуньям. Одна из них вообще пользовалась чарами, чтобы ослабить его внимание. Не зря говорят, что банджарон могут лишить воли. Не навсегда — на считанные минуты, но и того порой достаточно. Никакой кочевой магии нет и в помине — как и любой другой. Но силу взгляда (особенно — дамского) не отменял еще никто. А банджаронки — сильнейшие женщины подлунного мира.

Кроме того, обычных дам и служанок учат скромно опускать глаза, а кочевых красавиц — нет.

— Вы знаете, что это за отрава? Так какого змея хлещете это пойло только потому, что вам кто-то приказал?

— Ты можешь не пить, — кротко ответил рыжий. — Но остальные ведьмам верят. Понимаешь?

Чего уж тут не понять?

— Марк, — настойчиво повторил мидантиец. — Хоть ты-то…

Валерия с ума сойдет — если с ним хоть что-то случится. Да и вообще… почти друг все-таки!

— Прости, друг, — тот покачал головой. — Но ни мне, ни моим родным точно не станет легче, если я еще и сойду с ума.

Нет, они тут уже все сошли! Кроме Алексиса. Но одиночество — еще не повод бездумно плестись в стаде.

Незаметно слив гадостное даже на вид питье в торчащую тут же экзотику в кадке, юный мидантиец вздохнул. Извини, зелень, но жизнь человека — дороже.

Глава 8

Глава восьмая.

Квирина, Сантэя.

1

Всё началось часа через два после визита ведьм. Сначала явились три преторианца — видимо, дам у них больше не нашлось — и принесли еду. Слишком роскошную для узников — даже на взгляд никогда не бывавшего в тюрьмах Алексиса. И слишком скудную для дворян. А уж тем более — разбалованных квиринских патрициев.

Ладно, для не разбалованного его самого сойдет. Раз уж впереди — не казнь.

Мидантиец мигом обратил внимание, сколь вялыми выглядят товарищи по несчастью. А значит — нужно притворяться таким же. Так даже лучше — проще сбежать. А потом вытащить хоть Марка. Будем надеяться, ведьмина дрянь заставила их спать на ходу не навечно. А то если это и была обещанная «не казнь»… «Естественная» смерть ведь ею не считается, правда?

Ладно, не такая уж мерзкая эта бурда. Даже мясо вон плавает. Определенно, банджаронское пойло выглядело хуже. А уж благоухало… Не выдали бы остатки аромата из кадки!

А после еды принесли… Нет, вот это — уже издевательство!

Больше всего «это» похоже на золоченую ткань — только полупрозрачную. И сию, с позволения сказать, тунику полагается напялить? Порядочному мидантийскому дворянину? Издеваются, да?

Но при попытке возразить тот же парень объяснил:

— Всё равно наденут.

Голос — как у мертвого. Такой же равнодушный. И вдруг стало в разы страшнее. Будто Алексис тут — единственный живой среди ходячих… трупов.

А выхода не осталось. К золотому убожеству прилагаются еще и того же цвета сандалии. Ладно хоть не босиком. Удирать легче.

И лучше не думать, как в таком виде драпать по улицам Сантэи. Средь бела дня. Может, там уже хотя бы ночь? Ну, пожалуйста! Змеи уже с ними, с ночными грабителями. Про них Ленн тоже писал немало приличного.

Но для начала придется в этом выйти. Ну ладно — преторианцы. Они хоть мужики. А если на ритуале будут дамы? Даже если самые седые и замшелые жрицы!

Разве что спрятаться за спинами товарищей!

— Ты, того, не стесняйся, — один из стражей слегка ткнул мидантийца в бок. — Зелье действует медленно?

— Ага, — опомнился Алексис. — А должно? Пока только башка кружится.

— Гладиаторы вообще в одних повязках ходят.

Да, в повязках. Но повязки-то у них непрозрачные! И гладиаторам не надо притворяться, что плевать на внешний вид. Их ничем не травят.

— А тебя, парень, ждет такая же арена…

Что⁈

Темный и все змеи его!

— Только без риска для жизни.

Ладно, кончай ломаться, в самом деле. Заметят — станут смеяться еще хлеще. Особенно на арене…

Кончай, кому сказано! Не урод ведь какой. А гладиаторы… среди них и немолодые есть. Далеко не все к сорока сохраняют юношески-поджарое тело. И не у всех ноги и грудь безволосые.

Впрочем, с точки зрения зрителей это, возможно, даже здорово. Придает мужественно-обезьяний вид. Отличает от изящно-утонченного вида самих патрициев — только что выщипанных во всех местах.

Дорога — шагов двадцать — показалась и нескончаемой, и чересчур короткой. А арена встретила светом — чересчур ярким. Глаза режет.

Лиц оказалось сотни! Если не тысячи…

Выбора нет — изображай, что тебе плевать, как прочим. А потом улучишь момент и… И когда-нибудь забудешь всё это, как дурной сон!

Хорошо, что спят товарищи по несчастью. Плохо, что не спят орущие и свистящие зрители на трибунах! Их что, не учили, что на ритуалах древних богинь нужно вести себя тихо и торжественно? Прочим-то участникам — без разницы, а бодрствующему Алексису — каково? Как гладиаторы это выдерживают — день за днем? Не спросить. Среди бойцов арены невинных агнцев не нашлось. И вряд ли искали.

Ненормальные внизу расселись прямо на земле, ненормальные на трибунах засвистели громче.

— Принцы и принцессы! — писклявый, но громкий голос. По ушам режет.

Когда из-за кулис выбрел этот кудрявый, в такой же золотистой тунике распорядитель?

Погодите… Принцессы⁈

Алексис обернулся — едва не забыл, что спит на ходу. И едва успел замедлить движение.

Девушки появились с другого конца арены. В таких же туниках — только красных. Одну красотку Алексис встречал в чьем-то доме точно, у двух из-за перекинутых вперед волос не разобрать лиц. А еще одна…

Едва не остановилось сердце. Он-то думал, Валерия передала записку с воли! И ему, дураку, и в голову не пришло: а как бы ей это удалось? Найти банджаронскую ведьму, подослать во дворец, подкупить так, чтобы не предала. Потом подкупить преторианцев, чтобы пропустили… При всех своих уме и сообразительности кузина — всего лишь девчонка младше его самого, а не дипломат или эвитанская шпионка.

Они схватили Валерию!

Будь Алексис не самим собой, а каким-нибудь героем — поклялся бы, что они умрут. А так не смеет даже кулаки стиснуть!

— Принцы и принцессы, вы должны построиться парами, — елейным голосом приказал распорядитель.

Хороший вопрос: посмел бы кто-нибудь ослушаться? Алексис не посмел. И честно побрел к ближайшей девушке.

Что здесь планируется, змеи побери? Бальный танец с воспеванием той самой богини? И всё? Или юный мидантиец ошибся — ничего страшного им не грозит, и скоро вообще всех отправят по домам?

А зачем тогда опоили? Так по ритуалу положено? Кто эту свихнутую религию знает?

Или убивать будут парами⁈

Чтобы не смотреть на вопящих зрителей, Алексис честно уставился на девушку. Где-то он ее уже определенно встречал. Только с другой прической. Осоловелые глаза девицы слегка пугают, но не больше, чем всё остальное.

Медленно — не забывай, медленно! — можно обернуться к Валерии.

Слава Творцу, хоть с ней всё в порядке! Кузина подмигнула — заговорщицки-озорно.

Хоть что-то хорошо! Когда все отвлекутся хоть на миг — они удерут вместе! Без Валерии он никуда не пойдет.

— Подожди, о юный принц! — распорядитель ухватил его за плечо. — Я еще не объявил пары.

Раззолоченный, передушенный, а сильный.

Алексис покорно побрел назад. Встал столбом.

— Принц Авл Флавий Антиний и принцесса Юлия Марцеллина.

Тот самый рыжий парень по знаку распорядителя смиренной овцой поковылял к вышеуказанной девице в алой тунике. Судя по имени — дальней родственнице и Марка, и Валерии. Та и не шелохнулась.

— Принц Секст Ливий Веспасиан и принцесса Эмилия Лавиниана. Принц Алексис Марэас Стантис и принцесса Лициния Солис.

Которая из них Лициния? Вряд ли это зелье делает всех знатоками чужих имен? Скорее они тут все знакомы между собой. Четыре из них — точно не Лицинии. Или Алексис просто знал их под другими именами — из пышной грозди фамильных.

Проколоться на такой ерунде!

Стоп. Лициния. Лициния Солис. Это же сестра гордячки и умницы, будущей монашки Юстинианы! Или кузина.

Или настолько дальняя родня, что фамильное сходство бесполезно и искать.

Вот эту девицу Алексис точно никогда в глаза не видел. А у еще двух — толком не разобрать лиц. Да чтоб!

