Дочь лорда-7. В змеином кубле

Часть 1 Обрыв

Глава 1

Аравинт. — Квирина, Сантэя.

1

Ледяная капля приземлилась на лоб, растеклась по лицу, скатилась под плащ. Заставила Грегори окончательно проснуться. И замерзнуть.

Забавно, что в Арганди он спал не меньше семи часов в день. И то не всегда высыпался. А теперь хватает часов четырех.

Вот что значит — холод и свежий воздух. И сырость! А еще — зябкость и тревога.

Грегори рывком заставил себя сесть. Единственное, на что его не хватило, — отбросить плащ. Наоборот — завернулся еще плотнее.

Рядом пошевелился кокон из трех плащей. И высунулась встрепанная головка Арабеллы. Немедленно наморщившая носик — едва на него упала другая капля. Сестра осчастливившей Грегори.

А сверху их еще сколько угодно. И сколько неугодно.

— И когда этот дождь прекратится? — проворчала девушка, поежившись.

И тут же замолкла. Грегори ни разу не брякнул ей: «Сама виновата». Как и Витольд. Но Белла упорно считает, что раз навязалась без приглашения — жаловаться права не имеет.

Шорох и приглушенное ворчание — дождь разбудил Вита. Нет — просыпаться бесшумно их дружную компанию не заставит никакая опасность. Окажись поблизости враги и…

2

По жемчужно-серому небу плывут поросячье-розовые облака. Грязно-поросячье-розовые. И лучше даже не представлять, какой из них хлынет дождь.

Белый! Потому что потолок над Алексисом именно этого противного мелового цвета. И от него замутило резко и неотвратимо.

Юный мидантиец проснулся. С омерзительным вкусом во рту.

Приснится же такое! Сначала какой-то дурацкий арест, потом — раздевалка для приговоренных. А на закуску — горячие, как Пекло, руки Лицинии. Смелой сестренки гордячки Юстинианы.

Горячее море, где ласково-бурные волны перекидывают тебя, как озорной ребенок — мяч…

А потом сразу — серое небо и розовые тучки. И белый потолок — символ не чистоты, а долгожданного пробуждения.

Стоп! Это — не его комната. И почему-то Алексис готов поклясться, что и не особняк дяди.

С кем он вчера пил, и как его сюда занесло? И если с кем-то пил, то неужели прежде не был у этого «кого-то» дома?

Кстати, откуда взялось ощущение совершенно незнакомого места — тоже непонятно. Алексис даже в дядином особняке не в каждую комнату заглядывал, так что…

И почему так и подмывает проверить, не заперта ли дверь? Снаружи.

Может, потому что слишком хорошо помнится арест? И синяки на руках от хватки преторианцев — вот они. Впрочем, их можно было получить и где-нибудь еще. В пьяном-то виде.

Вчерашний визит к Марку приснился или нет? Или приснилось, что Алексис оттуда уехал? И что, он так напился в компании будущего монаха?

В любом случае, это — лучше, чем участвовать с этим же монахом в общей оргии.

Лучше — даже с учетом риска ареста. Какая разница, откуда уволокут в тюрьму? Алексис — не настолько наивен. После того обряда его восвояси живым и здоровым не отпустили бы.

Тем более странно проснуться не в сырой камере на прелой соломе. В обществе голодных крыс. И здоровенных тюремщиков — любителей хорошего мордобоя.

Нормальная постель и… И комната с не зарешеченными окнами. Такого везения не бывает. Разве что заперли на пятом этаже. Это — хуже. Если прыгать — не умрешь, так покалечишься. А спускаться по карнизам… Замутило от одной мысли. Алексис — не обезьяна с Южного Материка и не цирковой акробат.

Бесшумно открывшаяся дверь застала юношу голым. И как раз вынырнувшим из-под одеяла.

Вместо стражи с копьями наперевес на пороге возникла ни много, ни мало — Юстиниана. Только в домашнем (полупрозрачном!) пеньюаре и с разметавшимися по плечам огненными локонами. Алексис прежде и не замечал, какие у нее роскошные волосы! Темнее, чем у сестры. Там — мед, тут — бронза, но…

Зато сейчас отметил — прежде чем юркнуть обратно под спасительную сень одеяла.

Насмешливо фыркнув, юная дева присела у огромного зеркала. А комната вообще больше похожа на дамский будуар, чем на гостевую для кавалеров.

Будуар для кого-нибудь, вроде Юстинианы. Нет, ее сестры. Юсти же будущая монахиня. Только сейчас она на таковую не похожа. Совсем!

Значит, побег пока откладывается. Уж здесь-то Алексиса точно держат не против воли!

Девушка коснулась роскошной гривы черепаховым гребнем — сверкнули рубины инкрустации. Слились со струящейся шелковой бронзой.

Не спеша, расчесывается. Никуда не торопится. Гибкая, роскошная дикая кошка.

Юсти что, издевается? Приснилась Алексису оргия с ее сестрой или нет — это не дает ей права…

Что она вообще здесь делает? А он сам что, уже превратился в невидимку? Или Алексис еще не проснулся, и это — просто продолжение бреда? Если он вообще не допился до белой горячки!

— Можешь продолжить одеваться, — невозмутимо изрекла девушка. Небрежным жестом поправляя сползший с точеного плечика пеньюар.

А ничего!

Алексис нервно (и неподобающе!) сглотнул слюну (вчерашнего мало, что ли⁈) и поспешно отвел глаза.

Что она сказала? Продолжать? Да он и начать не успел! Потому как кое-кто явился без стука.

Почему у гостя вообще комната без засовов?

А задвинул бы он их — прямо во сне? Или в бреду?

— Прекрати смущаться, как воспитанная в монастыре девица, — насмешливо фыркнула Юстиниана.

Чужой дом, похмелье, бредовый то ли сон, то ли явь. Дамский будуар, черепаховый гребень. А на закуску — полуголая красотка-монашка. Расскажешь — не поверят.

— Кстати, о девицах! — ухватился за спасительную фразу юный мидантиец. Отчаянно разглядывая цветочки на гобелене (розовенькие, как те тучки). И борясь с желанием оглянуться на юную (полуодетую!) нахалку. — Разве девицам не полагается скромность?

— Неважно, что полагается девицам. Я к ним не отношусь. Кроме того, это — моя комната. И вылезай наконец в подзвездный мир. Во-первых — я не смотрю. А во-вторых — всё, что мне требовалось, я уже прекрасно разглядела вчера.

— Что? Когда? Как? — Алексис пристыженно замолк. Чтобы тут же вскинуться вновь:

— Ты помогала меня раздевать⁈

Вопрос — глупее не придумаешь. Но, может, всё еще не так страшно?

— Нет, с этим ты справился сам, — безжалостно усмехнулась Юстиниана. На сей раз она всё же обернулась. И в упор уставилась на Алексиса. К счастью, успевшего выглянуть из-под шелковой защиты только до пояса. — И даже мне помог…

— Ты помогала сестре? — уцепился за соломинку безвозвратно тонущий в новостях мидантиец.

— Моей сестре — четырнадцать, идиот, — устало отмахнулась Юстиниана.

Что⁈

— А мне показалась старше, — брякнул юноша.

— Кончай придуриваться. Я понимаю, у тебя не хватило ума отличить одну девицу от другой, но сейчас-то — хватит ломать комедию. Мы больше не на арене.

Роскошная спальня, роскошный бордовый шелк, роскошная полуобнаженная красотка. Потрясающие бронзовые локоны. И как же хочется оказаться подальше'! От всего этого великолепия…

— Зачем ты?.. Как?..

— «Зачем» — ты уже должен был понять. Даже ты. И «как» — тоже. Мужчины — редкие болваны. Перекрась волосы — и одна девушка неотличима от другой.

Ледяные невидимые пальцы ползут по спине.

Да чем его вообще так напугала Юстиниана? Напугала… Пугает и сейчас! Неужели лучше оказаться на арене с четырнадцатилетней девочкой? Он едва избежал мерзопакостнейшей опасности стать скотиной — или выдать себя отказом. Так почему нет облегчения? Дурак ты, Алексис…

И что теперь делать? С собой, с этой девушкой? До арены собиравшейся в монастырь.

— Одевайся уже, наконец, — усмехнулась юная дева. Недавно куда-то там собиравшаяся. — Я отвернусь. Завтрак ждет, священник — тоже.

— Священник? Исповедовать, что ли? — опешил мидантиец.

Перед смертью? Да нет, не при нынешних обстоятельствах.

А зачем тогда сначала завтрак?

И искренне хочется испытать хоть что-то к этой женщине. Алексис же провел с нею ночь. Но стоит вспомнить зеркальные омуты глаз и беспамятство, как отбивает даже похоть. Временами.

А еще не удается вспомнить что-то очень важное. Змеев обряд отшиб последние мозги!

И почему Алексис не женился на той вдове? Сейчас бы…

— Исповедоваться бы не помешало, но некогда. Ты слишком долго спал. — Усмешка с ее лица сходить явно не собирается. — Поэтому сначала венчание, а уж потом решай все свои дела с церковью и исповедями самостоятельно.

— Венчание? Кто-то женится?

— Ты окончательно лишился мозгов? — почти равнодушно поинтересовалась Юстиниана. — Женимся мы. С тобой.

Это еще что за бред? Позаковыристее предыдущих.

При виде его лица квиринка рассмеялась. Уже теплее:

— А ты как думал? Тащишь в постель… точнее, на песок девушку из порядочной семьи, а потом — бежать? Не выйдет. Успокойся — все семьи между собой заранее договорились. Просто тебя известить недосуг было. Сегодня в церкви обвенчают сразу семь пар.

Семь. Было бы восемь — если включить квиринского генерала и банджаронскую ведьму. Вот он обрадовался бы…

А как же Валерия⁈ Она ведь тоже… Проклятье, за всем этим Алексис умудрился забыть о кузине!

— Мы должны вернуться за Валерией. Она осталась там…

— Не думаю, что там еще кто-то остался. Всех должны были забрать давным-давно. И если уж проснулся ты, то остальные — тем более. Все давно опохмелились и готовы к новой жизни.

— То есть Валерию я увижу только в церкви? На этом дурацком групповом венчании?

— Не увидишь.

— Что? — опешил мидантиец. — Ее… Что вы с ней сделали⁈ — рванулся он с кровати.

— Ого, надоело стыдиться? Кругом заговор и враги! Герой рвется в бой! Да оденься же уже, наконец! — фыркнула Юстиниана.

Не испугалась ни на миг. И явно готова дать отпор. В другое время она даже показалась бы желанной. Все-таки Алексису всегда нравились рыжие!

— Ты забыл или к тому времени уже вообще не соображал ни змеи? Так вроде ничего не нахлебался — иначе б не вел себя там, как полный идиот. В паре с Валерией был Марк Юлий Лаэрон.

Судьба любит издеваться. Валерия получила то, о чём мечтала. Но вряд ли так, как мечтала. Бедная кузина…

— Она отказалась выходить за него? — догадался мидантиец.

Бедная кузина!

— Да кто ее спрашивал? — поморщилась… его будущая жена. — Марк — осужденный преступник. Какой отец отдаст за него дочь?

— Меня, между прочим, видели в его доме. И, возможно, арестуют следующим, — злорадно полез к змеям на рога Алексис.

— Ты даром никому не нужен, — успокоила Юстиниана. — Кроме меня. И потом — в моей семье распоряжается не отец.

В семье Валерии — тоже нет. К сожалению. И даже не сама мачеха.

— Где сейчас моя кузина? — мидантиец устало присел обратно на кровать.

А еще он всё еще не одет, но теперь уж прикрываться точно глупо. Это — единственное, в чём его невеста права. Она его видела не только «в деле», но еще и в беспамятстве. Голым и бесчувственным. Хорошо если еще слюни не пускал… а потом до кучи не храпел. Брр!

— Понятия не имею, Алексис. — На ее лице даже отобразилась тень сочувствия. — Скорее всего, в доме отца. Все родители должны были забрать отпрысков еще часа два назад. Сейчас готовят к брачному обряду. Уговаривают, слезы вытирают, одевают.

В доме отца. Где мачеха ее теперь затравит. Затравила бы — даже не окажись Валерия единственной девушкой, чей позор не прикроет замужество.

Списки тоже составлял Андроник. А «тетушка» подзуживала, заглядывая за плечо. Голое. Заедая корзиночкой с кремом.

Кажется, на альковные игры Алексиса теперь потянет еще нескоро. Как и на корзиночки.

— Ладно, — вздохнул он. — Если ты готова выйти даже за преступника — только бы не тащиться в свой монастырь… тогда пошли.

Нет, точно — надо было соглашаться в Мидантии на вдову. Обстоятельства — ничуть не лучше, зато жил бы сейчас на родине.

Никакой Сантэи, никакой арены, никаких фанатично орущих жрецов в аспидных балахонах. Не было бы даже Гелиополиса. И дяди — Мидантийского Скорпиона.

Сейчас Алексис пил бы вино в собственном поместье и собирался на охоту… или к соседям на обед. И мать с отцом — всего в дне пути.

Конечно, братья у жены — неидеальные. Но куда им против родимого дядюшки — того, что Скорпион? Или императора Аврелиана со жрецами.

— Кстати, раз уж все «отпрыски» доставлены по домам — почему я оказался в гостях? Чтобы не сбежал? — не сдержал ехидства Алексис.

— А у тебя в Сантэе есть дом? — парировала Юстиниана. — Может, еще и родители?

Крыть нечем. Хотя…

— Ты говорила, мою кузину заберет ее отец. Я — его родной племянник.

— Нужен ты ему — с учетом подозрительных знакомств с семейством Лаэронов! — фыркнула будущая нежная супруга. — Сам же минуту назад козырял.

Замечательно. Влюбилась в государственного преступника Валерия, а подозрительными знакомствами обзавелся в итоге Алексис.

— Юстиниана, — сдаваясь, вздохнул он, — хорошо, я женюсь на тебе. Но потом я должен вернуться в дом дяди. Там — моя кузина, и я должен узнать, всё ли с ней в порядке. Это мой долг, понимаешь?

И хоть что-то настоящее, за что еще можно уцепиться в провалившемся в Бездну мире.

— Я запомнила твою кузину! — вновь фыркнула Юстиниана. — Воинственная девица. Если не потеряла рассудок, — пугающе посерьезнела несостоявшаяся монахиня, — то всё прочее перенесет нормально.

«Если не потеряла рассудок». Что-то такое Юсти упоминала и вчера. Что-то, что теперь толком не вспоминается…

— Кстати, откуда ты это взяла? Ну, про сумасшествие? Тебе кто-то рассказал? Те ведьмы?

— Кто-то! Жрецы собственной персоной. Ты не забыл, куда я собиралась до арены?

— В монастырь… — растерянно пробормотал мидантиец.

— Ты забыл спросить, в какой. Я — послушница Храма Ичедари. Практически закончившая обучение. Готовая жрица.

Хорошо, что Алексис уже сидел. Еще бы, падая, ударился о какой-нибудь острый угол…

3

— Назад! — пробормотала Элгэ, поспешно уволакивая новоявленную подругу обратно за угол. За ближайший.

А то их тут на узкой улочке…

— Что случилось? — не поняла Валерия. — Это же банджарон.

— Вот именно! — буркнула илладийка.

— Но разве у них нельзя укрыться? Разве банджарон не принимают всех?

Еще одна. Попадись Элгэ тот, кто первым такое придумал… Ведь наверняка же не Ленн.

— Это — такая же легенда, как и то, что раньше все люди были великаны, а женщины — красавицы.

— А разве — нет?

Угу. А потом — выродились. Вследствие падения нравов и забвения заветов отцов.

— Нет. Люди жили в мрачных, сырых каменных замках. С узкими окнами, куда голову не высунешь. Дрались на тяжелых двуручных мечах. И, извини, мылись раз в год. В лучшем случае.

— Так это только в Ритэйне и Ланцуа, — распахнула прекрасные глаза Валерия. — А в Квирине мылись всегда. Каждый день. В море купались. И не жили в мрачных, грязных замках.

— Правильно, вы когда-то вообще в хижинах жили. С земляным полом. Даже императоры. Пасли скот и гордились, что народ сельских жителей! — фыркнула Элгэ. Предпочтя не уточнять, где тогда жили илладийцы. И в каком состоянии. — Думаешь, зря императоры носят титул «пастырь народа»? И это считается вашим золотым веком. Ты думаешь, красавицы и великаны пасли скот на тех зеленых лужках? А заодно цветочки там нюхали?

— Нет, не думаю, — грустно вздохнула квиринка, — но хочется думать. Раз уж сейчас всё так паршиво — может, хоть прежде было нормально?

С полдесятка банджаронок гурьбой шествуют по улице. Прямо по центру. Не спеша. Струятся юбки, осенним пламенем горят алые блузки с низким вырезом. Летят по ветру гривы свободно ниспадающих аспидных волос. Стекают по плечам платки — узкие, как ленты.

Красавицы. Фальшивая свобода. И ни одного знакомого лица — что особенно радует.

Ни одного, кроме Дикарки… Эстелы Триэнн!

— Эста! — Элгэ змеей выскользнула из-за угла.

Валерия уставилась совсем уж непонимающе. Явно отчаялась понять логику столь странной товарки по несчастью. И не одна она. До Валериана Мальзери ей в этом далеко. И, увы, до Тиана…

— Это — свои банджарон, — на ходу объяснила илладийка. — Моя подруга, в частности.

— Свои-свои! — улыбнулась Эста. — А вот что ты здесь делаешь? И кто с тобой?

Непосредственность Эстелы Элгэ даже нравилась, но не сейчас. Сложно представить, как отреагирует квиринская патрицианка на «кто с тобой?» Все-таки Валерия — не героиня Артура Ленна, рухнувшая с высот Света на дно Пляшущего Двора. И прекрасно там себя чувствующая. В реальной жизни дворяне на обращение «ты» вскидываются не хуже, чем на удар кнутом.

— Валерия Лициния Талес, — представилась девушка сама. Не посрамив Ленновских героинь. — А вы — банджарон?

— А я — банджарон. И мы с твоей подругой знакомы по…

— Табору, где вместе выросли, — торопливо пояснила Элгэ. — С рождения.

— Именно, — подмигнула Эста, но глаза не смеются. — Я думаю, об этом лучше поговорить в нашем таборе. В том, где я странствую сейчас.

Ловушка? Ну и змеи с ней!

Дядя Валериан дядей Валерианом, а граф Адор — графом Адором. Но если теперь предаст еще и Эста, с кем действительно вместе выросли (пусть и не в таборе), — значит, этот мир точно покатился к Темному. И гори уж тогда всё черным пламенем Бездны!

А Элгэ в любом случае слишком устала, чтобы брыкаться дальше.

4

Из ванны Алексис вылез обновленным. И… хорошо всё обдумавшим. Без назойливого присутствия будущей жены.

Нет, знал бы раньше — точно женился бы на той вдове. Ей лет-то было всего… двадцать пять, кажется. А не пришлось бы бегать из страны в страну — избежал бы знакомства с дядюшкой Мидантийским Скорпионом и квиринскими патрициями. И уж точно — случки на арене!

Да и братья жены с их дубовыми кулаками — точно приятнее омерзительных жрецов в черных балахонах.

Только поздно сожалеть — как и обо всём прочем. Пышнотелая вдова уплыла в прошлое вместе с родным домом. Ее зачеркнул еще Мидантийский Скорпион. Ну кто понес Алексиса в Гелиополис, а?

Вопрос: зачем нынешняя свадьба нужна ему самому? Зачем жениться на Юстиниане? Будь она до арены невинной овечкой — тогда да, понятно. Но стать просто игрушкой капризной девицы… Вдобавок, жрицы какого-то жуткого культа!

Юстиниане в любом случае не светят одиночество и слезы. И потом — лучше не думать, сколько у Алексиса предшественников. И последователей…

И куда бежать? К дяде? Квиринскому, вестимо. Но окажет ли тот покровительство в подобном вопросе? От арены же не спас.

Да и подозрительные знакомства с Марком — опять же. Юстиниана сказала слишком много правды, чтобы считать, будто именно о Лаэронах — ложь.

Обратно в Мидантию? Во-первых — до границы не меньше трех недель пути. А во-вторых — там-то кто поможет?

Да и куда — в Мидантию? К Барсу в клыки? К Скорпиону в жвалы?

Хоть ужом извернись — прибежал ты уже, Алексис. Дальше некуда.

Разве что еще к корсарам на Элевтерис. Или в Призрачный Двор. О, еще можно в табор к банджарон. Или в Вольные Города. Только… зачем и кому Алексис там нужен? Что он умеет, чтобы пригодиться корсарам или банджарон кем-то, кроме раба?

Алексис Стантис Марэас способен удрать только к родне под крыло. Вот только родня — не бесконечна.

Правда, как подумаешь о Юстиниане, жрецах и Сантэе — волком взвоешь. А ноги уже сами понесут куда угодно. Хоть в никуда и ни к кому.

Правда, здесь мешает еще кое-что. К обоим дядям Алексис приехал бедным, но не нищим. А под этой гостеприимной крышей он очнулся не просто нищим — голым.

— Юстиниана, а зачем таким, как ты, вообще законный брак? — не выдержал мидантиец. — Чтобы скрыть, что вы — жрицы? А ты не думаешь, что это несправедливо по отношению ко мне? Использовать, как прикрытие? А если я уже люблю кого-то другого? И меня уже любят? Тогда как?

— А если я от тебя уже беременна, Алексис? — передразнила Юстиниана. — Тогда как? Ты об этом подумал?

— Вряд ли.

Если что — спасет дядя или нет? В конце концов, арена — это воля императора. Тут ничего не попишешь. Но с какой стати патрицию Талесу отдавать родного племянника какой-то чужой семье — вдруг непременно решившей заполучить в зятья именно его? Пусть дядя во избежание скандала мигом выставит из дома, но уж денег-то тайком даст.

— Ты же не беременела до сих пор.

— До сих пор? — Темные брови девушки сошлись в одну линию.

А хороши они — хороши, заразы! Красоту Юсти Алексис еще до арены отмечал. До того, как узнал, что девица — змеиная ведьма. Впрочем, даже несмотря на это — пожалуй, от повторения прошлой ночи он бы не отказался. Учитывая, что толком ее не запомнил. А от того, что девушка — отнюдь не уродина, вдвойне обидно.

Но жениться… к этому Алексис определенно не готов. А Юстиниана еще определеннее не годится в жены.

— Я пока еще не научилась беременеть с помощью ветра или солнечного света, сударь. Если, конечно, речь не идет о солнце на стенах — так хорошо знакомых нам обоим.

До чего же ехиден ее тон! И при этом ничуть не портит. Некоторым женщинам идет гнев. Валерии и Гизеле — тоже. А вот той вдове — нет.

И как же роскошны эти волосы! Львиная грива. Интересно, бывают столь ехидные львицы?

— Юстиниана, но… Ты уверена, что галантно напоминать даме о ее былых увлечениях?

— Понятия не имею — я выросла при Храме! — отрезала девушка.

— Тем более. В храме любви у вас было предостаточно возможностей… — Алексис осекся.

Как вдруг неприятна сама мысль, что эту красивую, яркую девушку — пусть даже столь чужую, непонятную и во многом пугающую — обнимали еще чьи-то руки. И не одни. Как он сам — прошлой ночью…

Юстиниана расхохоталась. Не весело и заразительно, как Валерия, а словно копируя Гизелу — Мидантийскую Пантеру. Та же ирония и оттенок горечи — столь оскорбительный для собеседника. Будто его считают совсем уж дураком.

Хуже. Полным идиотом.

— Алексис, то, что ты совершенно ничего не знаешь ни о Храме, ни об обычаях Ичедари, — полбеды. Но что можно сказать о мужчине, не способном отличить многоопытную жрицу любви от девственницы? Спросить бы у тебя, все мужчины таковы или только ты? Так ведь ты наверняка и этого не знаешь…

Она что, смеется над ним. Ну да — конечно. Но и над собой — тоже.

— Вы… ты серьезно?

Алексис, конечно, читал только Томаса Ларуа и Артура Ленна. Но если Юстиниана не врет…

Юный мидантиец поспешно отвернулся, чувствуя, что густо краснеет. Змеи, он-то точно вел себя совсем не как герои Ларуа! О какой-то там осторожности речь вообще не шла… Алексис и чувствовал себя так, будто рядом… Гизела Мидантийская, не меньше. Та, что многоопытнее всех вдов, вместе взятых. Любого возраста.

Конечно, Юстиниана ничем не похожа на деву из романов. Рядом с ней и озорница Валерия — тихая, домашняя скромница.

Валерия!

Если он обязан жениться — женится, змеи со всем этим! Никто же не помешает им с Юсти жить в разных комнатах. Или даже в разных крыльях дома. Это всё — не проблема.

А вот Валерию действительно нужно спасать! Что там сказала Юстиниана? Ее не выдадут замуж вместе с прочими? Эх, не окажись Алексис участником этой змеевой случки — мог бы жениться на кузине сам.

А теперь — нет. Не двоеженцем же становиться. Обычаи Ичедари-то это, может, и дозволяют, но Валерия верит в Творца. И законы Квирины — тоже. Пока еще.

Если, конечно, именно с этой ночи всё не изменено. Лично императором Аврелианом. Неофиты культа — они такие.

Кстати, а кто по верованиям этой змеиной Богини Творец Всего Сущего? Какая-нибудь здоровущая змеюга — то ли женского, то ли мужского пола? Ладно, спросить это у будущей супруги время еще найдется. У них теперь впереди аж сколько-то лет в одной тюрьме… доме.

Но вот разные камеры — это все-таки мысль.

— Мы не опоздаем? — обреченно спросил Алексис.

Глава 2

Квирина, Сантэя.

1

— Элгэ! Элгэ, проснись! — жесткая рука трясет за плечо.

Вцепиться в горло, перекатиться, занести кинжал…

— Ошалела⁈

Ветер колышет потолок, скачут тени от факелов. Бросают блики на лицо Эсты. Эстелы Триэнн, а не уже мертвого Поппея Августа.

Эсты — и еще кого-то, за ее спиной.

Стоп, это — просто тень. А зловещей ее делает ночь, факелы и былая опасность. И собственное подступающее безумие.

Вернулось, не запоздало. Хоть сотню зелий выпей — не спасет.

— Очнулась?

— Я не в обмороке! — отрезала илладийка.

Хотя стоит честно признать — на грани. Бросает то в жар, то в холод. Озноб пробирает прямо сквозь ледяной пот.

Не хватало еще простудиться. Или застудить едва зажившие раны. Опровергнуть таборные слухи о ее неуязвимости.

— Прости, Элгэ, — Эста усмехается, но опять одними губами. А лицо по-прежнему встревожено. — Но у меня были все основания испугаться, что с тобой — то же, что с Валерией Талес.

— Не совсем то, — мрачно буркнула Элгэ, заворачиваясь в третий по счету плащ. В этом таборе — даже чистый.

Перед не выспавшимися глазами пляшут красные мухи. И они же жужжат в ушах.

— Элгэ, я имею в виду, что Валерия — действительно в обмороке. И приходить в себя не собирается. А еще мне этот обморок очень не нравится, Элгэ.

Зелье! Зелье, что они пили…

Стоп! Валерия ничего не пила.

Поппей говорил о безумии. А девушка не сошла с ума. И Элгэ решила, что всё обошлось.

А оно не обошлось. Почему ничего никогда не обходится? Хоть иногда — для разнообразия?

— Что говорит знахарка табора?

Странно, что голова еще что-то соображает. Учитывая, что в ней вовсю вертится раскаленный шипастый шар. А в глаза сыпанули каленого в той же печи песка.

— Расписывается в собственном бессилии! — Эста так резка вовсе не со зла. Она вообще никогда не отличалась сдержанностью. — Сказала, ей не справиться с темными силами какой-то черной богини с дурацким восточным именем!

— Ичедари?

— Примерно так.

Хороша банджарон, слыхом не слышавшая о том, что у Азы и обычной девчонки-патрицианки от зубов отскакивало. С другой стороны, патрицианка может быть не обычной, а сектанткой в четвертом поколении. А Аза, возможно, единственная в таборе, кто что-то об этой богине знал.

Не всем же Ичедари лично в кошмарах является. Кому-то — только оборотень Джек.

— Нужна Аза, — пробормотала Элгэ. Именно пробормотала. Потому что Эстела аж склонилась к ней, прислушиваясь. — Она точно знает, что это за богиня. И даже немного сильна в ее личной биографии.

— Аза — из твоего табора? Единственной нашей Азе пять лет, а еще одной из соседнего — одиннадцать.

«Твоего». Да, Элгэ, теперь у тебя собственный табор.

— Аза — из моего. Бывшего. Но сейчас она в доме патриция Поппея Августа по кличке Кровавый Пес. — Элгэ чуть не сказала «покойного», но вовремя схватила себя за язык. Его смерть они с Валерией решили скрыть от всех. И от Эсты — тоже. — Она и еще одна банджарон, Риста.

— Значит, нам нужно добыть банджарон из особняка одного из первых вельмож Сантэи? — присвистнула Эстела.

— Если хотим спасти Валерию.

— Ваш табор сможет прийти к нам на помощь?

Если Эста хочет вывести Элгэ на чистую воду — всё делает правильно.

— Наш табор и выдал нас Поппею — если я ничего не путаю, — зло усмехнулась илладийка.

— И всё же к ним стоит обратиться. Не волнуйся, это я сделаю сама. Тебе в любом случае нужен отдых. Ты еле сидишь. Вот-вот сама рухнешь.

Настоящая или поддельная тревога в глазах подруги? Не разобрать.

Элгэ устало опустилась обратно на плащи. Мягкие. И даже чистые.

— В Бездне отдохну. Я иду с тобой. Только… чуть-чуть полежу.

Холодно. И жарко. А стены палатки вдруг завертелись кругами и вспыхнули темной радугой. И сотней зловещих теней. Эста — одна, а теней и призраков — целый хоровод. Аж глаза режет…

Прикрыть их — всего на миг. Лишь миг — в обществе пляшущих красных демонят.

Впрочем, на Элгэ они не смотрят. Бывшая герцогиня не нужна больше никому. Даже красным демонам — от кого рябит в и так больных глазах…

— Выпей! — алоглазый, багрововласый рогатый танцор протягивает чашу. — Выпей, может, выйдет толк…[1]

— Был волчонок — станет волк… — невесть откуда всплыло в памяти.

— Выпей, Элгэ.

За спинами рогатых слуг Темного — Ичедари с печальными глазами. Та, что танцует и смеется с всё той же улыбкой на губах. Застывавшей веками.

Она танцует в хороводе кружащихся змей. Десятке роковых качающихся столбиков.

Танцует — и протягивает пенящийся кубок. Что в нем — кровь? Темное вино? Смесь?

— Ичедари, я не хочу… Я — не с тобой!

— Ты со мной, — печально улыбается она. — Выпей, Элгэ. Ты со мной — или с ними.

Это с кем? И почему к этим «ним» совершенно не тянет? Даже меньше, чем к покойному Юстиниану. В его покойной ипостаси.

— Я — сама по себе, — с трудом удается выдавить.

— Так не бывает. — Грустный взгляд, грустная улыбка, еще грустнее — смех. — Выпей, Элгэ…

— Нет.

2

— Выпей, Элгэ.

Все-таки лишилась чувств. И, похоже — надолго.

Смуглое немолодое лицо. Ни застывшей улыбки, ни вековой печали. Никаких красных демонов и змеиной пляски.

И сама банджарон, слава Творцу, не танцует, а стоит у постели Элгэ. У груды мятых плащей. Тех, что чистые.

Стоит и протягивает чашу с чем-то малоприятным на вид. И это — единственное, чем странный сон похож на реальность.

— Выпей, Элгэ.

А куда деваться? Разве что обратно в обморок. К Ичедари и алым демонам.

И пить там придется тоже.

— Ладно, — девушка осторожно приняла чашу. Круглую, глиняную… с непонятной пестрой росписью.

Только бы руки не дрогнули. Или хоть Эста с ворожеей этого не заметили.

Что же тут все-таки за знаки? Древняя руническая письменность? Клинопись с чудом уцелевших табличек давно исчезнувших стран? Тех, что сметены с лица подлунного мира еще до рождения Квирины.

А питье — действительно горькое. Почти как жизнь. Зато в голове яснеет. А раскаленный шар остывает и прекращает плясать. Хорошо бы — надолго. В «навсегда» уже даже не верится…

— Вы нашли Азу? Как Валерия?

Голос хрипит. Почти как после той пули в груди.

Только что не так больно.

— Валерия — плохо, — качнула головой старуха. Впрочем, Азы она моложе на поколение. — За Азой без тебя не ходили. Ты можешь слышать и говорить, Элгэ из рода Илладэн?

— Более-менее, — усмехнулась она.

Ноги всё еще вряд ли удержат. Но ведь можно пока и не вставать. А там, глядишь, чудо-зелье подействует и дальше.

— Что еще произошло на арене Храма Солнца? Кроме того, что ты поведала Звезде, Элгэ Илладэн?

— Ты о том, что мы с Азой варили зелье? Или что Валерия Талес его не пила?

— О том, что патриций Поппей Нероний Август с почетным прозвищем Кровавый Пес найден мертвым в шкафу. За кулисами арены. Его особняк ныне охраняют преторианцы. Аза — действительно там. И как ты и сказала: вместе с еще одной банджарон, Ристой. И нам ее оттуда не вызволить — даже если все таборы Сантэи в кои-то веки объединятся…

Чудесная новость, «Элгэ из рода Илладэн». Ты — просто дура. Истеричная дура, не придумавшая другого места, кроме стенного шкафа. Проще было бросить Поппея посреди арены! Глядишь — и в самом деле решили бы, что богиня покарала. Личным вмешательством в дела смертных.

— … а уж с помощью одного табора Азы мы не справились бы точно. Даже если бы они нам помогли…

Даже если бы не были так злы на некую илладийку. А заодно и на Ристу.

И так продажны и трусливы.

— А они уже отказали, — подвела итог Элгэ.

Эсте еще простительна подобная наивность. Но пожилой женщине? Выросшей в таборе?

— Ты не виновата, — с жалостью глядя на илладийку, проговорила старуха. С жалостью? — Я это понимаю. Ты не знала…

— Не знала — о чём?

— Не знала законов страны, где оказалась. По древнему указу еще Аврелиана Первого за насильственную смерть квиринского патриция (если это случилось не на войне) отвечают головой все его рабы, вольноотпущенники и семья убийцы. Равно как и все рабы и вольноотпущенники убийцы. Если, конечно, он — сам не патриций.

Что за дикость, Темный и все змеи его⁈ И Танцующая Ичедари в придачу! Подобное возможно лишь во времена того самого Аврелиана Затертого…

Да и то — слишком дико. Змеи побери, да такого даже «дядюшка Гуго» не устраивал! И Валериан Мальзери с графом Адором.

— При чём здесь вольноотпущенники? — ухватилась за второстепенный вопрос Элгэ.

— Ни при чём. Вольноотпущенники — под вопросом, согласно декрету Камилла Третьего Варрона еще сто шестьдесят девять лет назад. Будь Поппей убит в собственном доме — вольноотпущенники ответили бы за то, что не уберегли господина. Но раз он окочурился в Храме — их, скорее всего, пощадят. В отличие от рабов. А также табора Азы и ее самой. И Ристы, конечно.

— А табор с какой… — илладийка осеклась.

— Потому что главная подозреваемая — юная красавица-банджарон из табора. Объявленная Поппеем его рабыней и выведенная на арену в качестве «жрицы». И не оценившая такой чести.

— Будет разборчивее в рабынях! — процедила Элгэ.

— Несомненно — в Бездне Вечного Льда и Пламени. Если в число мучений там входят рабыни.

Багровые факелы, дикая усталость, чужое осуждение.

— Чего ты хочешь? — по-волчьи оскалилась илладийка. — Чтобы я пошла и сдалась властям? Смею тебе напомнить, по законам Замшелого Юлиана Первого (раз уж эти дикари их всё еще придерживаются) — ничьей казни это не отменит.

— Ты знала законы… — мертвым голосом проговорила старуха.

— Я изучала историю Древней Квирины. Просто не знала, что Квирина — всё еще Древняя.

— Перестань, Элгэ, — впервые за всё время вмешалась Эста. Раньше она была нетерпеливее. И не такой уважительной к старшим. В детстве юная Триэнн нарушала все возможные правила приличия, а Элгэ Илладэн казалась благоразумной. — Тебя никто не пытается обвинять.

Правда?

— И Мудрейшую интересует не это, поверь.

Элгэ в гробу видела называть кого-то «Мудрейшей». Возраст — еще отнюдь не символ хоть одного приличного качества.

Но старуха, как может, помогает Валерии.

— Дело не в смерти Кровавого Пса. И не в том, кто и почему его убил. И даже не в Валерии Талес.

Мрачный шатер, непроницаемый взгляд старухи, чем-то похожей на Азу. Странно — сразу Элгэ этого не заметила. И, кажется, Мудрейшая — старше, чем сначала показалась.

— Что там еще случилось? Кроме смерти Поппея и массовой оргии?

Глаза знахарки — как два черных огня. Колючих.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, что имею в виду, — без улыбки и даже усмешки изрекла банджарон. Слишком серьезно. Воистину — Мудрейшая. — Знаю лишь, что из-за этого случилось в Сантэе. В движение пришли такие силы, что не нам остановить. И я хочу знать, почему это произошло. Любому хочется знать, почему он скоро умрет, ты не находишь? Умрет вместе с детьми и внуками. Так что — отвечай!

3

Часовня патрициев Флавионов — ненамного больше домовой церкви в родном поместье. И явственнее всего сейчас — ощущение соленых огурцов. Битком набитых в тесную кадушку.

Неужели не нашлось церквушки побольше? Где столько пар разом не займут всё помещение?

Немудрено, что Алексис не сразу заметил: здесь не все участники вчерашнего действа. Не заметил — пока не поймал грустный взгляд из-под алой кружевной вуали. Эта девочка-невеста — единственная, кто оказался здесь без жениха. Не считая отсутствующей Валерии, разумеется. Но ту хоть вообще не пригласили.

Алексис с трудом поборол желание высказать всё, что думает о парочке девиц — на чьих лицах злорадство под сочувствием проступает столь явно. Так и хочется предложить им выпить кислого красного вина — для правдоподобия. Очень дешевого и очень кислого. Из мелкого недозрелого винограда.

Этим патрицианкам самим не слишком-то повезло. Но рядом есть та, кому не везет больше. Ура!

Что за паршивая человеческая черта — радоваться чужим несчастьям?

— Подожди, дорогой, — без тени тепла, но с иронией попросила Юстиниана.

И решительно направилась к одиночке. Не одна, а с еще какой-то девушкой. По пути довольно невежливо «случайно» толкнув ближайшую злорадствующую.

Вместе с помощницей они увели невезучую невесту в церковный притвор. Утешать. Говорить, что ее жених просто опаздывает. Алексис это расслышал краем уха. Причем в голосе Юстинианы не уловил ни намека на злорадство. В воспитанной в змеином храме жрице человечности больше, чем в нежных, чувствительных девах, выросших в родных домах у ласковых матерей.

И почему Алексис не женился на той вдове, а?

А еще просто здорово, что его невеста — не одна из этих подколодных гадюк.

Вернулась Юстиниана вместе со второй девушкой не раньше, чем через четверть часа. Под недовольный шелест платьев. И сдержанное, но нарастающее шипение других юных прелестниц.

Очевидно, до смерти боятся, что за это время их женихи опомнятся и тоже дадут деру. Не все же они — осторожные трусы вроде Алексиса. Вдруг есть готовые хоть к элевтерским корсарам, хоть в таинственный Мэнд? А то и за море — к пирамидам и пескам Хеметис? Или в заморский, полулегендарный Ганг?

Голос священника — тих и малоразборчив. То ли бедняга от природы волновался всегда, то ли шокирован таким поводом для венчания. А может, это и вовсе его первый свадебный обряд. И сейчас этот застенчивый юноша на Алексисе учится женить.

Когда всё закончилось, мидантиец с трудом в это поверил. А еще меньше — что сейчас всё и завершится.

Слава Творцу, Алексис хоть ни в кого не влюблен, чтобы так уж сожалеть об утраченной свободе. Он даже не слишком верит в загробное проклятие. За женитьбу на жрице змеиного культа.

Но вот что теперь дом станут частенько навещать друзья семьи — в лице чернобалахонников…

Впрочем, возможно, Алексису недолго придется терпеть их общество. Вдруг Храм гораздо больше устроит воспитанница оного культа в качестве вдовы? Причем, вполне возможно — черной. Под цвет одежд.

Ну всё — Алексис честно выполнил, что от него требовали. Он вообще все последние сутки только и делал, что исполнял чужие приказы. Теперь, если его не отпустят к Валерии — он сбежит.

[1] Мельница.

Глава 3

Квирина, Сантэя.

1

Центурион — хмурый бровастый дядька — пропустил в казарму неожиданно легко. А Эсте вообще кивнул как старой знакомой. Впрочем, она же здесь вообще тайно жила какое-то время.

Но вот Анри Тенмара на месте не оказалось. Так же, как и Рауля Керли, и Шарля Эрвэ. А Элгэ очень на них рассчитывала. С дочерью Рауля, Мадлен, они когда-то даже дружили. Хоть та была даже не «фиалкой», а… «яблоней», что ли?

Да, в общем-то, на любого из троих командиров можно перевалить большую часть проблем и ответственности. Но в распоряжении Элгэ и Эсты оказался только Конрад Эверрат. Ну, если не считать юного Криса Триэнна, разумеется. И — слава Творцу! — Кевина. Потому как Кор — храбр, пылок, хорош в бою. Но думать за него придется им с Эстелой. И как же он обидится — если прямо об этом сказать…

Илладийка с трудом подавила разочарование (не зря же Кармэн столько учила хладнокровию). И как могла спокойно изложила Кевину и Конраду факты. Как они — Элгэ, Алекса и Вит — угодили в западню в Эвитане. Злоключения Александры. Замужество и вдовство самой Элгэ. Ее несостоявшаяся гибель, табор банджарон, Аза, Риста. Поппей Август и его особняк. Арена, смерть Поппея…

Как всё сухо. Будто произошло с кем другим.

— Нам нужно спасти тех двух банджарон из моего бывшего табора. Им грозит лютая смерть. И без них нам не спасти еще одну девушку, квиринскую патрицианку. Есть желающие присоединиться?

— Идем! — тут же вызвался Конрад. — Мы с Кевином чудесно справимся — правда, дружище? Только вдвоем. Дамы остаются в безопасности.