— Принц Алексис Марэас Стантис и принцесса Лициния Солис, — неумолимо повторил распорядитель.

Все пялятся на Алексиса — стоящего столбом. Все, кроме прибалдевших товарищей и товарок по несчастью. Притвориться перебравшим зелья и прилечь тут полежать — на мягком песочке арены?

— Принц Алексис…

— Я не знаю здесь никого, кроме моей кузины Валерии… — заплетающимся голосом пролепетал мидантиец. Вроде, не дрожащим. — Я — иностранец.

— Принцесса Лициния Солис, подойди к принцу Алексису Марэасу Стантису и отведи его на место, — вывернулся распорядитель.

Одна из девиц — уже примелькавшаяся алая туника, медово-рыжие волосы скрыли пол-лица — не слишком твердой походкой направилась к «иностранцу». Взяла за руку. По-прежнему шатаясь, повела. Меж светло-огненных прядей совершенно трезво глядят ярко-изумрудные глаза. Она тоже не пила зелья!

Не забывая изображать мертвецки пьяного… или каким там нужно быть после этой ведьминой дряни, Алексис поковылял к двум уже готовым парам. Присел напротив Лицинии на вожделенный песочек. Голова кружится уже без всякого зелья. От одних нервов. И от жадных воплей.

— Лициния… — прошептал мидантиец.

А ничего у Юстинианы сестричка!

— Ты не пил зелья, дурак! — неласково прошипела Лициния голосом Юстинианы.

— Так ты ведь — тоже… — опешил он. — Так что…

— Тише! Мне и не нужно. А ты спятишь, идиот!

Интересно, кому-нибудь понравится, если его обзовут дважды подряд?

— Я — не дурак и не идиот! — разозлился Алексис. Шепотом. — У меня просто хватило ума не пить эту гадость. Как и у тебя, кстати.

— Вот именно, что ума! — хмыкнула девушка. — Большого! С подлунный мир!

У нее даже тон, как у старшей сестры! Та же Юсти — и тоже рыжая. И не сказал бы Алексис, что она — намного младше. Может, вообще — близняшки? Так вроде, нет.

— Тебе больше понравилось бы, если б я выглядел как остальные?

— Точно — дурак! Они так выглядят только сейчас, а ты будешь — всю оставшуюся жизнь. Ичедари — по-своему добра, но не прощает неповиновения.

Еще не легче. И что же эта Лициния имеет в виду? Что жрецы теперь из Алексиса последние мозги вышибут? Палками, например? Или что им там по должности положено? Посохи?

— Не волнуйся, — подмигнул мидантиец. — Меня никто не раскусит. До сих пор же не раскусили.

— Раскусят! — усмехнулась она. — После обряда. С ума сводят не служители Ичедари, а ее магия. Сам обряд.

— Что?

В уши дико ударили барабаны, и Алексис явно с чем-то спутал последние слова.

А вот взгляд — вряд ли.

— Ты — не глухой, — процедила Лициния. — Просто дурак. Это — разные вещи.

Безумные зрители, безумная арена безумного города. И сумасшедшая и без всякого зелья девица всерьез рассуждает о богинях и магии. Посмеяться бы над таким вместе с Марком — не будь тот сейчас в состоянии полного кретина. Или посмеяться с Валерией — не притворяйся она сонной, как остальные.

— Магии не бывает, — голос не подвел и не дрогнул. В отличие от сердца. Оно именно сейчас двинулось к пяткам. Пока неуверенно. — Не существует.

— Главное, что ты для нее существуешь. Это — ее алтарь. Ичедари. И раз ты сюда пришел — уже затронул ее законы. Если сидишь дома, ешь виноград и запиваешь вином — можешь верить или не верить во что вздумается. Но ты явился на болото без слеги, забрел на середину трясины, а теперь заявляешь, что не веришь в болота.

— Не зашел, а затащили, — буркнул Алексис. Изо всех сил отгоняя прочь крепнущую панику. И пытаясь ухватить за шкирку сердце. Оно теперь уже стремительно летит куда-то точно ниже пяток. — Приволокли за шкирку! Не больно спрашивая.

Будто от этого в ситуации с болотом что-то изменилось бы! Хоть заорись там…

— Слушай меня внимательно, — перекрикивая барабаны, произнесла Лициния. — Ты свихнешься по окончании обряда. Если я тебя не спасу. Я могу это сделать. Чары Ичедари спасут любого.

— Зачем это нужно тебе?

— По разным причинам, — усмехнулась девушка. — Допустим, не хочу проснуться в обнимку с сумасшедшим любовником.

— С кем?

— А ты думал, мы здесь будем ромашки собирать? Мы будем сношаться… прости — совокупляться по воле богини.

Вот теперь Алексис уставился на нее в непритворном ужасе. Потом — на зрителей. Потом — на песок.

Здесь явно не полагаются кровати. А также не наблюдается сеновала. Или на худой конец зеленых лужаек — хоть их тоже мягкими не назовешь. Если не навалить копну свежескошенной травы, конечно…

Алексис, ты не о том. Потому как «о том» думать без паники вообще невозможно.

Здесь есть только песок — на нем удобно сидеть, но не более. Увы, это — не пляж. И уж точно к альковным радостям не располагают ЗРИТЕЛИ! И вопли.

Чем была плоха вдова? Тем, что дура и шлюха? Так отсюда она кажется всё умнее и целомудренней…

А ее кровать была мягкой без всяких скидок. И братья не собирались присутствовать ни при первой брачной ночи, ни при следующих.

— Ты шутишь? — без надежды на удачу вздохнул мидантиец.

Девушка раздраженно мотнула головой — как породистая кобылица.

— У тебя нет времени на сомнения. Всё, смотри мне в глаза.

Ну, это — почему бы и нет? Глаза красивые, а сестренка Лицинии — уж точно не банджарон. И не лишит его воли даже на считанные минуты…

Зеленые омуты. Нет, стены. Зеркальная, полупрозрачная гладь. Полный, равнодушный покой. Лишь на миг содрогнется, пропуская зачарованного собственным отражением странника.

Миг — и безуспешно пытающийся выбраться утонет. Гладь сомкнется над его головой. Навеки.

Тихо колыхнутся равнодушные воды, стирая следы чужой гибели…

Алексис бешено рванулся назад!

Только зеркальная гладь — не выпустила. Зеленая и уже непрозрачная.

2

Барабаны, свирель… и, кажется, гитара. Или что-то очень похожее. И еще три или четыре музыкальных… то есть пыточных инструмента.

То, что Элгэ видела в катакомбах древнего города, было реальным, хоть и потусторонним. А вот здесь — не магия. Просто бьет по ушам какофония взбесившихся звуков, ритмов и аккордов. Люди не должны это слышать — если хотят выжить. Только кто же их спрашивает?

Восторженный визг зрителей, желтый песок арены, сонные лица шестнадцати юношей и девушек. И распроклятый золотой помост плывет над всем этим приютом сумасшедших. Под открытым небом.

А рядом с Элгэ — Поппей Август. Чтобы жизнь совсем уж малиной не казалась. Или хоть ежевикой. Даже собранной давным-давно и уже прокисшей.

Виктор пил малиновый компот кружками. Еще и подслащивал. И никогда не понимал любви Элгэ к горькому кемету.

Сейчас лучше забыть о Викторе. Не стоит думать о нормальных мужчинах, если рядом — сорвавшиеся с цепи Кровавые Псы. Одни на помосте, другие — на зрительских трибунах.

Мерно шагают преторианцы, плавно качаются золотые доски. Наверное, кадровым воякам противно выполнять работу носильщиков.

Если еще не привыкли. Таковы ведь обычаи Сантэи.

Но от того, что обычаи Эвитана предписывают корсет, сама Элгэ тюрьму из китового уса отнюдь не возлюбила. И страшно представить, что когда-то в особо религиозных семьях корсет был вообще из железа. И уродовал грудь. Превращал в плоскую. Чтобы не вызывала греховных позывов.

А еще — горели костры, где жгли еретиков и язычников. Увы, люди ничего не умеют делать наполовину. Даже сходить с ума.

А уж как в те времена обращали в истинную веру покоренных… В общем, Элгэ, читая хроники некоторых лет, искренне радовалась, что родилась годов на двести с лишним позже. И не в той стране.

Ничего, жизнь всё исправила.

Замедлили шаг. И стало еще хуже. Словно качка усилилась.

По-прежнему болтается помост, трясется небо, кружится голова. То ли от благовоний Поппея — столь близко, что можно локтем коснуться. То ли от перекошенных лиц вокруг. И от тягучего аромата незнакомых курений.

Что за дрянь здесь жгут? И, главное, где — за кулисами? Ни следа дыма, а тянет всё ощутимее — чем-то восточным. Востоком, что ненавистнее Ритэйны. Лучше уж честные дикари в медвежьих шкурах, чем квиринско-мидантийские иглы в бархате. Или еще более утонченные игры Шахистана. Зверь, что охотится ради пищи и инстинкта убивать, всегда понятнее утонченного садиста с вином, виноградом и пыточными орудиями.

Впереди — всё ближе лицо одного из зрителей. Маска похоти и исступления. Лет сорока, жиреющее тело, мелкие свинячьи глазки. Липнут к голове реденькие волосенки, капает из отверстого рта слюна.

Где-то на холме высятся башни Арганди, цветут вишни и гранаты… Цел ли еще хоть сам холм?

Нельзя об этом думать. Арганди — далеко… жива ли она еще? Или там хозяйничает солдатня Эрика? Или наемники. Или замок стерли с лица подлунного мира?

Теперь если Элгэ и сможет где-то жить свободной, то в каких-нибудь Вольных Городах. Или в далекой Идалии, где не только ползают гюрзы, но и много солнца и моря. А кто помнит лишь о змеях — не понимает, что самые ядовитые — это люди.

Ровно через полчаса Поппею придет долгожданный конец. Но думать об этом получасе — невозможно. И о том, что случится завтра с этими девочками. Дурман зелья пройдет. А для них случайные партнеры станут первыми.

Лица ближе, небо — дальше. Приехали. Снижаемся.

Избавившись от груза, преторианцы чинно отошли подальше. Выстроились в стороне, почти картинно изображают достоинство. Всё, что им остается. Не поголовно же там служат одни плевавшие на всё бесчестные негодяи. Вдобавок безразличные к собственному унижению. Тут никакая квиринская военная дисциплина не спасет.

Шестнадцать невинных жертв уже построились парами. Кто стоя, а кто — уже и сидя. Двое целуются взасос, не дожидаясь обряда. Тоже зелье? Нет, вряд ли. Остальные-то едва не спят на ходу. И сумасшедшая музыка им вместо колыбельной.

Как жрецы заставят их что-то в таком состоянии делать? Аза, что ли, с зельем подшутила? Не пострадали бы, бедолаги! А заодно и их семьи.

Поппей тянет к Элгэ переднюю лапу. То бишь галантно подает. И его глаза — тоже осоловели. И он нахлебался зелья⁈

— Не надейтесь… герцогиня, — усмехнулся Кровавый Пес. — Я выпил два… лекарства. Ваше и еще одно. Видите ли, я пожелал остаться в своем уме.

Жаль, не выхлебал еще и предотвращающее беременность. Было бы хоть забавно.

А вообще — чудесно! Значит, Элгэ сейчас смотрится так же. Второе зелье (точнее — третье) выпила и она. Личный рецепт Азы. Противоядие от состояния, в коем ныне пребывают все шестнадцать юных патрициев и патрицианок.

— Остальные тоже сейчас очнутся, — еще гадостнее усмехнулся Поппей.

Ну что ж — палочки вам в руки и барабан на шею. Дико хочется напиться. Но даже если бы кто и подал — поверх двух зелий еще и вино?

Нет уж — заливать за воротник будем не раньше Вольных Городов. И уж точно — не раньше убийства Кровавого Пса.

Виктор говорил — нужно уметь превращаться в стрелу, летящую в цель. Вот стрела и летит. В две цели. Уничтожить Поппея и убраться живой и здоровой. Всё. Прощай, Квирина. Да здравствует Священный поход против тебя. К тому времени Элгэ здесь уже не будет. В любом случае.

Она порадуется издали.

И жаль, в обряде не пожелал поучаствовать лично император. Случай убрать Поппея представится и так. А вот приблизить гибель того, кто устроил в Сантэе весь этот безумный бардак…

Кроме того, у Аврелиана были причины для его деяний. И вполне веские. В отличие от природного садиста Кровавого Пса. Разделить с нынешним императором постель… то есть песок — не настолько отвратительно.

Ага, а еще лучше бы остаться в Аравинте.

Где бы Элгэ ни могла сейчас очутиться — там всяко лучше, чем здесь и сейчас. Кроме разве что гарема.

Ладно, Аврелиан, живи пока. До Священного похода.

3

Ало-золотые туники, золотая арена, ало-золотое яростное солнце. Всё никак не закатится. Одно на небе, десяток — на стенах. Аж в глазах рябит!

Повеяло холодом. Даже здесь. Это что, знак того, что сейчас начнется? Уже?

Нет, жрецы появились. Из-за кулис. В количестве двух штук. С кривыми ножами наперевес.

Так Элгэ ошиблась, и сейчас здесь все-таки будет убийство? Шпильки не хватит на двоих! Точнее на троих — не будем забывать о Поппее. И о преторианцах. Из трезвых здесь, кроме этой шайки, только зрители, а они никого спасать не будут. Просто пожалеют, что взяли мало мяса и вина. Зрелище оказалось интереснее, чем думали!

Первая шпилька пойдет-таки в Поппея. А дальше — хорошо, если успеет умереть еще хоть кто-то, кроме Элгэ. То есть безродной банджаронской ведьмы, не оценившей оказанной чести. «Вползла, подобно змее» — как принято говорить в таких случаях. В родню к принцу Гуго и в дом дяди Элгэ тоже вползала…

Ну и змеи с ней. Всё равно живой отсюда никто не выпустит.

Жрец с кривым ножом направился к ближайшей девушке. Походкой, претендующей на величавость. В другой ситуации илладийка бы смеялась. Вместе с Виктором.

Из черного рукава выпросталась лапа… ручища (кажется, волосатая), грубо схватила девчонку за запястье. А это еще зачем? По горлу можно полоснуть и без лишних церемоний. А страх в осоловелых глазах не появится — хоть того больше ножами тряси. Или даже приволоки ту змею, что ворочалась в катакомбах древнего эвитанского города. Столь древнего, что он вряд ли эвитанский. Да и гордящаяся тысячелетней историей Квирина с зависти удавилась бы. Хотя ведь у нее и свои зверюшки есть. Еще омерзительнее…

Нож взмыл над головой жреца, толпа восторженно взвыла. Все-таки убийство. А ты, Элгэ, опоздала! Опять.

Алая как закат кровь брызнула на песок. Совсем немного — как и положено из пореза на руке. Легкого.

Багровые капли жгут желтоватый песок — в меру чистый. Пока.

А корявая лапа жреца уже хватает локоть следующего — юноши. Вновь взлетает в воздух серп ритуального ножа.

Дыши ровно, Элгэ. Фанатик просто выпускает понемногу крови из каждого. Ничего опасного. Не считая гибели душ на алтаре, правда?

А что этот паук сейчас делает? Ах да — просто смазывает кровью губы девчонки. А ее кровь приложил к губам парня.

Следующая девушка, следующий юноша. А первая пара уже шевельнулась — сразу оба. Даже с песка поднялись. И теперь пялятся друг на друга. Тоже не слишком осмысленно, но уже вполне… б-р-р!

Кому как, а Элгэ искренне порадовалась, что ее волосы — не по-илладийски послушны. Потому что сейчас они пытаются встать дыбом. Как шерсть у разъяренной кошки. Или… испуганной. По кошкам такое не поймешь.

Волосы, в отличие от их хозяйки, не привыкли бунтовать. Так что, может, еще и не сумеют.

Жутко! Страшно и неестественно. Как и все последние месяцы. Ничего, в логове Поппея было хуже.

Но если Ичедари та, кем ее описала рыжая, — ее корчит от отвращения при каждом таком обряде. Элгэ бы корчило.

Много лет назад маленькая дочь Алехандро Илладэна любила страшные сказки. О змеях, живущих в подземных глубинах. О жутких, безжалостных жрецах, что приносят на древних алтарях кровавые жертвы.

Только там добро (очень сильное и бесстрашное) всегда побеждало зло. И происходило всё это очень далеко от Илладэна. И в очень-очень давние времена. На Южном Черном Материке. Его так и назвали. Возможно, из-за цвета кожи его жителей — южных соседей таинственной Хеметис с ее пирамидами среди песка. А может — из-за ритуалов, что практиковали люди с угольной кожей. Страшное зелье убивало людей, а потом превращало мертвых в послушных кукол — не живых, но способных ходить, говорить… убивать. По воле поднявшего их колдуна. На время.

Неужели все сказки — лишь прикрытая флером тайны правда? Но Элгэ даже в детстве не мечтала угодить в легенду. Ее вполне устраивала собственная жизнь. Игры и книги тем и хороши, что из них можно выйти в любой удобный тебе миг. Зайти в теплый дом, пролистнуть страницу.