— Как раз без меня вы не справитесь, — охладила его пыл Элгэ. — Я знаю расположение коридоров, а вы — нет. Сидела там в плену.

По соседству с камерой пыток.

— Я тоже знаю! — ляпнул Кор.

Именно ляпнул — потому что тут же осекся.

А илладийка про себя выругалась — не хуже самого отпетого наемника. Зачем бы Конрад ни лазал в особняк Поппея — найти для приключений место побезопаснее не мог? Нет, потянуло именно туда, где рабов на потеху хозяину пытают до смерти, а потом скармливают псам. Еще живыми.

И кто сказал, что пойманных гладиаторов там ждет что-то другое?

— В любом случае, меня Аза и Риста знают, а при виде тебя могут и шум поднять. — Особенно Риста. — И Эстела нужна.

Как раз в этом Элгэ не уверена. Но подруга так настаивает на участии, что проще отступить, чем переспорить. Как и всегда с ней. И, увы — не только с ней.

— Она — банджарон. Если Аза и Риста больше не доверяют мне — поверят соплеменнице.

Объяснение шито белыми нитками, но другого в голову не пришло.

Да еще и молчун Кевин уставился влюбленными глазами. А Элгэ-то уж и думать забыла…

Но если раньше такие взгляды льстили, то теперь… от них хочется вымыться. А еще неприятнее, что парень не виноват. Он — не Поппей и не сын баро. И даже не один из юношей с арены.

С Кором в этом смысле проще. Наедине — одно дело, но в присутствии Эсты он смотрит исключительно на нее.

— Мы сейчас вернемся. Одна нога здесь…

Уф! Больше никаких мужчин в комнате! Даже друзей.

А другие еще не так взглянут. Пройдет это когда-нибудь или нет?

Говорят — у кого как. Повезет ли Элгэ хоть в этом?

— Пройдет, — ответила Эста. Ровно и сдержанно.

Приехали. Элгэ что, еще и вслух теперь говорит? О таком? Ладно хоть Конрад с Кевином в другую комнату успели выйти.

— Ты молчала. Извини. Я просто вижу и так.

Сдержалась Элгэ с трудом. Что в подлунном мире не меняется — так это бесцеремонная непосредственность Эстелы. Когда-то ее прозвали «дикаркой» — за неумение следовать хоть каким-то нормам общества. И полнейшее нежелание им обучаться. А уж бестактность юной Эсты всегда была притчей во языцех.

— Я просто знаю, как это бывает, — совсем ровно и бесцветно пояснила баронесса-банджаронка.

— И когда пройдет?

— Думаю, через полгода выздоровеешь точно. Может, раньше. Если встретится тот, кто излечит. Мне помог баро. Да, Кор до сих пор не знает.

Знает о баро и не знает о… другом? Эста лучше понимает Конрада, но Элгэ, кажется, зареклась считать, что хоть немного разбирается в мужской логике.

— Я — не из болтливых. Идем. И — спасибо, Эста.

Спасибо. Но всё равно как же мерзко ощущать себя… жертвой. При том, что стать ею даже не успела. Хоть в этом повезло. Элгэ зря считала себя самой невезучей.

— Всегда рада поделиться, — губы банджаронки горько скривились, — опытом.

2

Банджаронок спасать нужно, но Конрад потащился в логово Поппея не только за этим. Единственное, что смущает, — идти пришлось в компании Эсты. Часто ли жена помогает спасать любовницу?

А ведь Эстела теперь стала проницательнее прежнего. Впрочем, раньше она закрывала глаза на других женщин, а теперь еще и ревнива. Или прежде просто это скрывала?

Кор обругал себя подлецом. Любимая женщина прошла за ним полмира! А он… за это время разлюбил ее. Эста осталась дорогим ему человеком, желанной женщиной… Конрад даже по-прежнему ревнует ее.

Но Елена… Во всём виноват он один. Не Эста же провинилась тем, что в ней нет мягкости и нежности соперницы. Или что изменился сам Эверрат.

Он не рассказал об этом никому. Даже Кевину и Анри.

Тенмар не поймет. Точнее — поймет, но… сам он никогда бы так не поступил. Кор так стремился быть в глазах командира лучшим. А тут — такое…

Анри и без того знает о приключениях Конрада при дворе Вальданэ. А с Эстой Кор и прежде был небезупречен.

Чернильное покрывало ночи скрыло лица всех четверых спасителей. Хоть по лицу Кевина и так — попробуй что прочти. Зато в отношении Конрада Эста уже явно что-то заподозрила. А Элгэ и вовсе всегда была… необычной. Не зря в нее влюбился в числе прочих Виктор Вальданэ. Именно влюбился, а не провел несколько очей и забыл — как с прочими.

Виктор, Грегори, Кевин… Конраду она тоже нравилась. Но он всегда предпочитал сам срывать разные цветы, а не соперничать с другими за один-единственный.

И вообще ценил жизнь во всех ее проявлениях.

Конрад обычно или любил что-то, или был равнодушен. Его, в отличие от Анри, Рауля или Шарля арена сначала даже забавляла. А теперь — надоела, как и всё остальное. Как вся Сантэя. Город, где иностранец — пыль под ногами «истинных» квиритов. Где никто не говорит по-эвитански. Где нужно терпеть общество таких, как Ревинтер! И даже в морду ему не дашь.

И где вечно натыкаешься на всяких Андроников!

И как же сделать, чтобы ни Эста, ни Елена ни о чём не догадались? Нейтрально обращаться к обеим? У Алексиса Зордеса любовниц было не в пример больше, но он никогда не скрывал от одних существование других. Даже Кармэн знала всё.

Почему над Сантэей почти никогда не бывает звезд? Днем небо такое пронзительно-глубокое, бездонное, а ночь всегда прячет его под облачной вуалью.

Над Вальданэ и Ильдани всегда сияли россыпи созвездий. А в детстве Конрад обожал спать под открытым небом. Слушать голоса ночных птиц, гонять лошадей в ночное…

Тихое ржание, легкий плеск реки, приглушенные голоса крестьянских мальчишек… Эсте он тоже не раз это рассказывал, а она в ответ — как мечтала удрать в табор. Не зря говорят: бойтесь потаенных желаний. И не потаенных — тоже. Потому как запросто сбудутся. Когда вы о них давно позабудете.

Вот и особняк с золотистыми саламандрами на фасаде. В темноте правда цвет кажется болотно-зеленоватым. Аж передергивает. А за кого можно принять саламандр, одни змеи знают…

Темнеет высоченный забор. Злющие собаки привычно брехают. Ну и пусть. Там с задней стены в одном месте такое дерево растет… На него можно легко попасть с забора, а оттуда — в окно. Будто специально здесь выросло.

Ветвистый друг не подвел — принял по очереди всю дружную компанию. И вовремя. Преторианцы с обходом как раз вернулись.

Кевин — последним — едва успел скользнуть в темную комнату. А на всего миг назад угольное небо важно выкатилась бледная-бледная луна. Едва не стала предательницей.

И не просто белесая, а тоже какая-то… зеленоватая. И пятнистая вдобавок. Она, конечно, всегда такая, но сегодня эти рваные круги и овалы — еще и какие-то… грязные. И откровенно неприятные.

Мерещится же иногда всякая дрянь! Мерзопакостнейшая. А главное — вовремя!

В эту комнату Конрад влезал столько раз, что потерял счет. Анри ничего не знает…

Точно — не знает. Иначе давно уже запретил бы.

Теперь узнает и он. Вдобавок к Эстеле. Потому что у молчаливого Кевина есть принципы. Не только общепринятые, но и личные. И «подвергаться риску» он «наивному» товарищу не позволит. И бесполезно убеждать, что доносить — бесчестно. У Кевина даже кодекс чести — свой. Состоит из «чтобы все были живы и здоровы». А командир знал побольше. Ибо «ему лучше известно, что и для кого лучше».

Ну и пусть рассказывает. В любом случае Конрад не сможет умолчать о сегодняшней вылазке. А одна правда неминуемо потянет и другую. Юлить и отпираться — глупо вдвойне.

Анри вряд ли скажет что-то столь уж оскорбительное. К людям он добрее, чем они того заслуживают. К Роджеру Ревинтеру, например. И к Сержу Криделю. Да и к Конраду Эверрату — если уж на то пошло.

Теперь если прямо — коридор ведет в апартаменты самого Кровавого Пса. Направо — в женское крыло. В гарем из рабынь — юных и не очень.

К Елене.

Впрочем, так далеко Конрад никогда не забирался. Подруга встречала на полдороге и вела в очередное укромное место. Почти всегда — разное. Это даже придавало дополнительной пикантности.

Что скажет Анри? Ну, кроме упоминаний Эстелы?

Что всё безнадежно? Что у любви пленного эвитанского гладиатора и квиринской рабыни будущего нет и быть не может? Только смертельно опасное настоящее.

Нет, Тенмар сказал бы не это. Что Конрад подвергает опасности не столько себя, сколько возлюбленную. Гладиатору за связь с чужой рабыней не грозит ничего. А вот рабыне — если хозяин проведает… И если он ревнив.

Ревнив ли Кровавый Пес, Конраду не известно. Но вот жесток — об этом в Сантэе любая собака брешет и кошка мяукает. Причем, в отличие от людей, животные даже брешут правдиво.

А дом будто вымер. Нет, понятно — траур, хозяин скопытился. Неизвестно, кому теперь все достанутся.

Эстела правда говорит, что их вообще могут казнить. Но не настолько же дики нынешние времена. Да и нравы. Даже в Квирине. Хвала Творцу, такие, как Ревинтер и Регентский Совет, — исключение, а не правило. Потому что должны быть исключением. Иначе жить станет совсем уж тоскливо. Сейчас же не век людоедов и дубин.

Да и прежде… Люди во все времена были примерно таковы, как сейчас. Всегда растили детей, защищали семью и родную землю. Всегда заботились о близких. И ни в одну эпоху не были поголовно бесчестными злодеями и разбойниками. Иначе давно перебили бы друг друга и вымерли.

Не то чтобы Конрад верил в баллады о благородных рыцарях и прекрасных дамах. Или в Золотой Век. Но в дикарей, что убивают, грабят и насилуют всё, что движется и не успело убежать, верится еще меньше. Люди всегда оставались людьми, а подонки — подонками.

А если действительно всем грозит казнь? Ничего, Эверрат всё равно собирался забрать с собой Елену! Вытащив заключенных банджарон, спасители уже нарушают закон — мама не горюй. Так что семь бед — один ответ.

3

Повезло им буквально сразу. Дом вовсе не вымер. Не успев отсчитать и пяти шагов по коридору, Конрад заметил вихрастую голову. Выглядывает из-за какой-то древнющей статуи. Анри определил бы, чьей. А Эверрату без надобности.

И тут же выяснилось: заметил не только он. Кевин шел первым — с абсолютно равнодушным, непроницаемым видом. Именно так и прошагал мимо малолетнего шпиона. И с той же рожей ухватил его за изрядный клок буйной гривы. Другая рука споро зажала жертве рот. Не дернешься.

Кевин всегда — обманчиво рассеян и медлителен. И стремительно быстр — когда надо. Конрад не раз и не два побеждал молчаливого Контэ на тренировках. И даже не сомневался, что в бою проиграет в двух случаях из трех.

Вот и уже знакомая темная комната. Одна из многих.

— Тихо, мы — друзья Азы и Ристы, — прошептал Кевин в самое ухо мальчишке. — Мы не хотим никому зла. Но если будет нужно — нам придется тебя связать. А перед этим ударить — сильно. До потери сознания. А силу я могу и не рассчитать. Такое бывает. Ты этого хочешь?

Мальчик мотнул головой. Впрочем, страха в шальных черных глазенках нет и в помине. Да и с чего бы? В сравнении с таким хозяином меркнут любые разбойники с большой дороги. И даже иноземные гладиаторы.

Контэ освободил пленнику рот.

— Что я — придурок, нормальных людей сдавать? — возмущенно зашипел юный раб. Или кто он там? То есть тут. — Вы — друзья Азы и пришли ее спасать, а я вас — преторианцам или управляющему? А в морду за такое не хочешь?

— Ладно, ладно, герой. Прости, не за того приняли, — примиряюще усмехнулся Кевин. Сказавший за последние минуты свою недельную норму.

— Я проведу вас к банджаронкам, — шепотом завзятого шпиона или проводника пообещал мальчик. — Только они не в доме. Их во флигеле заперли. Отсюда туда не попасть — там эти шакалы стоят, зубами клацают.

Милое определение сантэйской стражи. Или шустрый ребенок так преторианцев приласкал?

— Идем, я проведу, — юный герой ловко вывернулся из рук Кевина. Юркой лаской.

Впрочем, не ослабь Контэ хватку — змеи с две бы у парнишки получилось. Да и у кого посильнее.

Мальчишка бодро зашагал на шаг впереди. Даже не пытаясь удрать. И тут же обернулся:

— Тут надо в окно вылезти, — пояснил он шепотом. — Я покажу, где веревка. Вы все ловкие — спуститесь. Только через двор осторожнее — там тоже шакалы. Но особо не бойтесь: эти — уже сытые.

Чего? Похоже, что-то Конрад понял не так. Но не переспрашивать же.

И ветреница-луна опять скрылась. Двора толком не видно.

— Ты имеешь в виду каких-то животных? — невозмутимый Кевин лишними сомнениями не страдает.

— Так шакалов — я же сказал, — невозмутимо пожал плечами мальчик. — Так-то они — собаки. Но кто же падалью питается, кроме гиен и шакалов? И грифов еще. Но грифами их не назовешь — они же не птицы.

Чудесно, тут еще и злобные собаки без привязи бегают. И с чего это они «питаются падалью»? Здесь их еще и не кормят — чтобы злее были?

И главное — где подобную «пищу» берут⁈

И сколько статуй может вместить один отдельно взятый особняк сволочного патриция? Чтобы за ними хватило места всем шпионам? А заодно и залезшим в окна верным друзьям похищенных банджарон? Вместе с юрким проводником? Странно, что тут рабы не удирают ежедневно.

А у Конрада скоро в глазах зарябит от мрачно белеющего в полутьме древнего мрамора. Будто все они — на самом деле живые. Просто обращены в безмолвный камень. И теперь наблюдают за более счастливыми. За живыми. Кто с сочувствием, кто — с простым любопытством, а кто и с жадной завистью. Мечтают занять их место. Вновь вернуть человеческий облик.

Спятил⁈ Кор одернул себя чуть не вслух. Отродясь не был суеверным болваном! То есть, конечно, болваном-то — это запросто. Что есть, то есть. Но вот верил он в одного Творца и голубей Его с агнцами. Да и то — не слишком истово и фанатично.

Темный бы побрал эту Квирину! Всё-то здесь не по-человечески.

— В это окно. Потом — через задний двор. Стражи там нет, только шакалы.

— А они — сытые, — не выдержав, съязвил Конрад.

— Те, что на улице, без приказа не бросятся, — серьезно, без улыбки заметил мальчик. — Они падаль жрут. А преторианцы про приказ не знают. Им управляющий не донес. Решил себе оставить козырь в рукаве. Мало ли что? Вдруг его тоже казнить захотят? Он ведь вольноотпущенник. А мы — не дураки, чтобы себе вредить. Это те, которые в доме, на всех кидаются.

— Но тоже шакалы? — всё так же невозмутимо уточнил Кевин.

— Так тоже людей жрут, — пожал тощими плечами мальчишка.

А вот это уже новость! Всем новостям новость. То ли хохот, то ли плач.

Уточнить, что парнишка называет «падалью», или и так уже ясно? И удобно — умерших (и убитых хозяином) рабов хоронить не нужно. И теперь ясно, почему здесь даже дети не умеют улыбаться.

Хорошо, что Конрад ел очень давно. Здесь избавляться от содержимого желудка негде. И некогда.

А девчонки — явно покрепче его. Ни аристократичная Элгэ, ни Эста даже не поморщились. Не говоря уже о Кевине. Ему, кажется, вообще без разницы, о чём говорить.

Так нечего быть самым чувствительным в компании, Эверрат! Ты же не зеленый Серж Кридель — только-только из родительского поместья.

Конрад вздохнул поглубже. Кажется, отпустило. Уже лучше. Жить можно.

А про казнь, значит, правда! И, похоже, это — новость не только для Кора. Вон как Элгэ кулаки сжимает.

Двор. Вот внутренние дворы в Сантэе подкачали. Простой песочек. Как на арене. Причем — грязный, серенький.

Даже в дедовском гнезде были плиты. А ведь дед — не герцог. Да и граф — не из самых богатых.

Зато — попробуй выскочи из окна родного особняка. А тут — прыгай, не хочу. Не то что тренированный офицер — нежная барышня ногу не сломает. Если, конечно, в юбках не запутается. Или нога на каблучке не подвернется.

Вот так-то лучше. Думай о дамских юбках, дамских ножках — хоть о дамском белье. Только не о…

— Здесь осторожнее. Тут шакалье бегает. А они хоть и обожрались вдоволь, а всё же при них лучше лишний раз не дергаться. Мало ли…

— Чудесно!

Вообще-то собак Конрад любил. Равно как коней и кошек. Но то нормальных зверей, а не… тех самых. Которые здесь.

Спасители прошли вдоль стены — один за другим.

Мальчишка. Юркая черноглазая квиринская ласка.

Кевин — в последний миг буквально оттолкнувший Эверрата за спину.

Сам Конрад.

Элгэ.

Эстела.

Совсем как в старые добрые времена — в Вальданэ. Там правда не было Кевина. Был Грегори, а еще чаще — Виктор.

И не было смертельной опасности. Ни для себя, ни для других.

Как же они все были тогда юны, наивны… До смерти Арно Ильдани и Алексиса Зордеса. До восстания. До смертей. До Сантэи…

Шакалы в их сторону даже не обернулись, и слава Творцу! Пистолеты гладиаторам не положены, но кинжал-то у бывшего лейтенанта Эверрата есть. Очистить бы от этих тварей двор! Двор, Сантэю, подзвездный мир…

Конрад тяжело вздохнул, стараясь не смотреть туда. Тем более — этим же маршрутом потом и возвращаться.

Или нет? Может, есть и другая дорога? Никто же не виноват, что они влезли именно с этой стороны. А вдруг сейчас парнишка их порадует?

Вот и флигель. За углом. И хорошо, что там. Потому как аж три шакала бегают вокруг. А еще пять двуногих застыли рядом. Мух в разинутые рты ловят. Или москитов.

Мерзких насекомых, кстати, действительно хватает. Которые не москиты. Больших, жирных, наглых. Все статуи загадят — и правильно. Нечего у себя во дворе собак Темный знает чем кормить.

И почему они вьются сейчас? Мухи же должны по ночам спать, разве нет?

Спасителей — четверо, врагов — пятеро. Не считая зверья. Того, что о четырех лапах. Может, эти тоже на людей без приказа не бросаются? Так ведь приказать нетрудно. Или сигнал должен исходить от своих, а посторонним (то бишь преторианцам) зверюшки не подчинятся? Хорошо бы.

И как отвлечь? Голову оторвать всем по очереди? И двуногим, и четвероногим?

— Они здесь должны быть? Тоже сытые? — серьезно уточнил Кевин.

— Нет. — Судя по тому, как посерел мальчишка, ответ очевиден. — Собак не было еще полчаса назад. Как и леопардов.

А теперь есть. Бегают. И с этим надо что-то делать. Они — есть. А может, и раньше были…

Никто же не знает этого юного раба. Юркую незнакомую ласку.

— Ничего страшного, — первым пришел в себя Кевин. — Времени с запасом. Обойдем с той стороны. Это возможно?

— Да… — черные глаза юного проводника вновь радостно блеснули.

Опять обойдем…

Нет, вряд ли настолько притворяется. Слишком мал — лет десять-одиннадцать от силы. Да и откуда ему было знать, что они здесь появятся…

Да и потом — чтобы заманить в ловушку, достаточно сказать, что опасности нет. А собаки — добрые и не кусаются.

— Надо вернуться назад, вылезти за ограду и влезть с той стороны. Это быстро, даже если осторожно. А вы — ловкие.

Вернуться. Мимо шакалов. Которые сытые.

Держись, Эверрат. В конце концов, ты ведь действительно сегодня не ужинал. И не кисейная барышня на каблучках и в юбках. Значит, справишься.

Мрачный двор, серый песок, хмурые лица товарищей. Вдохнуть бы свежего воздуха! Но до прохладного сада — невозможно далеко.

Белеют статуи. Белеют, белеют…

Лыбится с небес грязно-пятнистая луна. Тоже зеленоватая.

Как же здесь тяжело! Словно всё давит. Неподъемным грузом. На душу, сердце…

Что с Конрадом сделала Квирина⁈ Прежде он все неприятности встречал с улыбкой. Какой смысл переживать? Если попал в беду — действуй. А не попал — так и беспокоиться не о чем.

Почему же чем дальше — тем меньше так получается? Что изменилось — кроме страны? Но ведь и в Сантэе Эверрат сначала держался. Полтора с лишним года. В камере смертников!

Разве так уж что-то изменилось? Если только к лучшему. Гладиаторы — не приговоренные.

И по-прежнему лишние нервы только мешают нормально оценить ситуацию. И действовать по обстановке. Или если уж умереть — так улыбаясь в лицо смерти. Но лишь когда жизнь точно проиграна вчистую!

А сейчас нужно всего одно — сделать каких-то шагов пятнадцать. Стараясь не дышать — вот и всё. А также не слышать и не видеть. И при этом быть готовым встретить любую опасность кулаками или кинжалом. Ты справишься, Эверрат! Ты же не…

Не слышать мерзкого плотоядного рычания собак! В конце концов — лучше пусть сыто чавкают, чем лают на чужаков, правильно?

И не слышать жужжания крупных вонючих мух! Обнаглели настолько, что так и норовят сесть на несчастное лицо. Да что там сесть — облепить!

Неужели Творцу сложно было создать только приятных и полезных насекомых? Бабочек там, стрекоз, пчел… Ладно, Конрад даже на шмелей согласен. И на ос. Даже на москитов!

Но зачем, для какой надобности создателю всего сущего мухи⁈ И комары заодно — вместе с мошкарой. Хотя нет — эти еще не так омерзительны. Хоть размером поменьше. Не пахнут. Да и трупы не едят…

Вот и назвал вещи своими именами. Подавив подкатившую к горлу тошноту. Конрад сжал кулаки. И сделал первых три шага по двору…

Три оскаленные морды повернулись к нему разом. Не злые — просто добродушно-любопытные. Такое Конрад как-то уже видел. На морде сытого медведя. Только тот, в отличие от шакалов, ел малину. Красную, сочную, осеннюю.

Захочет ли Кор еще хоть когда-нибудь малины? Или мяса?

И еще кто-то смотрел так же… Та гуговская шавка в погонах. За ним (увы, за шавкой, а не за Гуго) они, беглецы, наблюдали из леса. Перед тем, как схватить в качестве «языка».

Чем таким был доволен паршивый «солдатишка» паршивого «дядюшки Гуго», Конрад так никогда и не узнал. Да особо и не интересовался. О подобных мерзостях лучше лишний раз не задумываться. Вот пресекать — да. Каждый раз, как представится случай.

Давай же, вперед, Кор. Держись! Ради Елены…

Что ты так вдруг раскис, в самом-то деле? Неужели из-за одних мух… и шакалов? Отмахнуться от насекомых лень?

От того, что будешь лишний раз беситься и дергаться, не станет легче никому. И тебе самому — тоже. Даже младшего Ревинтера Конрад изводил, если быть совсем честным, хладнокровно. Иначе так хорошо бы не получилось. Анри чуть не кипел от едва сдерживаемого бешенства. А Конрад «Николса» просто презирал. И ведь отлично получилось. Тот аж вздрагивал каждый раз, как пересекались. И невольно втягивал голову в плечи… слизняк! Трус и слабак.

А теперь… из-за каких-то собак… шакалов!

Морды лениво отвернулись. Точнее — отворачиваются. Медленно-медленно. Мерзко-мерзко…

Пыльно, жарко. Творец, сколько же здесь пыли, жары и грязи⁈ Дышать нечем…

— Кор, держи себя в руках! — в самое ухо шепнула Эста. Где-то далеко-далеко…

Конрад опомнился — из них двоих именно она всегда взрывалась первой.

Что же на него нашло⁈ И почему… почему все они… и он тоже — еле движутся? Чуть шевелятся! Люди, шакалы, мухи — все! И скалится луна. Тоже — сытая. Будто и с нею поделились…

Слюна каплет с объевшихся окровавленных ртов. Добродушные взгляды лениво провожают идущие (плывущие!) мимо фигуры чужаков. И вновь склоняются над недоеденным.

Эверрат, неужели тебе так трудно представить, что это — просто корм для собак? Настолько трудно?

Как назло, то, что грыз очередной шакал, вывалилось из переевшей пасти. И собака лениво отошла в сторону, подметая хвостом пыльный двор. Наелась так, что перестала обращать на пищу внимание. Хоть на мертвую, хоть на всё еще гуляющую по двору. Перекормили.

И всё исчезло — друзья, опасность, даже мухи. Вместе с собаками. Остались лишь серый песок в бурых пятнах. И то, что на нем.

4

Одуряющая жара сводит с ума — куда делась привычная прохлада сантэйских ночей? А мухи достают еще сильнее. Вьются, кружат, чтоб им!

А до кучи Элгэ переоценила собственные силы: явно начинает лихорадить. Может, потому и жарко? Не вовремя!

Но всё это — еще не так страшно. Гораздо хуже, когда в обморок вдруг рухнул крепкий с виду Конрад. Молча и сразу. Повалился мертвым грузом.

И самостоятельно в себя приходить не собирается. Во всяком случае — сейчас.

А времени нет. Кевинов «запас» стремительно истаивает.

— Кевин, отнеси его назад и выведи отсюда. Мы с Эстой справимся вдвоем.

— Почему именно вы?

Нашел время спорить!

— Ни одной из нас не унести Кора, — терпеливо объяснила илладийка. Для особо упрямых и непонятливых. — А в бою мы не уступим вам.

На шпагах бы не уступили. Не говоря уже о пистолетах. Но есть у них лишь кинжалы и метательные стилеты.

А на кулаках Элгэ и вовсе схватилась бы с тем же Контэ только в случае крайней необходимости. Правда, сейчас как раз — крайняя. Крайнее некуда.

— Ладно, — Кевин не продолжил спор.

Хоть что-то хорошо, даже когда всё прочее — паршиво.

Повезло, что лейтенант Контэ — все-таки умен. Хотя тут и дураку ясно, что человека без сознания в обществе собак-людоедов не оставляют.

— Я дождусь вас на условленном месте. Держитесь, девчонки!

Кевин скрылся со своей ношей. Будем надеяться, им повезет. В случае обнаружения — шансов сбежать у ребят никаких. А Кор так быстро не очнется.

Помянуть бы Темного и его змей — да слишком уж помнятся подземелья под Лютеной! Накликаешь еще.

Древняя Богиня Илладэна, Мудрость и Память Рода, услышь…

Глава 4

Эвитан, Лютена.

1

Рунос, откровенно говоря, терпеть не мог дворцовые празднества. Хоть там и гораздо проще влиять на людей и собирать сведения. Но всё это затмевается постоянной необходимостью следить за Его… Величеством. Пока еще, к счастью, несовершеннолетним. Но которое уже может выкинуть всё, что угодно. В любой миг. И почти с кем угодно.

И кому его останавливать? У кого хватит храбрости… или легкомыслия?

И кому какое дело до чувств какого-то там целителя, если герой-победитель Аравинта — принц Гуго Амерзэн! — с триумфом въехал в Лютену? Кстати, что он станет делать, когда следом вернется победитель настоящий — Эрик Ормхеймский? С настоящей же армией?

Неважно. Для Гуго. Сейчас это самого глупого из принцев не волнует. Ни в коей мере. Даже в самой малой.

Зато волнует принцессу Жанну. Ее беспокоит судьба всех — точнее, ее самой, короля Карла (брат все-таки!) и принца Эрика.

А вот смерть дядюшки племянницу даже обрадует. Как и всех, кроме Карла. Тому станет не с кем пить и развлекаться.

Как-то Жанетт рассказала Руносу о себе. Чужих принцев (тем более — любимых дядьев короля) убивать нельзя. Только это и спасает Гуго Амерзэна до сих пор. И еще то, что принцесса и в тринадцать была крепкой и сильной. Да и кинжалом владела мастерски.

А вот и он. Победитель!

Целитель поспешно взял в руку бокал. Чтобы Его пьяное вдрызг (и вдрызг же омерзительное) Высочество не вцепилось в локоть. Для наиудобнейшего ведения беседы.

А то еще и спьяну лобызаться не полезло.

Ну и противно же даже стоять рядом! Благовония принц на себя ведрами льет, а вот мыться забывает. И в итоге такой коктейль ароматов веет во все стороны! Во всех окружающих…

А от его столь же пьяной философии, чем должен пахнуть «настоящий мужик», Руноса мутит еще сильнее. При одном воспоминании.

И как же радует, что сам он по понятиям Гуго — «не настоящий». Получить одобрение такой свиньи хоть в чём-то — и уже впору сомневаться, всё ли с тобой в порядке.

А еще велика вероятность, что на тебя прольют вино. В знак особого расположения.

— Мой бедный Рунос! — В пьяном виде Амерзэна тянет еще и на сентиментальность, какой ужас! — Мой бедный, добрый старина Рунос… Разве можно быть таким занудой уже в юности?

Хорошо еще, рядом нет принцессы. И жаль, что нет. Был бы повод увести даму. У нее вдруг внезапно «разболелась голова».

Но не может же она заболеть у самого лекаря! Даже если вот-вот расколется. А несчастный нюх подаст в отставку.

— Мой бедный, старый, добрый Рунос. По-прежнему в черном, по-прежнему — один. Мне право искренне жаль тебя! Быть настолько не нужным ни одной бабе! Эх, напомни мне как-нибудь. Дам тебе парочку советов…

Обязательно напомнит. После того, как напомнит шкодливой Жанниной собачонке почаще гадить, где только можно. А королю Карлу — о необходимости регулярных садистских выходок. И еще грабителям на улице — что без них городская стража вконец обленилась.

— Какой ужас, Рунос, как же ты одет⁈ Ты, конечно, лекаришка, но ведь не монах же! Хотя… а почему не монах? — хохотнул королевский дядюшка. Победно брызнув слюной.

Рунос едва успел отшатнуться.

А вот искавший милостей очередной гуговский прихлебатель — нет. Небось, еще и камзол этот сохранит теперь нестиранным. На память.

— Если одеваешься как монах и живешь как монах, то ты — монах. Только без капюшона и сутаны, ха-ха! Вот у меня — сто любовниц. Или двести, не помню… И знаешь, где я их нахожу? Везде! Ловишь на улице, объясняешь, что к чему их родне… Хочешь, поделюсь?

— Что вы, Ваше Высочество? Благодарю за честь, но я ее, право, недостоин.

Гуго успел нажраться по самое «не могу» еще до банкета в собственную честь. И хорошо — быстрее заснет. Расплывшейся рожей в салате.

Или не заснет. По части пьянок и кутежей Амерзэн переплюнет собственных племянников. Хоть обоих сразу. Даже если к ним добавить покойного братца Фредерика.

Кстати, Его Гаденышевое Величество — тоже уже неподалеку. Бросил свою супругу с дамами и откровенно пялится на чужих посмазливее. И помоложе. Дочерей-то к этому двору теперь вывозят всё реже. Под любыми предлогами. Небогатые кузены в провинциях и монастыри отныне могут радоваться. Им везет чем дальше, тем больше.

Карл уже тоже вдребезги пьян. Но, увы — еще не как Гуго. Ибо накачиваться начал все-таки с начала праздника, а не заранее.

А еще хуже — что этот и в состоянии дядюшки склонен не к сантиментам, а к еще большему буйству больной фантазии. Чем дальше в лес…

Бедная выродившаяся династия.

Кстати, а вот и супруга. Прекрасная, безупречная Полина Лигуа, нир Кито, нир Таррент, нир Марлон. Судя по ее взгляду, красавица уже сомневается в правильности последнего брака. Но слишком горько пожалеть еще не успела.

Всё впереди. Успеет.

Как раз ей Рунос не сочувствует совершенно. Пока. Слишком хорошо видит новую королеву насквозь.

Всё впереди. Успеет и посочувствовать.

Потому как даже столь изощренная и тертая интригами змея не заслуживает Карла Второго Марлона. Его никто не заслуживает. Как и Гуго Амерзэна.

Рунос запомнил Полину Кито еще три года назад — красивую, печальную вдову. Наигранно-печальную или всерьез — тогда не понял даже он. А остальные и вовсе поверили сразу. Ну кроме, конечно, Ревинтера и Мальзери с шайками. Тоже интриганов — крупного, среднего и мелкого пошиба.

Конечно, Карл ошибся не меньше прочих. Несмотря на все его… особенности, Его Величество — ничуть не умнее и не проницательнее сверстников. И тоже не понял внутреннего мира невесты…

Но ему и понимать не нужно. По-настоящему он не влюблен. Нечем.

Так что роковой станет ошибка именно Полины. Власть — не у нее. И новой королеве не принадлежат сердце и душа короля — за неимением таковых. Он захотел красивую игрушку — и получил.

Жена не сможет его даже отравить. Король — это вам не барон и даже не герцог. Вдове не получить престол вперед его кровной родни. А родня тут такая… А значит — без Карла Полине не выжить.

Конечно, можно попробовать. Найти сторонников, узурпировать престол, стать вдовствующей королевой…

Можно — если у тебя есть время. Не десять лет, так хоть пять. Не пять, так три. Но у Полины счет идет на недели. Карл сломает ее быстро. Ему, единственному из ее мужей и любовников, плевать, что на самом деле урожденная дама Лигуа — вовсе не хрупка и не беззащитна. Потому как, став королевой, она обрела именно эти качества. Поневоле. Даже если этого еще не поняла.

Впрочем, уже начинает.

И ведь умна. Хитра. Расчетлива. И будет думать, гадать, анализировать — где ошиблась?

Нигде. Неоткуда нетитулованной дворянке знать такие тонкости, как личная жизнь короля. Как и о том, что есть сердца, устойчивые к любой красоте. Ибо они даже не из камня или глины — из гнилой болотной ряски.

А вот и Мальзери… Этот сегодня явился не только с младшим сыном, но еще и с племянником. А жаль. Была надежда, что их не найдут.

А вот Руноса мальчишки сейчас опознают. Жаль, тогда он не догадался надеть маску.

Впрочем, неважно. Они его не выдадут точно.

А если и выдадут — личного лекаря короля не достанет никакой министр. Разве что предъявит официальное обвинение. В предотвращении кровавого жертвоприношения и убийстве толпы сектантов. За что святая церковь немедленно отправит сначала в руки леонардитов, а потом — на костер. Причем отнюдь не обвиняемого.

И в кои-то веки правильно сделает. Для разнообразия.

С паршивой овцы — хоть шерсти клок. Даже грязной. С паршивого церковного Ордена…

Все трое Мальзери — в трауре. В легком. Узкая черная лента через плечо каждого.

Еще бы! Юстиниан, виконт Эрдэн, погиб только в конце весны. Зато Валериан, погубивший мальчишку…

Рунос усмехнулся. Вообще-то бедняга Юстиниан был младше его самого всего года на два.

И дико хочется переговорить с другими мальчишками — теперь уже настоящими. Выжившими. Сказать им… Что? Что и родные Руноса навеки остались в змеином храме — в другом? Что ему самому тогда было неполных четырнадцать? И он едва остался жив? И никогда не забудет…

И к чему это приведет? Кому-то поможет? Или станет легче? А вот хуже станет многим. Только оттого, что некий болтливый лекарь решил вывернуть душу нараспашку. Перед теми, кто может оказаться слишком юн, чтобы хранить чужую тайну. И доверять кому-то больше, чем малознакомому лекарю.

Да-а, Рунос. Ты еще в пьяном виде исповедоваться перед кем начни. Мало тебе, что Жанна вдоволь твоих ночных кошмаров наслушалась? Личный врач называется. Кто кого теперь лечит?

А судя по лицам мальчишек — последние месяцы они провели в Бездне. На самом дне.

И даже полный траур надеть нельзя. Потому что Его Величество Карл и Его Высочество Гуго хотят видеть при дворе лишь буйный гогот и шальные оргии. И никаких кислых унылых рож! И не сметь игнорировать приглашения на балы!

Пожелать бы графу Мальзери в очередной раз дошутиться с его змеиными обрядами! Только обряды как раз не его — вот что страшно. Ну, отправится милейший граф на корм созданиям, коим теперь поклоняется. Так, увы, не один, а со всеми, кого уволочет за компанию. А то и не только с ними. Сброшенный с горы камень убьет не только жертву. И не только того, на кого рухнет жертва. А лавину не остановить на полпути.

Так что пусть лучше старший Мальзери сдохнет как-нибудь иначе. Желающие найдутся. Целые толпы. И жаль, сам Рунос такого права не имеет.

Как и думать сейчас об Элгэ Илладэн! Она — жива, вырвалась на свободу. А даже если и нет — впереди вечность, чтобы ее оплакать. И отомстить.

А сейчас — не смей срываться. Не смей, слышишь⁈

Бертольд Ревинтер с толком не пригубленным бокалом белого — трезв как стекло. И хмур теперь всегда. Чем неспокойнее в Квирине — тем больше финансист похож на человека. Что ж — даже у таких есть любимые люди. Жаль, у Ревинтера их мало. А у Валериана Мальзери — нет совсем. Как и у Гуго.

— Дорогой принц, вы удостоили своей беседой лекаря?

Легок на помине — Валериан Мальзери. Всё так же надменен, всё так же неприятен. Скользок, как… Как!

Хотя если сравнить с принцем Гуго… Бывший мидантиец хоть пахнет лучше.

А вот что назвал свинохряка «дорогим» — плохо, очень плохо.

— Да вот — просвещаю юношу! Учу жить правильно.

Гуго, даже пьяный, удивился и, кажется, обрадовался. Засиял жирно смазанным блином.

Разулыбался-то — втрое шире, чем до этого. Все гнилые зубы налицо. Чищеные — хорошо если месяц назад.

Чего не отнять у Мальзери — так это аристократизма во всём. По крайней мере — на людях. В высшем свете и на Регентских Советах.

Презрительная усмешка чуть кривит безупречные губы. Еще у мерзавца не отнять красоты. Даже в почти пятьдесят. На таких и в старости восхищенно смотрят молодые женщины. Совсем молодые.

И только они. Более взрослые угадают за прекрасной оболочкой цветка-убийцы его яд. Безошибочно губящий беспечных бабочек. Даже очень красивых.

Символично, что таких цветов полно именно в Мидантии. И на Востоке, у ханов…

Дядюшка Гуго — хоть и не юная красотка, а при виде улыбки Мальзери расцвел в ответной. Не хуже пиона в Месяц Заката Весны. При всей подлости свинячий принц порой — наивен и простодушен, как… свинья. Куда ему против аристократа змеи знают, в каком поколении? И тоже с королевской кровью в жилах. Только к ней еще прилагаются века воспитания.

А принца Гуго воспитывал лишь самодур-отец, внук барона. По материнской линии. И руководствовался принципом: «Греби под себя, сколько влезет. Жри от пуза. Это и называется — принц».

Такое воспитание дает разные плоды — у одних отцов и матерей. У Филиппа выросли и Гуго Амерзэн, и Арно Ильдани. А еще будущий король Фредерик, что совершал и благородные, и откровенно позорные поступки. И лишь ближе к старости стал чем-то походить на Гуго. Да и то — далеко не во всём.

Впрочем, как раз в этом ничего удивительного нет. Арно обуздывал дурные инстинкты (если они у него вообще были) всегда, Гуго — никогда. И то, и другое встречается редко. Больше тех, в ком намешано и добра, и зла. Как в короле Фредерике.

— Не думаю, что ему пойдут впрок ваши советы, дражайший принц, — вновь усмехнулся герцог Валериан. И тут же добавил:

— Да и, право, зачем ему? У него нет ни одного из ваших достоинств, чтобы привлечь прекрасных дам. Ни малейшего.

— Это точно! — довольно хохотнул Гуго. — Но мне его порой так жаль…

Какая мерзость! Впрочем, Рунос слышал, что порой Гуго искренне жалеет какую-нибудь безвременно почившую комнатную собачку. И при этом другими собачками (побольше) травит окрестных крестьян.

Впрочем, хуже ли он Валериана Мальзери, что не жалеет никого? Правда, говорят, ценит свою коллекцию картин. И искренне огорчился, что великий Готта не нанес ему визит в прошлом году — когда заезжал в Лютену. А ведь его планировалось даже пригласить за хозяйский стол. Неслыханная честь для почти простолюдина!

2

Только не это! Карл! Яркие кричащие тряпки в цветочках, камзол… еще и нараспашку. Явственно полная, рыхлая фигура. Жирная. Расплывшаяся.

Это у них семейное, что ли? Гуго похож на винную бочку, Фредерик тоже был склонен к полноте. Правда, последний — только после сорока. И лет этак нескольких кутежей.

Впрочем, Гуго ими увлекается чуть не с детства.

У Жанны — соблазнительно пышные формы… пока соблазнительно. Арно был то ли исключением, то ли постоянные тренировки и походы не давали природе взять верх.

Впрочем, Карл перещеголял всю родню, вместе взятую. В двадцать, говорят, даже Гуго был еще красавцем.

— Мы с моим хорошим другом Вало беседовали о жизни! — Амерзэн подхватил под локоть Валериана.

Тот даже не поморщился от такой фамильярности — ни словесной, ни прочей. Мидантийское воспитание.

Рунос тяжело вздохнул. Сразу трое представителей дворцового зверинца — это уже перебор. Даже для него.

Жанна, где же ты, твое спасительное Высочество? Или особо наглые прихлебатели короля и принцев? Вас ведь тут полно.

— Я хотел представить Его Высочеству моих сына и племянника, — одними губами улыбнулся Мальзери.

Интересно, он иначе вообще умеет?

Впрочем, возможно. Торжествующе. Особенно — на могиле врага.

— Чудесно, чудесно! — Карл расплылся в столь пьяной ухмылке, что Рунос едва не поморщился. А Валериан и бровью не повел. — Но зачем они моему дяде? Я сам с огромным удовольствием окажу поро… покро… ик… покровительство столь достойным молодым… ик… людям.

И, сбив остатки пафоса, пьяно и глупо захихикал.

Рунос про себя застонал. Король достаточно набрался, чтобы настоять на своем. И недостаточно — чтобы наутро забыть о разговоре.

На кой у Мальзери вообще такой длинный язык? Глупость Гуго — заразительна?