Самая красивая история в реальности может обернуться кошмаром. И маленькая илладийка никогда не понимала тех, кто жаждет родиться в другое время. Вечные проблемы — всегда одни и те же. А кто думает, что в ином веке оказался бы в совсем другой роли — заблуждается и лжет сам себе. Там мы были бы теми же, что и теперь. Если тебе лень сделать что-то здесь и сейчас — бесполезно лгать себе, что в другом мире у тебя резко заведутся причины. Если здесь ты — спивающийся неудачник, то и там останешься им же.

Разница — в мечах вместо шпаг. И в сплошных мрачных каменных крепостях вместо удобных замков с большими окнами. Больше грязи и меньше удобств. Никакой философии и поэзии, почти никаких законов. Кроме права сильного.

Правда в этом отношении мало что изменилось и с веками.

И в любой легенде есть герой (а еще лучше — целая команда), что вовремя приходит на помощь слабым и обиженным судьбой и злодеями. А в жизни единственный герой — ты сам. Герой или жертва. Потому как посторонние спасители не приходят. Не появляются ниоткуда. Твоим близким искать тебя слишком далеко, а посторонние выручать не станут. У них найдется куча собственных забот. И никто не хочет лишних проблем. За редкими исключениями, но те сами долго не живут.

Кстати, если удастся выжить — надо будет и сказки перечитать внимательнее. Там кто-то хоть раз спасал незнакомых людей, да еще и бесплатно? Или все рвались в бой лишь за друзей и близких? А если и ввязывались за кого чужого, то или в полкоролевства свои услуги ценили, или в дочь короля. А особо наглые требовали то и другое.

И всё равно илладийские сказки о принцессах и рыцарях — лучше других. Или северные — про охотников и диких зверей. В них нет потусторонней жути Востока и Юга.

Что за зелье ты дала беззащитным детям, Элгэ? Почему они все, один за другим, как заведенные встают с примятого песка? Что за больной, лихорадочный блеск в их глазах?

Если это — особо изысканная шутка Кровавого Пса, и именно зелье на самом деле и сводит с ума — для мерзавца будет мало одной смерти.

Но чего тогда заслуживаешь ты — уговорившая наивных девчонок и мальчишек выпить эту дрянь?

Глава 9

Глава девятая.

Квирина, Сантэя.

1

Кричат зрители — дико и исступленно. Кто-то из юношей рычит удовлетворенным зверем. Из девушек — пока нет.

А одна из девчонок не выпила-таки зелье. Потому что вдруг улучила миг и ринулась бежать. Увы, заметили преторианцы — развернули назад. Прямо в руки гнавшемуся за ней парню. Элгэ видела это через плечо Поппея. Тот как раз заваливал ее саму на золотистый песок арены. Грязно-золотистый. Впивается в тело сквозь тончайший шелк туники! Неужели когда-то Элгэ нравилось заниматься любовью на пляже? Неужели ей вообще это когда-то нравилось?

Багровое небо бьет в глаза. Слепит закатом.

Вокруг — звери. Сытые и насыщающиеся. И оставшийся голодным Поппей.

Если б он спросил обо всех эффектах второго зелья — Элгэ не стала бы отвечать. Но он и не спросил. Утонченный садист знал, что она сама пила то же самое.

Только женщине вовсе не обязательно испытывать желание вместо легкой вялости. А вот мужчине…

— Если проговоришься!.. — в бессильной ярости шипит он.

Элгэ криво усмехнулась:

— Будь спокоен, господин и повелитель.

Если и проговорится — тебе будет уже всё равно…

2

Жизнь возвращается кровавым туманом. А сквозь него чернеет небо. Самое прекрасное на свете… Роджер думал, что больше никогда его не увидит! За что судьба пощадила его и не пожалела более достойных?

Чернеющее небо, золотые глаза звезд… И грубый, злющий голос над головой:

— Он это. Точно он! Вот разукрасили гада… сволочи! Уроды!

И кто же, по мнению Керли, больший гад и сволочь — Роджер или те, кто разукрасил? Он сейчас даже готов это спросить. И даже ехидно. Раньше Роджер вообще умел язвить. Он тогда много что умел. А теперь — трудно даже говорить…

Ревинтер всё же попытался уточнить — громко и язвительно.

— Чего он там шепчет? Ни змеи не разобрать… Эй, Ревинтер, пищи громче! Постарайся!

— Роджер, — это уже голос Тенмара. Спокойнее прочих.

Неужели это его когда-то называли Яростным Анри? Много лет подряд?

Слава Творцу, здесь полковник… подполковник! Вот уже и сам путать начал… Хотя если б сын Дракона не угодил в Квирину — сейчас был бы уже генералом. Такие к тридцати становятся маршалами.

А подобные Роджеру — никем. Разве что подлецами и негодяями.

Жесткие руки — одни узлы и мышцы — приподнимают. Вливают в горло жгучую горечь:

— Терпи, ревинтеровская морда!..

Ну и зол же Керли!

— Капитан Николс, что с вами случилось?

Ты еще «доложите по форме!» скажи.

— Роджер?

Вспомнил, что кое-кого бесполезно тыкать в офицерское звание?

— Марка схватили…

Он это кричит или опять едва слышно шепчет?

Или и вовсе — не слышно? Судя по напряженным лицам вокруг. Это даже сквозь туман видно. Кровавый такой, густой…

А еще где-то в вышине чернеет небо. А сквозь него мягко сияют золотые глаза. Добрые, как в детстве. Высоко-высоко…

Надо кричать громче! Пищать…

— Марка схватили, Сильвию — тоже. Андроник… заставит их участвовать в… какой-то гадости… Их надо спасти… Тенмар, пожалуйста!.. Сильвия — сестра Марка… в доме Помпония Андроника… — еще успел пробормотать Роджер.

В непроглядно-черный занавес, скрывший лицо Анри.

Теперь можно и умереть. Уже можно всё…

3

Центурион отошел в сторону. Подчеркнуто не слушая разговоров. И, может, даже и не слыша. Так еще честнее.

— Анри! — Рауль — серьезен, как Арно Ильдани и кардинал Александр вместе взятые. И мрачнее десятка Кевинов. — Ты же не хочешь сказать, что мы пойдем отбивать этого квиринского патриция и его сестру прямо из особняка Луция Помпония Андроника? Ты понимаешь, что ждет застигнутых на таком гладиаторов?

— Если только убить всех слуг в доме Андроника, — невинно добавил Кевин. — Я хотел сказать — всех, кто нас видел.

— Никаких слуг. Только если стражу, защищающую хозяев, — серьезно усмехнулся Тенмар.

И — прямо в изумленные лица друзей:

— Рауль, именно из-за того, о чём ты упомянул, никакие гладиаторы в особняк Андроника и не вломятся. По крайней мере, сегодня. Туда вломятся воры и грабители в масках. В количестве.

И уже искреннее и веселее — насколько получилось:

— Сегодня ночью патриция Андроника навестит сам Призрачный Двор славного города Сантэи. По приказу лично Его Подземного Величества.

Лица товарищей просветлели. И Анри даже ощутил облегчение. Ровно до той минуты, пока Кевин не уточнил:

— А если кого-то из них поймают — они нас не сдадут?

Глава 10

Глава десятая.

Квирина, Сантэя.

1

Вломиться в роскошный дом господина Андроника оказалось не так уж сложно — под покровом чернильной сантэйской ночи. Это вам не крепость Поппея.

Черный ход. Никаких собак — даже самых ленивых. Только пяток солдат — их оглушить и связать вышло даже проще, чем Анри надеялся.

Только чернеет за окнами ночь, и мягко журчат фонтаны.

И бедных слуг пугать не пришлось. При виде вооруженных господ грабителей в масках и рабы, и вольные попрятались сами. И Тенмар их прекрасно понимает. Кому охота умирать за такого господина? А вот что дома оказался сам Андроник… Хотя, для «Призрачного Двора» это даже к лучшему.

Шум борьбы и пронзительный женский крик явно свидетельствуют: хозяин не только дома, но еще и в своей спальне. И не один. И в то время, как земля под ним уже не дрожит, а трясется, — не нашел лучшего дела, чем насильно домогаться даму. Или решил, что терять уже нечего и гори всё огнем Бездны?

Дверь вылетела с первого удара. Хлипкое в Квирине дерево. Или мастера рассчитывали, что в доме будут лишь покорные рабы и слабые женщины? Тоже покорные. Окажись там Ирия Таррент — и исцарапанной мордой подонок бы не отделался. Впрочем, с такого сталось бы позвать на помощь слуг. Которые, к счастью, как раз успели попрятаться…

Так. Не просто дама, а девушка из знатной семьи. Как Роджер и говорил.

Сильвию Юлию Лаэрон Анри уже мельком видел прежде. На улице. Не в амфитеатре — его она не посещает вообще.

Сильвия, в отличие от Ирии, не львица, а лань. Но даже лани умеют лягаться. Особенно — если отбиваются от шакалов. Надушенных, завитых и еще даже не слишком растрепанных. Ничего, последнее — сейчас исправим.

Девушка — бледна как мел, бывшие косы рассыпались по плечам.

Белый от злости Андроник — еще скорчен, но уже разгибается.

Шелка, ковры, осколки флаконов на полу. И просто убийственное амбре разлитых духов. Вперемешку с винным… уже не ароматом, а вонью.

— Прошу прощения, что помешал. — Когда-то Анри Тенмар менял голос легко, теперь это сложнее. Но тоже ничего вышло. — Мы забираем вашу даму, сударь. А также ваш кошелек и несколько этих милых побрякушек.

«Разбойник» нагло указал на кольца, унизывающие наманикюренные пальцы Андроника.

Играть так играть. А главарь «Вольных Сынов Ночи», что требует только прекрасную даму, а деньги и ценности оставляет, где были, — это персонаж Артура Ленна. Андроник-то, может, роман со скуки и читал. Но даже если он в такое верит — не поверят расследующие ограбление.

И жаль, что подонка нельзя убить. За насильственную смерть патриция в собственном доме казнят всех, кто там был и не был. Всех поголовно рабов. А то и вольноотпущенников — если таковые у мерзавца вообще есть.

— Берите, берите всё! — забормотал Андроник. Столь раболепно, что Тенмар не удержался — от всей щедрой души врезал в челюсть.

А в комнате теперь пахнет не только духами и вином. Мда… слабые желудки у императорских лизоблюдов Сантэи. И не только желудки…

Девушка Сильвия явно не горит желанием куда-то идти в обществе головореза в маске, и Анри ее опять прекрасно понимает.

— Сударыня, доверьтесь нам, мы — друзья вашего брата Марка, — быстро шепнул он. С расстояния в несколько дюймов по возможности осторожно перехватывая хрупкую руку с острой шпилькой. Вечное оружие всех дам.

Впрочем, Ирия предпочла бы кинжал и шпагу. А Карлотта — еще и яд.

Девушка покорно отдала шпильку. То ли действительно верит, что среди друзей ее брата полно бандитов с большого Призрачного Двора, то ли просто смирилась с судьбой.

Успела бы она нанести удар Андронику или нет?

2

Лютенская весна — и почти лето Сантэи. Промозглый холод — и жара даже ночью. Кардиналу Александру уже тогда стукнуло семьдесят. Его квиринскому коллеге нет и тридцати.

А вот особняки — похожи. Его Высокопреосвященство кардинал Квиринский Иннокентий тоже предпочитает скромность. Никакой пышности. Зато мой дом — моя крепость.

А уговорить Сильвию отправиться сюда оказалось вовсе не сложно.

— Господа, я не спрашиваю ваших имен. Понимаю, что нельзя. Но вы — действительно свободные воры из Призрачного Двора? Как у Ленна?

Не воры, не свободные и не оттуда.

— Мы — действительно свободные воры Сантэи, — патетически изрек Анри. — И не признаем ничьей власти. В том числе — Призрачного Двора.

Еще не хватало, чтобы в следующий раз девушка обратилась за помощью прямо в «благородный Призрачный Двор». Непосредственно к первому же встречному бродяге. Или попросила доставить к кому рангом повыше.

Если Сильвия и удивилась — виду не подала. Читала романы, где чем меньше герой признает авторитетов — тем он положительнее?

Если и читала — вряд ли в это верит. Слишком производит впечатление умной девушки.

Самое смешное — как раз Анри Тенмар в шестнадцать мечтал об абсолютной свободе. Хорошо, что даже тогда хватило ума выбрать воинскую дисциплину регулярной армии. А не удрать куда-нибудь в благородные и свободные вольные наемники. Или в пираты…

3

Та девочка действительно не выпила зелье. И оказалась единственной, сохранившей разум среди толпы безумных. Вряд ли ее крик вообще расслышал хоть кто-то — за воплями зрителей и участников.

Хоть кто-то, кроме Элгэ.

Зелье с Черного Материка — для поднятия трупов. Змеиный культ с Востока, сумасшедший император Квирины. Слишком много зла. Слишком много смерти.

Ее звали — и она пришла.

— Элгэ Илладэн… Принцесса Запада…

Шепот степных трав и полет осенних листьев. Шипение змей. Заливистая трель соловья.

Танцующая тень, застывшая улыбка. Боль, печаль, иступленное торжество. Горечь в словах, горечь во взгляде.

Богиня. Танцовщица. Смеющаяся. Проклятая.

— Кто… ты? — прохрипела Элгэ. Выдавила — пустынно-иссохшим горлом.

Глупый вопрос. Зачем бы ни явилась богиня — смертной с ней не справиться. Это Поппей получил давно заслуженную шпильку в ухо, а боги никогда не платят по счетам. Даже если они — всего лишь чья-то белая горячка. Или багровое безумие.

— Это имеет значение? — Голос богини — сух и равнодушен. — Как ты сама-то думаешь?

— Никак. Я сошла с ума. Отныне и, наверное, навсегда. Мне больше думать нечем.

Как и положено человеку, не один час пролежавшему под трупом. В окружении безумной оргии. Под грохот барабанов и вопли зрителей. Потому как никто не должен был понять, что один из участников — уже мертв. Сейчас, а не через год.

Впрочем, жрецов на алтаре не режут. Поппей — не самоубийца… он просто труп.

— Радуйся, богиня! — усмехнулась своему безумию Элгэ. — Вот тебе твоя любимая кровавая жертва. Даже больше, чем ты просила.

— Я ничего не просила, — устало вздохнула Танцующая. Или кто она там?

— Разве ты больше не хочешь оргий и крови?

— Я давно ничего не хочу. Всё, что хотела, я взяла еще много веков назад. Прочее мне дарят непрошенным. Швыряют в лицо.

— Кто ты? — Вопрос еще глупее предыдущего. — Кроме того, что мое безумие?

— Ты слышала легенды.

— Я их слышала слишком много. И они — мало похожи.

— Разве? — рассмеялась богиня. Застывшей горечью вместо смеха. — Они все — правдивы. Я — смертная, я — богиня, я — героиня, я — преступница. Я любила, я ненавидела. А сейчас — пуста, как собственная оболочка. Разве ты еще не поняла, что мир — не черно-белый, Элгэ Илладэн? Тебе ведь давно это известно.

— Но и не настолько же… разноцветный.

Провались всё пропадом, но мерзавцы героями не становятся. Да и наоборот — обычно тоже. А даже если последнее изредка и случается, то раз в жизни, а не раз в неделю.

— Либо ты героиня, либо — убийца невинного человека, — покачала головой илладийка. — Середины здесь не бывает. Так как?

Еще один ненужный вопрос. Не нужный никому. Уже много веков назад.

Нужно наконец сбросить труп и уйти. Потому что зрителей вокруг уже нет. А из-за собственного свежеиспеченного безумия Элгэ видит не только песок, кучу сонных тел и одно мертвое.

Еще и багровое небо. И древнюю, давно умершую, а то и никогда не существовавшую богиню танцев, оргий и жертвоприношений.

— Ты говоришь не о том. Спроси то, что действительно хочешь знать.

— Зачем ты пришла в Сантэю?

Это опять не то, что Элгэ хочет знать. Ей плевать и на Сантэю, и на сантэйцев. Но незачем обращать внимание столь опасного существа на Диего и Алексу, задавая вопросы о них. Легче им с того всё равно не станет.

— Меня звали, — горькая усмешка играет на губах, — и я пришла. Я первой пролила кровь на черном алтаре, и первой прихожу, когда ее там льют другие.

— Здесь нет черного алтаря. Его забыли построить. Промашка вышла.

— Он здесь. Он — везде. А я — там, где он. Он там, где льется кровь во славу моего проклятого имени.

— Чего ты хочешь?

— Я уже сказала — ничего. Я должна была прийти, и я пришла. Вы вызвали — и я пришла. Иначе не бывает.

Ага. Как восточного джинна из бутылки.

— Просто посмотреть? — истерический смех рвется с искусанных губ.

— Нет. И поверь — я вовсе не хочу приходить вновь и вновь. Но я — первая Ичедари.

— Ты не ответила: что ты теперь сделаешь?

— Что должна.

Голос — печален как все скорби подлунного мира.

— Это я пролила кровь на твоем змеином черном алтаре.

Действительно — змеином!

— Ты убьешь меня?

— Чтобы кровь на моем алтаре пролилась вновь — теперь уже твоя? Нет, на сегодня с меня смертей хватит.

Только на сегодня?

— Тебе не следовало приходить в Сантэю, — усмехнулась богиня… нечеловечески. — Это — не твой путь.

— Меня не больно спрашивали!

— Ты давно могла свернуть.

— Может, это тебе не следовало убивать много веков назад?