— Но как же теперь быть, Ваше Величество? — вновь натянул улыбку граф Валериан. — Я уже пообещал адресовать эту просьбу вашему мудрейшему дяде. Может, сделаем компромисс?

— Вы осмеливаетесь спорить со своим королем⁈ — пьяно вызверился Карл. — Т-ты осм-мел-ливаешь-ся…

— Никак нет, Ваше Величество, — нижайше склонился Мальзери. — Но моему сыну пора на военную службу. И потому я буду счастлив — если Его Высочество примет Октавиана в ряды своей доблестной гвардии.

А уж сын-то как будет счастлив! Уже розово-голубую форму себе сшил, не сомневайтесь.

— Зато мой племянник — слишком молод для армии, но уже жаждет послужить своему королю и своей стране. Он горит желанием быть представленным Вашему Величеству.

Змеи! Поминать их лишний раз — совершенно незачем, но как тут удержишься?

— Ваш племянник — красив? — бесцеремонно перебил Регента Карл. Уже плотоядно облизываясь.

Руноса передернуло.

— Очень, Ваше Величество, — улыбнулся Мальзери. Уже с явным облегчением, подонок! — Илладэнцы славятся красотой. А уж герцогский род…

Славятся. А еще — смелостью, гордостью и владением шпагой. Как уроженцы Мидантии — подлостью и лицемерием.

— Я хочу… Мы желаем видеть вашего ик… племянника! Мой милый Рунос, вы со мной? — Карл немедленно развернулся к нему. — Я хочу, чтобы вы осмотрели его. Достаточно ли он здоров, чтобы ик… достойно служить мне?

На «милого Руноса» немедленно уставился Мальзери. И все мысли бывшего мидантийца в кои-то веки читаются явственно. Прямо на красивом, породистом лице — большими буквами. Начинаются на лбу, ползут к щекам…

Горностай — рядом с двумя пурпуророжденными свиньями. Но ничуть не менее подлый. Только умнее. К сожалению.

— Что вы, мой милый Валериан? — Карл подхватил его под второй локоть. (На первом по-прежнему висит неподъемная туша Гуго.) — Мой верный Рунос служит мне совершенно иным образом. Не думаете же вы, что у меня совершенно нет вкуса? — хихикнул Его Ничтожество. — С такой внешностью, как у нашего лекаря, ему только в монахи идти. Ни лица, ни фигуры, ни стати… Впрочем, он это знает.

— Ваш врач знает свое место — похвальное качество в наше время, — усмехнулся Валериан. — Если он когда-нибудь вам надоест — с удовольствием предоставлю ему место в моем доме.

Стоп! Здесь-то какое третье дно?

Кстати, до особняка «милейшего Валериана» добраться бы надо. И узнать наверняка, не предоставил ли он «место» еще и девушке Эйде с дочерью?

— Что вы, я слишком ценю милейшего Руноса. Он не только знает свое место, но и занимает его по праву. Он — никакой юбочник, но просто удивительный лекарь. Золотые руки и тончайшее чувствование… чувствительность… душей… душ людей…

Словесная вязь сплелась с заплетанием языка. И от этого на упомянутой коронованным идиотом душе — еще муторней.

А еще их теплая компания неумолимо приближается к двум мальчишкам. Застывшим у стены столбами. Ледяными. В одинаковых траурных лентах.

Нет бы — ушли куда-нибудь! К дамам хоть. Вон их тут сколько.

Хотя если это «милейший Валериан» велел здесь стоять — лучше с места не трогаться. Дешевле обойдется.

А удрать они уже раз пытались. И теперь их — уже двое, а не четверо. Юстиниан погиб, Элгэ… неизвестно.

Не думать! Нельзя. Не сейчас.

Оба — темноволосые, худощавые, южный типаж. Октавиан — среднего роста, Диего наверняка вытянется еще. Но сейчас они напоминают близнецов. Еще и губы одинаково закушены.

Рано вам еще играть в интриги, ребята. Да кто станет ждать, пока подрастете?

— Октавиан, с вами желает побеседовать победитель Аравинта — принц Гуго Амерзэн, — любезно улыбаясь, приказал граф Валериан сыну.

Тот с непроницаемым видом отвесил придворный полупоклон. Как и отец — безупречно изящно.

— Мальчик мой, конечно, я беру тебя в мою гвардию! — Гуго оглушительно хлопнул Октавиана по плечу.

Рунос с уважением глянул на худощавую фигуру парня — тот даже не пошатнулся. Жилистый.

И не поморщился. Даже самую чуть.

— Это честь для меня, монсеньор, — вновь склонил голову Октавиан. Всё с той же физиономией.

Будто ему только что к Лойварэ или Лорэнну пойти предложили. Или уж сразу к Всеславу Словеонскому и Старградскому.

— А вам, Диего, оказывает милость сам король.

— И с сегодняшнего дня ты переселяешься во дворец, мой сладкий, — проворковал Карл. До того омерзительно, что Руноса передернуло. Опять.

Хорошо еще — на него не смотрит никто. Не до того. Всем присутствующим.

Зато смотрят на Диего! А у того с выдержкой — еще хуже. И причин для этого — не в пример больше.

— Сейчас тебя осмотрит мой личный врач. Настолько ли ты под этой одеждой красив, чтобы служить мне? Совотве… Соотве-тствует ли твое лицо и тело… В кавалере и даме всё должно быть… ик!.. прекрасно! Несовер-шенство… иско… искоренять! — пьяно махнул рукой Карл.

Мальзери-старший почти неуловимо уклонился.

— Почему он не благодарит за оказанную честь? — насупился Его Ничтожество.

— Мой племянник от счастья лишился дара речи, — усмехнулся Валериан. — Он ведь всегда так мечтал служить Вашему Величеству. Диего, твой счастливый сон не прервется. Его Величество не изменит своего милостивого решения. Так что успокойся и поблагодари своего короля — как подобает.

Руки мальчишки судорожно сжались в кулаки, глаза потемнели. И только дурак Карл еще не видит, что от ярости.

Или видит?

— Я смотрю, ваш племянник просто жаждет послужить своему королю в цепях и веревках? — ухмыльнулся Карл. — Может, начнем прямо сейчас?

— А что? — хохотнул Гуго. — Хоть будет не так скучно. Такие рожи все скорчат…

А какие — если Рунос сейчас спалит всех троих шутников? Ради такого — разменять жизнь точно не жаль.

Темно-синий бархат заслонил зелень и золото — Октавиан встал между перекошенным от ярости Диего и уже протянувшейся к нему королевской лапой. Пухлой и в мерзких перевязочках.

— Ваше Величество! — А вот теперь в черных глазах юного Мальзери — мольба и… восторг. — Я смогу послужить Вам гораздо лучше, чем этот глупый сопляк! И я… я полюблю веревки, если их любит Ваше Величество. И цепи.

Октавиан изящно преклонил колено, но взгляда не опустил. Наверное, чтобы не отрывать от Карла восхищенно-влюбленных глаз.

Рунос и восхитился парнем, и про себя обругал. Октавиан — ненамного старше Диего. Совершеннолетие тут не спасет. Карл сломает его почти так же легко. Полину Лигуа же ломает.

А жаль сейчас обоих мальчишек. В равной мере.

— Милейший Валериан, ваш сын — красивее племянника, — облизнулся Карл. Нехотя переводя взгляд на «счастливого» папашу.

Еще бы — не красивее. Диего давно утратил привлекательность детства — если вообще когда-то ею обладал. Не тот типаж. А сейчас он, несмотря на родовую красоту, — сплошные углы и острые линии. Нескладный подросток.

А вот Октавиан — юноша. Уже взрослый, но с той долей незавершенности, что так привлекает стареющих кокеток. И извращенцев любого возраста.

Валериан Мальзери дрогнул в лице — и это решило всё. Нельзя показать слабость шакалам — и надеяться, что не заметят.

— Я беру на службу его! — Жирная, увешанная перстнями клешня легла на плечо Октавиана.

Тот пробормотал в ответ благодарность: верх изящной словесности для Гуго и полный провал для него самого. Даже Карл это заметил.

— Мой дорогой мальчик, идем, — рука на плече Октавиана довольно мерзко заскользила. А обращение Карл позаимствовал у кого? У любимого дядюшки? — Я хочу… мы желаем немедленно объяснить тебе твои новые обязанности! Как можно быстрее…

Он еще и трезвеет на глазах!

Зеленая с золотом статуя дернулась, рот раскрылся, кулаки сжались крепче. Намертво.

— Извини, братишка! — ухмыльнулся Октавиан. Стремительной куницей обернулся назад и порывисто заключил Диего в объятия. — Но в этот раз тебе не повезло. Подрасти сначала!

А вот то, как застыл илладиец, целителю не понравилось. И правильно — в следующий миг мальчишка рухнул на пол кулем. И Руносу оставалось только склониться над ним, выполняя долг врача. Раз уж услуги убийцы не понадобились.

Где Октавиан выучился таким штучкам?

3

Двое уходящих даже обернулись. И рука одного — у второго уже далеко не на плече.

Старший Мальзери застыл мраморной глыбой. Или окаменевшим великаном из сказки. Тем, что по дурости выбрел на ослепительно режущий солнечный свет. Да не один, а с потомством.

— Ваше Величество! — окликнул Рунос спину королишки. Распаленного… государственным долгом. — Настоятельно прошу вас подождать моего заключения. Мы не можем рисковать вашим бесценным здоровьем…

Скорей бы оно уже пошатнулось. А то Гуго того и гляди — всех переживет. А гены — те же.

И ускорить-то процесс нельзя. Никто не знает, какое именно убийство погубит душу и так приговоренного к небытию.

Но в убийстве Карла еще и нет смысла. Принц Гуго на престоле — еще хуже. Хотя бы потому, что давно совершеннолетний. А Эрик согласия так и не дал.

Его Величество соизволил обернуться:

— Да оставьте вы уже этого мальчишку, Рунос! Кому он нужен?

Ах, это крысенок про Диего. Раз уже не нужен королю — значит, и никому?

— Вы — личный врач короля, а не графа Мальзери. Лучше займитесь поскорее моим дорогим Октавианом! — волосатая короткопалая лапа небрежно потрепала юношу по обтянутой камзолом спине. Если не ниже.

Валериан Диего тоже не интересуется. А единственный, кому парень вообще дорог, сейчас не смеет лишний раз обернуться. Вторично — это ведь уже слишком для счастливого соперника, да?

— Жара и духота, — поставил диагноз Рунос. — А также избыток впечатлений.

Что в положении королевского врача хорошо — так это возможность игнорировать всех, включая короля. По любому поводу, кроме его личного здоровья.

В любом случае — не казнят и никак особо не покарают. Кому нужен искалеченный или даже просто больной лекарь? Единственный способный облегчить состояние Его Величества?

А заменить такого ценного — некем. Пока.

— Отвезите вашего племянника домой.

Мальзери сейчас в таком состоянии, что ему можно отдавать приказы. И даже нужно.

— С ним ничего страшного. Обморок, нервы. Разочарование… Если это была его мечта — глубоко соболезную юноше. И искренне поздравляю вас.

Ну всё, хватит издеваться. А то сейчас все-таки схлопочешь аристократическим кулаком. Даже Мальзери порой забывают об осторожности. Только что пример был…

И еще неизвестно, как отреагирует король — если его личный врач-простолюдин даст в морду графу и Регенту. Наотмашь.

А так хочется…

И сколько, оказывается, пар собралось вокруг. Пестрых и разновозрастных. Да и просто групп и группок. Вон, прогуливаются неподалеку. Машут веерами, бокалами и целуемыми дамскими лапками. Вот-вот лбами сталкиваться начнут…

Мальзери все-таки очнулся от спячки. Подозвал слуг, те склонились над Диего. Спокойно, без суеты. Вышколенные от и до. Равнодушнее самого господина.

Впрочем, это не их сыновья угодили во… дворец.

Не избил бы граф мальчишку дома! Хотя любая порка и любые пощечины для илладийца лучше, чем то, что ждало здесь.

4

Честно говоря, Рунос надеялся хоть на минуту одиночества — прежде чем явится «мальчик для осмотра». И так и не решил: вывести на разговор или нет? И на сколь подробный.

С одной стороны: выдать себя нельзя. Значит — к такой беседе придется подходить издалека и долго. Потому как юный Мальзери — достойный наследник своей семьи. По крайней мере, по части ума.

А с другой: у кого еще узнать о судьбе Элгэ Илладэн? Иногда неизвестность — невыносима. Почти так же, как честное, точное знание.

Шаги за дверью раздались раньше, чем Рунос успел присесть. Будем надеяться, Октавиан там хоть один.

Потому как только Его Ничтожества для полной компании и не хватало. А то еще и с Гуго. Не говоря уже о паре-тройке пажей с прихлебателями. Тоже вряд ли трезвых.

Впрочем, судя по шагам — не тот, не другой и не третий. И не четвертые.

Жанна. Где ее носило раньше — когда была так нужна?

Впрочем, лишний раз попадаться на глаза Гуго принцесса не любит. У нее тоже есть искушение устроить себе на одного дядю меньше.

Точно — так стучит только Жанна. Изящно, но настойчиво.

— Входи, — распахнул дверь Рунос. Не заморачиваясь с «Высочеством».

Красавица грациозно впорхнула в комнату любовника.

— Только сейчас здесь будет один молодой человек. А может — еще и твой коронованный брат. И нам очень повезет, если хоть без дядюшки.

— Какая мерзость! — сморщила аристократический носик принцесса. — Уже четвертый за последние полгода. Двое потом застрелились сами, одного прикончила собственная семья. Что ждет этого?

— Скорее, второе, — вздохнул Рунос. — С учетом, что новый избранник Его Величества — сын графа. Единственный. Наследник титула.

Впрочем, Мальзери за такое не прощают и троюродных кузенов.

— Карл с ума сошел! — ахнула Жанна. — Если теперь домогается графских сыновей…

Знала бы, что он уже и до герцогских добрался. Почти.

— Ему что, надоело быть королем⁈

— Это не станет поводом для восстания, — вздохнул целитель. — Дядюшку Гуго на престоле не захочет никто.

— Да всем уже скоро будет плевать, кто. Хоть Гуго, хоть любой из его пьяных солдат — лишь бы не Карл! — не выдержала Жанна.

— Сейчас не до этого, к сожалению. Прошу прощения, моя принцесса, но я вынужден просить вас уйти. Если вы, конечно, не пожелаете присутствовать на процессе осмотра юноши. И общаться с вашими… не совсем трезвыми родственниками.

— Кто хоть этот несчастный? — вздохнула она. Даже сочувственно.

Карла Жанна ненавидит. Гуго — без комментариев.

— Октавиан Мальзери.

Молчание целителя не спасет никого и ничего. Весь дворец будет знать уже завтра… если не сегодня. А послезавтра новость загуляет по Лютене.

— Не скажу, что мне жаль его отца, — усмехнулась принцесса. — Но вот парня — да. Он — хороший человек… мне так кажется. Бедный Виан.

На короля Фредерика порой находило. Он вспоминал собственное детство и позволял детям играть с их придворными сверстниками. Вот те-то были в восторге. Особенно от компании Карла.

Впрочем, тот под любым предлогом предпочитал другое общество. А вот принцесса пользовалась папиным послаблением на все сто.

— Жанна, послушать вас, так и Роджер Ревинтер — хороший человек.

— А это правда. Хочешь верь, Рунос, хочешь — нет, но я помню Джерри в детстве. Он был очень добрым. Мы с ним как-то подобрали в саду котенка с перебитой лапкой.

А перебил ее Карл. В девятилетнем возрасте он был не намного приятнее нынешнего.

— Жанна, теперешний Роджер сам с удовольствием перебьет таким котятам что угодно.

— Рунос, если сравнивать с моими братьями и дядей, то все люди — хорошие, — непривычно печально и серьезно проговорила принцесса.

Действительно. Целитель порой забывал, какова она под маской легкомыслия. А Жанна — дочь отца, с легкостью избавлявшегося от жен. И сестра полубезумного брата. Немудрено, что к первому же, кто отнесся к ней по-человечески, она привязалась.

Впрочем, нет — ко второму. Но, при всех его достоинствах, престарелый кардинал все же мало пригоден в объекты девичьих чувств.

Какой могла бы стать принцесса — вырасти она в другом месте? В другой семье?

— Ладно, о мой суровый возлюбленный! — любительница игр с огнем страстно прильнула к его губам. И почти сразу отстранилась первой — невозможный для нее факт. — Я покидаю тебя. Надеюсь, ненадолго.

Далеко ли успела отойти Жанна, Рунос не знал. Возможно, столкнулась с новым протеже Карла прямо в коридоре. А то даже и поздоровалась. Потому как стук в дверь раздался спустя минуту после ее ухода — не дольше.

С «Джерри» принцесса действительно дружила. А с «Вианом»?

— Прошу прощения, — холодноватый, подчеркнуто-вежливый тон Октавиана ничем не напоминает его же развязный — час назад. Потому что на самом деле младший Мальзери — не развязен. — Если я вам не слишком помешаю, то меня прислал Его Величество.

А сам при этом не явился. Как это Карл решил пропустить столь волнующую процедуру? Или страх перед всем, что связано с болезнями, пересилил? Или мэтр Груар нашел-таки способ его отвадить? Старику ведь искренне жаль королевских жертв.

В последнее время старик смягчился даже по отношению к Руносу. То ли смирился со своей участью, то ли наконец ощутил благодарность за спасение. Неоднократное.

Да и вообще — трудно ненавидеть единственного защитника. И не только своего.

Октавиан встал в дверях — безупречная статуя в синем.

— Входите, — вздохнул Рунос.

Раз никакого пьяного Карла за спиной пациента не маячит — уже хлеб. Надо уметь радоваться мелочам.

— Что я должен делать?

— Садитесь, — целитель накинул на дверь крюк и дважды провернул ключ.

— Вы действительно будете меня осматривать? — Октавиан выбрал кресло. Любимое Жаннино. Только сел не на подлокотник.

— Не вижу необходимости. Конечно, я могу найти у вас особо заразную лихорадку…

— Не надо, — усмехнулся юный Мальзери. — В этом случае король пошлет за Диего. А прямо сейчас мне и так ничего не угрожает. Его Величество напился так, что храпит каменным сном. Как видите, мои обязанности начнутся только завтра.

А оно сейчас кажется королевским подарком. Будто вообще никогда не наступит.

Предложить вина? А смысл? Не поить же допьяна ежедневно.

— Уважаемый Рунос, — Октавиан лишь чуть понизил голос. Не изменив тона ни на миг. И даже руки на коленях не дрожат. А ведь парню явно не по себе. — Не будете ли вы любезны сказать мне, подслушивает ли нас сейчас кто-нибудь?

— Никто, — честно ответил целитель.

Даже у Жанны не было возможности вновь прошмыгнуть в комнату. И спрятаться, к примеру, под кроватью. Или за портьерой. И «ход королевы Анны» сюда не ведет.

А подслушивать под дверью — не со слухом придворных и слуг. Если, конечно, среди них нет еще одного служителя Матери-Земли. Но такого Рунос определил бы с расстояния в полдворца.

— В таком случае хочу вам сообщить: во-первых, я узнал вас, во-вторых — никому об этом не скажу. И порукой тому — мое слово.

Не объяснять же теперь юному герою, что в руках опытного пыточных дел мастера говорят все. И всё.

Тем более — уже объяснял раньше. Там, в лесу. Когда все еще были свободны. Кроме самого Руноса.

Когда будущее еще лежало перед тремя беглецами — тайной лесной тропой. Не самое лучшее. Но и не то, что светит сейчас. Болотно мерцает.

— Но дело не только в этом. Вообще-то пришел я за другим. — Юный Мальзери опустил взгляд всего на миг. Но и этого хватило, чтобы целитель встревожился. Это что же должно случиться? — Только не подумайте, что я шантажировать пришел, ладно? Болтать я в любом случае не собираюсь, но мне больше некого попросить…

— Позвольте и мне задать вам вопрос, Октавиан, — мягко перебил Рунос. — Вы… все выжили?

— Нет, — парень закусил губу. А в лице что-то дрогнуло.

И вовсе он не статуя — просто выбора нет. Его не бывает у сыновей Валериана Мальзери. Или Мэндского герцога.

Тишина. И холод. Этот дворец промерз насквозь — даже в летнюю жару.

Или в крови их всех застыл лед змеиных подземелий. Навеки.

— Моя невестка Элгэ Илладэн погибла. Я и Диего выжили. И я не могу позволить, чтобы с ним хоть что-то случилось. Что-то еще, — совсем отрешенно выговорил Октавиан. — У него больше никого нет, кроме меня, а он… младше. И по-другому воспитан. И… он лучше меня.

Вот и всё. Говорят, что служители Матери-Земли чувствуют смерть близких. А оказывается — нет. Она была Руносу никем — эта илладийская девочка. И потому не возникло никаких предчувствий. Только боль — сейчас.

— Простите, мне всё еще… трудно рассказывать. — Горький взгляд пронзительно-черных глаз. — Я говорил, что пришел не за этим. Рунос, у меня не было выбора. Лучше уж я, чем Диего. Он после такого руки на себя наложит. Илладиец! — горько вздохнул Октавиан.

А ты не наложишь? Точно нет?

— Рунос, это еще не всё. Я не хочу, чтобы Карл стал у меня первым. Больно уж это… мерзко. А я никогда прежде не был с мужчинами. Еще раз прошу прощения, но я знаю, что служители Белой Матери исповедуют любовь во всех ее видах. Без разницы между полами.

Исповедуют. Целитель про себя усмехнулся. Действительно исповедуют. Некоторые даже любят.

Кто же виноват, что именно некий Рунос всегда предпочитал женщин? И так и не нашел времени и причин изведать другие стороны служения. Не требовалось.

А кому какое дело? Ведь всем известно, что мидантийцы — отравители, илладийцы — отличные фехтовальщики, а служители Белой Матери любят всё и всех направо и налево. И известно об этом, оказывается, каждому первому юному аристократу Эвитана.

— К сожалению, мне больше некого об этом попросить, — криво усмехнулся Октавиан.

— Надеюсь, это не потребуется, — через силу усмехнулся Рунос. — Существуют зелья… А из моих рук он пьет всё — пока. К сожалению, от других особенностей Карла это никого не спасет. Увы, хоть чем его пои, он не утратит способности быть садистом.

Глава 5

Квирина, Сантэя.

1

Что во дворе Кровавого Пса (хвала Творцу — уже покойного) творится всякая змеевщина — ничего удивительного. Раз уж в Сантэе древние богини являются на ритуал имени себя. А город заполонили жрецы с кривыми ножами. Из чьего-то (не будем показывать пальцем) ожившего кошмара.

Странно лишь, что поразила потусторонняя жуть не Элгэ, а Конрада. Или илладийка не всё о нем знает?

Сто змей и один Темный! Кстати, специально для Сантэи — ругательство лучше сочинить другое. Потом. На досуге — едва он заведется.

А сейчас — что делать с десятком вооруженных до зубов охранников и полудюжиной собак? В наличие здесь неохраняемых окон — хоть с какой стороны — верится слабо. Как и в дураков преторианцев. Аврелиан Четвертый Квиринский — не Карл Второй Эвитанский. Не идиот, к сожалению.

Точнее — идиот, конечно. Но совсем иначе. Подлее.

И что дальше? Самое разумное — сваливать! Подобру-поздорову. И банджарон, и Валерию можно спасти — только самим будучи на свободе. И ни в каком другом случае.

— Надо уходить, — одними губами шепнула Эста в самое ухо подруге. — Сваливать. Рвать когти.

Осталось кивнуть — незаметно для проводника. На всякий случай. Как учили еще в Вальданэ.

А Эстела чуть заметно щелкнула пальцами. Банджаронский знак лжи. Отпетой.

Ясно. Легкое движение губ — ожидание. На грани.

Всё уже понятнее ножа в лапах змеиного жреца. Нужно дать время уйти Кевину и Конраду. Иначе могут схватить всех. А камера пыток тут оборудована от и до.

— Подожди минуту, — попросила Элгэ юного квирита. — Голова закружилась. Жарко.

Мальчишка бросил на нее косой взгляд. С мелькнувшей в глубине глаз тенью суеверного ужаса.

А Эста молнией вцепилась в него. Одна рука — на горле, вторая — за грудки.

— Что случилось⁈ — прошипела банджаронка. — Не смей орать — прирежу раньше, чем издашь хоть звук.

Когда она успела достать кинжал? А главное — чем? У нее же обе руки были заняты. А Элгэ-то еще считала ловкой себя. Куда илладийке против банджарон? К счастью — не всякой, а только Эсты. Не зря ее прозвали Звездой. Не просто напрямую перевели имя.

— Что случилось с Конрадом⁈ Говори, щенок!

Или Элгэ окончательно свихнулась на почве трех разных зелий для одного змеиного обряда, или ее догадка верна. Та самая — поспешно засунутая в дальний угол разума. Как насквозь бредовая.

Впрочем, еще остается вариант, что они свихнулись с Эстелой на пару.

И когда наконец разойдется эта вонь? Дышать нечем!

— Почём я знаю? — зверенышем оскалился мальчишка. — Сама спроси своего любовника, с кем он спал в этом доме? К кому лазал ночами?

Эста побелела. Но, отдадим должное — не дрогнула. А пленника не выпустила и подавно. И правильно — лично прибить коварного изменника еще успеется. Сейчас — важнее его сначала спасти. От опасности пострашнее разъяренной возлюбленной.

— Ваша старшая банджарон сказала: «Помирать ему теперь»! — с такой ненавистью прошипел мальчишка, что Элгэ едва не отшатнулась.

А вот Эстела вновь не дрогнула. Будто она уже за гранью всего. И глаза горят зеркальной ненавистью. Им бы с юным предателем друг в друга смотреться.

— Помрет он теперь, — мстительно повторил парнишка. — И душу его Черная Дева заберет!

Дева — в постели зарезавшая сонного полюбовника. Или ей боги заодно с бессмертием и еще кое-что подарили? Вернули обратно. Вдруг еще кого резать понадобится?

А вот Эста — судя по взгляду! — точно поняла, о какой «деве» речь. И почему ее нужно бояться.

Банджарон. И влюбленная женщина.

Одной Элгэ всё еще не страшно. Это ведь с ней болтала по душам полусумасшедшая Черная Богиня. С ней — не с Кором! И он Элгэ — вообще никто. Или Дева придет за всеми, кого илладийка знает?

Не страшно, потому как — нелепо. И, наверное, не страшно — зря. Если уж к Ичедари припахали Кора, то чего ожидать той, что повторила древний подвиг предшественницы? И чью душу богиня отказалась взять, между прочим. Потому что уже кто похуже претендует? И поопаснее?

Только бы ничего не грозило Диего! И Алексе! Только бы… В Эвитан Ичедари не ходит, но там хватит нечисти и без нее.

— Эста, Черная Дева не возьмет никого. Я видела ее… там. Она сказала, что я ей не нужна.

— Ты, верный поклонник Черной Девы, только пикни! Мне плевать, что натворил Конрад. Умереть я ему не дам. — Банджарон повернулась к подруге. — Ты, возможно, и не нужна. Возможно, ей не нужен никто. Но кто вообще сказал, что за душами оступившихся приходит именно Черная Дева?

Вот теперь всё точно встало на места. К сожалению. Потому как лучше бы оставалось, где было.

— Зачем тебе смерть Конрада? — Эстела вновь шипит змеей. Не хуже тех — в проклятом Храме, чтоб Элгэ век его не видеть! И никому другому.

Какого змея… то есть дурака лысого все змеиные катакомбы давно не провалились еще глубже, чем были?

— Не скажу! — злые, так и не пролившиеся слезы застыли в черных глазах.

— Сколько тебе заплатили, маленькая дрянь⁈ Отвечай!

— Я не продаюсь!

— Ах, ты — просто верный слуга хозяина, да? — бешено вспыхнул угольный взгляд Эсты. — Послушный пес и преданный раб? Черной Девы или Поппея Августа?

Злость на злость, ярость на ярость. Два аспидных пламени вот-вот спалят друг друга. Только один — старше и сильнее. Одна.

— Они обещали пощадить твоих родных? — вырвалось у Элгэ.

Есть холуи, что по-собачьи лижут пинающий их сапог. Но для детей родная мама всегда дороже господина. Если она есть.

— У меня никого не осталось! — еще злее прищурился мальчишка. — Только я сам. А на себя мне плевать.

— Тогда за кого ты мстишь? И почему — Конраду?

Парень резко развернулся к илладийке. Прожег бешеным взглядом теперь уже ее. Бешеным… и мертвым:

— Уже ничего не получилось — вы же всё поняли. Твой Конрад, — он вновь обернулся к Эсте, — убил мою сестру.

— Так это у него с ней?.. — Горе, злость, ярость… тоска.

На кого Эстела злится сейчас? Элгэ бы на ее месте — на неверного любовника. Но чужая душа — даже не безобидные потемки, а бездонная черная дыра. Кор всегда был для Эсты светом в окошке. Жгучим пламенем костра. Лесным пожаром.

Даже когда еще этого не знал.

— Да, это к ней твой Конрад лазал в окно! — мальчишка вдруг захлебнулся слезами. Они ливнем хлынули из глаз. — Это ей он врал! Это ее пытали всю ночь! И это ее тело сегодня грызли собаки. Хотя теперь ей уже не больно… Она была уже почти мертвая…

Почти.

…Бесконечные крики, тревожный сон, молитвы и ругательства еще живых…

Кровь Элгэ превратилась в лед.

… — С этим ты ошибся, дядя. Я — не девственница! — Дикий русалочий хохот.

Был он или нет?

И злобные ругательства просчитавшегося родственника:

— Южная шлюха!..

… — Отец, ты сделаешь со мной то же, что и с Камиллой?..

Элгэ Илладэн, Кармэн Вальданэ, Конрад Эверрат… да и Алексис Зордес хотели только свободы. Жить, как хочется самим, а не как кто-то решил еще до их рождения. Потому что сам закоснел в идиотских и жестоких правилах.

Но какое они имели право втягивать других? Беззащитных перед чужими законами? Какое право имел Конрад впутать в свои игры несчастную Елену? А Элгэ — Октавиана?

— Хорошо, я понимаю. Ты хотел убить Конрада.

Убрать бы еще из голоса клятое сочувствие! Мальчишка при всей его беде — враг. Его сестру не вернуть, а покажешь слабину врагу — умрешь сам.

Тем более, в смерти Елены кто-кто, а Элгэ с Эстелой провиниться не успели. Только помогли увести Конрада. Спасти убийцу. Нечаянного.

А свои грехи Элгэ уже искупила — без всяких юных мстителей. Пулями наемников Мальзери.

— У тебя были на то причины.

Эста вот-вот взорвется, но сейчас не до нее.

— Но мы-то здесь при чём? Ты же хотел завести в ловушку всех. Ладно, пусть даже Эстела — соперница Елены. А мы-то с Кевином — кто? Или нас ты считал сообщниками Конрада? Мы тоже к вам в окна лазали?

— Никого я никем не считал, — тощие плечи уныло поникли. Из мальчишки будто враз ушли все силы. Окончательно. — Вам я помочь хотел. Вы же за банджаронками пришли. Я и не знал ничего. А потом он грохнулся и начал про мух бормотать и про жару. Значит — это он. Ваша старшая банджарон говорила, Черная Дева всегда так приходит. Она смерть Обрученного всегда показывает — прежде чем забрать.

…Бледный как смерть — да он ею и стал! — Юстиниан. Трясутся стены, потолок, пол.

Из пролома в стене Обрученный идет к супруге…

Что случилось с мертвой Еленой? Что еще могло случиться — в этом взбесившемся городе? Где те же жрецы, ритуалы и древние змеи, что и под Лютеной. Только не в подземном мраке, а при свете бела дня. Вылезли. Так чего удивляться, что и восставшие из мертвых — тоже?

— Эста, ты возвращаешься к Конраду, — подкорректировала план Элгэ. — И забираешь горе-проводника. Я ему не доверяю. Главное, не пришиби по дороге. А я возвращаюсь за Ристой и Азой. Оставлять их здесь нельзя.

Мальчишка вдруг усмехнулся:

— Ну и зря не доверяешь. Ваш Конрад уже свое получил. А тебя я доведу до места и выведу. Ты-то Елену даже не знала.

— Эста, забирай его без разговоров! — Элгэ взглядом закрыла рты сразу обоим. — Если я не смогу вытащить Азу и Ристу, он — единственный, кто что-то знает. А нам еще Кора спасать.

— Уходим вместе. За женщинами вернемся позже. Я ему не верю. Не верю, что он не вел нас в плен!

— Дура! — бросил парень. — Дура — как все бабы. А еще — банджарон.

— Заткнись!

— Как раз банджарон дурами бывают часто, — утешила его Элгэ. — Я их там столько повидала…

И непонятно, откуда взялась уверенность в собственной правоте. Что иначе — просто нельзя.

— Эста, потом будет поздно. Они погибнут.

Миг колебания. На грани. Опять — на грани.

— Я не могу не уйти, — словно извиняется подруга. — Только я могу спасти Конрада.

— Его уже никто не спасет! — хрипло хохотнул юный пленник. — Черная Дева не отдаст никого.

— Заткнись!

— Уходи! — мальчик обернулся к Эсте. — Я помогу твоей подруге спасти Мудрую Банджарон. А ты уйдешь к своему любовнику. Раз так решила. Кстати, не советую его целовать! — он расхохотался явно громче, чем можно.

Но вряд ли нарочно.

— Я знаю легенды! — прошипела Эста. Уже не змеей — разъяренным драконом. Черноволосым и черноглазым. Цветов южной ночи. — А ты — нет, иначе не давал бы советов мне!

Не забыть бы расспросить и об этом. Раз уж подруга оказалась столь осведомленной. Еще и здесь.

— Я остаюсь, — в тон Эстеле шипит мальчишка. А то она уже железной хваткой сгребла его за шиворот туники. Игнорируя храброе предложение напрочь.

Не верит.

— Ладно, пусть остается, — вступилась Элгэ. — Без него мне будет труднее. Эста, я Конраду — никто. И наш юный храбрый друг знает, что по мне твой муж плакать не станет. Нет смысла меня убивать. А вот ты — другое дело.

— Он уже ни по кому не станет плакать, — завел прежнюю песнь юный мститель. — Не доживет до утра.

— Заткнись!

— Всё! — не выдержала бесчувственная Элгэ. Чье черствое сердце перестала трогать чужая беда — хоть чья. Если это мешает делу. — Эста, уходи к Кору. Ты, как тебя там, остаешься со мной.

— Мишель…

— Как?

— Мы с Еленой — эвитанские пленники. Были. Она — Элен на самом деле.

Пираты, работорговцы, банджарон, еще какие-нибудь подонки? Кто расписался здесь?

— Идем, Мишель. Я тоже из Эвитана. У меня тоже есть младший брат. И старшая сестра. И я очень хочу к ним вернуться. Чтобы их не убили.

2

Встревоженный Серж заметил отсутствие Роджера первым. Сумасшедшая гонка по Сантэе в поисках ревинтеровского сынка — и удивительнее всего, что действительно нашли. Пусть и поздновато.

А потом, сразу — нападение на особняк Андроника, два визита в резиденцию михаилитов и беседа по душам с кардиналом. Если сейчас больше не ждет никаких сюрпризов — можно считать, Дни Ичедари эвитанские пленники пережили. И даже обошлись малой кровью.

Хорошо бы! Ноги уже не держат. И голова гудит. Плохой признак. В таких случаях всегда ждет что-то еще…

В очередной раз встревоженный Серж встретил фразой:

— Анри, там…

Увы. Не пережили и не обошлось. Как всегда.

Конрада Эверрата пришлось уложить на соседнюю с Ревинтером кровать. Для удобства разрывающегося между ними Шарля.

Знали бы оба! Один — битый, второй… Вообще непонятно, что с ним.

Серж рвался дежурить — возле друга. Керли увел парня в коридор. Поить и успокаивать. Насколько получится. Обошелся бы без подзатыльников — уже хорошо.

А Кевин только что волосы на себе не рвет. Анри давно его таким не видел.

А самое главное — ничего вразумительного Контэ объяснить не смог. Ничего опасного в поместье Поппея не было, кроме врагов. И цепных собак. Но те эвитанцев даже не заметили.

А сам Эверрат бормочет в бреду только: «Солнце, жара, мухи!» И еще пару раз: «Собаки!»

Да, собаки были во дворе, куда эти юные остолопы залезли. Это Кевин рассказал сразу. Но вот откуда в ночной Сантэе Конрад взял солнцепек, жару и мух?

— Мы лезли через двор. С нами был мальчишка… лет десяти-одиннадцати. Кору стало плохо посреди двора. Когда увидел собак во второй раз. Зрелище, конечно, мерзкое. Но Кор ведь не кисейная барышня.

Во второй раз. Даже не в первый. Собственно, и в первый — странно. Конрад — бесстрашен даже больше, чем следует. И успел навидаться всякого.

— Анри, это еще не всё. Мы туда залезли не вдвоем! — признался несчастный Кевин. — С нами были Звезда и герцогиня Илладэн. Младшая, Элгэ.

Контэ тоже перегрелся на ночной жаре? Герцогиня-то здесь откуда? И что с Кармэн — если ее воспитанницы инкогнито оказываются в Сантэе? В количестве. Причем, не только полубанджарон.

Элгэ. Хорошенькая, немного старше Ирии Таррент. Умница, любимица всех учителей.

Какие еще новости не дошли до нынешнего герцога Тенмара? С получением титула, похоже, поглупевшего втрое против прежнего.

И что теперь? Призрачному Двору придется лезть в особняк второго патриция за ночь? Или всё же не пороть горячку и подождать, пока девушки выберутся сами? В прохладной тени деревьев вышеозначенного особняка вышеозначенного патриция.

— Баро Рамиро знает?

— Конечно. Там двух банджаронок из другого табора держат в доме Поппея. За ними мы и пошли. А сам Кровавый Пес убит во время какого-то ритуала на арене. Его труп девчонки уже спрятали…

Нет, это не Анри поглупел, а явно кто-то другой. Или оба!

А вообще — великолепно! И что еще Тенмар пропустил? Сантэя еще стоит? А император на троне — тот же? Может, там уже Всеслав столицу берет? Или Мидантийский император?

— Где спрятали?

— Где-то в здании Змеиного Храма… Этого — с солнечным диском. — Кевин сейчас слишком взволнован, чтобы говорить медленно и вдумчиво. Потому путается в словах, как в детстве.

Солнце и змеи. Этого не должно быть вместе. Потому как — противоестественно!

Да, безвинные твари могут выползти погреться. Но те, кого подразумевали строители сантэйского капища, избегают дневного светила. Солнцепека.

Да о чём ты думаешь, Тенмар? Нашел время! И место.

Встряхнуть дурной башкой. Вытрясти непонятно откуда влезшую муть. Тут и без Солнечного Храма проблем — до и больше.

И пора прожечь взглядом Кевина. К змеям змей — у нас тут мертвый Поппей Август! И все эвитанцы окончательно остались без покровителя. Вместе с бьёрнландцами. Если, конечно, Кевин ничего не путает, а это вряд ли. Даже с учетом всего.

— Рауль, остаешься за главного. Мы уходим… надеюсь, ненадолго.

К столь таинственному кардиналу. С новостями и за советом. Срочным.

А заодно и с просьбой узнать о судьбе Марка Лаэрона. Дальнейшей. Вдруг Иннокентий уже сумел что-то выяснить?

— Кевин, ты с нами. Что не успел — доскажешь по дороге.

И будем надеяться — проверенный центурион выпустит их… продолжить праздничные гуляния. Так же хорошо, как начали.

— Анри! — Шарль остановил его уже на пороге. Бледный, как три Сержа. — Я понимаю, это очень важно, но — не уходи. Или вернешься к смерти Конрада.

3

Шли вчетвером, а осталась одна. Вдобавок, бывший проводник — предатель, тащивший их в ловушку. Впору поаплодировать — в одиннадцать лет перехитрил их всех. Куда там Валериану Мальзери!

И где было Элгэ тягаться со свекродядей — если вокруг пальца ее обвел первый попавшийся сопляк? Раб из особняка первого попавшегося квиринского патриция.

Кстати, кроме шуток — действительно первого. Других Элгэ встретила уже позже. Они специально за ней в табор не таскались.

Стыд и позор! Кармэн напрасно тратила на воспитанницу время и силы. Как и прочие наставники.

Вот внутренний двор, вот собаки с леопардами, вот — крыло-ловушка. Здесь Элгэ и остальных ждала западня. Ловко придуманная сопливым мстителем. На ходу.

Теперь илладийка уже точно одна. За исключением проводника сомнительной надежности. Мишеля, брата Елены. Элен.

Элгэ, прекрати. Сама же его поняла. И даже попыталась мозги вправить. Так не теряй теперь последние сама. Тут и без тебя думать почти некому.

— Там высокая ограда. Выше тебя.

— Ничего, я тебя подсажу.

— Я не о себе. Я-то заберусь. Ты — девушка.

Элгэ — илладийка, а не его невезучая Елена… Элен. Сестру Кевина и Жанны тоже зовут Элен. Эленита. Тоненькая, хрупкая, застенчивая.

А дальше — перехватило дыхание. А что-то горькое (не слезы — они так тяжелы не бывают) комком подкатило к горлу. Что Элгэ сделала бы с тем, из-за кого пострадали Алекса и Диего? Или Вит? С Валерианом Мальзери, с графом Адором, с принцем Гуго? С сообщником Валериана — Вегой? Она и от Поппея-то избавилась, мстя за совершенно постороннюю девушку.

— Ты не прав.

— Да, точно. Ты — намного крепче обычной женщины. Как и эта Мудрая Банджарон — твоя подруга.

Ну, здесь он перегибает палку. Аза, конечно, мудрая. Но вот в ее возрасте скакать по оградам…

— Не в этом дело… Хотя и в этом — тоже.

Неудержимое горько-соленое море катит волны. Из глаз к уголкам губ. И тяжелыми каплями стекает в горло. Захлестывает.

— Конрад не убивал твою сестру. Он не виноват. Это не Кор пытал ее, мучил, убивал, скармливал этим тварям. Даже не он на нее донес, правильно? Убийца — Поппей Август, Кровавый Пес. И он — уже мертв.

— Еще бы не мертв. Если б остался жив — нас не собирались бы всех казнить. Вместе с Мудрой женщиной из банджарон. И ты не пришла бы сюда. Я потому и не убил его сам, что тогда перебьют всех поголовно. Я — не убийца невиновных.

И кто-то здесь еще смел думать, что уже искупил все грехи?