— Не следовало, — согласилась Ичедари. — Следовало убить совсем другого. Но сделанного не исправишь.

— Ты всё это начала! Всю эту Бездну! Сама сказала, что ты — первая Ичедари!

— Я — первая Ичедари. Ты убила Поппея Августа, Кровавого Пса Сантэйской империи. Завтра твоим именем назовут новую религию. Тебе воздвигнут алтари. Твой подвиг повторят десятки. В твою честь убьют сотни. И ты станешь бессмертной.

— Так и становятся богами?

— И так — тоже.

— Кем бы ты ни была, ты не получишь этих детей! И их детей — тоже! Ясно?

— Ты так и не поняла, что я — последняя, кто на них претендует? — усмехнулась богиня.

— А куда ты дела собственного ребенка?

— У меня его не было. Ты слишком всерьез воспринимаешь ритуалы тех, кто сделал меня богиней. Думаешь, они копируют мои действия? Полностью? Я не рожала и не приносила в жертву детей — ни своих, ни чужих. Возвращайся, Элгэ.

— Куда? Туда, откуда меня вытащил неизвестно кто по имени Джек?

— В твой мир. В жизнь. Здесь тебе быть рано…

Холод. И пронзительно-золотые глаза ледяных звезд в иссиня-черном небе Сантэи. Словно янтарь на бархате. Древний камень, сохраняющий в веках давно отжившее прошлое.

И никакого багрового заката!..

…зато бьет по ушам чей-то плач. Жалобный, надрывный. Отчаянный.

Сбросить с себя тяжеленный застывший труп — дело мгновения. Просто приложить усилия, а Элгэ всегда была крепкой девчонкой.

Главное — в остекленевшие глаза не смотреть. Или смотреть. Стыдиться нечего. Поппей Август не стал лучше оттого, что умер.

Рывком подняться, сесть.

Нет зрителей, нет солнца и света. И слава Творцу. Есть только звезды. Они не лицезрели оргии — перед ними не стыдно. И не наслаждались ею — так что на них не противно смотреть.

Только звезды. А они — столь холодны, что выморозят все следы погани, что творилась днем.

А луны — нет. Это хорошо. А то слишком велико искушение на нее взвыть. Предварительно обратившись в более подходящий для этого облик. А то человеческий тут мало подходит.

Пусты скамьи, чернеют жуткие длинные тени. Мертвые, как труп рядом. А вон еще тела неподалеку…

Творец, пусть они будут живы, пожалуйста! Быть убийцей Кровавого Пса — одно, а вот толпы невинных людей…

А если Элгэ здесь одна — живая⁈ Потому одна и видела богиню…

А кто тогда стонал — духи предыдущих жертв? Кто только что оглашал ночь тихими рыданиями?

Илладийка огляделась. Проще проверить дыхание каждого, чем сидеть и трястись. От этого мертвые живыми не станут, а вот наоборот… Вдруг кому помощь нужна?

Чернеет взрыхленный за день песок. Беспомощно лежат нагие тела. Живые!

А одна из еще не проверенных фигурок дернулась… и вместе с ней встали дыбом волосы Элгэ. На бесконечно-долгий миг. Пока не раздался оглушительный храп ближайшего парня. И не захотелось засмеяться — еще громче. Нервно, истерично… как уже было не раз.

4

Усилием воли загнав истерику поглубже, Элгэ огляделась уже пристальнее. Полкоролевства за факел! Или хоть полграфства. Желательно — чужого.

Потому что раз проснувшаяся (или не засыпавшая) девчонка жива, то ей сейчас холодно. Да и самой Элгэ вообще-то… Б-р-р! И уже не от ужаса или отвращения. В жаркой Сантэе ночи — чуть ли не холоднее Лютенских.

Да и голыми по улице ходить — как-то… не совсем удобно. Вторые полграфства — за лохмотья.

С кого бы стянуть тунику? С одного из мирно спящих уже не невинных жертв? Ну да, девушки-то все как на подбор — в клочьях бывшей одежды, а вот на некоторых парнях местами что-то сохранилось. Еще бы — одежду обычно рвет сильный пол. На слабом. Почему-то. А, между прочим, дамские платья стоят дороже.

Правда, к этим полупрозрачным тряпкам сие отношения не имеет.

Займемся мародерством. Всё равно погулявшей молодежи родственники утром что-нибудь поприличнее притащат. Не так же домой поведут. Или повезут. В закрытом паланкине.

Или все-таки — с мертвого Поппея? Вдруг чьи-то родственники — в тюрьме? Или… еще дальше? А у кого-то — слишком трусливы, чтобы явиться сюда беспокоить саму Великую Ичедари. Они же еще не знают, что ей всё равно.

Познакомить, что ли? Пусть лично спросят…

Элгэ, у тебя истерика! Продолжается. Или безумие. Оно, говорят, заразно.

Забавно — что случится, если некая илладийка вдруг объявит: ей было явление самой богини? Станет основательницей нового дикого культа? Да здравствуют бессмертная Ичедари и пресветлая Элгэ — пророчица ее!

Туника на Поппее и впрямь уцелела, но прилипла намертво. Ладно, вон невдалеке валяется еще чья-то… сброшенная в порыве страсти. Раз сбросил — значит, не больно и нужна, правильно? А вот кому другому….

Всё лучше, чем висящие на плечах клочья алой тряпки. Видел бы сейчас герцог Илладэн свою дочь — практически в наряде новорожденной. А если бы еще узнал, что она сделает дальше…

Сереет в тусклых звездных отблесках песок, темнеют тела. Много живых и одно мертвое.

Туника — явно великовата. Впрочем, служить ей всё равно недолго. Церемониальный наряд — не лучший вариант для прогулок по улицам. Даже ночным. И непроглядно темным.

Увы, герцогиня Илладийская сейчас — беднее любого странствующего монаха. А подадут милостыню ей куда менее охотно. В подлунном мире почему-то считается не зазорным просить лишь мужчине. А женщине — только если она глубокая старуха. Ведь всем известно, что у нее есть и другие способы заработать. Более приятные для «дарителей». И более веселые — для них же.

Нет, решительно — в этом подлунном мире давно пора что-то менять. И многое. Начиная с новых законов Сантэи. Элгэ и старые-то не больно нравились.

Желчно усмехнувшись, она обвела взглядом побоище. И окончательно вернулась в реальность. Потому что чужой плач стал невыносим! Бьет по нервам, душе и сердцу! И с каждым мигом — только громче.

Девчонка. Та самая, что пыталась сбежать, или другая? Не вспомнить. А лица напрочь стерлись из памяти. Будто не люди, а сношающиеся кролики. Вряд ли сейчас всплывет даже рожа Поппея — потому что как раз в нее Элгэ старалась не смотреть. Особенно — в остекленевшие глаза.

А вот шпильку из уха врага вынуть пора. И обтереть… К примеру — об него же.

И сунуть обратно себе в волосы. Всё равно их теперь мыть. Долго и тщательно. Как и прочее тело. Мыть, расчесывать, переодевать…

Еще полцарства — за горячую ванну. Или хоть за проточный ручей. Можно даже ледяной.

Незачем оставлять в трупах оружие — когда другого нет. А особенно забавно, если ран на Поппее не обнаружат вовсе. Богиня поразила. За святотатство. Просила юных свежих мальчиков, а притащили потасканного садиста. И далеко не первой молодости. Тут любая обидится — не то что богиня.

Да и деву в жрицы привели… мда.

Элгэ от души расхохоталась, еще раз обводя взглядом бывшее гигантское ложе любви. Смех вызывает всё — рыхлый песок, осоловелые тела вповалку, рваные туники, лунные блики (выкатилась-таки!), громадные тени. И вообще — кто-нибудь собирается всё это убирать, в самом деле? Разбросали тут, понимаешь ли. Насвинячили…

Девчонка плачет. Все-таки, наверное, та самая. Все прочие были под зельем, а эта не спала. Вот и сейчас не спит…

Смех замерз на губах. Уступил место слезам. А те — нахлынули, застилая свет…

Тихо, Элгэ. Тихо, прекрати. Тут человеку плохо. Еще хуже, чем тебе. Успокойся, ну. Живо!

Илладийка обернулась. И уже внимательнее вгляделась в плачущую жертву жрецов, древней богини и сумасшедшего императора. Вытащившего весь этот кошмар на свет Творца.

Девчонка плачет. Горько рыдает в песок.

Элгэ со вздохом поднялась на ноги. И, перешагивая через бесчувственные тела и грязные шмотки, поплелась к вздрагивающей на рыхлом песке фигурке. Обнять, погладить по голове, пробормотать что-нибудь успокаивающее. Дать выплакаться не в одиночестве. А то тут нормальных людей-то нет — кроме сбрендивших илладиек и уж много веков как сумасшедших богинь.