— Значит, лучше убить Конрада — потому что за него не отомстят? Эвитанцы ведь благородные, да? Не придут, никого не тронут? А то и вообще не догадаются? Решат, что случайность?

Гнев — лучшая маска для ужаса. А Элгэ сейчас очень страшно. Потому что Бездну Льда и Пламени из них двоих заслужила она. Ее грехи — тяжелее Мишелевых. И Конрадовых. Вместе взятых.

Впрочем, за себя бояться поздно. Элгэ проклята еще за нарушенную перед Юстинианом клятву.

А мальчишка опустил глаза. Перед клятвопреступницей и убийцей трехсот невинных жертв. Они еще живы, дышат… но обречены, как и Елена.

— Тебе следовало убить Поппея. Он за свою жизнь прикончил гораздо больше, чем триста человек, живущих в этом доме. — Пока еще живущих. — И убил бы еще не триста, а десять тысяч раз по триста. Вот этих людей ты бы спас.

— Без меня спасли, — буркнул мальчишка. — Ладно, пойдем, — он подозрительно всхлипнул носом.

— Пошли.

Кто-нибудь на месте Элгэ, наверное, признался бы в упомянутом «спасении». Она не стала. Кайся, не кайся — ничего уже не изменить.

Да и каяться — не в чем. Особенно если сам себе веришь. Даже если это — просто оправдание, чтобы не рухнуть в горькую яму вины. Очередную.

Но теперь не жалеть надо, а исправлять. Только не слезами и не собственной смертью. Они-то уж точно не спасут никого.

— Сестры у меня больше нет, — совсем тихо проронил мальчик. — Но этих людей я знаю больше полугода. И мне их жалко больше, чем незнакомых три тысячи. Или даже три миллиона. Я — слабый, я знаю.

Ничего подобного. Если бы среди трехсот были Диего или Алекса… И если бы Элгэ знала квиринские законы. На самом деле, а не по старым книгам. Или чужим рассказам. Даже если слышала их от Лоренцо. В мирном Вальданэ и Аравинте. Вперемешку с легендами о фениксах и единорогах.

— Ты — не слабый. Ты… просто делишь людей на «своих» и «чужих».

Как и большинство.

Глава 6

Квирина, Сантэя.

1

Чудесно!

Роджер едва не застонал. И не только от боли.

На соседнюю кровать пристроили Конрада Эверрата. Над кем теперь вовсю хлопочет Шарль.

Они опоздали. На арене к их приходу не осталось ничего, кроме истоптанного песка. А среди скамей — подсолнечной и ореховой шелухи и мелких мясных костей. Толпа разбрелась, вдоволь насладившись зрелищем. «Зрелище» тоже убрело — куда-то.

Тогда «спасителям» ничего не оставалось, кроме как вернуться в казарму. А Роджера и вовсе несли. И половину пути — в бессознательном состоянии.

Сильвию спасали без него. А Марка так и не нашли. Где он — в тюрьме? Особняк давно и прочно занят Андроником.

Еще раз выйти из казармы Тенмар уже не смог. Сначала из-за Эверрата, потом… потом у ворот встал караул преторианцев. И напрочь отказался не только кого бы то ни было выпустить, но и отвечать на любые вопросы.

Тебе это ничего не напоминает, Роджер Ревинтер? Напоминает — Эвитан. И себя — по другую сторону стен.

Но зачем это нужно сейчас?

Если Андроник решил прикончить Роджера Ревинтера — заявил бы об этом прямо. Подать сюда этого недошпиона, ж-живо!

Правда, если Андроник потребует выдать Роджера — Тенмар может и отказать. Или нет. Если квиринская свинья возьмет в заложники Эверрата, Кэрли или Сержа. Или просто любого другого эвитанца. Что откупит жизнью Ревинтера любого из своих — подполковник сказал еще осенью. И вряд ли здесь хоть что-то изменилось.

Но Роджер Ревинтер даром больше не нужен патрицию Андронику. Отыгранная карта. Будь это не так — незадачливого шпиона вышвырнули бы в грязь не просто так, а с перерезанным горлом.

А кому-то кроме Андроника Роджер не интересен тем более.

Одно хорошо — сестра Марка уже у михаилитов. Ревинтер дорого дал бы за присутствие при беседе Тенмара с квиринским кардиналом. Или хоть за подробности. Но чего не разрешили, того не разрешили. Подполковник не обязан откровенничать с тем, кого презирает. А уж тащить его с собой…

За окном — очередной шум. Роджер приподнялся на постели. Может, если ступать осторожно и держаться за стены…

— Лежи, Ревинтеровская твоя морда! — железная хватка Рауля Керли намертво пришпилила плечи Роджера к кровати. Вторая лапища поднесла к губам кружку. С чем-то весьма неприятно пахнущим. — Давай, хлебай! Не яд! Живо пей, а то нос набок сворочу!

Роджер честно отхлебнул забористую горечь и, морщась, дотянул до дна. Эти травить не будут. А если бы и вздумали — толку-то от его сопротивления?

Мир привычно закружился — чернеющим волчком. Верное беспамятство преданно заглянуло в глаза. И раскрыло ночную пасть.

2

— Я ничего не могу сделать. — Глаза у Шарля — растерянные. И совершенно больные. — С Кором — то же, что было тогда с Ревинтером. Но лихорадка не проходит, а усиливается. Ничего не помогает, Анри.

Это правда. Лицо Конрада сереет на глазах. Тенмар видел такое много раз. Гораздо чаще, чем предпочел бы.

И уже с трудом сдерживаешь бесполезную злость. На Шарля. На того, кто вдруг испугался настолько, что удержал здесь Анри. Забыв, что тот уж точно не умеет лечить.

Удержал тогда, а теперь уже и не выйти. Никому.

Впрочем, еще не факт, что помогло бы. Кардинал — тоже не всесилен. Особенно в Сантэе, что на глазах превращается в языческую.

Шарль, ты же врач! Так сделай хоть что-нибудь!

Только слова — бесполезны. Как и ярость. Мог бы — уже давно б сделал.

Голова гудит от усталости. И от ощущения полнейшего краха. Творец, только не Конрад! Ему же всего двадцать один!

Тебе весь день казалось, что ты сделал всё, Тенмар? Всё, от тебя зависящее? Всё предусмотрел? Справился?

Ты упустил самое главное. Опять. Как всегда. День-то еще не завершился.

Арно, Мишель, Сезар — кто еще? Сколько смертей тебе еще нужно, Тенмар, чтобы поумнеть? Когда ты просмотрел болезнь Кора? Ведь не может быть, чтобы не было симптомов? Никаких? Просто тебе было не до того…

Творец, Светлые силы, Темные, сделайте что-нибудь!

— … сделайте что-нибудь…

Это Крис вслух повторяет мысли Тенмара. Кто его сюда пустил? Удушья еще только не хватало!

— Анри… — Кор приоткрыл глаза. С огромным трудом — пот градом струится по лбу. Как же парню сейчас плохо… А в двух черный озерах боли плещется дикий ужас. — Анри, где Анри⁈

— Я здесь!

Какая же горячая у него ладонь…

— Анри… — слабый выдох посеревших, обметанных губ. — Где ты? Я тебя не вижу… Анри!.. Мне страшно… Пожалуйста…

Горячая рука беспомощно и слабо сжимает пальцы. Еле-еле.

Кор не боялся умереть в бою. И после ранения. С тяжелейшей раной метался в агонии, но не боялся.

Что же так напугало его сейчас?

— Анри, не отпускай…

Что-то бормочет Шарль. О своей невозможности. О неумении. Его лицо беспомощно кривится. И хочется зареветь с ним в голос. Или убить виновного. Но его нет.

— Шарль, займись Роджером Ревинтером.

— Да пошел он!..

Сейчас сорвется.

— Капитан Эрвэ!

Молча развернулся и направился к Роджеру. Теперь простит не скоро.

— Не надо! — рявкнул Рауль. — Я его уже напоил. Еще пока вы выйти пытались. Теперь будет дрыхнуть долго. Только что. Кором займитесь!

Бедный Шарль. На него теперь орут все?

— Крис, помогай.

— Есть…

— Кор, держись…

— Анри, бесполезно… — плечи Шарля дрожат. — Он умирает, Анри.

— Он не ранен! — Тенмар, держи себя в руках! — А значит — будет жить.

— Спаси его!

Анри обернулся к Сержу. И понял, что у него теперь ни к змеям не только голос, но и слух. Кридель молчал. И рыдал — тоже молча.

Спасти Конрада попросил Роджер Ревинтер. У них с Сержем, оказывается, так похожи голоса. Прежде подполковник этого не замечал.

— Тенмар, спаси его. Ты можешь… — пробормотал Роджер. Явно борясь с действием зелья. Из последних сил. Но на него явно лекарство действует слабовато. — Я это знаю… Поверь мне! Если не спасешь… ты даже не представляешь, куда он угодит.

На него мигом уставились десятки глаз. Кто насмешливо — совсем спятил сынок Ревинтера. Кто сочувственно — уже бредит, бедолага.

Злорадствующих — большинство.

Они вообще-то приказ «не трогать Николса» выполняют? Или за спиной Тенмара делают, что хотят?

Что же ты видел, странный мальчишка, раскаявшийся подлец? Непонятный даже самому себе ясновидящий…

И… вдруг ты прав?

3

Анри колебался слишком долго. Слишком долго не знал, куда вести своих. Пока не оказалось — больше некуда. Дороги кончились.

Это уже даже не ирония судьбы. Не попасться при освобождении Сильвии. Не угодить в ловушку по дороге от михаилитов. И оказаться взаперти лишь потому, что живучий подонок Поппей Август не нашел другой ночи, чтобы отправиться в Бездну Льда и Пламени.

— Туда ему и дорога! — проворчал Керли.

Он еще не знает. Никто не знает, кроме самого Тенмара. О том, что в Квирине им оставаться уже нельзя. И что стража у ворот — не просто плохо, а совсем паршиво.

— Как Конрад?

— Делаю, что могу, — покачал головой Шарль.

И оно не помогает. Но хоть не становится хуже. Роджер и впрямь угадал. Как-то.

Но за какие грехи Конраду хуже, чем было Ревинтеру?

Холод ночи, холод тревоги, лихорадочный жар у больных. Преторианцы в ночном саду. Тени среди теней.

— Шарль, выйдем на минуту. Рауль…

— Присмотрю.

Капитан, добровольно взваливший на себя обязанности няньки за обоими, даже не шелохнулся.

Знакомый зал. Здесь Анри вел беседу с Сержем, здесь гонял по залу Роджера Ревинтера. Теперь навещает статуи квиринских монархов в компании Шарля.

— Лихорадка — та самая?

— Все симптомы, — Эрвэ мрачно покачал головой. — Но как, как⁈ — не выдержал он. — Почему⁈ На Ревинтере клейма лепить некуда, но Конрад же чист…

Осталось лишь, чтобы понятия чистоты древних совпадали с нынешними. С конкретными нынешними. Бертольд Ревинтер тоже не считал, что его сын в чём-то неправ. Пока тот слушал папу.

Да и Ральф Тенмар осудил бы Ревинтера-младшего отнюдь не за то же, за что Анри.

— В древности… — сын Дракона на миг замолк. О только что всплывшем в голове он не имел понятия еще минуту назад. — В древности знали что-то, неизвестное нам. Существовали законы, и нарушать их нельзя и сейчас. Роджер Ревинтер нарушил точно. Конрад, получается, тоже.

— Но как? Ни за что не поверю, что наш Кор — подлец и насильник!

— Дело не в этом, Шарль.

Статуи молчат и правильно делают. У них нет ответа. А у Анри откуда-то берется.

— Тот, кто зимой разбудит спящего медведя, может прийти к берлоге с оружием, чтобы охотиться на медвежат. А может просто проходить мимо и случайно провалиться вниз. Медведю будет всё равно.

— Анри, я верую в Творца.

— Я тоже, Шарль. — Чем и кем бы тот ни был. — Но даже о Творце мы знаем слишком мало.

— Я не знаю не только о Творце, но и что мне делать, Анри! У меня нет лекарства. Роджеру Ревинтеру тогда помог не я, а ты.

— Не я. Его просто зацепило по косой. Иначе я ничего не смог бы сделать.

— Ты хочешь сказать, Конрада не по косой?

— Я попытался. Сумел остановить — сам не знаю, как. Но вряд ли надолго. Возможно, что-то могут банджарон. Или михаилиты.

— Нас отсюда не выпустят. — В глазах Шарля — черное отчаяние. Шумит, плещется. Закипает. — Ты же знаешь, преторианцы — не наш центурион. Их не убедишь.

Глава 7

Квирина, Сантэя.

1

— Полковник, я не мог ее не пропустить.

Центурион выглядит виноватым. И чувствует себя вероятно так же.

Хорошо, что вернулся старый служака. Иначе Эста к ним не прорвалась бы. И ладно, если бы ее еще просто развернули назад.

А плохо — что новых преторианцев здесь всё равно больше, чем старых.

Черным огнем горит взгляд, вьются по плечам смоляные локоны. Глухой черный плащ, бледнее мела — лицо. Лихорадкой горят щеки. Будто недуг Кора передался и Эстеле.

Чернота чуть сползает по плечам, открывая темное золото. Платье Эста подобрала… подходящее. Для блужданий по ночным улицам. И для переговоров с квиринской солдатней. Наверное, выскочила, в чём была.

Нет. Тенмар, ты совсем спятил. И позабыл всё, что можно и нельзя. Она знала, куда и зачем идет. Бежит, сломя голову.

— Эста, зачем ты…

— Я не могла иначе, Анри. Я должна быть рядом с Кором. Я нужна ему!

— Простите, полковник, — покачал головой центурион. — Но назад девочку не выпустят. Эти ее вообще бы никуда не отпустили.

Значит, Анри угадал опять. К сожалению.

— Спасибо.

Эстелу винить поздно. Что бы ни ждало эвитанцев — ей суждено разделить их судьбу. Радуйся, Тенмар. На сей раз тебе точно не придется убивать невиновных. Эста — не Эйда Таррент. Пронзит себе кинжалом сердце вполне самостоятельно. Банджаронка знает, куда бить, даже лучше Ирии. Той, прежней Ири. Кто знает, чему ее выучили прошедшие годы?

Эстела тоже прежде не скиталась с табором.

— Не за что, полковник. Мне жаль, что больше ничего не могу сделать.

Он и так делает достаточно.

— Это не ваша вина. — Чья угодно, но не его. — Идем, Эста. Кор тебя ждет.

— Анри! — в холодном коридоре Эстела резко развернулась к собеседнику. Лицо побледнело еще сильнее. И построжело. — Анри, скорее всего, мне придется просить вас о помощи.

— Я к твоим услугам, Эста.

— Анри, я знаю, что с ним. И я могу ему помочь. Но заставьте всех выйти. Сами можете остаться. Даже лучше, если останетесь. Сама я могу не справиться. Он сильнее меня. А вас вряд ли еще хоть что-то способно напугать или шокировать.

Способно. И еще как. Но не то, на что готова любящая женщина.

— Анри, я вылечу его. Он будет жить. Клянусь.

— Не нужно клятв. Я верю тебе, Эста. Идем.

Совсем недавно Кор и впрямь выглядел лучше, или у страха глаза велики? Но черты лица больного пугающе заострились. Темный и все змеи его!

Шарль поднял к командиру измученный взгляд. Прояснившийся при виде Эстелы.

— Слава Творцу! — облегченно выдохнул он. — Ты все-таки пришла…

Кор зовет ее почти беспрестанно. А новость, что Эста теперь и не уйдет, для Эрвэ еще впереди.

Полумрак казармы здесь, кольцо стражи — за оградой. В полутьме десятки пар встревоженных глаз — вокруг. В рваном свете трех факелов и десятка свечей.

— Выйдите все, прошу вас. Я хочу побыть с ним наедине. Пусть останется только Анри… на всякий случай.

И Роджер Ревинтер. Он всё равно вновь лишился сознания. Зелье его перебороло.

Если кто и удивился, что оставили командира, а не врача, то вслух не спросил. Даже сам Шарль. Только приглушенно зацокали шаги. В спальне и впрямь осталось четверо.

По знаку Эсты Анри задвинул засов.

— Твое средство может помочь двоим?

— Нет, — взад-вперед метнулись растрепанные локоны. — Только тому, кого люблю. Ты сам увидишь, Анри. Только прошу… — ее голос чуть дрогнул. — Что бы ты ни увидел — не останавливай меня. Я хочу его спасти. И спасу. Поверь.

Анри коротко кивнул:

— Обещаю.

На сей раз плащ сполз на пол. И остался лежать скинутой змеиной шкуркой.

Эстела потянулась к корсажу. На свет (точнее — полумрак) явился темно-янтарный флакон.

Пока ничего шокирующего. Но о простом зелье так долго не предупреждают. Особенно знакомого с банджаронскими обычаями.

И не выставляют за дверь всех свидетелей. Сильных, закаленных боями и тюрьмой мужчин. Включая врача.

Хвала Творцу, Кор еще способен глотать. Эста влила в него полсклянки. Обезболила и одурманила, как смогла. Прежде чем пойти дальше.

…Когда-то в детстве Анри читал мэндские сказки, Что ж, уже ожило слишком много древних легенд, чтобы удивляться еще одной. А уж тем более — пугаться.

В конце концов, подобное часто лечат подобным. А Кор (еще знать бы, как!) уже зашел слишком далеко, чтобы вернуться светлой дорогой.

2

Ночь. Ровное дыхание Кора. Естественно, он дышит. И сердце бьется. И щеки порозовели. Легенды правы не во всём.

— Моя прабабушка родом из Мэнда. Мать баро, моего деда. Она была посвященной жрицей. Потомком одного древнего рода…

Голос Эстелы журчит прохладным ручьем. В холоде квиринской ночи.

А сама Эста зябко кутается в теплый плащ. Обряд отнял у нее слишком много сил.

Молча принимает флягу из рук Анри. Жаль, здесь вино не разогреть. Ей бы сейчас лучше вообще глинтвейн.

— В легендах всё иначе.

— Легенды не лгут. Есть мы, и есть другие. Мы передаем жизнь, они — смерть. Мы живые, они — нет. Я — не бессмертна, Анри. Меня легко убьет костер. Или кинжал баро. Если в сердце…

— А Конрада?

— Он стал таким же, как я. Его теперь тоже убить труднее.

В бою пригодится.

— Но мы оба, если выживем, состаримся. Так же быстро, как ты или он, — кивок в сторону Роджера.

Состариться не грозит никому из них. Как и выжить. Просто Конрад проживет подольше. На сколько-то убитых врагов.

— Можно звать остальных, Анри, — рассмеялась Эстела. Как прежде. — Если, конечно, ты не намерен воспользоваться ситуацией и наговорить мне кучу комплиментов.

Той, что способна спасти только любимого и только что спасла Кора?

— С удовольствием, — серьезно заметил Тенмар. — Ты — удивительная девушка, Эста. Мне редко встречались люди, в ком столько же страсти, ума, красоты, отваги. И доброты. Конраду очень повезло. Надеюсь, когда-нибудь он это поймет.

Не здесь, так в Светлом Ирие.

— И я надеюсь, — состроила гримаску девушка. Вновь потянулась к фляжке — отпить разбавленного вина.

После всего — в горле точно пересохнет. Не все напитки утоляют жажду. Некоторые — наоборот.

— Анри, — совершенно здоровый голос Роджера заставил вздрогнуть обоих. И невольно улыбнуться.

А в очередной раз вернувшийся из Бездны чуть ли не впервые назвал Тенмара по имени.

— Подполковник… — поправился он.

— Как вы себя чувствуете, Роджер?

— Неплохо, спасибо. Простите, что прервал вашу беседу. Но я счел своим долгом предупредить, что очнулся и всё уже слышу… — и осекся.

Вот уж на шутки и вольности с Тенмаром он решился точно впервые. Уже жалеет?

Молчит. Еще и вспомнил, с кем рядом положили.

То ли еще будет, когда очнется Конрад.

А уж если всё вспомнит…

3

Оружие всегда должно быть готово к бою. Даже если бой ждет безнадежный. Последний. Против всей Сантэи.

— А вот теперь слушай. Пришли как-то в квиринскую купальню эвитанец, мэндец и рубиец — выше всех на голову и черный, как сажа…

Им нестрашно. Когда-то Серж удивлялся, а теперь — понял. Привыкли — за эти годы. Особенно — за первые полтора в камере смертников.

А Кридель когда-то отчаянно жалел себя, просидев в тюрьме всего лишь месяц. Даже меньше.

Остальным не страшно. Шутят, травят байки. Не падают духом. Значит, не страшно и Сержу.

— А знаете, — в тон дружному взрыву смеха заставил себя улыбнуться Кридель, — почему никто в Квирине не помнит день рождения императора?

Ха-ха-ха. Дружно и раскатисто…

Хохот оборвался так же дружно. Почти хором. И подобрались все — тоже. И будто невзначай потянулись к оружию.

Вошел центурион. Не тот бровастый дядька, к которому Серж уже более-менее привык. Тот теперь не у власти.

Этот — моложе. Незнакомый. Чужой и хмурый. С бритым обветренным лицом. И жесткими глазами.

И его охрана — человек десять — тоже все новые. Крепкие, здоровенные дядьки.

— Где бывший подполковник Тенмар?

— В госпитале, — с достоинством ответил Керли. Не менее хмуро. Когда он успел выступить вперед? Всей медвежьей статью. — Если разрешите отлучиться — сейчас вызову.

— Почему вы просите разрешения вызвать старшего офицера? — холодно поинтересовался чужак. Почти равнодушно.

— А разве мы не под арестом, господин центурион? — уточнил Рауль, махнув рукой Кевину.

Тот исчез в глубине казармы. Зато вынырнули трое других. Молча и бесшумно. С Эженом Серж почти приятельствовал, с остальными — пока нет. И уже не сведется.

— Не под арестом, а под охраной, — удостоил ответом бритый. — В ожидании особого приказа императора.

— В таком случае разрешено ли нам покидать казарму?

Серж невольно обернулся. Как давно Анри толком не спал? А кажется даже спокойнее этого… курьера по особым приказам. Как и Керли, но тот вообще злится редко. Зато метко.

— Разумеется, нет. В городе неспокойно, это для вашей же безопасности.

— В таком случае — не вижу разницы. Могу я узнать, что за особый приказ?

— Именно сейчас и узнаете, подполковник, — зловеще усмехнулся курьер. — Вас не затруднит построить ваших людей во дворе?

— Ни в коей мере. Вы ведь даете слово офицера, что нас там не ждет расстрел?

Курьер обвел взглядом всех присутствующих. По очереди. Особо задержал его почему-то на Серже.

Б-р-р. Будто грязной водой окатили. Холодной.

— Даю. Слово офицера. И слово моего императора. Сегодня вас не ждет казнь.

Взглядов, которыми обменялись Анри, Шарль и Рауль, Серж не понял. Они всё равно ждут подвоха? Стрелков во дворе?

Что в силах сделать Анри, если это действительно так? Что они вообще могут сделать? Попытаться взять в заложники курьера? Тогда им точно конец. Всю армию на них бросят.

А то и бьёрнландцев пустят вперед — чтобы доказали лояльность.

Мама, отец, прощайте.

Глава 8

Квирина, Сантэя.

1

— В таком случае, почему бы вам не высказать особый приказ императора, к примеру, в фехтовальном зале? — вдруг любезно поинтересовался Анри. — Там удобнее. Не так жарко, и солнце не слепит глаза.

— Но…

— Если мы действительно всего лишь под охраной, а не арестованы? Вдруг во дворе на нас совершат покушение те, от кого вы нас теперь так доблестно охраняете? Тогда пострадают и ваши, и наши солдаты.

Когда-то эта тактика сработала с Поппеем. Сейчас Тенмар выезжает на одном предчувствии. И вовсе в нем не уверен.

— Вы правы, — неожиданно легко согласился посланник Его Величества… того же или уже другого?

Засады и стрелков не будет точно. Как и внезапного нападения во дворе. Тебе стало легче, Тенмар?

Нет. Во всяком случае — не намного.

Анри шел рядом с полномочным посланником. Если что — придется брать в заложники. И в случае чего — убивать. В случае выстрелов в окна. В том числе — неожиданных. И кто-то из своих погибнет точно. Не успеет отшатнуться.

В очередное окно коридора видно залитый утренним солнцем двор. И ряды преторианцев вокруг казармы. Тройные. Численное преимущество — в десятки раз. И луки присутствуют.

Почему же тогда посланник не настоял?

Вот и главный зал. Те же статуи вдоль стен, то же оружие. Оружие — это вообще отлично. Будет, что хватать.

Жаль, что нет пистолетов. Или хоть луков. Да и арбалеты бы не помешали.

Хороший зал, тоже солнечный. Лучам раздолье — вон как в окна лезут. В широкие. Плохо, что раздолье и стрелам. А куда еще было тащить этого индюка с охраной? Всё лучше, чем плац.

Ребята выстроились — любо-дорого. Кто подражает статуям, кто — нетерпеливо переминается. Пленные гладиаторы ждут, пока Андроников приспешник изволит прокашляться.

Кто же так не вовремя отправил в Бездну Поппея, а? Никогда бы Тенмар не подумал, что о нем пожалеет.

— Итак!

Барабаны загремели, вторя повелительному гласу преторианского командира. Бритое холодное лицо неприятно напоминает Поппея. Вот только на этого компромата у кардинала нет. Как и на его хозяина.

Жаль, Анри не выбрал малый зал — туда не влезли бы барабанщики. И можно не тащить всех своих. Всё равно не поместятся.

И на него точно не согласится посланец.

— Всем вам известно о гибели генерала от кавалерии патриция Поппея Нерония Августа.

Туда ему и дорога. Не аннулируй его смерть договор между эвитанцами и Сантэей.

О чём ты думал столько времени, Тенмар? Почему до сих пор не вытащил ребят из Квирины? Не представилось шансов? А теперь их добавилось?

— Господа гладиаторы, вам предстоит доказать свою верность квиринской короне…

На рубежах? Хорошо бы. Потому что тогда — только «доказывающих» и видели.

Но настолько повезти не может. Только не Анри Тенмару.

— … За насильственную смерть господина отвечают жизнью все его рабы…

А раньше — еще и все вольноотпущенники. Убийца Поппея об этом законе не думал. И взгляни в глаза правде, Тенмар: ты и сам о нем не вспоминал. И легко смахнул бы с доски этих неизвестных рабов — ради спасения друзей.

— … казнь состоится завтра в…

Наследники-то Поппея не слишком огорчены такой утратой имущества? Или Аврелиан от щедрот выдаст им компенсацию — за счет очередных «врагов Квирины»? Или и так промолчат в тряпочку… в шелковые перчатки?

— … Вам предоставляется честь публичной казни преступников посредством…

Что? Кому предстоит?

Что слышал, Тенмар. Ты только что рассуждал, как легко принес бы в жертву этих несчастных ради спасения своих.

— Я отказываюсь, — холодно отчеканил Анри. В кои-то веки за последние годы — без раздумий. Как в юности. — По крайней мере, за себя. Отдавать такой приказ подчиненным я тоже не намерен. Каждый решает за себя сам.

Вот ты и решил. Парой фраз приговорил всех. Но и заставить их стать подлецами — нет.

— Нет… Нет… Нет… Ни за что… Отказываюсь… — звенит, грохочет, шелестит по рядам приговор. Хором обреченных. И гордых этим.

— Нет, — почти торжественно произнес почти всегда равнодушный Кевин.

— Нет! — яростно бросил Серж.

— Нет! — подражая Тенмару, напустил в голос льда Конрад.

— Идите в Бездну! — отрезал Шарль Эрвэ. — Вслед за вашим генералом от кавалерии.

— И поживее! — прорычал Керли.

Шарль, Рауль, осторожнее. Вы собрались к Змею на рога даже вперед Эверрата? Драка будет сейчас? Да какая уже разница?

Но посланник не моргнул и глазом. Пока.

Впрочем, его хозяин Андроник тоже Поппею ничего, кроме Бездны, не желает.

— Нет, — негромко, но отчетливо произнес Роджер Ревинтер. Чуть ли не впервые — не опуская глаз.

— Вы решили, — лицо Андроникова холуя кривится как после корзины лимонов. Ему за всё это тоже не поздоровится. Ни его хозяин, ни сам Аврелиан на такие милости не скупятся. — Что ж, вашу участь решит Его Величество император. Ждите.

Удаляется с опаской, под прикрытием своих. И напрасно. Аврелиан знал, кого посылать. За такого не отпустят никого. И его смерть ничего не изменит.

Кидаться на преторианцев средь бела дня? И сквозь строй прорываться из Сантэи? Можно рискнуть — если у тебя три тысячи, а не сотни. А лучше — тридцать тысяч.

Да, идти на прорыв придется. Но уж точно не днем. Даже если ночью охрану опять усилят.

Потому что выбора не осталось. Стоит ли упоминать, по чьей вине? Не стоит. И так ясно.

И бесполезно.

Удастся ли дотянуть до очередной темноты?

Вот и всё. Гости удалились, свои остались. Не разбредаются. Ждут.

— Разбираем оружие, — вполголоса распорядился Анри. Раз уж их всё еще не разоружили. А заодно не схватили и не заковали. Не рискнули или не хватило полномочий? — Никуда надолго не расходимся. Будем наготове. Враг может ворваться в любой миг. Вольно.

— Странно, что ты не согласился, Николс, — вдруг зло съязвил Эверрат. — Задание — как раз для тебя. И шкуру бы спас, и, глядишь, подачку выслужил.

У парня сдали нервы — здесь же Эста! И он уже знает, что ее не выпустят. Не исключено, что как раз сейчас об этом думал.

— Лейтенант Эверрат, — чуть повысил голос Анри, — Роджер Николс поступил достойно и…

— Сволочь! Получай!

Не Роджер. На Конрада кинулся Серж. Как на злейшего врага. Копилось-копилось — выплеснулось. В очередной раз.

Хорошо хоть — не на посланника. Такое могли и не спустить.

— Разлить водой! — приказал Анри кинувшимся разнимать драчунов.

Не понадобилось. Почти. Хватило брызг. Ледяных.

— Корнет Кридель, лейтенант Эверрат.

Стоят. Два всклокоченных петушка — друг напротив друга. Вот-вот снова сцепятся.

— Напоминаю, где вы находитесь и что происходит. Мы — в кольце императорских войск. За прямое невыполнение приказа правящего монарха. Никаких ссор, пока ситуация не разрешится. Мои слова ясны?

— Да.

— Ясны, мой командир.

— Замечательно. А теперь, лейтенант Эверрат, немедленно извинитесь перед Роджером Ревинтером.

— Ни за…

— Не нужно, — это Роджер. Совсем тихо. — Я заслужил.

— Капитан Ревинтер, вам слова не давали. Эверрат?

— Я прошу прощения.

2

Здравствуй, тюряга, дорогая моя. На сей раз и впрямь она. Даже солома прилагается. Общая камера.

И для разнообразия — общая для всех. Любого пола.

Здравствуйте, товарищи по арене. Идущие на смерть приветствуют, или как тут принято здороваться?

Только что-то никто в ответ не улыбается. Кто хмур, кто украдкой слезы утирает. А кто и не украдкой. Три девицы и один парень ревут, не стесняясь.

Опять арест — второй по счету. В этой Квирине Алексис когда-нибудь окажется на свободе окончательно? Навсегда или хоть надолго? Прежде, чем умрет.

Пожалуй, хорошо, что кузине венчание не светило. Ее не оказалось в часовне, а значит — и под арестом. В заложниках.

Держись, Валерия. Быть незамужней и живой лучше, чем замужней и схваченной. А может, уже и приговоренной.

Да и вряд ли кузина всё еще рвется замуж за Марка. После такого-то…

Кстати, где он сам? Что-то здесь не видать. Всё еще не приволокли? Ах да, его же там тоже не было. Ну, удачно бегать. Если удалось утечь из-под ареста.

И еще вопрос, так ли уж хотела Юстиниана — за Алексиса? А если и да — то уж точно не по причинам личной симпатии. Он-то был тогда не в себе — под стать Марку. А Юсти — трезвой, как Валерия. Как стеклышко. И при всей стервозности Юстинианы для нее это был первый раз.

Бездна!

— Если мы отсюда выберемся… — начал он.

— Выберемся, — оборвала жена. Бесстрастно.

Юстиниана держит удар. Вне зависимости, подлинно ее спокойствие или маска для наивных мидантийцев. А заодно и для окружающих кавалеров и девиц.

А те явно разбились если и по парам (кое-кто), то вроде, не с теми, с кем обвенчаны. Мда.

— Если что не так — прости, ладно?

— Да я и не сердилась. Проехали, — чуть усмехнулась она. — Я все-таки воспитанная в Храме жрица, а не романтичная барышня.

— Всё равно — прости.

— Говорю же — простила. Извиняться ты соображаешь. Да и не настолько уж безнадежный любовник… даже в таком состоянии.

— Тогда… — осмелел Алексис, — а поцеловать тебя в последний раз можно?

— Нужно, — уже мягче усмехнулась Юсти.

Какие глубокие у нее очи. Зеленущие. Затягивают… Хоть на сей раз он и соображает нормально. Кажется…

— … Эй, вы? Вам недавней случки мало?

Стража. Сколько прошло времени? Да и какая разница…

— Она была не сегодня, — объяснил Алексис. — А мы, может, и до случки были знакомы.

— Гнилая аристократия! Кончайте лизаться! Вперед, на выход!

— На новую случку?

Ощутимый тычок доказал, что мидантиец зарвался. А врежут в другое место — и случка еще долго не понадобится.

— Куда мы идем? — по пути рискнул он получить добавки. Всё равно шансов выжить мало.

Не получил.

— Во дворец, — стражник сплюнул. — Посмотрим, рискнут ли ваши родители своими драгоценными детками?

Кстати, Марка так и не привели. Может, и впрямь удрал? Ну, удачи. Идущие куда-то там приветствуют… то есть прощаются.

3

Керли велел спать всем, кто может. По очереди. Но его советом почти никто не воспользовался. А кто и послушался — уже проснулись.

Да и зачем уже? В Светлом Ирие или в Бездне выспятся все. А тратить на сон последние часы жизни — глупо.

Им всем предстоит погибнуть здесь. От голода. Или прорваться на волю. Анри назначил прорыв на ночь.

Странно, но умереть совсем не страшно. Страшно так и не попросить прощения у родителей. Не обнять их. В чём бы ни был виноват Серж, но они-то — безвинны. Хоть письмо передавай с димарайским стрижом. Только стриж больше не прилетает. Тюрьма ему чем-то приглянулась, казарма — нет. Наверное, окна низковаты. Или хочет жить. А то начнут палить по людям — могут и по птице угодить.

Рука сама нашла в кармане рябиновые бусы. Почти рябиновые. Камешки в них всегда приятно теплые. Наверное, их греет сам внезапно одаренный. Но они и изначально были такими. И когда Серж вновь нашел их в кармане прежнего колета.

Хорошо, можно вновь переодеться в эвитанскую одежду. Где есть карманы.

Почему перед боем чистят и полируют оружие — все и всегда? Зачем? Блеск не сделает клинок убийственнее. Откуда вообще этот обычай? Оттуда же, откуда и переодевание перед боем в чистое?

Странно? Да. Но сейчас корнет Серж Кридель (снова корнет!) тоже чистит оружие. Вместе со всеми. Под руководством эвитанского подполковника. И это, как ни странно, успокаивает. Помогает собраться с мыслями…

Вспоминать родителей, стрижа и бусы. Всё сказанное и забытое. Ошибки и заблуждения. И столь немногое верное, что всё же удалось совершить.

Вспоминать. И в очередной раз прервать виноватые извинения Роджера. Тогда, в шатре Всеслава, Серж Кридель сам сделал выбор. И ни о чём не жалеет.

Анри Тенмар продлил его жизнь почти на целый год. А что не сумел дольше — не его вина. Невозможного не совершить. Иначе Серж не удрал бы от пуль за границу, а сам застрелил Всеслава и добился оправдания себя и друга судом Регентов. И героем вернулся бы в родительский дом, обнял маму…

Нет, об этом не нужно. А то можно разреветься самым позорным образом. И поймут не так. Здесь даже Крис не плачет. Особенно Крис.

Шпага и кинжал уже блестели и сияли, когда во дворе зашумели. Анри хотел дождаться ночи, но судьба и враги распорядились иначе.

— Эй, Кридель, — обернулся вдруг Конрад.

— Чего тебе? — насторожился Серж. Только слегка.

Ничего Эверрат в присутствии всех не сделает. Разве что напоследок съязвит. Дескать, извинился только из уважения к командиру. Только к нему и ни к кому другому.

Просто настроение перед боем портить неохота. И так жить осталось недолго. И Сержу, и Роджеру.

— Извини, ладно. По-настоящему. Твоего друга мне любить не за что, но с тобой я ссориться не хотел.

Еще утром Серж бы вскипел.

— Да, ладно, чего уж там.

И пожали друг другу руки под взглядом Керли. Кажется, одобрительным. Пойми что по этому медведю.

Все-таки хорошо, что если уж идти в безнадежный бой, то прикрывает тебя — вот такой вот здоровенный медведь.

— В общем, я ничего против тебя не имею. — Конрад резко развернулся к Роджеру. — И против тебя, ладно уж, тоже. Раз уж ты сейчас здесь.

— Ты был в своем праве, — ровно ответил Ревинтер. — И абсолютно прав. Я действительно был негодяем.

Серж резко покраснел — за всех не краснеющих сразу. А дверной проем загородил Рауль.

— Эй, сопляки! — рявкнул он. — Во двор, быстро… Да не впереди меня, а позади! Эверрат, Кридель, кому сказано? Ревинтер, а к тебе это что, не относится? Всем приказ, а ты — особенный? Сейчас без ушей оставлю! Наза-ад! Эстела, а ты вообще остаешься здесь. Вместе с братом. Кому сказано? Лично всех выпорю!

Вечер обдал уютной свежестью и прохладой. Как дома, когда выходишь побродить в яблоневый сад. Послушать ночных птиц. Не стрижей. Их там не водилось.

Еще не ночь. Темно-синие сумерки. Стремительно сгущаются — вот-вот падут совсем. Как опасность. Миг — ты еще жив, не успеет птица вскрикнуть — тебя уже нет.

Дальше крыльца Серж продвинуться не успел. Во дворе встретил шум — крики, стоны, лязг оружия. Но лишь предупреждающий. Впереди злобно переругивались. Но еще не дрались.

И ночь вдруг не пала — рухнула. Невесомо-чернильным покрывалом укутала плечи, лицо, взгляд. Как ни ожидаешь ее — всё равно сумеет удивить. Как и будущая смерть — наверное.

И сразу зажглось аж три факела. В трех разных местах. Осветили пяток ближайших лиц и затылков. И чуть дальше — смазанные силуэты. И зловещая чернь ограды. Шевелится тенями голов и копий.

— Что там? — крикнул кто-то из сверстников. Не Эверрат. Кто-то подальше от Рауля.

Керли приложил палец к губам. Сообразил, что издали не увидят, вполголоса выругался.

— Вот уроды! — ругнулся следом кто-то впереди. Кто-то явно постарше Сержа.

— Радуйтесь подарочку! — гаркнули с ограды. И мерзко хохотнули — сразу голоса на три.

Волна смешков — похабных? — прошла вдоль забора. По ту сторону.

Подальше — оттуда же — что-то добавили. Серж не расслышал. В отличие от тех, кто впереди.

Из первых рядов Вальден выдал длинную речь. Приличные в ней одни предлоги.

Что к ним забросили? Или кого? Чумного больного⁈

Но тогда с чего… Да мало ли, с чего! Они тут в своей Сантэе через одного больные на всю злобную башку!

И что теперь? Его ведь не вылечить! Не перекинут же обратно — Анри не дозволит. Ни швырять больных, ни прикасаться к заразе.

Добьют и сожгут во дворе? Прямо сейчас? Под носом у этих?

— Стоять! — затормозил Керли под шумок рванувшего вперед Эверрата. — А ты что здесь делаешь?

Совсем рядом обернулась Эста — с тенью обычной дерзости в глазах:

— Я умею драться!

— А я — офицер, — тихо, но твердо проронил Крис слева.

— Тогда держитесь сзади! — устал спорить Рауль. — Смотрите у меня.

А то выпорет. Слышали уже.

Серж затормозил вперед всех окликов. Одной мысли — чума! — хватило. Хоть Эста не только обогнала, но и ожгла удивленным взглядом. Если не хуже.

Но… при чём здесь тогда драка? Рауль уже наверняка всё разглядел. Значит, самое страшное — пронесло. Серж обрадованно рванул вперед… и едва увернулся от медвежьей лапищи Керли:

— Кому сказано⁈ — ревет он.

— Как это понимать? — Анри. Впереди. Сильно впереди.

И не Криделю.

Со скрытой угрозой в голосе. Так он даже с Роджером не разговаривал. В прежние времена.

— Сказано: отдать казарме гладиаторов! — громкий пьяный смешок слышен отчетливо.

В сопровождении новых — опять похабных! — комментариев прочих… врагов.

— Я тебя запомнил! — процедил Эрвэ.

И он там!

Смех оборвался, а над ухом прогремел бас Керли:

— Сопляки, живо в казарму! Слышали — боя не будет. А на такое вам еще рано смотреть.

На что⁈

— Я остаюсь, — бесстрашно заявила Эстела.

Керли бросил на нее яростный взгляд… но при Анри сдержался.

— Я — женщина и видела всякое! — отрезала девушка.

— Хорошо! — рявкнул Рауль. — Остальные — в казарму. Если не докажете, что тоже дамского полу. Здесь нужны только мы с Анри, Шарль… и, ладно уж, девчонка.

Глава 9

Квирина, Сантэя.

1

Жену и детей он отправил из города еще в прошлом месяце. К теще с тестем. Еще когда началась эта заваруха. Когда город наводнили змеи.

Родных отослал, но сам остался. Не посмел лишиться работы. После того, как вышвырнули из тюремной стражи. Там теперь нужны молодые и сильные. Тюрьмы-то переполнены.

Гай Ливий просто продолжал молиться. Чтобы как-нибудь обошлось. Чтоб хоть у кого-то в этом мерзком городе (родном городе Гая Ливия Марцелла!) хватило храбрости, силы и хитрости убрать мерзавца, занявшего императорский трон. Хоть бы у преторианцев. Жалко им, что ли? Скольких императоров приличнее сковырнули? Или для таких чем сволочнее — тем достойнее трона?

А аристократия куда смотрит? Голубая кровь, чтоб им! Пока всё к змеям не кончилось всеобщей гибелью! Творец без конца посылает знамения — почему их никто не видит? То змеи лезут на древние алтари… а то и вовсе наводнили Центральный Храм якобы Солнца. Аж на вывеску влезли.

Сегодня ночью бьёрнландские гладиаторы потащат на казнь рабов. Уже вот-вот. Мужчин, женщин, детей. И ведь почти никто не сопротивляется. Пока их волокли в тюрьму — хоть бы один рыпнулся? Привыкли быть рабами — ими и умрут. Вот падет на Сантэю тьма, и согласно обычаю…

Почему в Сантэе так любят казнить при свете факелов? Боятся солнечного света? Нормального — не из Змеиного Храма. Того как раз боятся все, кто не поклоняется змеям.

Поппей Август — скотина еще та. Но раз за него надо казнить — рубите башку убийце. Этих-то за что? Их на вашей змеевой арене даже не было. А уж детишек…

Марцелл тяжело вздохнул. Будь он аристократом — уж точно всадил бы такому императору кинжал прямо в тощее брюхо. А эти — ничего. Простили даже аресты собственных детей, трусы зажравшиеся! Лишь бы не потерять сытную кормушку!

2

В сгущающихся сумерках вилла кажется абсолютно безопасной. Тявкнула пара собак, но не слишком уверенно. И никаких леопардов!

А черный ход в таких домах — и вовсе подарок судьбы.

— Располагайтесь, — галантно объявил молодой патриций. — Сейчас здесь будет ванна, вино, еда и всё, что нужно.

И думай, что он подразумевает. Красивую рабыню — для молодого господина? Оргии было мало? Или просто уже слишком давно?

Прости, в таборе Эсты рабынь для тебя не нашлось. А на банджаронке пришлось бы жениться.

Будем надеяться, что самой Элгэ красивый раб не полагается. Как и для Валерии.

И вряд ли ей он понадобится — в ближайшие годы. Как и вообще мужчины. Аза сумела спасти разум Валерии, но не ее прежние романтичность и влюбленность.

Присесть они едва успели. Вместо ванны, еды и баб в комнату влетел сам молодой патриций как там его.

— Там… там…

— Что? — оборвала его Элгэ.

— Полно чужих людей. Полная вилла.

— Преторианцы?

— Нет, свои. Родня, друзья, знакомые…

Именно сейчас? В то время как их дети только что с арены, эти отмечают общую свадьбу? Или это то, о чём подумала Элгэ?

То, за чем она здесь. В чём ее опередили. Заговор.

И разговор. Очень серьезный. С теми, кого теперь не нужно сюда ни звать, ни приглашать. Сами уже явились.

3

Судя по подслушанному разговору, окончательную глупость самый долгосрочный император последних лет всё же натворил. И это — вовсе не казни, не конфискации и даже не дурное обращение с гладиаторами. Не следовало Аврелиану в угоду жрецам портить жизнь патрициям. Сантэйской верхушке. Тем, что в силу любых причин еще сохраняли верность короне. Если уж опозорил их детей — так хоть не мешай прикрыть позор. Втиснуть устроенную тобой Бездну в рамки законов. Прежних, а не свежесотворенных твоих.

Ах, ты пообещал своим любимым жрецам обратное? Так думай, кому что обещаешь. Соображай, что для сохранения власти всё же нужны не только они и преторианцы. Тем более, последних и перекупить можно. А против первых — поднять на дыбы Патриарший Престол. Там Эвитан с Мидантией новый Поход за Веру жаждут — аж вот-вот из штанов выпрыгнут.

Кстати, что у нас насчет гладиаторов? Кажется, Элгэ пора выходить из тени. А то вдруг любящим родителям захваченных в заложники детишек союзников не хватит?

— Извините, господа, — илладийка выступила вперед. Рядом с Валерией.

Переодеться в патрицианское платье они уже успели. Так что получилось вполне… величественно.

И обе — под руку с юным патрицием. Тоже в парадной тунике. Ошалевшим от такой наглости — и своей, и сообщниц.

Кстати, если Элгэ никто не узнал (да и с чего бы?), то уж ее спутников — почти все. Не узнал бы еще хозяин виллы тряпки собственной жены…

Но герцогиня Илладэн не может явиться в банджаронском наряде. Как и квиринская патрицианка Валерия.

— Нет, за оружие хвататься не надо. Мы — свои. Своей некуда. И у меня есть замечательное дополнение к вашему плану. Что вы думаете насчет того, чтобы освободить гладиаторов? Ну и вооружить, конечно.

Пикнул только один. Толстяк у дальней стены. Слишком многослойно одетый и потный насквозь.

Так и вспомнились курицы поппеевского гарема. А ведь их тоже спасти не мешает. Пропадут бабы ни за что. Вместе с прочими приговоренными — включая детей. Мишеля-то забрали к банджарон, а другие?

— Освободить рабов? Дикарей?

— Попрошу не оскорблять пленных офицеров Эвитана и Бьёрнланда! — искренне возмутилась Элгэ.

Глава 10

Квирина, Сантэя.

1

Качается помост. Пародия на него. На подмостках бродячих балаганов мастерят пародию на дворцы, а Элгэ достались всего лишь фальшивые носилки. Как и положено фальшивой жрице и фальшивой рабыне. А что настоящая герцогиня, так это уже вообще никому не интересно. Было и сплыло. И травой поросло. Кто не верит — спросите Мальзери. И невесть чей труп в его фамильной усыпальнице.

Качается помост. Самый бедный из того, что нашлось на вилле. То есть — дороже целого квартала лачуг нищего плебса.

Качается самый жалкий из роскошных помостов. Кому какое дело, кого там везут. Особенно, если этот кто-то тоже врет. Изображает дрожащую жертву. С таким же фальшивым узлом на якобы связанных руках. Не дрожащих.

Зато дрожат фонари и иссиня-черное небо. Бездонно-глубокое. Почти Илладэнское. Еще одна пародия.

— Пожарная стража Сантэи! Пожарная стража Сантэи. Уступите дорогу!

Хоть кто-то еще помнит свой долг. Эти напьются последними. К сожалению. Для Элгэ и ее конвоя.

Темная одежда, яркие факелы. Будто не тушить идут, а жечь.

— Личная стража патриция Тита Флавия Страбона! — куда громче (и надменнее) орет сопровождающий помост десятник. — С дороги! Живо!

Куда деваться? Кто такая пожарная стража в нынешней Сантэе? Кто они — против стражи знатнейшего патриция из древнейшего рода Квирины?

Главное, не нарваться на кого похуже стражи. Поопаснее.

И главное, не думать, что грозит в случае провала. Неважно, на какой стадии плана. Императорская стража ничем не слаще охранников гладиаторских казарм. Да и самих гладиаторов Элгэ не слишком идеализирует — будь они хоть трижды неквиринцами. Потому как и не эвитанцы. И уж точно не из Илладэна. И не из Тенмара.

Ворота чернеют вдали.

Нет. Уже вблизи. Рукой носильщиков подать.

Приехали. Прикачались.

Пора приземляться. Почти.

Нет. Передадут с рук на руки и так. Как и было задумано.

Если что — быстро сбросить узел и выхватить кинжал. Быстро. В ритме самых ярких танцев Илладэна. Как и положено танцовщице. Пусть и растеряла по пути кастаньеты и гребни. И вдобавок — Алексу, Диего и Октавиана.

Да не трясите вы так помост, идиоты! Мгновенно распутываться и вооружаться воспитанники Кармэн привыкли на твердой земле.

Очередной просчет домашних детишек. Садовых роз, вообразивших себя южным саксаулом.

И даже не известна реакция самой приемной матери на такой риск воспитанницы. То ли восхищение, то ли собственноручное убийство.

Скорее, второе. Риск герцогиня Вальданэ одобряла для себя и посторонних. А детей всегда предпочитала оберегать. Когда могла.

— Открыть ворота! Личная стража высокородного патриция Тита Флавия Страбона!

Местная стража оживилась. Повеселела, грубо зашутила. Ждут щедрой выпивки? Выпивка тоже будет, ждите. Прямо сейчас. Сзади несут.

Да и девку на помосте заметили. Ладно хоть лапы пока не тянут. Знают, что вперед положено пускать начальника.

Зато он сам уже слюнями успел облиться.

— … с пожеланием выпить за здоровье Его Светлости господина патриция.

Одобрительный рев подтвердил: выпьют. Да еще как! Еще и не хватит.

— И дерзкая рабыня — для гладиаторов!

— А рабыню можно и нам… — окончательно оживился начальник местных.

— Господин сказал: швырнуть гладиаторам — значит, гладиаторам! — взревел десятник личной стражи. — И мне велено лично проследить.

— Хорошо. Проходите и швыряйте.

Ржут как кони. Нет, так нет. Девок и в другом месте найти можно. И не одну, а десятки.

Нет. Опять — нет. Кони здесь ни при чём. Не оскорбляй благородных животных.

Жаль, нельзя устроить бучу прямо сейчас, но стражи много — и всё еще трезвой. Да и рабов с плебсом никто еще не вооружил. Толку-то сейчас от беглых гладиаторов? Которые вдобавок еще не в курсе, что уже беглые.

— Эй, Красавчик Олаф! Вашим развлечение прибыло. Красотка рабыня!

И часто им так?

— Ничего, если хоть Олаф ее себе оставит? — подмигнул начальник стражи. — Хороший товар, жаль по рукам пускать. Да и потом — эти, между нами, могут не согласиться. А Олаф — он у нас еще тот жеребец, целой казармы стоит.

Рассчитывает, что потом «товар» подарят ему? Когда «жеребец» пресытится? И… такое уже бывало?

Опять несчастных лошадей вспомнили! За что?

Начальник шутит, подчиненные ржут. Не как кони. Как стража. В предвкушении выпивки и девок.

— Пусть ваш Олаф что хочет, то и делает, — милостиво разрешил десятник. — Число гладиаторов господин не оговаривал.

А вот и хваленый Олаф. Действительно — красавчик. Бывший капитан кавалерии Бьёрнланда Олаф Сигурдсон.

Помост с Элгэ подтащили прямо к нему. Предлагая принять прямо в крепкие руки. Рабыню, не помост.

Принял. Без вопросов и сальных шуток. Понес в казармы. И даже не слишком прижимает к себе. И не хватает за что ни попадя.

— Какие судьбами, миледи герцогиня? — шепот в самое ухо.

Откуда знакомы — разберемся потом. При чьем дворе, в каком танце.

— Стоит ли мне говорить, что вы — в полнейшей безопасности?

— Я и так не сомневалась в вашей чести мужчины, дворянина и офицера. Олаф, сегодня ночью готовится переворот. Будьте готовы и вы — вырваться на свободу и не дать восставшим устроить поголовную резню.

2

Под гитару Анри подпевают человек десять. Рвано звенят струны. Идет по кругу чаша. Сильно разбавленная.

Эста в своей черед отпила глоток и протянула чашу едва оклемавшейся словеонке, Вере. Та едва пришла в себя — потребовала оружие.

Дали сразу. По выбору. Кинжал и набор стилетов.

Шум во дворе оборвал песню на полуслове, а Эжена — на полуглотке.

Анри отложил гитару. Десятки рук потянулись за оружием. Не спеша.

Суетливо — одна Вера. Точнее, торопливо. Еще непривычно.

А остальные — успеют. Хоть в бездну, хоть в Ирий. Дверь еще тоже вышибить надо.

— Полковник, откройте! Мы не нападаем!

— Не верь! — это выкрикнул не только Серж. С ним Конрад и еще человек пять.

— Это друг, — усмехнулся Тенмар. — Он в спину не ударит.

— Анри, это квиринец! — не выдержал Эверрат. — Слуга императора! Они сейчас все — против нас.

— Кор, успокойся. Мы же всё равно собрались на прорыв, правильно?

— Полковник, даю слово: никого из вас не тронут.

— На всякий случай — готовьтесь, — уже шепотом велел Тенмар. — Чего вы хотите? — крикнул он.

— Полковник… Анри! Тут не до вас, честное слово. Аврелиан убит, в Сантэе восстание рабов!

3

Забавно. Когда-то юный Иннокентий мечтал о блестящей карьере. Но капризная судьба исполняет мечты либо никогда, либо когда они уже не нужны.

Кардинал михаилитов Иннокентий молча натянул кирасу. Рука привычно сжала рукоять клинка.

Теперь проверить пистолеты. И окинуть взглядом свое воинство. Уже готовое к бою. Не впервой ведь. Да и предшественника Иннокентия здесь помнят хорошо.

Пора.

Отряд михаилитов выступил из обители. Ровным строем. Спасать предавший их город.

Часть 2 Квиринская Бездна

Вот — свершилось. Весь мир одичал, и окрест

Ни один не мерцает маяк.

И тому, кто не понял вещания звезд, —

Нестерпим окружающий мрак.

Александр Блок.

Глава 1

Квирина, Сантэя.

1

Газовые фонари не горят почти негде. Где просто переломаны, где — вывернуты вместе со столбами.

Только черная ночь Сантэи светла, как никогда. Кое-где уже вовсю полыхает. Особенно кварталы плебса.

И некому тушить. Пожарная стража Сантэи мертва. Слишком была ненавистна тем, кому столько лет запрещала жечь ночами огонь. Даже тусклые сальные свечи.

Идти сквозь эту Бездну — выше любых сил, не идти — невозможно. Нельзя бросить здесь командира. Одного… с этими! Со сбродом на улице и с Ревинтером в качестве хвоста.

И сейчас нужно просто идти. Разгонять озверевшие шайки. Спасать мирных, беззащитных людей. А для этого — стрелять и рубить нелюдей прямо в оскаленные морды. Потому что лицами их назвать уже нельзя.

Анри сейчас страшен. Но не так, как то, что творится на улицах Сантэи. Она окончательно спятила.

Во сколько же раз рабов больше, чем господ? Сколько лет — веков! — невольники ненавидели тех, для кого были легко заменимой вещью? И о чём думали патриции, вооружая их? Что те вдруг кинутся защищать хозяев? С какого перепугу?

Мечтайте! Не настолько наивен даже Серж Кридель. Зато вполне — половина цвета Сантэйской аристократии!

И потому сейчас нужно стрелять и рубить. Рубить и стрелять. И надеяться, что трех сотен солдат и офицеров достаточно, чтобы спасти Сантэю. Кто там говорил, что один эвитанец стоит десятка квиринцев? А тысячу не хотите?

Нет? Так кто же вас спрашивает? Вас не спрашивают уже очень давно. С самого Эвитана. Ни самого Конрада, ни других. Даже Анри.

Эти впереди вооружены лучше предыдущих. И идут сомкнутым строем. Наверняка и командир возглавляет толковый. Бывшие вояки? Присоединившиеся к рабам озверевшие гладиаторы?

Если второе — эвитанцам конец. Как же глупо — погибнуть именно сейчас…

2

Спокойно они прошли не больше полквартала. А дальше началась Бездна. Льда, Пламени и крови.

Нет. Лед остался лишь в чужих сердцах. Потому что у тех, кто такое творит, — сердца нет. Как и души.

Кажется, Серж понял, почему папа всегда был против восстаний. Любых. Даже самых благородных.

Почему свихнувшаяся чернь всегда хочет одного и того же — убивать, грабить, жечь? Ну и еще женщин — любого возраста. Особенно когда напьется в дым. Или опьянеет от крови.

На сей раз Кридель даже не успел отвернуться. Как и Анри. Впрочем, как раз тот и не собирался. Отвернувшись, стрелять сложно. Даже для него.

Говорят, подполковник никогда не промахивается. Но на сей раз попал в живот. В нос шибанула вонь, перекрыла всё…

Эрвэ поморщился и вскинул пистолет.

— Оставь, как есть, — холодно остановил врача Анри. — Быстрой смерти такие не заслуживают. Лучше прихвати девочку. А то ее другие найдут.

Прихвати. И вручи Эстеле. Той уже не впервой. Просто Вера была старше. И успела пострадать лишь от синяков.

За спиной дикий животный вой боли режет уши. Молит то ли спасти, то ли добить.

Не то чтобы Серж не понимал, что это даже справедливо. Но шарахнулся от Тенмара даже раньше, чем успел вообще хоть что-то подумать. Или понять. Или осознать.

А тот даже не обернулся. Так уже было…

Отряд идет. Отстреливается от мародеров. Спасает, кого успеет. Оставляет недобитых насильников.

Кажется, шокирован даже Эверрат. Зато Роджер следует за Анри, как приклеенный. Сквозь грязь, кровь, смерть…

А они лишь растут — как головы гидры. И жертв, и палачей становится лишь больше — с каждым часом, минутой… шагом. И сколько спасенных девчонок можно поручить одной Эстеле? В одном только недавно освобожденном монастыре послушниц — десятки.

А уж ворвавшихся туда озверелых рабов…

Воют очередные насильники. Огрызаются их товарищи.

— Децимация, — холодно велел Тенмар.

Умолкнуть не успел — эвитанцы уже тащат насильников прочь.

— Не этих. Децимировать тех, кто стоял и подзуживал. А этих перевешать всех.

Квартале на пятом Криделю стало всё равно. Всё это никогда не кончится. Он просто сошел с ума и провалился в Бездну, вот и всё. Поздно считать грехи и молить: за что? Здесь Серж теперь и останется…

А потом впереди раздались выстрелы. А из расцвеченной всполохами пожара толпы выступила ровная шеренга… солдат? Нет, гладиаторов. Бывших солдат.

Бьёрнландцы. Красавчик Олаф вскинул руку к покрытому кровью лицу. Признавая первенство эвитанцев. Одного из них.

— Полковник, прошу располагать мной и моим отрядом по вашему усмотрению.

3

Валерия — жива, Аза и Риста — тоже. Живы и эвитанцы с бьёрнландцами. И Мишель. Потому что мертвы тысячи сантэйцев.

А Элгэ жива — потому что едва не погибли все рабы в доме Поппея. Чтобы спасти десяток своих, нужно убить тысячу чужих. И далеко не все из них — враги. Большинство тебя даже не знает. Как и ты их.

— Безумие не вернется. Мы успели. С ней всё будет в порядке, — устало вздыхает Аза. — И с Сильвией — тоже. И, может, даже с Марком — раз твои друзья его нашли. Еще бы судьба дала ему шанс отомстить. Сполна. Иногда это — лучшее лекарство. И никому уже не повредит.

Намек понят. На вред, уже нанесенный. И вовсе не Андроником.

Друзья? Любой из них вправе убить Элгэ — за всё, что она сотворила. Что спасла их — ценой гибели половины вражеского города. А прежде того — сама же подставила. Потому что жаждала мести Поппею. За никогда прежде не виденную рабыню.

Холодит камень вечерних стен, пылает зарево за темными окнами. Пожары в Сантэе только успевают тушить. Вспоминая добром прежнюю пожарную стражу — покойную. Да где же теперь искать новую? Кто выйдет на улицу без патруля за спиной? Вооруженного до зубов.

Элгэ решительно обернулась к старой банджарон:

— Ну, говори. Что твой табор остался бы жив, если б никогда не встретил меня.

— Остался бы, — согласилась та.

В бликах камина ее лицо кажется странно отрешенным. Будто Аза в клетке. Что чистая правда. Камин вместо костра, камень стен вместо свободных степей. Одинокая старуха без корней и ветвей.

— И остался бы жив — если б баро не вздумал тебя выгодно продать. Я думала, всё будет иначе.

— Как? — тупо уточнила илладийка.

Какая уже разница? Если Ичедари и впрямь богиня Смерти — ясно, зачем она пощадила Элгэ. Той довольно ступить — и люди гибнут сотнями. Кто же уничтожит столь рьяную служительницу?

— Да откуда же мне знать? Например, что ты станешь предательницей. А твоей вины в гибели моего племени нет. Не вали на себя всё вперемешку, Элгэ Илладэн. Крови на тебе и так довольно. Как и невинных смертей.

— У меня не осталось выбора. Смерть этих рабовладельцев на совести я как-нибудь переживу. Если вообще выживу.

Если бы из-за нее погибли Анри или Кор, осталось бы только застрелиться.

— Сколько мародеров и насильников ты убила сегодня? — нарушила молчание старуха.

— Не помню, — усмехнулась Элгэ. — Не больше других. И меньше, чем многие. Но даже если больше — это ведь мало что искупает, верно?

— Каждый живет со своими грехами, — проронила Аза. — Впрочем, возможно, это уже почти не про тебя. Возможно, песок твоих часов всё же иссякнет раньше, чем ты надеешься.

— Намек, что мне завтра вскроют горло свои же? Или даже сегодня? До полуночи еще успеют.

— Вряд ли. Они-то как раз понимают… многое. А еще больше — михаилиты. Нет, убьют тебя не те и не другие.

— Ты говорила и с михаилитами?

А почему бы и нет? Раз уж беглянок приютили именно они.

— О да. Кардинал Иннокентий лично удостоил меня аудиенции. А еще я говорила с одной из «дев» — с Юстинианой.

— Которая жрица?

— Послушница. Чтобы стать полноценной жрицей, мало танцевать и завораживать. Еще нужно убить своего первого мужчину, — поморщилась Аза. — Ичедари любит такие жертвы.

— Не любит, — неизвестно зачем бросила Элгэ. — Терпеть не может. Ей это всё до гроба надоело. Но, увы — такие игры любят ее последователи.

— Тебе лучше знать. Раз уж ты похоже, накоротке и с древней богиней. Да еще и столь похожа на нее — оправданиями отсутствия выбора. В любом случае, хочет Ичедари или нет, но Посвящение совершается именно так. Юная жрица убивает любовника во время сближения и забирает его силу.

— Мило. Где-то у кого-то такое тоже принято. Кажется, у пауков. Странно, что тогда уж культ посвящен не ему. В чём змея-то виновата? Но зачем ты пересказываешь это мне? Я — не Ичедари, не змея, не паук и уж точно не мужчина. Да и мой первый любовник отсюда далековато.

— Затем, что я не знаю, как трактовать убийство Поппея прямо на алтаре Ичедари.

— Он не был у меня не только первым, но и вообще никаким, — хрипло рассмеялась илладийка. — Поппей, видишь ли, выхлебал не то зелье.

— Существуют и другие обряды, Элгэ, кроме Посвящения в Ичедари. Как бы то ни было, но жертву богиня, похоже, приняла.

Крыть нечем. Приняла. И даже лично за ней явилась.

А если бы не принимала другие жертвы — срывались бы все Посвящения. У нее и здесь нет выбора?

А разве не так она сама говорила?

— И даже это — еще не всё. Видишь ли, эта площадь пригодна не только, как Алтарь Ичедари. Хотя бы потому, что в прежние времена здесь не было ее культа. Зато… ты когда-нибудь слышала, что все нынешние храмы построены на месте древних святилищ? А порой и на старом фундаменте. Больно уж он в древности был крепким и устойчивым. Тогда умели строить. И хорошо знали, где молитва дойдет скорее. Боги-то были попроще и… поближе.

— И…

— Судя по тому, что случилось с Конрадом, святилище протянулось и туда. Но вряд ли на весь дом Поппея. Иначе он давно бы умер — вслед за первой же казненной рабыней.

— То есть?

Холод вновь струится в кровь. Как ни храбрись.

Будто еще невесть почему, но уже возникло ощущение ловушки. Опять.

Осталось лишь сохранить лицо. Не выдать страха.

— Алтарь Ичедари, место Силы, древний Алтарь для бракосочетаний Нерушимым Союзом. Всё было здесь. На одном и том же месте.

— Погоди, ты имеешь в виду…

— В прежние времена существовало два вида брака — для людей и для богов. Первый отличался от нынешнего лишь словами свадебной клятвы, а вот второй заключался крайне редко. Представляешь — жена умирает от родов, а мужу придется вслед за ней. Вот если б действовало только наоборот — его применяли бы сплошь и рядом, — расхохоталась старуха. — Но, увы — древние боги любили справедливость.

— А сбежать было нельзя?

— От молнии с небес? Или от сердечного приступа?

— Один просто умирал без другого? Сам по себе?

— Именно. Второй супруг уходил за своей половиной в течение года, но дня и часу никто не знал. Год — это, очевидно, чтобы женщина успела родить, если беременна. К детям у древних богов была особая слабость — их почему-то чаще жалели, чем нет. Как ты понимаешь, практиковали этот брак только несчастные влюбленные. Ну, или жаждущие принудить к браку — кому без него и жизнь уже не дорога. За последнее боги карали нещадно, но связанного даже против воли спасти уже не могли. Это как чумой заразиться. Или в капкан ногу сунуть. Что сам, что тебя толкнули — зубья захлопнутся.

— А если просто не жить вместе? Сбежала — и ищи тебя, свищи.

— Это можно. А вот с кем-то другим — нельзя, если не хочешь его скоропостижной смерти. От «помех» древние боги избавлялись легко. Даже желать связанного Алтарем — грех.

— Но какое отношение всё это имеет ко мне?

— Такое, что спать с Поппеем совсем не обязательно. Никто не мог заранее сказать, после чего боги свяжут вас — чего для них довольно. Поцелуя, клятв или, может, простого рукопожатия. Но мало у кого хватало наглости сближаться прямо на Алтаре — значит, как раз такое было не обязательно. Так что молись, Элгэ Илладэн. Молись, чтобы границы Алтаря не простирались на Храмовую Площадь. Молишь, чтобы он не распространялся на всё Место Силы. Или тебе конец.

— Мне конец? — Элгэ попробовала слово на вкус. — Забавно. Аза, я слышала такое много раз. И мне уже не впервой грозит очередное древнее божество или кто оно там. Выжила тогда — переживу и сейчас. Если не убьют всепонимающие свои же. Или чужие. Желающих на улицах много.

И кому молиться, если сила такого Алтаря — выше воли Творца? Толку-то теперь молиться?

Кстати, богиня ничего не упоминала о грядущей гибели собеседницы. Не сочла нужным? Или «Алтарь венчания» всё же ограничен каким-то куском Поппеева сада? Или всё это вообще — вранье?

С другой стороны, прежде здесь и впрямь стояла скромная церквушка Творца. А до особняка кровожадного патриция тянулся просто кусок старой дороги. И гнилые дома снесли, чтобы расчистить площадь.

Элгэ чуть не застонала. Именно эти вечно теплые камни с фонтаном в Сантэе и прозвали Площадью Влюбленных!

«Пригласи сюда подружку или милого дружка — и вовек не расстанетесь», — говорят в Квиринской столице. Говорили.

Вот тебе и «не расстанетесь». Вовек.

Да, когда-то здесь тоже стояли дома. Очередные жалкие лачуги. Но если кто там неожиданно и умирал — кому какое дело? Смерть от утери супруга выглядит естественной. Затосковал и зачах от горя — бывает.

Да и кто вообще так уж тщательно следит за смертностью бедняков? Может, тут вообще рабские развалюхи стояли?

А в часовне никому и в голову не придет целоваться. И даже хватать незнакомок за руки. А рукопожатие между близкой родней Алтарь, может, и не зачтет. Не настолько же свихнутый.

Хуже другое. Чем сильнее веришь в проклятие — тем сильнее и оно в тебя. Тем неотвратимее настигнет.

— Ты, конечно, можешь усомниться, Элгэ Илладэн. — усмехнулась Аза. — Решить, что я тебе мщу или просто пугаю. Но, поверь — для древних законов такое совсем неважно. Это тебе не бабка-банджарон со сглазом. Главное, что они не усомнятся в тебе.

— Даже если это и так — нет ничего непреодолимого. Эстела же спасла Конрада.

Вопрос: надолго ли? Он жив с тех пор считанные дни. Много меньше обещанного года.

— А ты знаешь мужчину из рода Эстелы, что спасет тебя похожим образом?

— Нет, не знаю. Кристиан не любит меня, а это, как я понимаю, обязательно.

Да и наглости Элгэ на такое не хватит. Никогда.

— Обязательно. Кроме того, спасающий просто «перевязывает» жертву на себя. И проверяет, что окажется крепче — жизнь или смерть. Такое и прежде пробовали — всегда найдутся смельчаки. Но без крови банджарон в жилах ничего не выйдет, без любви — тем более. Причем — со стороны обоих. Гораздо чаще смерть просто забирала обоих.

— В какой срок? — похолодела Элгэ.

— За тот самый год.

Знала ли Эста? Без сомнения. Это читалось в ее глазах. В отчаянном угольном взоре. Она прошла за Конрадом полмира. Шагнет и в смерть.

А уверена ли была Эста в любви Конрада? Уже зная о его измене?

— Храброй девочке было известно, на что она идет, — подтвердила старая банджарон.

— Анри Тенмар! — сообразила Элгэ. — Он не простит себя, если узнает!

— Не узнает, — вновь кивнула Аза. — Ни от тебя, ни от меня, ни от Эсты. А больше никому не известно. Может, всё еще и обойдется. Ни к чему ему терзаться весь год еще и из-за этого.

И ни к чему терзаться еще и ему.

— И поговори со своей подругой. С Валерией. Мне ее не удержать.

— О чём ты? — знакомый ужас привычно леденит кровь. Комком сворачивается в горле.

Почему не за себя — всегда страшнее?

— Ты же сказала…

— Не об этом, — усмехнулась Аза. — Она здорова. Но ты всё же поговори.

Глава 2

Квирина, Сантэя.

1

Невезучей Валерии в итоге повезло больше всех. Или не повезло. Если выжила из всей семьи одна. Из всех — любимых и ненавистных.

Андроник пока не найден. Ни живой, ни мертвый. Как и его любовница. Слуги сдали бы с потрохами… только не в силах. В силах исключительно грабить. И жечь.

Но паршиво, что пропал еще и отец Валерии — вместе с младшей дочерью и живущим там же племянником. Побывавшем на той же арене.

Похоже, патриций Талес размахнулся со всей широтой души. Послушался стервы-женушки. И подсунул на оргию всех, кого взяли. Подольститься так подольститься. Что не приняли младшую — не его заслуга, а остатков порядочности императора. А может, еще и каких-то жреческих правил. Это же всё творится еще и ради зачатия и родов.

— В город нельзя, — в десятый раз повторила Элгэ. Рвущейся на подвиги отчаянной девчонке. — Там настоящая Бездна.

Хватит того, что на улицы Сантэи сунулся Марк Лаэрон. Отчаявшийся дальше некуда. Уж Валерию-то Элгэ удержит. Должна же она хоть на что-то годиться… кроме всеобщих неприятностей.

Ей самой терять уже нечего, но ни в чём не виновная девчонка должна уцелеть. Хоть кто-то должен.

Поппею следовало сдохнуть еще и неоднократно — за казни и пытки сотен невинных людей. Но его смерть обрекла на гибель еще сотни.

Чтобы спасти уже их, пришлось всколыхнуть Сантэю. И теперь гибнут уже десятки тысяч. Продолжают гибнуть.

Неужели так бывает всегда? Любой шаг ведет в пропасть? Когда шагаешь — иначе просто не можешь. А потом не знаешь, как исправить уже это.

И почему именно теперь вспоминается табор? Все эти злобные дикари и дикарки. Даже дети — кровожадные звереныши, в любой миг готовые загрызть слабейшего. Хоть чужого, хоть своего. Ристу в детстве травили нещадно. И других — кто детства не пережил. В таком таборе выживает сильнейший.

Но теперь, когда их нет… За что они умерли? За то, что их вождь продал Поппею то ли гостью, то ли пленницу табора? Если убивать за одну злобность — подлунный мир утонет в крови.

Аза знала, что Элгэ погубит всех. И всё равно спасла ее. Чем таким Мудрая обязана таинственному Джеку? Что оказалось важнее ее клана?

— Там моя сестра, — упрямо повторила Валерия. — И кузен Алексис.

Ночная скачка, глухое подземелье, серые плиты, тусклый блеск кинжала. Льется в ржавый мох кровь, в лунной ночи звенит древняя клятва. Там был брат Элгэ. А рядом скакал кузен Октавиан.

— Если она жива — ее найдут михаилиты. Или эвитанцы, или бьёрнландцы. А для одинокой девушки — даже такой, как ты, — там сейчас хуже, чем на Арене… — Элгэ осеклась.

Но Валерия Талес лишь упрямо сжала губы.

— Я потому и хочу пойти, чтобы Марцеллина не попала… на Арену. В ее худшем варианте. Зверье на улицах — не император Аврелиан. Их не остановит, что ей нет четырнадцати.

Император. По слухам, он убит. Разорван на части, сожжен, обезглавлен, четвертован, утоплен, скормлен диким зверям, сбежал, идет на столицу с армией, плывет с флотом элевтерийских корсаров, вознесся в светлый Ирий, провалился в Бездну, удрал на огромной змее с человечьим лицом, сам превратился в змею и со зловещим хохотом растворился на глазах у сотен перепуганных зрителей.

Похоже, с трона Аврелиан шагнул прямо в легенду. Вряд ли кто теперь узнает истинную судьбу безумца, не выбиравшего средств, чтобы сохранить жизнь и власть. Как не выбирала сама Элгэ — ради мести.

А Валерия, похоже, не слишком верит эвитанцам. Не говоря уже о бьёрнландцах.

Не верит, что те сунутся спасать ее сестру. Если не думает что похуже…

— Если Марцеллину не нашли наши, ее уже нашло зверье, — безжалостно перебила Элгэ.

— Кардинал сказал: некоторые дома и виллы еще держатся. Если Марцеллина у кого-то из друзей отца…

— Держатся. Хорошо охраняемые особняки, как у Поппея и Андроника. Кстати, эти дома уже взяты. Как и императорский дворец.

А преторианцы удрали первыми. Бросили казну на растерзание рабам и нищему плебсу. Потому как богатый плебс грабят не хуже, чем патрициев и всадников.

Много ли слуг было у отца Валерии? Сколько из них его ненавидели? А тайно? Такие не пропустят ни черный ход, ни подземный.

— Элгэ, я не настолько глупа, чтобы идти в женской одежде.

— Валерия, мы в Квирине. И ты уж прости, но мальчик из тебя получится тоже далеко не уродливый.

— Как и из тебя. Но ты выходишь свободно. Не возьмешь меня с собой — пойду одна.

Элгэ тяжело вздохнула. Попросить михаилитов запереть спроптивицу? А если сбежит?

— Хорошо. Но учти — от пуль и ножей прикрывать тебя не стану.

— Станешь, — грустно вздохнула Валерия. — Как тебя ни проси. Не думай, я понимаю, что толку от меня мало. Но и сидеть здесь просто так не могу. Считай, что я спасаю собственную совесть. Если отсижусь — всю жизнь буду думать, что могла сделать хоть что-то, но струсила.

Да. Потому что смерти Марцеллины Валерия себе не простит. В отличие от смерти Элгэ. Взрослую убийцу Поппея жаль всяко меньше маленькой сестренки.

И, наверное, это правильно. Себя Валерии жаль не больше.

2

Взять этот особняк на окраине оказалось проще некуда. Не труднее, чем другой, гораздо пышнее и богаче. Этого же хозяина.

А сам хозяин забился под кровать, брошенный и слугами, и рабами. А уж солдатами — даже еще раньше. Те в Сантэе драпают первыми. Небось уже все предместья миновали. Даже самые отдаленные. А то еще и пограбили по пути — если успели.

Квиринская столица и вообще-то не сильна верностью. Как и любовью к нанимателям. А уж в домах бесчестных подлецов и садистов…

Андроник, сдирая маникюр, цеплялся за шелковое покрывало, пока волокли вон. Визжал, рвал тонкую кисею кружев. Как совсем недавно — чужие жизни.

— Прошу покровительства! — взвыл он, кидаясь в ноги Керли. — Где генерал Анри Отважный? Я знаю, он ведь благородный человек! Пощадите! Умоляю!..

— Встань! — брезгливо поморщился Рауль. — И дерись.

Андронику швырнули оружие. Точнее — в его сторону. Кому охота руки марать?

А вперед выступил Марк Юлий Лаэрон. Впервые за эти жуткие дни — на редкость спокойный. Только бледен, но к этому уже все привыкли. Тут и прочие-то — не больно румяны. Разве что от лихорадки.

— Нет! — томный патриций попытался нырнуть за ближайшего эвитанца. Не глядя. За Конрада.

Хорошо хоть лапами не схватился. С полуоблезлой краской.

Но Эверрата и так едва не вырвало. Прямо на слизняка в шелках. На мерзкую смесь вони духов и трусливого пота.

— Отвали к змеям, извращенец! — рявкнул Конрад. — Дерись, как мужчина, или и так пристрелим! Или вздернем к змеям крысячьим. За ноги.

Раскомандовался вперед Керли, но тот не одернул.

— Анри Отважный ведь благородный…

— Да! — рявкнул Рауль. — В отличие от тебя. Только его здесь нет. И скажи за то спасибо — он таких как ты очень не любит. И не Анри Отважный, а генерал Анри Тенмар, герцог Тенмарский.

Дальнейшее — мерзко, но необходимо. Драться Андроник не смог. Только валяться в ногах, молить о пощаде и пытаться лизать грязные, пыльные сапоги. Всем подряд. Умудряясь сквозь рыдания еще сулить какие-то спрятанные где-то «несметные богатства». Получив которые, все «заживут как императоры».

Оружие он ронял дважды — просто выскальзывало из потных ручонок. Будто тоже не желало мараться. Хоть и взятое с бою у беглых рабов, но таких-то мерзких клешней и оно не заслужило. Да еще и вонючих.

Конрад отступил подальше — и спасая от лобзаний безвинные сапоги, и от отвращения, и… просто от запаха. Тот усилился в разы. Андроник обмочил и шелковую тунику, и раззолоченные сандалии.

Да и выталкивать такое из-за собственной спины… Где потом руки щелоком оттирать?

На коленях Лаэрон мерзавцу горло и вскрыл. Одним росчерком. Отточенный годами тренировок талант парню не понадобился.

Жаль, слишком быстро. Куда милосерднее, чем Андроник заслуживал. Сам Конрад немного бы, да поиграл. Таким стоит не глотку, а кишки вспарывать.

Или отдавать на откуп толпе бывших рабов. Можно даже его собственных. Пусть Андроник попытался бы их подкупить. Вдруг кому захочется жить, как императору? И так же сдохнуть.

Но тех же озверевших рабов еще можно понять. С ними вот такие шелковые сволочи в кружавчиках обращались как со скотиной даже не годами — веками.

А вот самих сволочей пусть творец в светлом Ирие понимает. Для смертных такое — чересчур.

3

Анри даже не ощутил опасности. Наверное, потому, что грозила — не ему. Лишь что-то кольнуло сердце. Как тогда — во сне…

Он не успел бы уже ничего. Слишком далеко стоял. И ни один выстрел не отменит предыдущий. Вражеский.

Тот, что ты не успел предотвратить.

Успел Роджер. Нет, не выстрелить и не оттолкнуть Сержа. Для последнего — тоже был далековато. А кричать поздно. Серж не поймет. Не настолько боец.

Роджер просто успел рвануться вперед — на линию огня. Словить пулю вместо Сержа.

В грудь врагу Анри пистолет разрядил. Запоздало. Не спасти, так отомстить.

И уже потом кинулся к мальчишкам. К дико взвывшему Сержу и к молчаливому — ни кровинки в лице — Роджеру.

— Рауль, где Эрвэ?

— Сейчас пошлю. Держись, сопляк! — железный капитан уже зажимает рану Роджера. — Только умри мне тут — пристрелю!

— Полковник Тенмар… — Этому просто трудно говорить. — Полковник… Вы обещали… убить моего отца… но всё же… передайте…

— Сам передашь! — рявкнул Анри.

Шарль! Наконец-то!

Облегченно матерится Керли.

— Справедливо… я тоже стрелял…

— Заткнись, мальчишка! — Рауль прижал ему к губам кулак. — Шарль, ну же, мать твою так! Анри, не отвлекайся. Сами парня вытащим. Вы, главное, гадов режьте! И стреляйте.

Глава 3

Мэнд, Тайран. — Аравинт.

1

Вальданэ — в прохладных фонтанах. Дамарра — в цветах. Весенних, летних, осенних.

А Мэнд — в грифонах. А также в саламандрах, химерах и прочих фантазиях древних живописцев и скульпторов.

Кармэн это даже понравилось бы. В малых количествах. Но когда почти в каждом доме…

Впрочем, есть еще один отнюдь не мифический зверь, чье изображение украшает уж точно каждый дом Мэнда.

Змея. Огромная, золотая.

В детстве Кармэн дико боялась ползучих тварей. Скользких и ледяных. Казалось, ночью они проберутся в ее комнату и насмерть ужалят — прямо во сне.

А теперь у Кармэн — давно взрослой женщины! — сердце замирает от отвращения. При одном взгляде на гибкие чешуйчатые тела — даже запечатленные на холсте или воплощенные в камне, в дереве или в бронзе.

И сейчас кажется, что не в пример лучше тьма, чем зловещий свет газовых фонарей. Потому что в нем твари на фронтонах кажутся еще страшнее. Хоть из окна не выглядывай.

Так они и на гобеленах вышиты. И на фресках намалеваны. И в коридорах, и в столовой. И в свете свечей и факелов смотрятся ничуть не приятнее. Какое чудо уберегло от них комнату гостьи — вот вопрос.

— Госпожа! Ваша светлость! Госпожа герцогиня!

Ее новая личная горничная? Она самая.

Путающаяся в титулах деревенская дурочка? И такую приставили к герцогине Зордес-Вальданэ? Дочери короля — пусть и незаконной?

Может, кто в такое и поверит, но только не вышеозначенная герцогиня. Значит… Только два варианта.

Ее здесь не ставят ни во что? Но тогда зачем поселили в доме брата правящего герцога? Ни много, ни мало — второго человека в стране.

Значит — специально суют в окружение пленницы ту, кого она заведомо недооценит.

— Госпожа, меня прислали помочь вам переодеться к ужину.

И проверить, не сунула ли Кармэн кинжал в складки юбок? А заодно — за корсаж, в обувь и еще куда-нибудь. И набор метательных стилетов — до кучи. Как и положено «розе». Главной из роз.

О дворе Вальданэ здесь наслышаны наверняка. Репутация подводит уже не впервые.

Смуглое простоватое личико, пышные формы. А глаза — глубокие, черные… Наверное, пронзительные — когда девушка не лжет, не лицемерит и не прикидывается простушкой. С кавалерами, к примеру. Или с родной матушкой.

Еще пятнадцать лет назад Кармэн рассмеялась бы лицемерке в лицо. Заявила бы, что раскусила игру с первой минуты. А сейчас… сейчас вовсе не нужно, чтобы взамен прислали кого-то поумнее и поопытнее.

— Вы — красавица, госпожа, — воркует неумелая льстица.