Девочка шарахнулась от прикосновения — будто кипятком ошпарили. Целым ведром. Или бочкой.

— Ш-ш-ш, тише, я — женщина…

Будем надеяться, о любительницах дам она не слышала. Или прямо сейчас не вспомнит.

Сдавленно охнув, девчушка подняла на Элгэ глаза. И разревелась еще горше, ткнувшись илладийке в плечо. Покрытое синяками, между прочим.

Впрочем, сама девчонка выглядит не лучше. Конечно — если так выдираться…

— Умри, стерва! Я убью тебя! Дрянь!..

Ну зачем так орать, а? Если уж кидаешься на врага неизвестной силы — так хоть молча. С пяти шагов особенно.

Развернуть, вырвать камень. Ну почему у него не нож, а? Только что протрезвевшие от зелья юные герои должны быть непременно вооружены исключительно ножами! Ну, еще можно — шпагами и набором метательных стилетов. Подобных горе-бойцов распорядители просто обязаны снабжать всем этим перед выходом на арену. Совать им оружие хоть под тунику, хоть в зубы. Или к ноге привязывать.

— Умри…

Зелье он пил вместе со всеми. Но честно хотел перехитрить врагов. А отопью-ка не бокал яда, а полбокала. Вроде, и выхлебал, а вроде — и нет. Вдруг повезет?

В результате, отравился он… то есть опьянел вместе с прочей компанией, а очнулся — первым. (Не считая не засыпавших, разумеется.) И забыв про мирно спящую на теплом…. простите, уже холодном песке случайную возлюбленную, рванул на подвиги.

— Остынь! Если намерен кого-то убивать — начни с Андроника. Или с императора. А можешь — со жрецов. Их тут было много.

— Или с твоего любовника, жрица! — даже с вывернутой назад рукой юноша хрипит храбро.

Готов убить Поппея? Ну точно — герой!

Рваная в трех местах туника — мятая как половая тряпка. Волосы — всклокочены, глаза — безумны. Только пены на губах не хватает. Красавец! А еще говорят об утренней непривлекательности дам. На кавалеров взгляните!

И дамам хоть лица брить не надо. Обычно.

Мягко светит луна, еще мягче — звездная россыпь. Дрыхнут спящие жертвы оргии, дрыгается в хватке Элгэ бодрствующая.

И зубы стучать начинают. У него. Ага, замерз. Или вспомнил, что она — вообще-то ведьма.

— По поводу моего любовника — опоздал, — отрезала илладийка. — И я — такая же жрица, как ты — принц. Так что заткнись и сядь, прижми хвост. Сверкать глазами можешь и дальше, разрешаю. Как и зубками скрежетать.

Девчушка прекратила рыдать, вскинула голову… разглядела парня. И поспешно дернулась назад — к Элгэ. Такого испугаешься!

— Я тебя убью! — прохрипел он.

— Ну всё, мне это надоело! — От увесистой пощечины его голова мотнулась. А на скуле летней вишней налился синяк. Или сливой. Здоровенной такой. — Заткнись и иди домой. Или помоги куда-нибудь труп убрать. Если его найдут — не поздоровится нам всем.

При виде означенного предмета несостоявшийся убийца позеленел, пару раз судорожно сглотнул воздух. И спешно склонился над песочком.

— Я помогу, — вызвалась девчонка. Вполне осмысленно.

Да, она — в шоке. Но вовсе не безумна.

Или еще не всё осознала. Бедняга.

Но в любом случае — так-так. Зелье можно было никому и не давать. Жаль, нельзя убить Поппея еще раз. Может, это возьмет на себя Ичедари?

— Ты — за ноги, я — за плечи, — скомандовала Элгэ. — Взяли!

И куда нести? Угораздило же строителей забабахать Змеев храм прямо в центре Сантэи.

Вдобавок — вот-вот рассветет. И заявятся или жрецы, или чьи-нибудь родственнички. А то — и те, и другие.

Спрятать мертвого Поппея в его собственной усадьбе — и то проще. Если бы Элгэ удалось избавить от него подлунный мир пораньше.

Впрочем, тогда игрища устроил бы кто другой. Это же идея не Кровавого Пса, а императора. Точнее, его покровителей.

Расстается со вчерашним ужином парень, вопросительно смотрит девчонка.

Давай, решай, Элгэ. Ты тут — самая старшая и умная. Даже если годами — ровесница этого «принца». Или вообще младше на полгода-год.

Если Храм охраняется — им конец. Особенно Элгэ. Даже если перебить стражу… Ага, в нынешнем состоянии и без оружия!

И куда потом девать уже десяток трупов, и на кого списывать убийство? На Ичедари? На разгневанного Творца? Лично поразил злой смертью — и осквернителя-язычника, и его стражу.

— За кулисы, — распорядилась илладийка.

Смутно темнеют гладкие деревянные лавки. Колышется ветром призрачно-белоснежный занавес. Из-за такого полагается застенчиво выглядывать привидению. Тени чьей-нибудь невинно пострадавшей души. Вот только все присутствующие души-страдалицы покамест в собственных бренных телах.

Каменные стены, в одну вделан шкаф. Вот так легенды о скелетах в шкафах и возникают, но других подходящих мест здесь нет вообще. Впрочем, если Храм-амфитеатр не охраняется, за телом всегда можно вернуться.

Если… И зачем тогда вообще прятали? Можно было и так удрать.

Разве лишь — чтобы спасти от обвинений в покушении кого-нибудь из бывших «невинных». А их и так прикроют родители.

Только почему-то не прикрыли от арены.

А император по-прежнему жаждет конфискаций. На подкуп плебса и преторианцев.

А тело окоченело и лезть не очень хочет.

Главное — не рассмеяться снова. Успокоиться уже не выйдет. А истеричку не выпустит никто. Решат — спятила. И не так уж сильно ошибутся.

А если еще и напарники что-нибудь отмочат… Девчушка едва успокоилась, парень — и вовсе еще не совсем.

А так хочется — даже не смеяться. Ржать дикой кобылицей. Впору Ичедари. Может, и у богинь бывает долгая истерика? А у бессмертных и вовсе длится веков несколько? Для них же время должно идти иначе… наверное. Даже если они родились смертными.

Надо было уточнить.

Вот и всё. Труп поставлен, шкаф — захлопнут. Можно присесть на лавку — дух перевести. Дрожь в ногах унять.

— Валерия, правильно? — уточнила Элгэ у девушки.

Будем надеяться — не обидится. Титул из дурной головы вылетел напрочь, но сейчас его девчонка сама назовет. От возмущения такой фамильярностью. Да еще и от банджаронки!

— Валерия Лициния Талес, — проснулись в измученном голосе остатки гордости. У Элгэ бы тоже проснулись. Тут у любого…

Одна Лициния среди девушек уже была. Кто придумал давать одному человеку кучу имен, а? Конечно, не Элгэ-Инес-Элене-Кармэн-Маргарите такое говорить, но она хоть представляется кратко. Элгэ — коротко и ясно, как полет стрелы. Жуткая гроздь имен превращает самую красивую и интересную девушку в еще одну знатную куклу — и только. В одну из многих.

Кстати, надо бы Валерию Лицинию во что-нибудь переодеть. Жаль, на песочке валялась лишь одна туника. Впрочем, девчонка ведь и отказаться может. Такая — запросто. Не все готовы рядиться в змеи знают чьи тряпки. Вдобавок — мятые и грязные.

Да и сама Элгэ соображай тогда лучше — еще не факт, что пошла бы на мародерство. Впрочем, нет — голой разгуливать всё равно хуже.

Стоп. Валерия Лициния — та, кого притащили последней. Кто громко отказалась пить зелье.

— Тебе нужно домой, Валерия Лициния, — успокаивающе произнесла илладийка. Хоть девочка и так вроде истерику прекратила. Громкую, во всяком случае. Совместное перетаскивание трупов — способствует. — Пойдем, потребуем плащ у какого-нибудь охранника. Стережет же здесь кто-нибудь выход.

А нет — так тем лучше! Проще жить.

— У меня нет дома.

Опять. Нашла время для гордости. Но с другой стороны Элгэ вновь умудрилась забыть: не всех в родном особняке ждут Алехандро Илладийские или Кармэн Вальданэ. В родителях ведь еще и графы Адоры бывают. Или Валерианы Мальзери. А на худой конец — короли Фредерики и Хуаны Железные.

— Отцу не понравятся события этой ночью?

Менее корявой фразы придумать не получилось.

Аж у самой будто змея проползла по всему телу. Ледяная, скользкая и очень противная. От каждого прикосновения на тошноту тянет. В компанию к тому юноше — на соседнюю кучку песка.

— Это мне не понравилось, — горько усмехнулась девушка. — А моему отцу — очень даже. Иначе бы не отдал меня жрецам. И даже заявил, что мне оказана честь. Передал через мачеху.