Хотя здесь лгать не пришлось. Вот если захочет похвалить, к примеру, добродетель Кармэн. Или политическое чутье…

Ладно, вздох поглубже, решительный шаг — и вперед. Сколько их уже пройдено, этих шагов? На бал с дядей Арно, на аудиенцию к королю Георгу… А теперь — на ужин к графу Валентайну. Где опять вживаться в столь привычную за последние два года роль приживалки.

Привыкать тяжело, а отвыкла всего за полгода. Так что теперь — опять тошно. И… страшно.

Но всё равно лучше уж думать о змеях. О змеях, графе Валентайне, его особняке или его правящем брате.

Только не о том, что Арабелла — неизвестно где! И рядом с ней — никого, кроме Грегори. А он и о себе-то позаботиться толком никогда не мог. Хуже только Виктор. Или сама Кармэн.

А еще Аравинт полыхает пламенем Бездны! Дочки может уже и не…

Неправда! Нет, Аравинт, конечно, в огне. Но Белла — жива и здорова. Однажды мать ее уже оплакала. И как оказалось — преждевременно. Наверное…

А ну хватит! Материнское сердце — вещун. Кармэн почувствовала бы… Значит, Белла — жива, здорова и более-менее благополучна!

Дочка-дочка… До сих пор неясно, что хуже: знать, что ты в опасности, но рядом, или мучиться неизвестностью.

Нет. Первое — хуже. Не в пример. И хватит об этом!

В меру быстро и в меру величественно — вдоль мрачных коридоров. Мимо тусклых факелов и в их отблесках — змей.

Вперед — на холодноватый свет столовой.

Граф Валентайн. Высокий, худощавый, даже красивый.

В траурном камзоле. Мужчина носит столь долгий траур по жене, с которой прожил больше двадцати лет, только если совсем утратил интерес к женщинам. Или если ему очень идет черное.

Идет. Но на дамского угодника он не похож, так что остается первое.

Тем более, не вылезать из черного — будучи уже женатым на другой…

В пути Кармэн видела его не больше минуты в день. Обедал герцогский брат отдельно. Как и ужинал.

В столовой же вдвоем (не считая слуг) эвитанская герцогиня и мэндский граф простояли не больше трех минут. Обычно Кармэн хватало и втрое меньше, чтобы понять отношение любого мужчины. Но на лице монаршего брата — никаких чувств. Опять.

Причем не «не отразилось», а именно — «нет». Ни в лице, ни в глазах. Ни огня, ни льда, ни счастья, ни горя, ни боли, ни радости. Будто уже ушла вся жизнь, оставив пустую оболочку. Высушенную до дна. И именно она ходит, говорит, принимает в доме аравинтских беглецов.

Стало уже даже не страшно. Просто тоскливо. И холодно. Как в детстве.

— Ваша светлость, — безупречно вежливо. Как и всё здесь.

Герцогиня обернулась. Раньше, чем поняла: это — не к ней. Граф Валентайн уже шагнул к двери. И в его глазах мелькнул первый проблеск чувств. Если, конечно, Кармэн не ошиблась. Слишком уж быстро отвернулся.

Искра тепла предназначена юному графскому сыну. И его молодому гувернеру. Всего на миг, но статуя ожила. В отличие от сына. Тот так и остался серьезным и печальным. И безмолвным.

У детей не должно быть таких лиц. Если у них есть детство.

Один гувернер смотрит как человек — живыми черными глазами. Почти задорными. Точь-в-точь как давешняя служанка.

Тоже шпион? Запросто.

— Поздоровайтесь с вашим отцом и с гостьей, Михаил.

Всё смешалось в семьях Мэнда. Мало всех прочих стран, еще и Мидантия!

— Здравствуйте, отец. Здравствуйте, прекрасная дама, — заученно повторил ребенок.

Сколько ему — девять? Он должен бегать, играть, веселиться, шалить. А если и строить серьезное лицо перед отцом или гувернером, то всё равно — озорных искр в таком возрасте еще не скроешь.

Наверное. Кармэн видела совсем не тех детей, что растут в строгих семьях.

Или мальчик тоскует по матери? Прошло ведь меньше трех лет.

Или по мачехе? Такое бывает тоже. Так кто мешал отправить его в поместье вместе с ней? Впрочем, такому отцу и мужу могло и в голову не прийти.

Граф Валентайн с всё той же непроницаемой рожей и пустыми глазами галантно подал руку Кармэн. Принцесса-герцогиня с тоской прошествовала к столу. Следом шагают Михаил и черноокий гувернер.

Сам граф взгромоздился за четыре стула. Сына усадили на противоположной стороне. Гувернер уселся рядом — со стороны пустого ряда стульев. Длиннющего, как самая тоскливая жизнь.

И в залу с трижды большей церемонностью вплыла дама слегка за пределами средних лет. И средней полноты. А в роскошном платье напоминает бочку. Ладно хоть соответствует возрасту — никаких декольте и рюшечек. Особенно белых или розовых. Только бордовый бархат, парча и золото. Может, этим и вызвано недовольство на ее лице?

Вряд ли. Оно настолько впечаталось в кислые черты, что, наверное, родилось вместе с дамой. И с нею же росло, крепко, набиралось сил.

— Ваша светлость, — поджала она губы. В упор сверля одним глазом поспешно подставившего локоть гувернера, другим — неподвижную маску-лицо графа. — Я вынуждена жаловаться на возмутительное поведение вашей дочери.

— Зайдите ко мне после обеда, госпожа Кикнаро. И мы обсудим, чем вас обидела Анжелика. Уверен, она принесет подобающие извинения, — всё так же бесстрастно заявил граф. — Самые искренние.

— Анжелика? Анжелика — нежнейшее и достойнейшее существо подлунного мира. Я говорю о несносной Изабелле! Ох, мое бедное сердце! Мое бедное, несчастное, исстрадавшееся сердце! Оно вот-вот разобьется на тысячи осколков!

Кармэн на ее месте уж точно не стала бы изображать готовность к обмороку. Во-первых — пора бы привыкнуть, что граф на это не реагирует. А во-вторых — дам подобной комплекции кавалеры не слишком стремятся ловить. Да и особо крепким сложением тут ни один не отличается.

— Не волнуйтесь так! В вашем возрасте вредно! — галантный кавалер тут же сунул страдающей мегере нюхательные соли.

Галантный. А главное — тактичный. Или он нарочно? С такими глазами — запросто.

— В моем возрасте? — бой-баба цепко схватила соли, сунула под нос, ядрено затянулась. От души чихнула и кинулась в бой:

— В моем возрасте⁈ Молодой человек, я старше вас совсем ненамного!

— Да, сударыня, — поспешно согласился молодой подхалим. — Ваша красота тому порукой. А сегодня вы выглядите особенно чудесно! Это платье… и цвет лица…

Ага — одно в тон другому. Особенно сейчас.

— Да как вы смеете⁈ — возмущенно поджала губы почтенная красавица. — Как вы разговариваете с дамой, что годится вам в матери?

Только бы удержать на лице рожу, подобную графской! Потому что вместо нее упорно просится улыбка. Впервые за всё это время.

А еще — хохот. Оглушительнейший. Таких куриц Кармэн повидала тьму тьмущую.

Но вот что делает подобная особа в доме графа Валентайна? Где собрались сплошь подхалимы, льстецы и чужие шпионы. И слишком серьезные и печальные дети, что тоскуют то ли по матерям, то ли по воле.

— Ваша красота ослепляет, — серьезно заметил юный воспитанник наглого красавца. — Рядом с вами моих сестер даже не заметишь. Вы — как распустившаяся роза рядом с бледными бутонами. Как яркое золото осени среди…

И даже не улыбается, ужас-то какой!

А вот про сестер — зря! Дама вновь вскинулась — боевым конем. При звуке гвардейской трубы.

— Я требую — слышите, требую, чтобы Изабеллу призвали к ответу. В мое время достойным средством воспитания девиц была розга!

Кармэн едва сдержала пару едких замечаний. Слишком уж часто подобные рекомендации высказывались в отношении ее самой. Зато попробовал бы кто их осуществить…

— Я уже говорил вам, сударыня, — голос графа не изменился и теперь. — Причем — не раз и не два. Я не возражаю против применения к Изабелле розги или чего вам там еще вздумается. Хоть кнута. А сейчас…

— Но вы не приказали ей мне подчиняться! — взвизгнула дама. — И не могу же я лично…

А что тогда? Представить ледяного графа с кнутом Кармэн не в силах при всей фантазии. А уж гувернера-мужчину…

— Сударыня, — голос Валентайна чуть оледенел. Или это только показалось? — Если б моя дочь всегда выполняла мои приказы, необходимость в таких наказаниях отпала бы вовсе. Вам так не кажется?

Логично.

Неужели в этом доме правда найдутся еще недовольные?

— Всё, хватит об этом. Из ваших слов я понял, что Изабелла к ужину не выйдет? — невозмутимо уточнил господин граф. — Тогда прошу всех садиться.

2

Грегори вчера ждал весь день. Пока кто-нибудь предложит в следующий раз устроиться в заброшенном доме очередной разрушенной эвитанцами деревни.

Не дождался. Правильно — рисковать быть обнаруженными не хочет никто. И дело даже не в том, что виновник вражеского вторжения — один из них. Как раз этого крестьяне не знают.

Просто люди, конечно, по природе больше склонны к добру, чем к злу. Но когда речь идет о спасении себя или близких от голода… Или от солдатских пуль. А на другой чаше весов — жизнь каких-то приблудных чужаков…

Так что лучше не давать разоренным аравинтцам повод выдать беглецов.

Решение отправиться в Мэнд было принято единогласно. Да, догнать — они уже никого не догонят. Но шанс помочь на месте представится.

Если правящий герцог Мэнда действительно окажет Аравинтскому двору сердечное гостеприимство — Грегори с компанией присоединятся к своим. А если не окажет — постараются их вытащить. Насколько сумеют. И как далеко сумеют.

Спрятать бы где-нибудь в безопасном месте Арабеллу! Но где его взять? Вряд ли в Аравинте оно вообще существует. Да и в Мэнде — под вопросом.

Зато теперь самое время научить подругу нормально владеть клинком. Хотя бы, как сам Грегори. Вит, к сожалению, фехтует даже хуже его.

Жаль, этого самого времени — в обрез.

Впрочем, к счастью, существует еще стрельба. Благослови Творец того, кто изобрел пистолеты. Сделать бы их еще как-нибудь легче. Под дамскую руку.

Шпага легка для любой руки. Увы, Алексис Зордес предпочитал тренировать не дочь, а Элгэ. Белле было не стать достойным противником Виктору. Слишком юна и не настолько способна. А ее отца в первую очередь интересовало обучение сына. Остальные шли лишь как партнеры для его спарринга. Более или менее удачные. Элгэ стала просто идеальной находкой.

Года два назад Грегори был влюблен в нее. И заставил себя забыть. Не вставать же на пути друга.

Элгэ когда-то присмотрел для Виктора еще Алексис. Но никто не стал бы их неволить — реши они вдруг иначе.

Не решили. Значит, судьба. Та же, что заставила Беллу влюбиться в безвольного изгнанника с целыми армиями врагов, чья мечта — видеть его под тремя-четырьмя ярдами земли.

И так ли легко развеется любовь Арабеллы, как его собственная — к Элгэ?

Будем надеяться — рано или поздно.

Впрочем, всё это имеет смысл — только если все они проживут достаточно долго.

3

Как темно за окном! Что случилось? Неужели больше нигде окрест не жгут фонарей? Почему перестали? Лучше тени змей на стенах, чем полная тьма. В темноте ползучие твари скользят ничуть не хуже, чем при свете.

В последнее время Кармэн находила всё больше сходства между кладбищами и чужими домами. И те, и другие бывают и бедны, и роскошны. Но по большому счету — нет разницы, где лежать после смерти. И насколько богат дом, где тебя держат в неволе.

Именно таков особняк (да что там — дворец!) графа Валентайна Рандау. Неужели сначала Кармэн развлекала дикая смесь мэндских имен и фамилий? А уж их сочетание… Потом — перестало и это.

Кармэн просто дико устала. И чем больше проползает дней и ночей этого лета — тем сильнее копится усталость. И тревога. И постоянный, промозглый холод в душе.

В детстве ей порой казалось, что лето не наступит никогда. И они с мамой уже не согреются.

Тогда маленькая Кармэн верила, что во мраке и тумане живут невидимые твари. Нет — не злобные и не жестокие. Просто не чувствуют ничего, кроме холода, боли и тоски. Не умеют. И пытаясь хоть на миг согреться — невидимо и неощутимо приближаются к людям. Во тьме. И забирают у них тепло и радость — взамен делясь страхом и тоской. И болью.

Если бы Кармэн сейчас спросили, где могут жить эти твари, она назвала бы Мэнд. И особняк графа Валентайна… Если бы не подозревала, что остальные дома Мэнда похожи на него как две капли воды. Как надгробия на кладбище.

Всю жизнь Кармэн избегала тварей. А они искали ее. И наконец нашли. Дождались, пока сама к ним явится.

Герцогиня Вальданэ всегда любила поваляться по утрам подольше… Особенно после ночного бала. Или бурной ночи.

Любила, но если нужно — могла вскочить в любое время. Теперь она спала вполглаза, нервно вскидываясь во сне раненым зверем. И по утрам ощущала себя разбитой и не выспавшейся. Что череду ночей в плену и в дороге, что в самую первую — в особняке.

И теперь нещадно клонит в сон утром.

Но нужно вставать. Влезать в пока еще старый, но роскошный наряд.

Как ей здесь положено одеваться — намек Кармэн поняла. Правящий герцог Мэнда не скупится на подарки гостье. Сегодня с утра прислал — на телеге не увезешь. Драгоценности. Ткани для новых нарядов. Переливчатый шелк, теплый, мягкий бархат. И модисток… Ему и без них мало шпионок в доме?

И теперь нужно напяливать всё это, выползать на люди. И натянуто улыбаться весь день. Ловить в отчет столь же натянутые улыбки, лихорадочный истеричный смех. И страх, страх, страх…

Прекрасная Кармэн никогда не видела столько страха. И уж точно не чувствовала. Даже в детстве. Тогда еще оставалась надежда на будущее.

И всё труднее гнать мысли, что судьба вернула ее в безрадостное прошлое. Вновь сделала слабой и беспомощной. Чтобы Кармэн убедилась, как мало стоит без Алексиса, дяди Арно… на худой конец — дяди Георга. Что сама она без них — всего лишь беспомощное ничто. Пустое место. Бледная мышь. Бесплотная тень самой себя.

Все эти дни, просыпаясь утром, Кармэн каждое утро дерзко улыбалась в зеркало — себе. Она всё еще — молода и прекрасна. Остроумна и очаровательна. Это к ее ногам с тринадцати лет снопами валились придворные кавалеры. И не только они.

И зеркало подтверждало: да, прекрасна. Только вместо веселья и жажды жизни из воспетых поэтами (и не только ими) глаз на вдовую герцогиню тоскливо смотрит печаль. А с ней — страх и холод.

Пройди детство Кармэн в Мэнде — она бы продолжила сказку. Невидимые тени из тумана тянут из людей радость и наполняют его тоской. Пока радости не останется вовсе, а тоска не заполнит до краев. И тогда жертва сама растворится в тумане. Пополнит сонм голодных призраков. И пойдет искать жертву себе. Еще теплую, дышащую…

Стук в дверь. Совершенно не зловещий. Обычный, человеческий. Не таким полагается быть стуку в доме с ползучими ядовитыми гадами на стенах.

— Ваше Высочество, — приставленная к бывшей герцогине и нынешней принцессе (опять принцессе — не прошло и тридцати пяти лет) шпионка мягко, но настойчиво долбится в дверь. — Это я, Хулия.

Теперь она выучила титул правильно. Но, как и положено деревенской якобы дурочке, — не сразу.

Не видеть бы ее еще хоть несколько минут! Или часов. А лучше — никогда.

Нельзя. Как и многое другое.

Тяжело вздохнув, Кармэн Зордес-Вальданэ в четыре шага достигла дверей и повернула ключ.

Всё та же хорошенькая смуглянка лет двадцати. Очаровательная пышка с вечной улыбкой до ушей. И даже не слишком испуганной. На первый взгляд.

Ее еще спасает возраст. И осознание своей красоты. Самые счастливые годы. Уже ушло и еще не вернулось осознание собственной беспомощности.

Кармэн тоже думала, что оно не вернется. Что впереди еще годы и годы свободы и власти.

Такую красотку к мужчине бы приставить — цены б ей не было. К не слишком умному мужчине, разумеется. Уж точно не к дяде Арно. И рядом с Алексисом она удержалась бы недолго.

— Ваше Высочество, как вы сегодня прекрасны!

Бледна, как смерть. И похудела так, что все старые платья висят как на вешалке. Так что таланты модисток могут и сгодиться.

Впрочем, нужно же красотке Хулии с чего-то начинать разговор.

И как же холодно! Хуже, чем самой морозной зимой в Эвитане. И от этой фальшивой улыбки — особенно. И от взгляда…

Увы, поесть у себя в покоях опять никто не даст — придется выходить. Да и нельзя отсиживаться. Во-первых — это трусость. Во-вторых — ее увидят не только враги, но и возможные союзники. Жаль, что среди них нет никого из своих. Даже Элениты.

Впрочем — неизвестно, что хуже. Ненавистники чуют любую твою слабость, как гиены — запах крови. Зато для любящих людей каждый твой неверный шаг уменьшает и их веру в себя. Как прикосновение тварей из тумана — жажду жизни.

А вера должна жить. В будущее, в счастье, в то, что всё еще изменится. Что судьба вновь переиграет неверный бросок.

И для этого теперь нужно быть вдвойне осторожнее.

А сейчас — напоследок улыбнуться врагине. Всё же Кармэн теперь — в меньшей опасности, чем Виктор или Элен. Потому что сама — менее опасна. По мнению тюремщиков.

Вдовствующая герцогиня, она же принцесса, торжественно выплыла из комнаты. В конце концов, зеркала врать еще не научились. Она действительно всё еще красива. Почти ослепительна. И до ухищрений северных кокеток, подшивающих рюши под лиф и юбки, дело еще не дошло. К счастью.

И не дойдет. Если заставить себя меньше страдать о том, что всё равно сейчас не изменить.

Коридоры, коридоры, коридоры. Много места, мало света, мало хозяев, много слуг. Мало улыбок, много тоски.

Мрак, факелы и свечи. Хуже — только в северных замках.

Нет. Лучше. Если они — твой родной дом, а не узилище. Если там тебя любят.

Столовая — почти так же мрачна, как всё прочее. Как вчера, позавчера и до приезда Кармэн.

Пожалуй, ярче всего здесь — платье гостьи. Алое — как в прежние времена. И даже сшито — дома. Всё еще. И даже не слишком еще велико. Не до безобразия.

А что в особняке графа Валентайна больше всего поражает — так это стол. Размерами. Не считая, разумеется, комнат, количества слуг и самого особняка.

Кармэн всегда любила роскошь. Но теперь даже она оказалась в положении завзятого лакомки, вдруг переевшего конфет. А их суют и суют… И отныне будут совать ежедневно. И попробуй откажись.

К тому же… роскошь должна нести свет и радость. И комнаты лучше убрать любого цвета бархатом. Но не исключительно черным, темно-бордовым, темно-каштановым. И еще более мрачным оттенком фиолетового.

Неужели граф Валентайн настолько любит помпезность и мрак? Но его камзол, хоть и дорогой, совсем прост и скромен.

А значит, к гадалкам не ходи — такая прорва слуг в доме не столько моет-убирает-подает, сколько доносы строчит. В другой дворец. Еще пороскошнее и побогаче. И может — даже в других тонах.

А граф Валентайн и рад бы всю эту толпу тут не видеть. Да кто же его спрашивает? Как и насчет дома и прочего имущества. Не сам он их себе выбирал. И в этих стенах он — почти такой же пленник, как и Кармэн с ее двором.

4

Виктор Вальданэ — наследник Аравинта. И потому должен принять гостеприимство короля, а не королевского брата. Как и тот, от кого Аравинт наследуется.

Кармэн Вальданэ — тоже принцесса, пусть и условная. Но к ней троны не прилагаются. Следовательно — ей положен лишь дом графа Валентайна.

А для ее дам достаточно и монастыря. Где настоятельницей служит дочь упомянутого графа. Та, что послушная и «милейшее создание». Кармэн всегда побаивалась именно таких. Когда в их мягкие лапки вдруг сваливается власть. Или хоть ее крупица.

Итак, бывшая графиня, а ныне — аббатиса Анжелика. Всё предельно ясно. Настолько, что хочется взвыть. Или кого-нибудь пристрелить. А еще лучше — и то, и другое. В любой последовательности.

Ладно, Темный с ними — с послушными и нет дочерьми. Чужими. Таланты самой Кармэн как воспитательницы — еще меньше, чем у графа Валентайна. Судя по чопорности и скромности Виктора и Арабеллы. И слава Творцу!

Другое дело — сам господин хозяин дома. Условный. Достаточно ли еще Кармэн прекрасна, чтобы Виктор, Элен и остальные — жили? А если обнаглеть — то и в одном доме с ней.

Или для этого нужно быть красивой для правящего графского братца? А у него выбор наверняка побогаче. И помоложе.

А еще говорят… поневиннее. Не первой свежести вдову со шлейфом любовников может и не пожелать. Или пожелать не настолько.

— Госпожа, вы сегодня особенно прекрасны. Просто яркая роза.

А вчера была не особенно? Так себе? Как чертополох или куст крапивы?

Или чтобы понравиться герцогам и их братьям — нужно стать серебристо-белой лилией? Цвета чистоты и скромности?

Очередной выход «в свет». То есть трапеза в кругу семьи графа Валентайна. Скучная, как и предыдущие.

Хозяин дома — в том же костюме. Что он носит, когда это стирают?

А вот дуэнья хоть и в черном мешке, но в другом. Тот был свободнее в груди. Не могла же она за ночь настолько располнеть.

Мальчик кажется еще скромнее вчерашнего, гувернер — еще наглее. А хозяйки дома по-прежнему нет. Кармэн на ее месте точно сбежала бы. Из такого-то мрачного склепа.

Хулия лишнего не сболтнет, а самой ее выспрашивать… Незачем давать лишние сведения в другой дворец.

Вышеозначенная Изабелла не появилась и сегодня. А жаль — с нею стало бы повеселее. Или хоть попонятнее.

— В следующий раз я настаиваю сесть рядом с нашей гостьей! — заявила грымза… то есть дуэнья. — Я — почтенная дама и заслуживаю столь же почтенного общества.

Что? Кто здесь почтенный? Что сотворили дорога, Мэнд и ночь в этом склепе с Красоткой Кармэн, что у нее теперь нарисовался респектабельный вид? В компанию к тоске, печали и страху.

— И я совершенно не понимаю, почему должна сидеть в обществе невоспитанной девицы…

Которая здесь не факт что вообще бывает. И потом — кого тут интересно приставили за девицей следить? Господина графа? Гувернера с шалыми глазами? Младшего брата?

— … когда в доме теперь живет знатная дама…

А юная Изабелла, очевидно, крестьянка? Или посудомойка?

— … и мать двоих детей!

А вот про детей лучше бы мегера молчала! Кармэн так старается не думать об Арабелле… Да и о Викторе.

— А сегодня я и вовсе оказалась за одним столом с молодым человеком. А подобное бросает тень на мою репутацию.

Можно подумать, вчера старая грымза сидела на другом месте. Или вообще обедала у себя. За закрытыми дверями.

Кармэн едва сдержала дикий истерический хохот. На такую репутацию бросить тень вообще невозможно.

И как это тетка не сказала: «Рядом с двумя молодыми людьми»? Посчитала бы уж тогда и мальчишку. Вдруг он в его годы тоже уже способен скомпрометировать? Кармэн еще не такого маразма в жизни наслушалась. Особенно от куриц — бестолковых шпионок, приставленных отцом к матери. Следить за нравственностью бывшей жены и не совсем бывшей дочери.

И кстати — о репутации. Мы ведь забыли самого господина графа. А он еще тоже вполне… в соку.

Сумасшедшая дуэнья, сумасшедший Мэнд. И такой же мир.

Кстати, интересно — почему никто не беспокоится о репутации Изабеллы? Получается, обычно место рядом с гувернером занимает она? Или ее всё еще считают ребенком? Настолько?

Когда же этот ужин наконец кончится?

— Чудесная погода, не так ли? — всё с той бесчувственной миной заявил граф.

Если б любезность вдруг проявили стол или вилки, Кармэн удивилась бы меньше.

— Почему бы вам завтра не погулять в саду?

Она еще и достаточно респектабельна, чтобы избежать подозрений в попытках побега? Кстати, действительно — достаточно. Бежать допустимо лишь при непосредственной угрозе жизни или здоровью. Своему или близких.

Причем при первом варианте — еще не факт. Кармэн свое худо-бедно уже пожила. А вот подставить сына или приемных детей…

Некуда им бежать в чужой стране. Нет у них укрытия — ни здесь, ни где еще. Кончилось.

Да, друзья — есть. Но сами в такой же, если не в худшей беде. И далеко отсюда.

Союзники… С этим еще хуже. Насколько же всё плохо с Кармэн Вальданэ, что их у нее нет? Потому что ей нечего им дать. Пока.

— С удовольствием, — мило улыбнулась она графу.

— А я с удовольствием поставлю вам компанию, — резво вцепилась в идею дуэнья.

Очевидно, испугалась не только за свою репутацию.

Кармэн мужественно сдержала зубовный скрежет. Хуже — только компания наглоглазого гувернера. Потому что он шпионит точно.

Хотя и дама — наверняка. Потому что терпят ее здесь с трудом. Но почему-то всё еще терпят.

Впрочем, кто не шпионит на графских врагов, шпионят на него самого.

— Если вас не смутит моя привычка быстро ходить, — выбросила последнюю карту Кармэн. Козырную.

— О, я сама ненавижу жеманных девиц, строящих из себя неженок! — закатила глаза дама. Только вчера едва не рухнувшая в обморок на руки галантного гувернера. — Розги на них нет — выбить лишнюю дурь! Я всегда говорю, что нет ничего полезнее здоровой пешей ходьбы. И чем больше, тем лучше!

Пожалуй, стоит завтра же — нет, лучше сегодня! — накормить почтенную даму пешей ходьбой досыта. И жаль, такая грымза не носит высоких каблуков.

И кого она, интересно, называет неженками? Аббатису Анжелику? Явного сорванца в юбке — Изабеллу? Служанок?

— Тогда предлагаю освежиться сегодня же вечером, — любезно согласилась Кармэн. И попозже! — Вы окажете мне любезность ознакомить меня с красотами сада?

— Я наберусь смелости предложить вам и свою компанию, — нахально влез в разговор гувернер.

Пожалуй, Кармэн переоценила чопорность этого дома. Либо тут второй двор Вальданэ (что совершенно не похоже), либо этот юнец — личный и самый важный шпион Его Величества в этом доме. Точнее официально — Его Герцогства.

Добраться бы поскорее до самого «Герцогства»! Хоть в алом платье, хоть в серебристо-лилейном.

— Если вы не против, я могу сам на правах хозяина дома показать наш особняк и сад. И описать его историю, — очнулся от спячки господин граф.

— Если прекрасная дама не против… — чистый, звонкий мальчишеский голос раздался раньше, чем Кармэн успела рот раскрыть.

Пожалуй, она переоценила и скромность графского отпрыска. И повезло, что здесь нет еще и Изабеллы. И хозяйки дома.

Это уже собачья свадьба какая-то! Сейчас еще почтенная дуэнья засомневается в добропорядочности гостьи.

А хорошо бы! А то Его Герцогство точно не захочет ее видеть. Почтенная матрона с взрослыми детьми такому интересна еще меньше перезрелой куртизанки.

— Господа, вы забываете, что наша гостья — не только прекрасна, как белая роза в Месяц Заката Весны, — закатила глаза дуэнья, — но и…

Вот теперь Кармэн подавила усмешку с огромным трудом. Зря вспомнила лилии. Сглазила. Но с белыми цветами ее не сравнивали даже во времена юности. Даже самые неуклюжие кавалеры.

Да и при всей красоте, весенние месяцы остались для Кармэн далеко в прошлом. Действительно ведь мать взрослых детей. Дважды рожала, да и годами — не девочка. Про десятки любовников умолчим вообще.

— … добра, как Голубь Творца. И не оставит в беде несчастную женщину, годящуюся ей в матери. Не лишит живительной прогулки на свежем воздухе вечернего сада.

Значит, и ей — в матери? Кармэн выходит одних лет с нахальным гувернером?

— Конечно, конечно. — Пришлось улыбнуться. Будем надеяться, не слишком натянуто. — Вы окажете мне честь…

Вот так и попадают в ловушки. Дома такой ситуации просто не возникло бы.

Но использовать нужно любой шанс. С вредными пожилыми дамами главное — не показать раздражение и скуку. И тогда они станут кладезем полезной информации.

К сожалению, у Кармэн хватает опыта только по разбалтыванию мужчин. А еще — дев и юношей, склонных к откровенности. Но учиться новому не поздно никогда. Наверное. Раз уж очень нужно. Раз уж не вышло с горничной.

А если не получится расколоть дуэнью на интересные (и полезные) сведения — значит, одно из двух. Либо Кармэн — глупа как трухлявый пень, либо дуэнья — вовсе не ограниченная сварливая курица, а умная и опытная шпионка и лицедейка. Прямо глава Мэндской разведки.

Или и то, и другое.

Глава 4

Мэнд, Тайран.

1

После обеда не прошло и трех часов. А вдовствующую графиню Зордес-Вальданэ уже постигла неслыханная честь. Сопровождать в вечереющий сад страшного зверя в старомодной юбке. Пока и в самом деле не пришлось бродить в полной тьме. Фонари-то так и не вернулись.

Причем, зайти за зверем полагается именно Кармэн. В силу уважения к почтенному возрасту госпожи дуэньи. Потому что у надменной гордячки, требующей уважения именно к титулу, не может быть золотого сердца. В наличии которого ее только сегодня обвинили.

Стоило высунуть нос из комнаты, как рядом из воздуха возникла Хулия. С привычной улыбочкой. И книксеном.

— Госпожа герцогиня, вы на прогулку? Господин граф просил меня сопровождать вас.

Или господин брат графа. Очень настойчиво просил, можно не сомневаться.

Кармэн медово улыбнулась:

— Передай мою благодарность заботливому хозяину этого чудесного дома. — Хоть настоящему, хоть условному. — Я буду рада, если ты проводишь меня до комнаты госпожи Кикнаро. А потом вернешься и присмотришь за моими вещами.

— Но, госпожа герцогиня… — захлопала ресницами девица. Слишком короткими, кстати. И недостаточно темными. Мать — северянка? Неудивительно. В Мэнде всё необычное — в порядке вещей. И ненормальное. — Мне приказано сопровождать вас…

— Тебе приказано оказывать мне услуги, — чуть подпустила льда в тон Кармэн. Медовый лед — это вкусно? Да, если хорошо приготовить. — А я ужасно беспокоюсь за оставленные без присмотра вещи.

— Но, госпожа, у нас нет воров…

Уже начинать грозно закатывать глаза (намного красивее девчонкиных) и изрекать: «Ты смеешь со мной спорить⁈»

Или пока еще нет?

Нет. Не ее стиль. Этому учатся годами. Часами тренируются перед зеркалом. Или получится не матерая стерва, а дерганая истеричка.

Впрочем, и истеричка при случае пригодится. Их боятся даже больше. Это же гангская обезьяна с пистолетом — не знаешь, что выкинет через миг.

Но тогда в будущем придется соответствовать. Держать марку. Перед всеми.

Кроме того, грозных мегер и дерганых стерв боятся. Но с ними не откровенничают.

А вот с добрыми госпожами… Вдруг еще не поздно?

Как всё же легко темнеет в Мэнде. Стремительно. Еще немного — и блуждать они с дуэньей точно будут в полутьме. Или с факелами. Если луна так и не соизволит выйти.

В этом Мэнде солнце вообще бывает? Где-то, кроме фронтонов домов — рядом с неизменной змеей? Сплошные дожди, дожди…

— А мыши? — закатила глаза Кармэн. — Эти ужасные грызуны! Разве мыши не могут погрызть мои вещи, пока меня нет? Я же могу отсутствовать пару часов. А там бесценная горжетка — последний подарок моей дорогой покойной матушки!

Совесть больно схватила за шкирку. Нельзя между делом упоминать о покойных родителях. Даже нелюбимых.

И если уж выбирать, то лучше вспомнить «любимого батюшку». Его Кармэн до сих пор ненавидит настолько, что тут и совесть промолчит.

Да и от родства он отрекся еще при жизни. Как и дед. Может, он тоже чего при случае «подарит»?

— Госпожа, но… — негустые ресницы захлопали чаще. И неувереннее.

На случай общения с экзальтированными истеричками юную шпионку не проинструктировали? Или решили, что вдовствующие герцогини такими не бывают?

О, бывают даже разведенные королевы. Анна Ларнуа не смела и звука выдавить против воли короля Фредерика. Но со служанками и дочерью не сдерживала ни долгих рыданий, ни вечных жалоб на злодейку-судьбу.

— Ну что может со мной случиться такого уж предосудительного? В обществе почтенной дуэньи? — воспользовалась отступлением противника Кармэн. На сей раз добавив в голос раздражения. Чтобы враг слишком уж не зарывался.

Кармэн Вальданэ кто только не садился на шею. Но то — дома или у дяди. В Мэнде с этим пора заканчивать. Здесь фамильярность до добра не доведет. Особенно с чужими слугами.

— Но… вдруг я вам понадоблюсь? — вцепилась в соломинку девчонка.

— Подобрать платок? Или перчатку? Не бойся, постараюсь не ронять.

— Но, госпожа… А если на вас кто-нибудь нападет? — окончательно понесла околесицу Хулия.

А ты защитишь? И где тебя этому учили? Здесь и впрямь второй Веселый Двор?

— И часто у вас нападают? — не упустила шанса Кармэн. — То есть воров в доме можно не опасаться? Зато разбойники в сад к брату правящего герцога лазают, как к себе домой?

Может, у них тут вообще — традиционное место сходки?

Кстати, герцога надо бы в следующий раз назвать королем. Выбрав шпиона поматерее. Пусть доложат. Он наверняка предпочитает титул повыше.

— Госпожа…

— И даже в этом случае толку от тебя не будет, — безжалостно подытожила гостья-пленница. — Поэтому ты останешься с моими вещами. И впредь, — заморозила тон стерва-герцогиня, — не станешь задавать лишних вопросов.

В конце концов, разыгрывать мегеру Кармэн приходилось тоже.

2

Чтобы добиться от господина графа чего-то полезного — нужно вытащить на беседу наедине. А чтобы быть достаточно информированной — нужна другая беседа. И тоже — наедине. С ворчливой курицей-дуэньей.

Да здравствует вечерний сад. Ароматы фиалок — или что тут растет, в темноте уже трудноразличимое? Зато трескотню старухи слышно вполне отчетливо.

Кого-кого? Эта дама старше Кармэн лет на десять от силы.

Для прогулки гостья выбрала темный плащ. Но с бордовой оторочкой! И изящно, и скромно.

Дуэнья же вырядилась в претенциозное платье с тяжелыми юбками. Но тоже старомодное. В самый раз для вечерней росы. И для полутьмы со спотыканиями…

— Позвольте опереться о вашу руку, юная дама, — дуэнья резво оперлась на локоть Кармэн всем немалым весом. Элен Контэ раздавила бы напрочь.

Да, с кавалерами гулять куда приятнее.

— Дорогая Кармэн… вы позволите называть вас так?

Позволит. Куда денется?

Одно хорошо — луна выкатилась-таки на ночное небо. Обгрызенная до узкого серпа, но худо-бедно светит.

Темнотища хороша для побега, а не для прогулок. По чужому незнакомому саду, где только ноги ломать.

— Самое ужасное на свете — дети, — громко застрекотала пожилая дама. Напрочь пропустив погоду, вечернюю прохладу, аромат цветов и пение (отсутствующее) ночных птиц. А заодно здоровье гостьи и свое. Впрочем, к нему вернуться никогда не поздно. — Изабелла — невыносима! Впрочем, что я говорю? У вас же свои дети. Вы просто обязаны меня понимать…

Еще как! Кармэн и цветы сейчас нюхает — именно по этой причине. Как и промачивает ноги.

Жаль — нельзя раскрыть карты. Никому. Потому что свои дети любой матери — дороже чужих. Даже если она их не рожала, а только воспитывала.

Кстати, почтенная дуэнья — не так толста, как кажется. В столь бесформенных платьях любая станет коровой или тумбой. В зависимости от фигуры.

— Да, дети — это очень сложно, — кивнула Кармэн.

И стоят любых жертв. Тут хоть балахон наденешь, хоть декольте до пупа. В зависимости от роли.

— Изабелла — неуправляема! Ужасна! Никогда не знаешь, чего от нее ждать!

Неужели Кармэн все-таки ошиблась? И дуэнья — именно та, кем кажется. В последний раз чутье так только с собственным дядей подвело. Который Георг.

— Неужели всё — настолько плохо? — искренне изобразила тревогу герцогиня. — А моя бедная дочь пропала в Аравинте…

А вот об этом — зря. Слезы рванулись наружу сами. А удерживаемые силой — нестерпимо жгут глаза.

Холодно. Зря Кармэн надела столь тонкий плащ. И зря не сохранила Аравинт, но это от нее не зависело.

— Мне очень жаль… — Голос дуэньи — как из тумана. Такой же далекий… и ненужный.

— Ничего. Я верю, с Беллой всё будет в порядке.

— Беллой? Да, ваша дочь ведь тоже — Белла. Арабелла. Прошу простить меня…

— Ничего… Это вы меня простите. Я прервала ваш рассказ о другой Белле — вашей ученице. Она — настолько непослушна?

А вечер — настолько прохладен. А воздух — свеж. Только птицы не поют.

Странно. В Аравинте, Вальданэ, Ильдани, даже в Ритэйне — пели. А в столице Мэнда — нет. А ведь сад будто для них предназначен. Огромен, ветвист.

— О, Иза — невыносима. — Другое сокращение — чтобы собеседнице было не так тяжело? — Она может запереться у себя в комнате и не выйти к обеду. Как, например, сегодня — опять. Она может сутками не выходить. Совсем отбилась от рук.

Именно. Если Иза вдруг исчезнет из дома — ее побег даже не сразу обнаружат, правильно?

Вопрос следующий: а сейчас-то девочка еще в особняке?

3

Конечно, если в доме полно шпионов, то нежелание их видеть для юной девицы вполне допустимо. И не только для нее. Для некоторых не столь юных вдовиц, к примеру…

Особенно если юная Изабелла уже понимает, что заорать прямо о своем нежелании — категорически нельзя. Или все-таки не понимает? Кармэн, будучи лишь чуть младше, орала за милую душу всё, что считала нужным. И полагала себя ужасно смелой.

— … А по ночам имеет привычку вставать и разгуливать по дому, представляете?

Лунатизмом страдал в Вальданэ один из кавалеров. Правда, в его случае болезнь подозревали лишь отговоркой. Чтобы беспрепятственно (и безнаказанно!) проникать в спальни интересных дам.

Правда, оправдывало его, что в спальни кавалеров он лазал не реже. Не имея при этом склонности к квиринским забавам. Но насмешники утверждали, что это он так — для конспирации…

— По ночам здесь бывает душно — сами чувствуете…

Странно, а Кармэн даже здешние вечера показались холодными — не то что ночи. В Аравинте сейчас стоит жара. А в Мэнде Кармэн кутается в плащ. И жалеет, что не взяла потеплее. И дуэнье ничуть не жарко — в ее многослойных платьях.

Впрочем, может, так — только сегодня?

— Я тоже не люблю жару, — соврала Кармэн. — Но ведь подверженные влиянию луны иногда вылезают в окно.

Или влезают. Как тамошний кавалер. В спальни дам. И других кавалеров.

Кстати, к парочке, действительно развлекающейся по-квирински, он не попал ни разу.

— Это может быть опасно. Если сорвешься с крыши…

— А что поделать? — повела могучим плечом дуэнья. — К счастью, Изабелла — настоящий сорванец. Она никогда не падает ни из окна, ни с карниза, ни с дерева.

А теперь вопрос: кто на самом деле лазает здесь по окнам? Потому что истории о родственниках-лунатиках обычно стараются всеми силами скрыть. А отнюдь не выболтать беглым иностранкам, с кем знаком без дня час. Даже сумасшедшие занудные дуэньи. Особенно дуэньи. Они-то как раз осведомлены о правилах приличия лучше хозяев дома.

Пойманному вору выгоднее назваться бродягой, убийце — вором. Вопрос: так кто же такая юная Изабелла? И в ней ли тут дело, или первая догадка Кармэн — верна?

Во всяком случае, спать в этом доме лучше с закрытыми окнами. Невзирая на высокий второй этаж и нелюбовь к духоте. Придется перед сном проветрить получше. И спать ночью поменьше. И радоваться, что вчера — обошлось. Когда Кармэн еще не успела поблуждать по вечернему саду с заботливой дуэньей.

Если понадобится — всегда можно вздремнуть после обеда. Всё равно заняться нечем. А днем тут не шляется по дому даже юная Изабелла.

— Бедная девочка, мы все ее так жалеем! — Будто и не она требовала для воспитанницы розог и немедля. — Ох, простите меня! У вас самой такое горе, а тут я со своим… Во всяком случае, в ночных блужданиях Иза не виновата. А вот днем она — абсолютно невыносима…

И значит, любые ее дневные выходки будут тоже объяснимы легко. Как и все прочие странности в доме. Во имя Творца и всех голубей его, что здесь творится на самом деле⁈

— Расскажите мне о Мэнде, — попросила Кармэн, плотнее кутаясь в плащ. То ли от собственных догадок, то ли от свежести мэндского вечера.

Тут поневоле скромницей станешь. Платье целомудренной дуэньи — куда теплее.

— Боюсь, мне сложно ввести вас в курс политики и моды. Мое положение не дозволяет мне бывать при дворе.

А здесь к этому кто-то стремится? Кроме, может, юной Изабеллы? И куда менее юной Анжелики, запертой в монастырь чуть ли не в детстве? Или даже в детстве.

Или чем дальше от пожара, тем целее будешь? Лучше уж мерзнуть в вечерних графских садах. Если, конечно, рядом с пожаром не держат твоего сына.

— Я бы так хотела помолиться, — как можно благочестивее заявила Кармэн. — О здоровье моей бедной дочери. И чтобы поскорее увидеть ее снова.

— У нас… у господина графа есть просто чудесная домовая церковь.

— Это замечательно. И очень, очень правильно. Но мне… мое бедное сердце так хочет помолиться где-нибудь в городской церкви. Знаете, смешаться с народом. Ощутить себя одной из многих дочерей Творца, Всепрощающего и Милосердного…

На лице дуэньи на миг, но промелькнул непроглядный ужас. И отразил змеевщину в Мэнде лучше любой картины Эдмунда Гранта. Даже «Падения в Бездну».

В Мэнде всё — не просто плохо, а кошмарно.

— Эээ… у нас аристократы не ходят в городские церкви. Принято молиться в домовых. Знаете, традиции страны…

— Благодарю вас. Я воспользуюсь домовой церковью.

И не пора ли вернуться в комнату? А то если ночью тут лучше сидеть взаперти, то чем безопаснее поздний вечер?

4

Сегодня дуэнья весь вечер щебетала про любовь хозяина дома к певчим птичкам и сонетам. Кармэн так и представила кабинет графа — благоухающий и воркующий. И кругом тисненые томики — бурые с позолотой. Когда герцогиня Вальданэ проникнет в это царство птиц и сонетов, насчет цветов и книг можно будет посмотреть. Но вот чириканья не слышно даже при открытых дверях. Кармэн как раз сегодня проходила мимо. К сожалению — в обществе дуэньи. А где-то неподалеку крутился еще и гувернер. С воспитанником.

Хотя себя дурить глупо — сейчас пороть горячку нельзя. Материнский страх лишает разума. Любая кошка за своих котят вцепится в горло самому кровожадному хищнику. Но в политике позволить себе такое — смерти подобно. Причем весьма неприятной. Всерьез очаровывать графа еще рано. Иначе — можно и не пытаться.

— Госпожа графиня тоже любит цветы.

Графиня. Очень мило. А главное — вовремя.

— Вы имеете в виду графиню Анжелику или юную Изабеллу?

Так еще и не увиденную.

— Что вы? Графиню Элизабет — супругу господина графа.

Что ж. Информирование о делах в Мэнде у них с дядей было поставлено еще хуже, чем Кармэн опасалась. Графиня Элизабет — мачеха всем детям. Женился в третий раз граф Валентайн совсем недавно. Всего полгода назад (или даже меньше) он еще числился вдовцом.

— Госпожа графиня вернулась только этой ночью. Ей с дороги нездоровится, — вздохнула дуэнья. — Она предпочла поужинать у себя в комнатах.

Вот так. Изабелла — «невыносима», а графине «нездоровится». Все-таки в возрасте есть свои преимущества. Как и в положении.

— Жаль, но с годами мы не становимся здоровее, — забросила наживку Кармэн.

И дуэнья ее проглотила:

— Это точно, — закудахтала она. — Я иногда с трудом встаю по утрам. Но госпоже графине-то только семнадцать.

А старшей дочери ее супруга — двадцать три. Граф Валентайн — достаточно красив и подтянут, чтобы еще привлекать женщин. Но не юных дев. Не тот типаж. Таким обычно подавай молодых блестящих кавалеров с «опасной» репутацией. Юные бабочки летят на огонек — с верой, что именно им матерые гуляки и бабники вдруг станут верны. Сама такой была…

А потом остается или пить нектар с разных цветов, или отращивать жало и превращаться в ос.

— Вот и вьет веревки из мужа… — еще пуще разворчалась дуэнья. — То ей не так, сё не эдак.

С этого совьешь. Раньше уксусом с его лица подавишься. Но в одном Кармэн ошиблась. Дуэнья не любит жену графа не меньше, чем его младшую дочь. Или не меньше делает вид, что не любит.

— Жаль, что ей нездоровится. Вот уж кто мог бы со мной поделиться придворными новостями! — вздохнула Кармэн.

И одернула себя. Не переигрывай! Пустоголовая курица может жаждать блеснуть при новом дворе, тряся титулом, цацками и прелестями. Но даже для курицы есть пределы — если у нее пропал цыпленок.

— О, госпожа графиня не бывает при дворе. — И непонятно, одобряет это дуэнья или нет. — Она — скромна от природы. И предпочитает жизнь тихую и уединенную. Потому и пропадала в поместье, пока это дозволяли приличия.

Или воля деверя.

Не только Кармэн — еще та интриганка. Дуэнья тоже явно переигрывает. Если взяла роль чопорной дамы — тихих скромниц должна обожать, а не недолюбливать. Хотя бы в противовес «невыносимой» Изабелле.

И если граф — не домашний тиран, запирающий супругу в четырех стенах, а дочерей распихивающий по храмам, от этого двора нужно держаться подальше, чем от «дворика» принца Гуго, чтоб ему!

И прав тот мудрец, что назвал все былые беды меркнущими перед нынешними. Как страшный, но сон — перед кошмарной явью.

Глава 5

Эвитан, Лютена.

1

К кардиналу Руноса пускают легко — уже давно. Насколько верит ему Жерар и верит ли вообще — дело десятое. Но лечить самого дорогого человека — позволяет.

А вот позволит ли оказать услугу? И окажет ли ее сам?

— Вам нужна помощь, — вновь первым поднял скользкую тему придворный целитель. — И мне. И еще одному человеку.

— Много кому нужна помощь, — бесстрастно процедил Жерар.

Покои Александра — скромны, но уютны. Как и коридоры Ордена. Не зря когда-то Руносу показалось, что навстречу вот-вот выйдут супруга и дети кардинала.

В прошлый раз отец Жерар провел Руноса и Жанну в свой кабинет. Тоже уютный и теплый. Сегодня королевского целителя пригласили в келью.

И вот в ней-то сложно предположить семейный очаг. Не показная нищета и не лицемерие леонардитов, но… сразу видно, как одинок хозяин этой комнаты.

Нет. Не хозяин. Временный постоялец.

Что именно он знает о служении Белой Матери? И… насколько грехом это считает? Михаилиты допускают многое. Но вряд ли еще и прелюбодеяние.

— Ее зовут Александра Илладэн нир Тервилль.

Сестра Элгэ. И юного Диего.

— Принц Гуго здоров. И полностью готов к браку. Регенты не станут защищать девушку.

Разве что Мальзери. Из своих интересов. И даже он для Александры — предпочтительнее Гуго. Хоть не изнасилует.

Но после более чем странной смерти Юстиниана и Элгэ и того, что случилось с Октавианом, у его отца поубавилось союзников. И влияния.

— И что предлагаете вы, Рунос? — не стал отрицать Жерар.

— Есть одно средство.

— Могила? — не дрогнули ни лицо, ни голос, ни взгляд.

— Почти. Но Его Высокопреосвященство — не мертв.

— Вы понимаете, что будет с Орденом, если нас обвинят в убийстве?

— Потому и предлагаю тот самый яд. В малой дозе. Александра — молода. Шансов выздороветь у нее даже больше, чем у Его Высокопреосвященства. Кроме того, вспомните о долгах.

— О чьих?

— Его Высокопреосвященства. Он обещал в трудной ситуации яд и Элгэ Илладэн, и ее сестре. Вы ведь слышали это, отец Жерар?

И, к счастью, слышала Элгэ.

Тихая келья, тихий разговор. Будто кардинал Александр за стеной может их услышать.

Нашел бы кардинал другой выход? Скорее всего. Он ведь по-настоящему добр. Не как Рунос.

Его Высокопреосвященство уж точно не смог бы запечатать тот змеиный туннель вместе с людьми.

Александр нашел бы спасение. Как и покойный учитель Руноса. Но, увы — здесь только он сам. К несчастью для всех.

— Его Высокопреосвященство сейчас не в том состоянии, чтобы самому сдержать слово. И я, и вы его знали: я — меньше, вы — больше. Пожелал бы он стать клятвопреступником?

И кем станет Рунос, давая девушке не смертельный, но отнюдь не безвредный яд? Таких просто не существует.

За другой стеной — михаилиты. Молятся, тренируются… ведут дела Ордена. Держатся. В отсутствие любимого главы. Ждут и надеются. И верят.

Жерар молчал целое мгновение. Прежде чем устало кивнул. Иногда «нет» — это «да». Нет, Его Высокопреосвященство не нарушил бы клятву.

— Александра Илладэн преданно ухаживала за своим спасителем. Так чего удивляться, что ее поразила та же самая хворь?

— Бедная девочка, — тяжело вздохнул правая рука кардинала.

— Я дам ей много меньше, чем досталось Его Высокопреосвященству. Спустя несколько недель девушка придет в себя. Этого времени вам хватит, чтобы объявить ее мертвой и спрятать пока в каком-нибудь отдаленном монастыре? До дня, когда побег будет возможен.

А куда? Даже если Витольд Тервилль чудом жив — где он? И… как узнает, что любимая жива — если ее объявят мертвой?

Элгэ и Диего, если б знали — поблагодарили бы Руноса? Или пришибли бы такого целителя лично?

Сестра Александры тоже нашла бы лучший выход. Но, увы, она еще менее в состоянии, чем Его Высокопреосвященство.

2

В прежнем борделе в комнату Эйды часто забегали другие девушки. Просто поговорить. Почему-то им нравилось изливать душу именно ей.

Странно. Прежде бывшая графиня и не подозревала в себе талантов интересного собеседника. А уж тем более — способного раздавать советы. Хоть на что-то годные.

Раньше Эйде вообще казалось, что девицы легкого поведения — намного умнее и опытнее ее во многих жизненных вопросах. А как выяснилось — только в постельных.

Может, потому, что хозяйкой своей судьбы не стала ни одна из них. И зависимость от чужих людей — ничуть не легче, чем от семьи.

И как, оказывается, много среди жриц любви наивных и чистых по своей природе девушек. У каждой — своя история. Настоящая или — как потом выяснялось из обмолвок или сплетен ее товарок (а то и из собственных оговорок) — придуманная. Полностью или наполовину.

А какая разница? В мечтах мы — те, кем хотим быть. Кто-то — домашней тихоней-скромницей, а кто-то — стервой, разбивающей в день по десятку хрупких мужских сердец. Для одной «настоящая несчастная любовь» — это роковой соблазнитель, для другой — трагически погибший верный и преданный возлюбленный.

Эйда даже не пыталась отличать правду от лжи. Сама сочинила бы другое прошлое — если б умела.

Скорее всего, счастливую, но вдруг оборвавшуюся любовь. Лучше короткое счастье в прошлом, чем никакого никогда. Но, увы — саму себя не обманешь, так какой смысл лгать другим?

В прежнем заведении Эйда редко оставалась одна. Девушки вертелись в ее комнате, делились счастьем и горечью, умилялись Мирабелле. А порой пытались «изменить» облик новой подруги — красили, иначе причесывали. Переодевали в более соблазнительные наряды.

А потом она смотрела в холодную гладь зеркала. Если особо не вглядываться — принцесса, куртизанка, бродячая банджарон, нищенка. Если молчать и не шевелиться. Потому что слова, жесты и движения в любом наряде выдадут ее саму.

А если не двигаться — выдадут глаза. Хоть что на себя напяль — глубина зеркал с беспощадной точностью отражает взгляд бывшей графини Эйды Таррент. Глупой, наивной и бестолковой.

И даже это осталось в прошлом. Зеркала и случайные подруги. Там, где Эйда сейчас, ее не наряжают, не красят и не причесывают. И уж точно не делятся несчастным настоящим или вымечтанным прошлым. Вообще не разговаривают.

Это заведение — даже богаче предыдущего. Тот же шелестящий шелк простыней и роскошный бархат гардин. Больше зеркал в золоченых рамах, откровеннее и смелее девицы, надменнее бордель-маман.

Только если прежде Эйда еще могла понять, почему девушки зовут хозяйку «мамой», то на новом месте — точно нет. Здесь всем заведует прожженная стерва. И ее ремесло и циничный нрав не скрыть самым богатым нарядам. И самому респектабельному выражению лица — даже вздумай она изобразить такое. Но обычно хозяйка замораживает одним взглядом — не хуже Полины.

Эйда от природы боялась многих — особенно тех, от кого зависела. Боялась смены их настроения, вспышек гнева, холодности или раздражения. Нынешняя бордель-маман — как раз из тех, кто страшил бывшую графиню особенно. Но меньше, чем жрецы с кривыми ножами. Или тень змеи в Зерцале Истины.

Хозяйка может принести зло лишь самой Эйде, но ее жизнь — не так уж ценна. А вот змеепоклонники жуткого подземного культа навредят Мирабелле!

Значит — надо терпеть. Могло быть и хуже. Намного!

И всё же девушка мерзла здесь — до льда в крови. Каждый миг пребывания в этом доме. Здесь нет доверия никого и ни к кому. Зато давно и прочно поселились лицемерие, наушничество и страх.

Когда той весной Эйду везли в Лютену, на одном из привалов ревинтеровский каратель-мародер избивал сапогами пойманного в ближайшем лесу крестьянского мальчишку. Под насмешки приятелей — столь же пьяных от пойла и безнаказанности.

А потом тот же мерзавец униженно валялся в ногах у какого-то трезвого капитана. Сам принимал сначала пощечины, а потом и пинки.

Вот такого же «вояку» и его приятелей напоминают и девицы этого борделя. Да и сама бордель-маман, в общем-то.

На третий день Эйда сумела перестать бояться предательства. Почему эта насквозь подлая баба в мехах и перьях вообще согласилась принять абсолютно бесполезную девицу — неизвестно. Но можно догадаться. Скорее всего — банальный шантаж со стороны прежней хозяйки. И, судя по всему, та вместе с гостьей и угрозами передала и опасность для жизни «лишних свидетелей».

Использовать Эйду как других девиц новая бордель-маман тоже не пытается. Похоже, получила указания и на сей счет.

Собственно, здесь гостье велено соблюдать только три правила. Не выходить на улицу никуда, кроме сада. И то — желательно через черный ход. Не спускаться вниз, когда там клиенты. И вообще не выходить из комнаты каждый пятый день недели. До самого утра. А утро — это не рассвет, а когда просыпаются девочки. Работающие далеко за полночь. У которых одна радость в жизни — кое-как выспаться и тайком наесться сластей.

Эйда с детства не привыкла задавать вопросов. Не ее дело. Так же она собиралась поступить и на сей раз. Вот только не учла, что за последние месяцы проблемы окружающих перестали быть ей «чужими».

Впрочем… а были ли они таковыми хоть когда-нибудь? Полтора года от восстания до обвинения Ирии — не в счет. Эйду мертвую привезли из Лютены, мертвую конвоировали в монастырь и обратно в замок.

Но она не смогла смолчать, когда Ирию заточили в аббатство. Когда приехал Алан Эдингем. Когда рванулась за Мирабеллой в столицу — к Ревинтеру, к Змею на рога. Когда решила скрываться от церкви.

Эйда разучилась молчать — и сама не заметила, как и когда. Бояться правда не перестала… но иногда приходится действовать вопреки страху. Просто стиснуть зубы — и идти вперед. Потому что иначе — нельзя. Иначе сам не сможешь себя потом простить.

Да и просто — не выдержишь. Будто тебя несет вперед — как море штормовую волну, или туго натянутая тетива — стрелу. Ни волне, ни стреле не изменить своей судьбы — как бы им ни было страшно.

Интересно, Ирия, когда рисковала, влезая на самые высокие деревья или переплывая бурную реку, действительно чувствовала тот «пьянящий восторг», о котором говорила? Или просто каждый раз заново преодолевала страх? Что-то доказывала сама себе?

Пятый день недели совпал с шестым днем пребывания Эйды здесь. Она и прежде предпочитала есть у себя, вдвоем с дочерью. А свободное время, когда Мирабелла спит, проводить за чтением Артура Ленна. Или Эжена Лансена. В родном замке Эйду пугало пристрастие сестер к эпическим трагедиям, где положительных героев или перебили в первых главах, или можно искать днем с толпой слуг, и все с факелами. И не найти. Потому что авторы любят «жизненные» сюжеты и «неоднозначных» персонажей.

А в последнее время Эйда сама пристрастилась именно к таким книгам. Только Мирабелле их не даст никогда. Девочка и так видела зла куда больше, чем следует в неполных два года.

Сегодняшний вечер планировался таким же, как пять предыдущих. Эйда, Мирабелла, скромный ужин, сказка на ночь дочери, Артур Ленн для себя. Краткие раздумья перед сном, и — здравствуй, ночной отдых.

Сказки Ирии бы сюда… но теперь их сочинять некому. Эйда помнит почти все… но ей их так не записать. Никогда не выходило. Вроде, смысл — тот же, а слова — как пустая обертка.

Конечно, без тревог о будущем лучше бы обойтись. Но жить сегодняшней минутой выходит только в течение дня. Кров и пища есть — и хорошо. А вот ночью оживают все тревоги — хоть какая скопится усталость. Даже если уже руки-ноги не шевелятся.

А сегодня еще Мирабелла капризничает — несмотря на все уговоры и сказки. Хоть Ленна ей читай.

— Здесь плохое место, — наконец изрекла она. Впервые за всё время. — Мама, нам надо уйти отсюда.

К столь связным и серьезным речам дочери Эйда уже привыкла. И даже к тому, что малышка часто права.

Но уйти? Куда — на улицу? К бродягам, убийцам и насильникам? Или в то самое заведение ' с необычными вкусами'?

— Здесь те, кто за нами охотится? — совсем тихо прошептала девушка. Стараясь подавить панику. Хотя бы в голосе.

Уходить — так уходить. Но нельзя показывать страх в присутствии маленького ребенка, который еще точно не в силах сам себя защитить. И пока еще верит, что это сумеет мама!

Значит, маме придется… И так уже спросила ребенка о том, о чём ему еще задумываться не положено.

Придется уходить. Мирабелла видит и чувствует много больше Эйды. И спрашивать, как она это делает, — бесполезно. Главное — действует.

Уже — действовало. Хотя бы в тех подземельях.

— Нет. Не за нами. Просто плохие люди. Сюда ходят очень злые люди, мама. И делают очень плохие вещи. Совсем плохие.

— Не жрецы? — Эйда перевела дух.

Уже лучше! Плохие люди ходят везде. Покажите место, где их нет.

— Мы в опасности?

— Пока нет. Но здесь плохо.

— Мирабелла! — лиаранка ласково обняла дочь. — Пойми — нам сейчас совсем некуда пойти. Поэтому, если мы в безопасности — нам нужно остаться здесь еще на какое-то время. Ненадолго. Понимаешь? Нам придется.

— Понимаю, — зеленые глазенки совсем не по-детски серьезны. — Мам, обещай: как только нам будет куда — мы уйдем отсюда. Здесь плохо!

— Обещаю.

Шаги за дверью дочь расслышала раньше матери — та прочла это в ее глазах.

Точнее — какие там шаги? Заполошный бег!

— Помогите! Помогите! Да помогите же мне!.. Спасите!..

— Жюли, немедленно вернись! — А вот этот прекрасно различимый отсюда ледяной голос точно принадлежит бордель-маман. — Жюли, я вынуждена буду принять меры.

— Сударыня, пощадите ради Творца! Я — дочь священника! Мой бедный батюшка…

— Жюли, твой дядя и опекун посчитал, что здесь тебе будет лучше! Прекрати немедленно — или отправишься к новому хозяину связанной и с кляпом во рту!

Хозяину? Она сказала — «хозяину»?

Эйда и раньше слышала о так называемых «торгах». Подруги из прежнего борделя рассказывали. И даже они — с неодобрением.

Собственно, и браки юных девушек с богатыми стариками иначе как продажей не назовешь. Но здесь всё более грубо и неприкрыто. Как тогда, в Лиаре…

— Помогите! — бешеные удары чьих-то маленьких, крепких кулачков обрушились на дверь Эйды. Чьих-то? Есть варианты? — Спасите!

Ясно, что дверь открывать нельзя. В первую очередь нужно заботиться о дочери!

Но тогда кто здесь уже шепчет Мирабелле:

— Прячься под кровать!

А сама — к двери. Прихватив кинжал — подарок Люсьен. Дерзкой черноглазой почти подруги из прежнего борделя. Еще та пыталась научить Эйду им драться, но почти ничего не получилось.

Почти.

— Кто здесь? — Вопрос — глупее некуда, но без него — еще страшнее.

— Я — Жюли. Меня держат здесь пленницей! Мой отец — священник! Ради всего святого — спасите! Кто-нибудь! Сударыня…

Распахнула дверь Эйда жестом, больше подходящим Ирии. А потом решительно втащила «гостью» в комнату.

Примерно ее лет или чуть младше. Среднего роста, стройная, но формы — точно женственнее Эйдиных. Ирия бы рядом с ней вообще казалась тощей худышкой. А уж Иден…

Красотка, что тут скажешь? Даже растрепанная и плохо одетая.

Теперь — захлопнуть дверь, как было. И молиться всем, кому можно, чтобы обошлось! Потому что без Высших Сил теперь не выкрутиться точно.

Что Эйда делает? Что будет с нею самой? А с Мирабеллой⁈ С ее дочкой!

Выгонят, без сомнения. И почему это сейчас не кажется столь уж страшным?

Забыла нищих на улице?

И что дальше? Девушку в коридоре слышал весь бордель. Сейчас здесь будет лично хозяйка заведения. И если никто не заметил, в какую именно дверь влетела беглянка, — им крупно повезло. Но только в этом.

Потому что тогда попросту проверят все двери подряд. А входную наверняка уже перекрыли. Вместе с черным ходом.

— Благодарю вас! — пылко воскликнула спасенная… на время. Очень короткое.

— Тише! — шепнула Эйда, прижав палец к губам. — Лезь под кровать, живо.

Ага, заколдованное место — где никого и никогда не найдут. Мирабелла еще может в это поверить. Но беглой девице — почти как самой Эйде. Если вообще меньше.

Тем не менее, Жюли послушно юркнула в компанию к девочке. Молча. Сразу и мигом признала за Эйдой право командовать. Так вот как, оказывается, это бывает…

Только вот что теперь делать? Хоть куда крути — выхода нет.

— Эмили, открой дверь! — А вот этот властный стук Эйда и без повелительного голоса опознала бы. Как и цокот каблуков. — Эмили! Ты меня слышишь?

«Да, мама».

Чему удивляться здешним девушкам, если она сама называла так одного из самых злобных врагов в своей жизни?

— Подождите минуту! Мирабелла, вылезай, — шепнула Эйда, склоняясь над кроватью.

Но девочка только глубже забилась в угол.

— Эмили!

— Сейчас открою! — отчаявшись вытащить дочь, девушка решила положиться на Творца.

Лицо бордель-маман напоминает грозовую тучу. А сама она — беснующийся в комнатушке вихрь. И сразу стало будто втрое меньше места. Или вчетверо.

— Где девчонка⁈

— Мирабелла не выходила из комнаты, — пробормотала Эйда. — Но если она что-то натворила — я уверена, это можно исправить. Ей ведь еще и двух нет — она не понимает…

Только бы дочка не среагировала на собственное имя! И не начала оправдываться. Мирабелла — гораздо умнее Эйды в этом возрасте. И ее сестер. Но девочке и в самом деле еще нет и двух!

— Ты что, издеваешься⁈ — взревела бордель-маманша. — Не смей врать!

Так всегда говорила Карлотта. Разве что не орала. Аж вздрогнуть захотелось.

Да, Карлотта редко повышала голос. Зато часто добавляла, что раз уж Эйда не умеет врать, то нечего и пытаться. И быстро пускала в ход рукоприкладство.

Врать Эйда и не пыталась, но мать часто подозревала детей в том, чего они не делали. Леон из-за этого часто плакал, Иден молчала, а Ирия всегда серьезно отвечала, что не виновата. Верила мать или нет — неизвестно, но обвинять обычно предпочитала других детей.

Впрочем, Ири всегда дралась за себя до конца. И за тех, кто ей дорог. В отличие от трусихи Эйды, позволившей запереть собственную дочь в жутчайшей Бездне подлунного мира.

— У вас есть собственные дети? — Голос не дрожит и кажется спокойным. — Скажите, что натворила моя, и я сделаю всё, чтобы покрыть ущерб. Но я не выдам вам мою единственную дочь на расправу.

А если бы не единственную — что, тогда можно?

Для кого-то — возможно, да. И для кого-то — и единственную.

Вот это выражение лица! И челюсть медленно отвисает. А перекрашенные глаза пучатся. Эйда даже ощутила незнакомое прежде злорадство.

И именно тут под кроватью зашебуршались. Громкое и отчетливо. Ни с чем не спутаешь.

— А там еще кто⁈ — коршуном кинулась бордель-стерва.

— Моя дочь, естественно. — Если б Эйда подумала хоть миг — вряд ли сумела бы ответить немедленно. А тем более — так спокойно. — Она спряталась под кровать при звуке вашего голоса. Моя дочь вообще боится крика. Она же еще совсем маленькая. Мирабелла, вылезай. Не бойся, тетя тебя не обидит.

Девочка споро выкарабкалась из-под спущенного до пола темно-бордового покрывала. Только кисти бахромы скользнули по светлым локонам.

Поднялась на ножки и — умница! — тут же юркнула за мамину юбку. Молча. Только бы и дальше догадалась молчать! И не коситься на кровать.

Пронзительно-зеленый взгляд ощущается спиной. Даже странно, насколько дочь похожа на Ирию. Ничего от самой Эйды. И слава Творцу — ничего от Роджера Ревинтера!

— Итак, — Эйда уперла руки в боки. До чего непривычная поза, но как же придает уверенности! — В чём именно провинилась моя дочь?

Секунду бордель-маман вновь напоминала рыбу, вытащенную из воды. И разевающую ярко накрашенный кармином рот. Эйду тоже как-то под такой типаж «рисовали» девчонки из прежнего заведения. Правда тут же признали, что уж это — «совсем не ее».

А потом разъяренная тетка развернулась и опрометью ринулась за дверь. Очевидно, ловить беглянку. Которая, как только что выяснилась, укрылась в какой-то другой комнате. А за это время могла и вовсе удрать на улицу! И ищи-свищи.

Эйда вновь накинула крючок. Достаточно громко приговаривая:

— Ну вот и всё, Мирабелла, а ты боялась. Тетя ни за что на нас не сердится, — девушка подмигнула дочери. — Можешь ложиться спать.

В ответ левый зеленый глаз закрылся и открылся вновь. А личико озарилось улыбкой. Счастливой и… озорной.

Творец, сколько же лет Мирабелле? Если считать по уму, а не по прожитым годам и росту? Впрочем, последним природа тоже не обделила. Наверное, опять в тетю Ирию.

— Вылезай, — шепотом позвала Эйда беглянку.

Вот теперь начинает колотить. Холодно. И страшно. До дрожи в коленях. И стука зубов.

Ведь действительно — куда им деваться, кроме улицы и уже знакомых бродяг?

А если бы бордель-маман заглянула-таки под кровать? Что тогда ждало бы Мирабеллу?

Плохая ты мать, Эйда Таррент. Никудышнее некуда — сначала бросила дочь на произвол судьбы, а теперь еще и рискуешь ею неизвестно из-за кого. Карлотта точно скривила бы губы и обозвала дурой. Ради себя и чести семьи еще можно бросить кости, но ради чужой девицы?

— Благодарю вас, — прошептала спасенная едва слышно. Одними губами. Побелевшими в мел.

Вряд ли так тихо — от одного страха. Скорее, поняла, что лишний шум лучше не поднимать.

И как тут не помочь — если человек аж трясется от ужаса? Если его колотит? Особенно, когда понимаешь, что ему грозит. Сама такое же прошла.

А ведь были еще и несчастные лиарские крестьянки, пойманные в ближайших деревнях. Им пришлось еще не в пример хуже.

Эйда сама как-то видела умирающую девочку чуть старше Иден. Ее было уже не спасти. Девочка умирала, Эйда бессильно рыдала над ней, а вокруг пьяно ржали и непотребно ругались солдаты, награждая тычками «последнего». А он спорил, что неправда — жертва «еще не издохла», так что последним может оказаться и кто-то другой…

Эйду уже хотели оттащить прочь, чтобы проверить теорию, но тут появился Роджер Ревинтер. Трезвый. Это был первый и последний раз, когда он принял ее сторону.

Даже до пьяных дошло, что трогать руками знатную «чужую бабу» — дело опасное. Так что мирно убрались к другим пойманным — еще живым. А Эйда по-звериному выла на потеху всем собравшимся и не могла успокоиться. И ей было уже всё равно, потому что все эти ухмыляющиеся звериные хари принадлежали миру живых, а она — уже нет.

Собственно, для них Эйда и не существовала. Нельзя использовать «по прямому назначению» — как выразился один из подвыпивших офицеров. У нее уже имелся собственный, вполне официальный насильник — лейтенант и графский сын. Это понимали даже грабившие Лиар отморозки.

Когда девочка перестала дышать, Эйда ей позавидовала. Та ведь уже отмучилась, и ее тело — тоже.

3

Вопрос: что теперь делать с Жюли? Будь та Ирией — могла бы выпрыгнуть в окно.

Да и способ спастись на воле сестренка бы нашла. А вот для таких, как Эйда и наверняка — Жюли, конечный итог побега — другой бордель, квиринские работорговцы или смерть в канаве. От рук тех самых бродяг. Да и то не сразу.

— Тебе есть, куда бежать? — шепотом уточнила лиаранка.

— Домой… — загоревшиеся было глаза погасли. Похоже, огонек в конце темного леса оказался гиблым болотным. — Туда нельзя. Там дядя найдет меня в первую очередь.

— Это дядя отправил тебя сюда? — догадалась бывшая графиня.

Аристократы, простолюдины ли — подлость всегда остается подлостью. И действуют все подонки и мерзавцы примерно одинаково.

— Дядя. Когда мой отец умер… — в бархатных карих глазах выступили слезы. — Папа, когда умирал, хотел отдать меня в монастырь. Он знал, каков дядя… А я дура была…

— Ладно, монастыри тоже разные бывают, — вздохнула Эйда. — Не знаешь, где хуже.

— Папа не отправил бы меня в плохой…

— А сейчас тебе туда нельзя?

— Я… я не знаю… Я даже не помню, в какой именно монастырь он писал… Я тогда даже слышать не хотела…

— Ладно, раз ты еще не там — садись, и давай быстро подумаем. Здесь тебе точно оставаться нельзя. Но если монастырь отпадает — куда ты собираешься бежать?

— Я… могла бы стать служанкой. Или горничной. Или воспитательницей детей…

— А ты умеешь выполнять черную работу? — тоном предыдущей бордель-маман поинтересовалась Эйда.

— У меня раньше была служанка, я наблюдала за ней…

— А что ты знаешь о воспитании?

— Ну, я умею читать и писать, и…

Всё ясно. Жюли не умеет делать ничего. Любая хозяйка вышвырнет такую служанку за ворота в первый же день. Даже если по ненаблюдательности умудрится вообще взять в дом.

В самом удачном случае за девушку вступится возжелавший новую игрушку сластолюбивый хозяин и глава семейства. Которого она, опять же, развлечет ненадолго. Все гости в доме прежней бордель-маман не уставали повторять, сколь невыносимо скучны девственницы.

Можно подумать, их кому-то навязывают!

— Тебя не возьмут в служанки — едва взглянут на твои руки, — порадовала Жюли бывшая графиня Таррент. — А для домашней воспитательницы нужны рекомендации. Кстати, для служанки почти везде — тоже, — окончательно добила она беглянку. — Не говоря уже о горничных.

— Но… но что же мне тогда делать?.. Ладно, не пропаду как-нибудь! Справлюсь.

Вот именно, что пропадешь. И не справишься.

— Есть же в подзвездном мире добрые люди…

Чужие? Нет. Особенно те, о ком пишет Ленн.

И даже родные — не всегда. И лучше не узнавать такое на собственном опыте.

Хотя нет — исключения бывают. Тот странный незнакомец с посохом, что пришел спасать совершенно посторонних. И Анри Тенмар.

Но храброго подполковника именно потому больше нет в живых. Как и Ирии.

А Эйда всё живет, живет. Коптит небо. И не смеет умереть. Особенно теперь — когда нашлась Мирабелла.

А вот у Жюли — два пути. Либо монастырь, либо другой публичный дом — поприличнее. У примеру, заведение предыдущей бордель-маман.

Набросать, что ли, записку? Несколько листов бумаги есть, чернила и перо — тоже… А волшебные истории Ирии всё равно записать не получается. Как ажурный замок из песка — пытаешься его восстановить, а он лишь сыплется сквозь пальцы. Миг — и нет ничего, кроме памяти о недавнем нечаянном чуде. И тоски.

— Если не надумаешь все-таки постучать в ворота монастыря — любого, я отправлю тебя к одному человеку. Это хозяйка другого борделя…

И поспешно — предупреждая ужас в карих глазах:

— Не бойся. Она не станет тебя принуждать. Меня — не стала. Может, и в самом деле возьмет в прислуги. В крайнем случае — не возьмет, и пойдешь искать другое место. Но ты ведь ничего не теряешь, верно?

— Верно, — девушка уже без тревоги наблюдает за Эйдой. Как та достает перо, открывает чернильницу.

Теперь еще задача — вывести Жюли из комнаты. Это решит проблему хоть частично.

И… как? Дочь священника в по-мальчишески ловкую Ирию не превратишь. Эйда уже оценила хрупкое сложение, мышцы не лучше ее собственных…

— Тебе придется спрыгнуть вниз. Повиснуть на руках и спрыгнуть. Справишься?

Если нет — конец им всем троим. Ей самой, Жюли и Мирабелле.

— Я… попробую… — девушка робко оценила высоту.

Ладно хоть под окнами никого нет. Может, и в воротах? Или Жюли придется еще и лезть через забор! А он — в ее рост.

Может, там где-нибудь доска прилегает неплотно? Ирия бы нашла.

Громкий, требовательный стук застал Эйду на посыпании письма песком. Примерно на середине.

— Лезь под кровать, — обреченно вздохнула она.

Темный с ней, с бордель-маман! Всё равно долго здесь было не продержаться. Эйда сама доставит Жюли на место. И пойдет проситься в какой-нибудь монастырь. Возможно, им окажется тот самый — рекомендованный добрым папой. Авось и примут — вдову под чужим именем.

Лучше бы к арсениитам. Они — тихие книжники. И самые образованные из церковников.

Задернуть полог за Жюли, усадить дочь за стол, сунуть письмо в ящик. Подойти к дверям. Спокойно.

Жаль, нет под рукой пистолета. Из Эйды — стрелок еще хуже, чем фехтовальщик. А фехтовальщик — хуже, чем из Иден.

Но для уверенности в себе… К тому же, с одного шага попадет и слепая курица. Ирия всегда это говорила… Поражая абсолютно все мишени. И вовсе не с одного шага.

— Кто здесь? Я собираюсь ложиться спать.

Глава 6

Эвитан, Лютена.

1

— Будьте любезны, сударыня, откройте, — мужской голос. Насмешливый и веселый.

Настолько, что мороз по коже. Хотя у Эйды он от любого будет. Особенно — в таком месте.

Это — не бордель-маман. Так почему нет облегчения?

Потому что этому типу здесь делать абсолютно нечего! И раз его пропустили…

— Простите, сударь. — Ответить в его манере, да еще и не дрожащим голосом, стоило почти невозможных усилий. — Но, кажется, вы ошиблись комнатой. Веселые девушки находятся внизу. А я — всего лишь скромная…

Кто⁈

— … гостья.

— Поверьте — я не ошибся дверью. Мне нужны именно вы. И если вы немедленно не откроете эту дверь — я ее вышибу. И поверьте — с легкостью. Она — достаточно хрупка.

— Сударь, если вы выбьете дверь — я вас пристрелю! — изрекла Эйда.

А чего ей уже терять, в самом-то деле?

Смех за дверью продемонстрировал, насколько ей не поверили. Или просто плюнули на безопасность. И на умение «гостьи» стрелять.

Несчастная дверь аж содрогнулась под ударом беспардонного кулака. К сожалению — сильного.

— Я не открою, пока не узнаю, что именно вам понадобилось. Вряд ли мы знакомы.

— О, мне нужна девица Эмили — и немедленно. Это ведь вы?

— А вот вы девице Эмили совершенно без надобности, — осмелела Эйда.

Деваться-то куда? «Ты ведь уже ничего не теряешь?»

Трясущиеся поджилки вообще способствуют храбрости. Оказывается, даже мышь способна укусить — если ее загнать в угол.

— Эмили, я вас предупреждаю в последний раз: сейчас вышибу дверь. Лучше хотя бы отойдите от нее.

Какая трогательная забота об ее безопасности!

А злополучная дверь в подтверждение дрогнула вновь. В отличие от Эйды. У нее весь ужас будто отшибло. Враз.

— Я тоже не шучу!

На сей раз в дверь ударил взрыв наглого смеха и еще более наглая нога. В наверняка тяжелом сапоге. Кованом.

— Сударь, сударь, мои двери! — Оказывается, бордель-маман умеет еще и визжать. Да еще и тонким голоском. Как поросенок.

— Я заплатил вам за всё. На эти деньги вы купите себе двери хоть для трех таких заведений. Новые. У лучшего мастера Лютены. Во все комнаты. И это еще вы мне должны за сбежавшую девицу. Так что отойдите и помалкивайте.

А вот теперь Эйде стало не до злорадства. Вряд ли бордель-маман не понимает, что в комнате «скромной гостьи» всё слышно.

— Жюли, тебе придется прыгать немедленно! — шепнула лиаранка спущенному пологу. — Слышишь? Этот не только под кровать, но и в ящики заглянет. Вот, держи бумагу.

Она уже даже высохла — от ужаса.

Проследить, удачно ли спрыгнула беглянка, Эйда не успела. Да даже к окну подойти.

Крюк не выдержал раньше двери. И на пороге вырос обладатель смеха.

Черный колет, черные штаны, ухмыляется смазливая рожа. Тоже смуглая. И чисто выбритая. Возраст — между папой и братцем Леоном где-то посредине. Точнее определить сложно.

А из-за его плеча выглядывает еще более занимательная физиономия бордель-маман. Выражает всю проглоченную ее хозяйкой злость. И будущую месть виновнице. Обеим виновницам. А то еще и Мирабелле!

В общем, бежать отсюда придется. Без вариантов. И немедленно. Едва эта парочка уберется.

Обладатель горячей илладэнской внешности будто подслушивал. Потому как первое, что сделал, — кинулся поднимать полог. Всё с той же насмешливой ухмылкой, чтоб ему!

И не обнаружил ничего, кроме пыли. Облачком. Служанка сегодня как раз не приходила… Зачем ежедневно прибирать комнату какой-то бесплатной «скромной гостьи»?

Ого, сколько насобирал на свои щегольские штаны.

А вот теперь — держись, Эйда. Ибо уставился он на открытое окно. Настежь.

Но уж закрыть-то времени не было точно.

Подлетел к находке незнакомец с приличной скоростью. И, судя по тому, что не кинулся немедленно к дверям, — Жюли не валяется сейчас на клумбе. Со сломанной ногой или еще чем.

Похоже, девушку Эйда недооценила. Может, у нее уже опыт побегов — ого-го? Или опять же — когда нечего терять…

— Девица таки утекла, — обернулся «покупатель» к бордель-маман.

— Как вы посмели спрятать ее в своей комнате⁈ — напустилась та на Эйду. — Вы лгали мне в глаза! Вы, мать ублюдка!

А сама бордель-маман всегда и всем говорит в глаза исключительно чистую правду? Кристальную?

И, интересно, почему гулящая мать незаконной дочери должна быть правдивее других?

— Я никогда никому не лгала, — пожала плечами Эйда. — Я вообще не понимаю, кто и откуда «утек». И что вы искали в моей комнате.

— Во-первых — она больше не ваша. И вы можете немедленно убираться на улицу, откуда я вас подобрала! В Бездну! В подворотню! В ту грязную клоаку…

Предположим, подобрала не она. И даже не совсем еще в клоаке.

— А во-вторых — почему вы не открывали дверь⁈

— Я не привыкла, чтобы ко мне ломились посторонние пьяные мужчины.

Да и не посторонние — тоже.

Кавалер, конечно, может оказаться и трезвым. Но зато поведение вполне соответствует. И знакомым его не назовешь.

— Если вы помните, у меня маленький ребенок. — Который скоро от матери научится так уверенно врать, что только держись. — И она боится пьяных.

— Она у вас всего боится, как погляжу! — ядовито процедила противница.

— Таковы все маленькие дети. И я покину вас немедленно — если вы на этом настаиваете.

— Убирайтесь! И чтобы впредь я вас не видела…

— Ничего она не покинет, — внезапно влез то ли пьяный, то ли нет охотник за беглыми дочерьми священников. — Вы задолжали мне строптивую девицу. И раз та не нашлась — я забираю эту. Ее тоже будет вполне интересно укротить.

Укротитель нашелся, чтоб ему!

— Я — не собственность борделя. И никуда вы меня не заберете! — разозлилась Эйда. — И…

И жаль, пистолета у нее нет! Только кинжал. Но далековато.

— И она, увы, уже не девица, сударь, — неожиданно вступилась бордель-маман. Похоже, сильно ее прижала Эйдина покровительница. — Это — распутная мать незаконнорожденного ублюдка. А вам нужна девица…

— Мать ублюдка — даже лучше, ломаться не будет! — фыркнул кавалер. — Давай, девица или не девица, живо собирай ребенка вместе с тряпками-побрякушками. И поехали!

— Вы, кажется, не поняли, сударь. Я не собираюсь становиться вашей любовницей!

— А я вас и не спрашиваю. Вы, сударыня, пойдите вон, — под локоток, но весьма бесцеремонно выставил он хозяйку. — А вы — собирайте барахло быстрее. Или поедете налегке. Новые шмотки получите потом… если заслужите, — широко ухмыльнулся он. — А вашу дочь могу понести я. Давайте мне ее!

— Благодарю — справлюсь и без вашей помощи, — ледяным тоном известила Эйда.

Придется ехать. И надеяться удрать по дороге. Бордель-маман, судя по удаляющемуся разгневанному стуку каблуков, никого спасать не собирается. А орать в этом заведении — только клиентов смешить. А то и кого из девиц.

Пронзительный вопль резанул уши. Не женский — детский. Девочки — не старше двенадцати.

— Помогите! Помогите!!..

— Кого там продают, а меня не позвали? — ругнулся укротитель строптивых девиц и распутных молодых мамаш. — Сударыня, не отставайте. Попробуете сбежать — вам не поздоровится. Да, мое имя — Игнасио Лоренцо Винсенте Вега, виконт Вэ.

Запомним. Чтобы впредь держаться подальше.

Сама представляться лиаранка не собиралась.Хватит с него «Эмили».

Кавалер несется вперед, перепрыгивая ступеньки. Эйда, сунув за корсаж кошелек и подхватив дочь, пристроилась в арьергарде.

Жаль, расстояние невелико — сильно не отстанешь. Да и свернуть здесь некуда.