— Думаю, у него не было выбора, — мягко возразила Элгэ. — Иначе император казнил бы вас всех. И тебя тоже.

Сейчас она гордо ответит: «Лучше смерть!»

Алехандро Илладэн умер бы на пороге — но не дал забрать дочь. И, возможно, был бы неправ. Дочь никто убивать не собирался, а в случае отказа императору — казнь грозит всей семье. Включая других детей. Увы. Иногда цинизм спасает лучше любви. То самое пресловутое меньшее зло.

Мог ли в такой ситуации даже порядочный отец вступиться за своего ребенка? Алехандро Илладэн, Арно Ильдани или Алексис Зордес — да, а вот кто другой… И даже не стал бы от этого скотиной. Скотиной станет — если начнет потом стыдиться дочери.

— Император вряд ли даже знал о моем существовании, — горькие складки у рта старят девушку вдвое. — Просто мой отец пляшет под дудку мачехи, а мачеха — под дудку Андроника. И вдобавок ненавидит меня. Вот и нашла способ опозорить. Она хотела отдать им и мою сестру, но император запретил использовать для обряда детей младше четырнадцати.

Значит, император тоже скотиной не стал. Законченной, по крайней мере. Или жрецы Ичедари всё же хоть немного уважают ее интересы. Не хотят, чтобы богиня окончательно стошнило от собственного культа.

А вот местный граф Адор у нас объявился, чтоб ему!

— Вам там… помочь?

Господин истребитель жриц. Всё еще зеленоватый и слегка растрепанный и помятый, но смотрит уже осмысленно.

— Мы уже справились, — усмехнулась Элгэ. — Сударь, надеюсь, вам есть, куда идти?

— Домой… — растерянно пробормотал тот. Будто опасается, что туда его теперь не пустят. Или что ему теперь положено не туда.

Вдруг — в дом к новой даме?

Хоть у этого семейные дела в порядке. С его стороны хотя бы.

Впрочем, когда за «гульбу» осуждали юношей?

— В таком случае, сударь, одолжите вашу тунику даме, — Элгэ кивнула на Валерию. — И можете быть свободны.

Парень только сейчас обратил внимание, что рядом — практически нагая девушка. Потому как нежная весенняя зелень его лица сменяется оттенком пурпурной розы. Медленно-медленно.

Забавно, что на Элгэ в прозрачной тряпке он вообще никак не реагировал. Жутко страшная жрица — не женщина. И внешности не имеет.

А Валерии вообще всё равно. Всё еще. Точно — не пришла пока в себя. К счастью.

— Сударыня, — высокий стиль явно заразителен. Не меньше, чем безумие. — А в чём пойду в таком случае я?

— Попросите у стражника плащ — на выходе из амфитеатра. Вам это сделать легче, чем даме. Причем намного. Вы не вызовете столь повышенного интереса к вашей… анатомии.

Хотя с учетом, что мы — в Квирине…

— Но… — парень явно ищет аргументы. Только пока не находит.

Еще бы — после пьяной оргии и лицезрения свежего трупа. (Хотя вряд ли несвежий — предпочтительнее.) А тут еще компания двух не самых некрасивых в Сантэе девиц: одна — голяком, вторая — в шелковой тунике. Золотой, мужской. И, судя по тому, что паренек вдруг резко отвел взгляд — наконец, разглядел и ее. Или перестал считать жрицей. Счел, что она кровью смыла позор неправедного служения?

— Хорошо, пойдем к стражникам все вместе, — вздохнула Элгэ.

А это, кстати, мысль! Больше шансов вырваться живой. Примут за такую же патрицианку из хорошей семьи.

— Потребуем три плаща. Говорить буду я. Но… — охладила она радость парня, — во-первых — тунику ты Валерии все-таки отдай.

Чем бы таким убойным оборвать его колебания?

— Иначе стража не поверит, что ты — дворянин и патриций. Решит, что слуга или раб.

— А во-вторых? — уточнил парень.

— А во-вторых — ни слова, что я — «жрица». Иначе пойдешь под суд как соучастник. Сам же предлагал помочь спрятать труп. Да еще и поубивать высокочтимых жрецов высокочтимой Ичедари.

И не забыть незаметно подмигнуть Валерии. А то еще решит, что «жрица» и ее подставить хочет. Девушка-то не только «предлагала помочь», но еще и весьма активно помогла. Причем — действенно.

Кстати, юмора парень, судя по лицу, не понял. А вот Валерия вдруг улыбнулась. Впервые за всё время. Очнулась или нет, но характер у нее есть.

А теперь — дело за малым. Сойти за местную. В очередной раз — хвала Творцу и природе, что не одарили формами Кармэн. Или совсем уж тощей фигурой северянки. А то квиринки вроде той же Лицинии (которая не Валерия) выглядят более зрелыми. Сантэя — город ранних красоток.

Ладно, может, хоть стража меньше пялиться станет?

5

Как ни странно, но при виде двух девиц в полупрозрачных туниках и совершенно голого парня стражи у входа в амфитеатр совершенно не удивились. И даже язвительными репликами не обменялись. Молча сняли плащи и отдали хорошо повеселившейся золотой молодежи.

Может, еще и посочувствовали. Тоже молча.

Свежий, еще почти ночной воздух охладил лицо. Ласковыми пальцами пробежался по коже, растрепал и без того спутанную смоляную гриву. Будто и не было этой ночи. Будто просто приснился кошмар. А добрый город Сантэя живет по-прежнему. Радуется.

Вон — уже первые торговцы с тележками по улицам засновали. Птички поют.

На повестке дня вопрос: где прятаться? Причем не одной, а в компании юной патрицианки. Не в доме же другого юного патриция… как его там по имени и титулу? Здесь тебе не Эвитан с добрым кардиналом Александром. Предоставившим государственной преступнице не столько тюрьму, сколько убежище.

И зря Элгэ не попыталась после смерти Юстиниана найти приют в доме Его Высокопреосвященства. Тогда ее отпугнула суровость его помощника. Но кто мешал попросить убежища потом — как несчастной вдове, имеющей право на защиту? Как раз тот случай, когда гордость была неуместна. Не зря Кармэн отмечала в воспитаннице черты характера, что когда-нибудь подведут.

А в Сантэе если и есть храмы михаилитов, то вряд ли столь уж влиятельные. И чего здесь точно нет — так это благожелательно настроенных к Элгэ высших иерархов церкви.

Только и выбора не осталось. Лучше михаилиты, чем очередные банджарон. И чем грабить на больших дорогах, зарабатывая на путь в Эвитан. Квирина — страна законов. Могут и поймать.

А еще просто необходимо пристроить Валерию. Не на чердаках же сантэйскую аристократку прятать. Пусть она и не валится в обморок при виде свежеубитых трупов. Всё равно Валерия — не «роза» из «цветника» Кармэн. И уж тем более — не «шиповник», вроде Эсты.

И в Эвитан ее с собой не потащишь. Тут о себе бы позаботиться. И о брате. И о сестре.

Значит, михаилиты. И, будем надеяться, сантэйские братья придерживаются тех же принципов, что и эвитанские. В конце концов, леонардиты — сволочи везде. Потому-то их в Аравинте и нет. И говорят — еще и вБьёрнланде.

Или не ходить? Стены Ордена — еще одна ловушка. Ох, где бы найти место, чтобы спокойно всё обдумать? Змеи, надо было требовать у стражи не только плащ, но и денег «на извозчика»! Пусть потом устроители игрищ возмещают. Им полезно.

— У нашей семьи есть загородная вилла, — вдруг неожиданно изрек товарищ по несчастью.

Повеселел, что теперь топает не в чём мать родила. И трупы больше таскать не надо.

Кстати, что это на него нашло? Неважно. Вилла — однозначно не годится. У юного, наивного патриция есть не слишком юные и уж точно не наивные родители. И уж они-то точно обратятся, куда следует.

Нет, вилла — определенно ловушка.

Но в меньшей степени, чем монастырь.

— Хотите продолжить развлечения? — вдруг разъяренной кошкой прошипела высокородная Валерия. — Благодарю покорно — с меня хватит! Сходите для этого в лупанарий!

Поведение неверное — с учетом, что девицу в ее положении ждет. Купленное замужество, монастырь либо судьба куртизанки. И не так-то просто выбиться в дорогие.

Либо взять ее с собой? К михаилитам или в Эвитан. Точнее, в итоге — всё равно в Эвитан. А дальше — в Вольные Города или в Идалию. Книги, быстроногий конь и свобода. А фехтовать можно научить… если еще не умеет.

Валерии привычны жара и отсутствие снега. И даже змеи.

Content

Ольга Ружникова
Дочь лорда-6. Ветер странствий

Часть 1 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 2 Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10