Знакомая лестница — лиаранка спускалась по ней всего раза три. Еще бы — в сад можно выходить и черным ходом. А клиенты ей без надобности.

Игнасио Вега уже изрядно обогнал спутницу. Но тут некстати сменил боевую рысь на приличный шаг. Прежде чем войти непосредственно в салон, откуда кричали.

Непонятно, зачем. Шумно врываться он отнюдь не стесняется.

Дико колотится сердце. Прежняя Эйда уже лишилась бы чувств. Нынешняя — лишь опрометью ринулась к двери. Входной. Через весь холл.

Слишком медленно. Как же слаба Эйда, что для нее так тяжела родная дочь!

Охраны — нет. Тоже кинулась в салон или просто ждет на улице? Только бы…

За дверь!

Никого! Лишь теплый ночной ветерок колышет листву сада. Уже почти летнюю. И сверчки трещат.

Получилось! Получилось!!! Почти…

Чисто подметенная дорожка ковром легла под ноги. Эйда припустила к воротам. Пожалуйста, пусть… Всё так хорошо идет! Просто замечательно… Лучше, чем она смела надеяться!

И ничего тут не перекрыто.

Пара кучеров дремлют на облучках. На Эйду даже взглядов не подняли. Если б девица — еще бы ладно. Но мало ли куда мчит мамаша незаконной дочери? Вышвырнули — вот и уползает, поджав хвост.

Пусть они думают именно так, пусть! Или вообще ее не заметят…

Некоторые важные господа соизволили прибыть сюда не верхом, а с комфортом. А то еще простудятся на свежем воздухе. Да и добычу с собой тащить удобнее в карете, чем в седле. Но ведь кучера не обязаны, дожидаясь их, бодрствовать, правильно?

Кончай глазеть — бегом отсюда! В монастырь или к прежней бордель-маман (вдруг не выгонит?) — по дороге разберешься. Когда будешь отсюда как можно дальше.

2

С монастырем лучше все-таки погодить. Туда всегда успеется. Примут с распростертыми объятиями… и с крепкими замками. Да еще и с зарешеченными окнами.

В свое недавнее убежище Эйда постучала с заднего хода. К счастью, внизу оказалась Дженни — одна из ее подруг. Когда-то она зашла в комнату Эйды первой. Уже на второй день ее пребывания здесь. И рассмешила до упаду. И Эйду, и Мирабеллу.

Как хорошо тогда было! Еще не нужно никуда убегать…

А теперь хозяйка точно выставит столь опасную гостью на улицу. Сразу же. И правильно сделает!

— Эмили, быстрее! — Дженни втащила ее за руку, другой выхватывая узелок. — Я сейчас провожу тебя в твою новую комнату. Маман скоро зайдет.

Комната оказалась не просто другой — в соседнем крыле. В дальнем. И с краю.

— Дженни, — едва закрылась дверь, выговорила Эйда. — Получается, маман знала…

— Эмили, ты — святая или дура? — вздохнула Дженни. — Ладно, я сама — такая же. Не пожалей я тогда сестру — не осталась бы с ней помогать с ребенком. И меня не прижал бы этот жирный пьяный урод — ее муженек…

Дальнейшее Эйда знала. «Муженька» Дженни прирезала там же — спасая свою честь. А потом бежала в Лютену. Потому что родня сразу сдала девчонку страже. Враз овдовевшая сестра во всём обвинила младшую. Отец проклял «опозорившую семью» дочь, хоть Дженни и осталась девицей.

Ничего нового.

Судья оказался не злым человеком — согласился, что насильник виноват сам. Дженни даже чуть не отпустили — за штраф. Но отец отказался платить.

— Вешайте. За эту шлюху не дам и медяшки. Она того не стоит. И хороните сами. Или собакам бросьте.

Судья вздохнул… и отпустил дуру-девку так. Сумму штрафа Дженни переслала ему потом. Уже из дома бордель-маман.

Кстати, история Дженни была правдой. Ее подтверждал сын того самого судьи, как-то раз наездом в Лютену заходивший в бордель. И выбравший одну из лучших девочек. Но не Дженни. Огненную Мэг.

— Папаша у меня — мужик умный! — говорил он. — Да где же это видано — хороших шлюх вешать? А тот козел сам виноват. Шлюху надо брать, когда она уже шлюха, а не когда еще девка. А нет денег, так женой обходись.

Дженни тоже всегда прямо называла себя шлюхой. И даже будто гордилась.

— Посиди пока. Я сейчас принесу поесть и тебе, и малышке. Располагайся пока.

Вернулась девушка мигом — вихрь просто. И поднос несла играючи — привыкла танцевать так с кубками и фруктами. Эйда в шутку тоже пыталась. Но у нее вечно что-то падало…

— Сюда должна была прийти одна девушка. Она пришла?

— Пришла. Жюли… Жанетта — неплохая, — пожала плечами Дженни. — Мне она даже понравилась. Только…

— Что? — встревожилась Эйда.

— Только я ее совершенно не понимаю. Ее купил на торгах молодой красивый дворянин. Ладно бы старик… со странностями. Тогда другое дело. Но неужели здесь — с разными мужиками — ей будет лучше? Хотя свободы больше, конечно.

Неужели муж сестры не нравился Дженни лишь потому, что не слишком привлекателен? И староват?

— Возможно, Жюли вообще не нравится, что ею торгуют?

— Так всеми торгуют, — усмехнулась Дженни. — Вот ты — из благородных. Конечно, может, у баронов, графьев да герцогов всё и не так, как у простого люда. Но ты скажи: разве благородные сестер и дочерей не продают? Жениха повыгоднее не ищут? А с лица, говорят, не воду пить. А даже если и смазливый — родителям он, может, и всем хорош, а дочь аж передергивает.

Ирию тоже передергивало при виде Стивена Алакла. Правда, того нашла Полина, а это уже говорит о многом…

А Дженни не знаешь, что возразить. С одной стороны — да, продают. А с другой — неужели разницы между графской дочерью и квиринской рабыней действительно нет?

Есть! Ирия бы мигом сообразила, в чём.

— Продают, конечно, — осторожно проговорила Эйда. — Но в Квирине, например, тебя по закону продать могут — кому угодно. А в Эвитане все такие торги — подсудное дело. За них можно и в Ауэнт попасть.

— Это если покровителей нет, — усмехнулась Дженни.

— А в Квирине для этого и покровителей не надо. Всё законно. Прямо на площади.

— Ну, здесь ты меня уела, — призналась Дженни. — Но хоть здесь и не Квирина, а твоя Жанетта — собственность того дворянина. И ее ему нужно вернуть. По законам нашего мира и ведения дел. По правилам.

— Мы, кажется, договорились, что Эвитан — не Квирина.

— Зато у этого дворянина наверняка есть покровители. Уела я тебя? Но наша маман не выдаст, не бойся. У нее самой — покровители.

— То есть тебя схватили, продали — и вот, ты уже чья-то вещь? И тебя нужно кому-то «вернуть»? По правилам?

— Выходит, что так. А ты будто к такому не привыкла? Что девиц никто не спрашивает, кому их отдавать? Пусть не как в твоей Квирине, но ведь попробуй удери.

— Привыкла… но не так же напрямую!

А почему не так? Будто мама не пыталась откупиться дочерьми от Ауэнта с плахой?

— А у простых людей всё вообще грубее. У благородных-то, конечно, поизысканнее. А по мне: что так яд пить, что из золотых кубков — всё едино ведь помрешь, правильно?

Осторожный стук в дверь оборвал говорливую Дженни на полуслове.

— Не помешаю? — сильный, уверенный голос мадам Клотильды.

— Что вы, маман⁈ — вырвалось у Дженни. — Разве вы можете помешать?

И ведь не испуг это. Девушки действительно любят женщину, торгующую их телами. Прежде Эйда знала о таких вещах только из рыцарских романов. Впрочем, там хозяйки борделя больше напоминали похитительницу Жюли. Тоже, наверное, обладательницу кучи «покровителей». Того же Веги в том числе.

Отбросив лишние мысли, Эйда торопливо открыла дверь. Деваться-то куда?

— Дженни, тебя очень хотела видеть Софи. Срочно.

Девушка уловила намек вмиг. Запунцовела маковым цветом. И упорхнула из комнаты легкокрылой бабочкой.

Маман немедленно заперла дверь. И веселость с ее лица стерлась. Как детский рисунок на песке — морским приливом.

— Эмили, — она присела на кровать. — Я ведь не просто так отправила тебя туда. Не по капризу. Ты — в опасности, помнишь? И твоя дочка. Конечно, благородно, что ты спасла эту бедную девушку.

А тон — по-прежнему благожелательный. Будто Эйда и не наворотила кучу дел.

Благожелательный. Только очень серьезный.

— Но теперь в опасности твоя жизнь и жизнь девочки.

— Понимаю, — опустила глаза Эйда.

— Тем более, здесь я согласна с Дженни Длинные Уши. Девушке не грозило ровным счетом ничего. Кроме того, чем она станет заниматься и здесь. А тебя, как я понимаю, за твое благородство выставили за порог.

— Хуже! — фыркнула, не удержавшись, лиаранка. Искренне надеясь, что Мирабелла — всё еще слишком мала, чтобы понять разговоры непутевой мамаши. И с Дженни, и с бордель-маман. Да и речи того… покупателя. Он ведь вообще никого не стеснялся. — Этот тип, Игнасио Вега, потребовал поменять ту девушку на меня.

— Игнасио Вега? — брови мадам Клотильды сошлись в одну линию. — Беру свои слова назад. Я была неправа. Хорошо, что ты спасла эту девушку.

И какой реакции она ждет?

Эйде мигом стало не по себе. Потому что с этим Игнасио Вегой определенно что-то нечисто. С Вегой, к которому Эйда едва не угодила в лапы. Да еще и вместе с Мирабеллой!

— Всё настолько плохо? — содрогнулась девушка.

— Не настолько, — усмехнулась бордель-маман. — Ты ведь сама — из дворян, Эмили. Что ты слышала о молодом Веге?

— Я вообще слышу о нем впервые.

— Тебя не успели вывезти в свет, или просто семья была слишком небогатой? И жили вы далеко?

— Не успели вывезти. А потом… родилась Мирабелла.

3

Когда Эйда впервые узнала о существовании шлюх — считала их всех сплошь вульгарными, перекрашенными особами в кричащих платьях. Но девушки из этого заведения — не лучше и хуже других, с кем Эйду сталкивала судьба. А бордель-маман — со вкусом одетая красавица с безупречными манерами. И до сих пор была благородна. Пока речь не зашла о Жюли.

— Видишь ли, Эйда, — вздохнула бордель-маман. — Есть люди, любящие привлекать к себе внимание. Милейшая Жюли — вовсе не несчастное дитя, угодившее в лапы к некой известной тебе маман. Ну и проданное ею уже знакомому тебе господину Веге. Иногда ситуация не такова, какой выглядит.

— То есть вы хотите сказать, Жюли не попадала к той мамам и ее не продавали?

— Нет, Жюли попадала. К сожалению. И виновата в этом она же сама. Несчастная невинная жертва — любовница Веги-младшего уже с полгода как. И она из тех женщин, что ночью страстно отдаются любовнику — поверь, действительно страстно. Еще и моих девочек чему новому научат. А наутро — рыдают, страдают и мчатся в ближайший монастырь с мольбой немедленно постричь грешницу в монахини. И хорошо, если там — трезвомыслящая настоятельница, которая просто выпроводит или приютит на пару дней, дав время подумать. А то придется драпать уже из монастыря — к любовнику. Не исключено, что уже к другому. Или просто с ближайшим табором или бродячим балаганом. И история будет уже другой — о насильно запертой в монастыре несчастной узнице. В двух монастырях наша Жюли уже была. А в последнюю неделю опять рассорилась с любовником. И носилась по Лютене с просьбой дать ей хоть какую-нибудь работу, а то она — несчастна, одинока, беззащитна и за нее некому вступиться. Так чего удивляться, что ее сцапала маман Лилит? Хорошо еще, не квиринские работорговцы. И девчонке повезло, что виконт успел ее выкупить.

— Но он говорил…

Еще не хватало мучительно покраснеть! Из-под языка Ирии легко слетало что угодно, а краснела всегда старшая сестра.

— Что хочет купить Жюли? Это правда. Что устроит ей трепку? Давно пора, но здесь я в его словах сомневаюсь. Разве что символически, а против этого Жюли возражать не станет. Я уже говорила: она даст фору половине моих девочек. Не будь такой доверчивой, Эйда.

Она и не доверчива. Давно уже. Верит ли Эйда сейчас бордель-маман? И да, и нет. До сих пор та не лгала. Но и Жюли лгуньей не показалась.

А даже если… Разве бедняжка — первая, кто придумал себе фальшивую судьбу? Каждая вторая девушка бордель-маман так делает. Даже если Жюли лжет — это означает лишь, что она хочет быть дочерью священника, до последнего защищающей свою честь. И что Жюли вовсе не рада нынешней роли любовницы знатного кавалера.

— Он еще и меня был не прочь прихватить вместо Жюли.

— Вполне возможно. Ты — красавица, и сама это знаешь. Но почему — вместо? В компанию к Жюли, когда она найдется. Всё равно после такого скандала Лилит вышвырнула бы тебя на улицу. Что ты уже теряла? Насколько я наслышана о молодом Веге, он мог рассчитывать на твое здравомыслие. Прости, Эйда, но ты была готова скорее стать одной из моих девочек, чем ночевать в канаве и проснуться с перерезанным горлом. Предложи тебе тогда Вега поселиться у него — ты разве отказалась бы? О свободе выбора любит рассуждать Дженни. Ей действительно так нравится больше. Но другие девочки — почти все — предпочтут одного любовника разным. Разве нет?

4

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Это еще кто? Эйда сонно встряхнула головой. Мирабелла мирно спит — значит, настоящей опасности нет.

Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Не в дверь, а в окно. Второго этажа.

Тусклый свет ночных фонарей — сквозь листву раскидистого вяза. Рукой дотянуться можно. Вот Жюли и дотянулась.

А по деревьям хрупкая с виду девица лазает не хуже белки. Или Ирии. А ломает комедию — не в пример лучше не только сестры, но и Полины. Про Эйду уж и речь не идет. Ей вообще врут все, кому не лень. А вот сама она до сих пор, увы…

Деваться некуда — спасительница беглых дочерей священников приоткрыла окно.

— Ой, спасибо! — хрупкий цветочек резво сиганул в комнату. Куда увереннее, чем тогда в борделе. В другом. Более опасном. — Эйда, спасибо! Можно у тебя спрятаться?

— Кровать — там, — протирая глаза, локтем указала Эйда.

Жюли ловко юркнула в указанном направлении. Насколько успела в свете фонарей заметить Эйда — никаких повреждений у девушки нет. По крайней мере, на лице.

Да и лазает, не поморщившись. Захваченные солдатней пленницы так не могли. Да и сама Эйда тогда…

В полутьме Жюли высунула из-под одеяла изящную головку:

— Ты — настоящая подруга! — пылко пробормотала беглянка. — Моя жизнь — твоя жизнь. Мы с тобой одной крови…

— Это из какого романа? — усталым полушепотом уточнила Эйда. — Говори тише, а то сейчас сюда прибегут моя хозяйка и твоя погоня. Кстати, кто это на сей раз — очередная бордель-маман, Игнасио Вега или твой дядя — продавец племянниц? Кстати, он на самом деле существует?

— Существует, — не менее устало усмехнулась Жюли. Так невесело, что Эйда прикусила язык. Как бы ни смотрелось поведение Жюли со стороны, самой ей оно удовольствия не доставляет. — Все фигуранты этой истории существуют. Ну да, я — шлюха, а не невинная жертва? И что?

Хорошо, Мирабелла спит. И не слышит таких слов. А если и услышит — не поймет. Хотя бы их. Пока еще.

— Но я не соврала ни единым словом. Меня действительно зовут Жюли. Я — дочь священника. Меня продал в бордель родной дядька, чтоб ему в Бездне гореть. Полгода назад меня выставляли на лотерею в… Неважно, тот бордель уже сгорел. Просто мадам Лилит считает себя наследницей прежней хозяйки. И когда я ей попалась…

Не то ли заведение для клиентов с особыми вкусами?

— И Игнасио меня купил. Я — не такая уж дура, не думай. И не хуже вашей Дженни понимаю, что лучше уж он, чем старик с рыбьими глазами. Или еще один мерзкий тип… они друг у друга цену перебивали. Один — чернокнижник, второй — маньяк. Жертвы за обоими только успевают из Тенна вылавливать. Но я бы всё отдала, чтобы снова стать просто Жюли, дочерью священника. Готовить отцу ужин, слушать его скучные проповеди и… Ты ведь всё понимаешь?

— Да, к сожалению. А здесь ты какими судьбами?

— Я вчера пыталась узнать о младшей сестре. Дядя и ее продал, сволочь, хоть ей всего тринадцать. Гореть ему… это я еще устрою! Марианну выставляют на лотерею, а я не успела узнать когда. Знаю только, что в том борделе, куда я проникла…

Проникла.

— А ты не пыталась попросить… — Эйда осеклась.

Она сама предпочла бы умереть, но не просить у Роджера Ревинтера. Хуже — только у матери или Леона.

— Игнасио? Я бы не попросила, а потребовала. Или предложила что взамен… Но он шлялся невесть где — запросто с другой бабой. А время — дорого. Пришлось переться самой. А там мой дядя как раз приволокся и меня опознал. Да еще и до кучи — тот самый маньяк. Хорошо хоть не узнал, скотина. Насилу ноги унесла. А тут еще Игнасио до кучи нарисовался.

— А сегодня ты здесь зачем? Только не говори, что в этом борделе тоже продают малолетних и захаживают на огонек маньяки?

— Да нет… Просто я же хотела здесь пожить, всё разузнать про эту кухню, внедриться. А бордель-маман меня мигом раскусила и собралась отправить обратно к Игнасио…

Тук-тук-тук. На сей раз — в дверь.

— Кто там в такой поздний час?

— Всеобщая мама. — Эйда и сквозь дверь явственно разглядела знакомую усмешку бордель-маман. — Открывай, Эйда. Погоню твоей подруги я уже спровадила.

Эйда устало распахнула дверь. К окну было идти ближе.

— Жюли, негодная девчонка, живо вылезай из-под кровати! Или ты там и намерена спать? Если твой любовник в этот раз не задаст тебе трепку — это сделаю я. И на сей раз тебе точно не понравится, обещаю. А сейчас — марш в горячую бадью и спать. Можешь лечь у Эйды.

— А моя сестра?

— Придумаем что-нибудь с твоей сестрой. В конце концов, я тоже хотела прикупить себе новых девочек. Пора расширять заведение. И значит, понадобится прислуга. Всё, Жюли, быстро мыться. И попробуешь возразить хоть слово…

Последствий дочь священника предпочла не дожидаться.

Глава 7

Эвитан, Лютена.

1

Людская фантазия — неисчерпаема. Впрочем, очередная легенда из личной библиотеки Алисы Ормхеймской — даже довольно забавна. На первый взгляд.

Правда, явная переделка позднейшего драматурга. И, увы — без драконов, волков и загадочных созвездий. А весь сакральный смысл заключается в каких-то древних святилищах.

Вдобавок автора легенды интересовала лишь одна роль природных храмов — их пригодность для заключения брака. Да и текст сохранился явно не сначала, что путает всё окончательно.

«И тогда бежали они от гнева отца на зачарованный остров. Чтобы там, вдали от всех, пред ликом богов, связать свои судьбы…»

Для начала — чьего отца? Жениха или невесты? Не общий же он у них. Впрочем, приемные дети были во все времена.

«Ибо союз, заключенный в святилище, не расторжим ни божескими, ни человеческими законами. А если даже одного из супругов заберет смерть — и второму не жить…»

Жуткий обычай. Но с другой стороны: либо любишь — и тогда ничего не страшно, либо нет. Вот только если родились дети, с ними — как? Пусть теперь растят те, кто любит не так сильно?

«И мало кто решался связать свои жизни пред ликом древних богов. Ибо никакие мольбы не тронут Бессмертных. И не будет ведать овдовевший дня и часа своего. Но и день, и час придут еще до истечения года…»

Пролистав дальше, Ирия убедилась: там романтичный диалог страницы на три. В его ходе влюбленные решили: Священный Остров — их последняя надежда.

К сожалению, хорошую легенду коснулось перо более позднего переписчика. И в разговоре герои вовсю сыпали явно излишними для сбежавших влюбленных сведениями. Всё равно, что Ирия, влюбись в нее вдруг с какого-нибудь перепугу Всеслав, вдруг начала бы на тайном свидании обсуждать тонкости внутренней политики Бьёрнланда.

Драматург, переделавший легенду, явно пытался добавить ситуации трагизма. (Можно подумать, раньше там был не сюжет, а сплошное веселье.) И накидал вперемешку с любовными признаниями еще и всевозможных жутких фактов из истории святилища.

Ну и ладно, что нелогично. В конце концов, Ирия эту книгу не романтики ради открыла.

Три упоминания о почти одновременных смертях венчанных островом супругов. Жуткая история о девушке, привезенной на остров насильно.

Что за чушь? Как можно поклясться против воли? Или «насильно» — это испугавшись угроз?

Ах ты!.. «И коснулись губы злодея ее уст, и принял остров клятву. И хоть веревки держали руки девы, и любила она другого, и ни звука обета не произнесла, и не считала себя поклявшейся — но не смогла ни с кем более связать свою жизнь. Ибо кара за измену — смерть искусителя, посмевшего возжелать любви связанного обетом. А кара связанному за любовь к другому — горести для них обоих бесчисленные».

Теперь понятно, почему у этого милого храма такая репутация. И с чего все нормальные люди предпочитают жениться попроще. Без изысков и экзотики.

Но в диалоге влюбленных это — всё равно лишнее. Уж история с похищением-то точно отношения к ним не имеет.

А это? Юноша в ответ возразил возлюбленной, что негодяй, поступивший подобным образом, уже получил свою кару. Ведь за подобное преступление ему грозит жутчайшее проклятие. Оскорбить богов — еще страшнее, чем предать сюзерена, связанного с тобой родственной кровью.

Девушка ответила, что хоть кара и постигла святотатца, оскорбившего и невесту, и богов, но и дева умерла вскоре после него. Пусть и не проклятой.

Спор преследуемые влюбленные затеяли явно не вовремя. Что поделать — драматург опять забыл, что за несчастной парочкой гонится разъяренная родня. И им надо не легенды вспоминать, а ноги в руки — и жениться. А потом — еще быстрее драпать подальше.

К счастью, еще через полстраницы автор вспомнил об основном сюжете и быстро проскочил свадебный обряд. Скорее всего, в первоначальной легенде эти подробности пропущены. И взять их ему, бедняге, неоткуда.

Зато дальше влюбленные, вместо того, чтобы наконец смазать салом пятки и удирать, вновь увлеклись болтовней. Сожалениями, что нельзя здесь задержаться. (Раз нельзя — чего задерживаетесь?) И их ребенок не будет зачат в святилище. Ведь всем известно, что Сила таких детей куда выше родительской, а могущество уступает лишь богам.

' — Если, конечно, их рождение — не последствие оскорбления богов, — непонятно к чему возразила дева… то есть уже молодая супруга. — Но, к счастью, таким детям не дают жить…'

Добрые вы, однако.

И, кстати, само рождение почти богоподобных детей этих богов не оскорбляет?

' — А сейчас проследуем к лодке, ожидающей нас, возлюбленная моя…'

Ну, наконец-то!

— Ирэн, вам надоела вышивка? — приторно-змеиный голосок.

Надоела. Еще в Лиаре. Хорошо этим влюбленным. Плывут себе в лодочке, вдвоем. И рядом — ни одной курицы или змеи.

— Предпочитаю чтение. И вам советую то же. — Улыбнуться поневиннее. — Всегда лучше заниматься тем, к чему есть талант. Хоть какой-то.

Неужели это Ирия когда-то орала на Полину, бессильно сжимая кулаки? Интересно, сейчас они встретились бы на равных? Или нежная мачеха отрастила чешую еще прочнее? Драконью броню?

Смазливое личико юной змейки из розового позеленело. И вдвойне приятно, что получившая свое противница — хрупкая, голубоглазая блондинка. С медовым голоском.

Дома — не меньше двух шпионов. А в дамском кружке Алисы — целый клубок змей в кружевах. Полноценное кубло.

И Алан не приходит уже целую вечность. С того вечера.

А Пьер пропал. В тот вечер. Когда к Алисе заявился Всеслав. А Ирия и Алан подслушали тайну, за которые убивают. И когда липовая баронесса в компании настоящего оборотня, прикинувшегося липовым слугой, рассматривала в небесах плачущее созвездие Дракона. Под крепленое вино на травах.

А Всеслав наверняка явится вновь.

С вышивками покончено. И непонятно, почему беглая преступница — всё еще здесь? Разоблачить могут в любой день — Всеслав, Ревинтер, Полина. Вопрос лишь во времени.

И жив ли еще Алан?

Нужно уходить, заметать следы, залегать на дно. Кстати, куда? Не то чтобы Ирия не сняла на этот случай домик на окраине Лютены. На время поисков Эйды. А они пока, увы, не продвинулись. Совсем.

А потом придется уходить. Прочь из Эвитана. Выдавать себя за кого угодно — бесполезно. В глуши даже студент Академии привлечет внимание. Потому что студенту там быть не положено.

В Квирину, что ли, податься? Переодевшись мужчиной? В эмиграции пусть того больше разоблачают.

Тогда что мешает? Эйда. Квирина — это конец поискам сестры. Старшую дочь Эдварда Таррента не будет искать уже никто. Кроме врагов.

Последней причины уже довольно, чтобы застрять в Лютене. Но… что еще?

Алиса. Трудно бросить на произвол судьбы беременную родственницу, совсем недавно рыдавшую у тебя на плече. Даже если та при случае сама предаст тебя с легкостью.

2

Тяжелые шаги в коридоре. Уверенный стук в дверь. Знакомый капитан — поклонник змеиных танцовщиц.

— Ваше Высочество, к вам…

Если за дверью Всеслав — Ирии конец. Как и остаткам ее глупой любви. Глупой — с самого начала. Полюбила снежинка солнце…

— … кавалер Риккардо Рамиро Алехандро Гарсия.

Большой привет еще и от Илладэна. Этому-то что надо? Герцогу Диего — всего тринадцать. Не рановато угрожать беременным принцессам? И держать в их домах собственных шпионов?

— Я приму его, — гордо выпрямилась Алиса. Истинная герцогская племянница. И принцесса.

Надолго такой позы хватит — при больной-то спине? Будем надеяться, хоть в обморок не грохнется. Высказал бы этот кавалер всё, что хотел, побыстрее. И проваливал подобру-поздорову!

Или пусть лучше Алиса грохнется? Сразу начнем приводить в чувство. И совместными усилиями змей и куриц вытолкаем за дверь всех кавалеров с кучей родовых имен. И илладийских, и прочих — если появятся.

А вот и он. Слава Творцу — незнаком совершенно.

Красивый, что тут скажешь. Но не во вкусе Ирии. Ей больше блондины нравятся… чтоб им!

А из брюнетов Анри красивее. И Ральф Тенмар — в молодости.

— Мое почтение, Ваше Высочество, — плюмаж роскошной шляпы лижет пол. Но взгляд Ирия поймать успела. На нее смотрит или на дуру слева? Лучше бы на дуру, та ведь такая смазливая. Ну, пожалуйста… Тем более — дура захожего красавца вот-вот глазами съест. — Мой монсеньор Бертольд Ревинтер…

Этого еще не хватало! Сколько у Ревинтера таких «кавалеров»? Рота?

— … передает вам нижайшее пожелание здоровья…

Ирия, дура — это ты. Нашла что разглядывать — внешность ревинтеровского офицера!

— Могу я иметь честь переговорить с баронессой Ирэн Вегрэ?

Вот и всё. Удирать следовало вчера. Или хоть сесть возле окна. Чтобы вовремя увидеть — один этот Риккардо Рамиро прибыл или с солдатами.

Впрочем, тогда бы прямо заявил, что явился арестовать. Так что кончай трястись и готовиться к героической смерти. С прихватыванием с собой пары-тройки врагов.

Тем более — тебе одного бы потянуть…

— Ирэн, дорогая? — Алиса вопросительно взглянула на любимую фрейлину. Что-то слишком уж интересную для всех ревинтеровских офицеров подряд. Не успел один куда-то деться…

Пожалуй, если девица Вегрэ откажется говорить с кавалером Гарсией — он так и уйдет несолоно хлебавши? Напоследок еще раз подметя шляпой пол? К сожалению — чистый.

А вернется илладэнец запросто с солдатами. Тюрьма, красное сукно плахи, острый топор, мерзкая маска палача…

Всеслав подписывал приговор с открытым лицом. Это исполнитель стыдливо прикрывается маской. Отдающий приказ считает себя невиновным.

— Я с удовольствием поговорю с кавалером Гарсией.

Старый змей Ревинтер, чего ты хочешь?

Забавно, что даже сейчас завидущий взгляд соперницы греет душу. Кстати, а в чём они вообще соревнуются? В милости Алисы или во внимании захожего ревинтеровца? Смешно.

Безупречно подставленный локоть. За него должна уцепиться нежная, хрупкая дама. Почему-то никого уже не волнует эта хрупкость — когда нежную даму вздернут на дыбу.

Кстати, а рука Риккардо Гарсии — не так уж сильна. Или это Ирия накачала мышцы двуручником? Пожалуй, если что — вырваться удастся.

— Мне необходимо переговорить с вами наедине. Я предложил бы сад — если вы не слишком боитесь за свою репутацию.

Боялась бы — не шаталась бы по этому саду с Аланом.

— Не слишком.

До смерти надоело ломать комедию. Только не на пороге жизни и смерти.

А репутация — да, вещь нужная. Особенно в застенках. Ведь там придется находиться в одном помещении с дознавателем и палачами. Не говоря уже о страже. Еще скомпрометируют.

А сад — это здорово. Птички, яблони, розы… парочки. Были Ирэн и Алан, Алиса и Всеслав. Теперь будут Ирэн и Риккардо. Начнет навязываться в воздыхатели или сразу угрожать?

Холодно. В Месяце Сердца Лета. И хочется оказаться как можно дальше. Где-нибудь в полной безопасности. Дома.

Знать бы еще, где такое место…

— Вы, наверное, удивлены, баронесса, отсутствию вашего поклонника?

И присутствию другого? О да!

— Да, я тревожусь за Алана. С ним ничего не случилось?

— Нет. Но ему пришлось срочно уехать.

Эдингема вывели из игры, заподозрив, за кем он на самом деле шпионит? И ввели нового игрока? Умнее и опытнее? Этот в саду сам любую нужную беседку найдет быстрее любой аборигенки?

— Алан просил меня передать вам не волноваться за него. Он — жив и здоров. И в безопасности.

— Скоро ли вернется?

Теперь можно позволить легкий вздох. Дуру, как с Аланом, играть уже поздно. Но еще можно хоть немного смазать впечатление. Ирэн Вегрэ — влюбленная девица. По уши влюбленная в Алана Эдингема.

— Мне жаль вас огорчать, но вряд ли раньше осени.

Ну точно — Ирия сейчас наблюдает замену шпиона. Махровая дурища баронесса меняет любовников чаще, чем платья. И просто не сможет не переключиться на красавца Риккардо?

Прямо сейчас или чуть позже? После необходимого ритуала хождений под ручку, обрывания безвинных цветов и разливанного моря сочувствия. Или хватит и тоненького ручейка? Тут ведь всё так романтично. Птички, опять же, распелись…

Алан был весной, а Риккардо — жарким летом?

И что теперь делать, чтобы вышеупомянутый кавалер не догадался, насколько вышеупомянутая дева — не дура? Он ведь тоже не дурак.

— Поверьте, я хорошо знаю Алана. Я — его друг. И он будет рад, если я не дам вам умереть от тоски и одиночества.

Правильно, лучше от пыток или лезвия топора. Но какой же овцой ее считают! Еще и руку сжал — легонько так, многозначительно.

Изобразить верность до гроба Алану и выдернуть руку? Бывает же, что и пустоголовые ветреницы намертво влюбляются?

А бывает — чтобы в таких, как Эдингем?

Нет, руку выдергивать рано. Сначала кавалер должен сделать хоть что-то, нарушающее приличия. Больше, чем прогулка вдвоем по цветущему летнему саду.

— Друзья Алана — мои друзья. Мы с ним собирались пожениться, вы знаете? — Хлоп-хлоп крашеными ресницами.

О помолвке не сообщают до ее официального объявления. Но к репутации семейной любовницы Тенмаров уже ничего не прибавить и не убавить. Интересно, кто Ирэн Вегрэ таковую создал? Ирия не удивится, если сам герцог.

А от сказанных без свидетелей слов можно и отпереться.

— А теперь давайте начистоту, Ирэн. — Зеленые, как у нее, глаза больше не смеются. Такой редкий у илладийцев цвет. — Или все-таки — Ирия?

Вырвать кинжал? Всадить, куда получится? Лучше в сердце, но подойдет и живот. Внезапность может помочь, но дальше — что? На глазах у всех…

Нашел время, сволочь!

— Красивое имя. Но меня устраивает мое собственное.

Тянуть время. Отпираться и тянуть. А едва удастся от него отделаться — уходить! Путая следы. Заметая бесследно.

— Я тоже предпочитаю звать людей их настоящими именами. А вы — Ирия Таррент. Не отпирайтесь, моя дорогая.

Наглости ему не занимать.

— И кто же посоветовал вам обратиться ко мне этим, увы, покойным именем? Министр финансов Бертольд Ревинтер, ваш хозяин?

Что-то такое вертится в мыслях. Важное и нужное, но никак не всплывает на поверхность. Дурацкое ощущение: если потерю выловить — всё еще можно спасти.

Что не так?

— У меня нет хозяев. А монсеньору Ревинтеру пока ничего не известно. Пока.

… — Мои друзья — Себастьен и Эжен.

Эжен протягивает руку…

Двуручники, конечно, хороши…

— Я сама предпочитаю настоящие имена. Как вас зовут?

— Я представился вам при встрече. Разве нет?

До чего непроницаемая улыбка! Всеслав улыбался ослепительно и холодно. Анри… Анри — открыто и искренне. Всего раз — когда Ирия взлетела в седло без посторонней помощи.

Что знают об искренности в столичном мире кривых зеркал? Что ее можно выгодно использовать?

— Разумеется, сударь. Но я имела в виду настоящее имя. Как вас зовут? Риккардина? Алехандра?

Лицо не дрогнуло. А глаза застыли всего на миг, но нынешней Ирии этого достаточно. Ну что же — здравствуй, друг по несчастью. Подруга.

Или враг.

— О чём вы, сударыня?

Умейте проигрывать.

— Вы знаете, о чём, сударыня. Я слишком часто переодевалась в мужчину, чтобы теперь ошибиться. И вы — не первая встреченная мной переодетая женщина. Хотя, должна признать, у вас это получилось лучше всех.

— Вы проницательны, сударыня.

— Ну так как?

Пробивает на бесшабашное веселье!

Спокойно, без истерик! Спокойно.

— Маргарита, — чуть усмехнулась та.

Все-таки проигрывать умеет. Или делать шаг назад. Прежде чем отвоевать вперед сразу несколько.

Но теперь она собеседницу не сдаст — если сама не захочет быть разоблаченной. И присвоившей чужой титул.

Кстати, странно, что Ирия — первая, кто догадался. Впрочем, вряд ли. А Риккардо Гарсия вместе с Аланом сопровождал Эйду. И раз уж часть карт вылетела на стол — почему бы не спросить прямо.

Прямо… Куда бы это записать? С собой ведь даже листов сейчас нет.

— И раз уж вы не возражаете против откровенности, могу я узнать судьбу Эйды Таррент?

Маргарита улыбнулась — сдержанно и холодно:

— Разумеется. Насколько она известна мне.

3

Тревога грызет сердце. Ворочается в душе просыпающимся драконом — таким еще сонным, почти безопасным. Гонит на улицу.

Что — сегодня придут-таки арестовывать?

В любом случае, от того, что выйдешь прогуляться, — хуже не будет. Самая глухая подворотня — не опаснее дворцов. А в подворотни Ирия не собирается.

Маргарита и Алан спели одно и то же. Эйду по пути из Лиара выкрал невесть кто. И невесть куда.

А поиски Пьера не дали ничего. Даже когда он еще и впрямь был Пьером.

А заменить его некем.

Мужской наряд, плащ, шпага, пистолет, кинжалы, шляпа. Черный ход.

Как же хорош город вечером! А если когда-нибудь Ревинтеры вместе с нынешним королем отправятся в Бездну Ледяного Пламени — Лютена станет еще лучше. Чище.

А Ирия — свободнее.

А вообще — забавно. В столице — и не где-нибудь, а при дворе принцессы пристроилась готовая заговорщица. И никто до сих пор не догадался пригласить ее в заговор. Хоть сама организовывай!

Всеслав, Алан, полный шпионов дом. Явление Риккардо Рамиро Алехандро Гарсии… Что стало решающим?

Теперь уже неважно. Но с Ирии хватит двух несправедливых смертных приговоров. Третий, если и вынесут, то пусть хоть за дело!

Если бы не Эйда, лучший выход — бегство.

А дальше? Единственный более-менее близкий человек — Анри Тенмар. Но в гладиаторской казарме девушке определенно делать нечего. Разве что проблем Анри насоздавать. Добавить.

Неважно. Зато можно увидеться где-нибудь в городе, рассказать о его родителях. Поблагодарить за Лиар. А уже потом искать собственное место в жизни.

Вот и квартал ремесленников. Всего лишь иллюзия свободы. Но чем дальше позади роскошные особняки — тем слабее стягивает сердце и душу тревожный узел.

Кстати, если придется скрываться и из снятого домика — этот район не подойдет. Нужно подыскать еще одно запасное жилье. Где-нибудь в более злачных кварталах. И уж точно выдавать себя не за дворянина.

Кстати, ближайший злачный квартал — всего в трех улицах отсюда. Так чего ждем?

Или сначала вот в ту таверну? Не зря же она так весело подмигивает всеми золотыми огнями окон? И подзывает залихватской музыкой. Когда-то в Тенмаре Ирия мечтала именно о такой…

Конечно, поют. Для всех добрых лютенцев давно цветет даже не весна — лето. И не только для лютенцев. Это одна лиаранка осталась в промозглой осени. Или в Месяце Рождения Весны.

Чужое веселье, дерзкие песни. А та фляга — с собой. Вместе с травами. Но на людях лучше пить то, что пьют они сами.

А значит — в таверну.

Вкусные запахи ловят еще в дверях, тянут в теплый золотистый свет. В музыку, песни и танцы. В брызги чужой радости.

А сопротивляться никто и не собирался.

Громкие голоса, яркие одежды, смуглые лица. Летит лихая пляска, кружатся алые юбки, звенят монисты. Банджарон. Как в Лиаре — почти год назад. Девять месяцев. Тех, что отделяют Ирию Таррент от Ирэн Вегрэ.

А вот столов свободных нет. Ни одного. А уходить не хочется. Весело здесь. Тепло.

— Молодой человек, если вас не оскорбит мое общество — прошу пожаловать сюда.

Лет сорока, не старше. Не банджарон. По одежде — знатный дворянин или богатый горожанин. Камзол, а не мундир. И опять — шпаги нет. Но наверняка есть кинжал. Как у Клода.

— Конечно, не оскорбит. Напротив — окажет мне честь. Благодарю вас! — Ирия с удовольствием уселась на теплую лавку, дожидаясь подавальщика.

— Тоже любите смотреть пляски кочевого народа?

— Да. Они такие…

— Зажигательные? Живые?

— Именно.

Какой расторопный подавальщик. Уже здесь. Чернявый, смуглый — сам как банджарон.

— Что будете, молодой господин? — обращается только к ней.

Ее сосед уже наелся и напился вволю? И даже его прибор успели унести?

Гостеприимное здесь заведение. Никто не намекает гостю, что без заказа не сидят. Хоть всю ночь теперь отдыхай. И даже спи за столом?

— Красное из виноградников Марэ. И мясо с сыром по-квирински. В горшочке.

— Будет исполнено.

Ретировался.

— Выпьешь, может, выйдет толк[1]…

Это еще что? Под него же не так…

Никто и не танцует. Все банджарон уже за столами. Едят, пьют, греются у натопленного камина. Еще бы — с такого-то холода! Небось, промокли под проливным дождем. Вон как шумит за окном.

Осень. На излете…

Камин? Дождь? Холод⁈ А где же тепло и Месяц Сердца Лета?

Случайный собеседник потягивает красное вино. Может, и из Марэ. И к нему подходит подавальщик. Смуглый и черноволосый. Приносит еще. Белого. И не спрашивает, что будет пить Ирия. Хоть всю ночь сиди, да?

— Вас здесь нет, баронесса. — Какая горькая улыбка! — Ты здесь будешь, но тебя еще нет. А меня нет там, где есть ты. Меня там нет и никогда не будет.

— Я сегодня не пила никаких трав.

— Конечно, баронесса. Но сегодня горькая ночь, графиня. Сегодня пролилась кровь, герцогиня. Сегодня ночь скорби, королева.

— Опять гроздь титулов… — вздохнула Ирия. — И если первые три еще можно объяснить, как быть с четвертым? За короля я замуж точно не собираюсь.

— Ты поймешь, королева. Ты всё поймешь, когда придет час.

— А что-то поконкретнее вы сказать можете?

— Могу! — И вновь горечь — в глубоких зеленых глазах. Как у нее самой. И у Маргариты. А голос — по-прежнему ровен. — Когда Бездна взглянет в твои очи — не беги от нее. Она не убежит и никуда не денется. Догонит всегда и всюду. А драться лучше со свежими силами.

— Где Джек?

— Джек больше не придет. Его путь завершен. Джек не выполнил возложенное на него.

— Кто вы? Вы и Джек?

— Разве он не говорил? — Теперь во взгляде нет даже горечи. Лишь непроницаемый омут.

— Он сказал, это — кара.

— Кара. И испытание. Смертельное. Решающее.

— Если Джек его не выдержал — что с ним теперь будет? Ему можно помочь? Хоть как-нибудь?

— Помогай живым, а не преступившим, изгнанная королева. Запомни: когда почувствуешь, что ничего больше не можешь сделать, что ты совсем бессильна, и больше нечего терять, — ты придешь сюда.

— И кого спросить? Призрак преступившего?

— Нет. Ответ придет сам. Прощай, королева.

— Подожди…. Кто такие преступившие? Что они совершили?

— Раскаявшиеся предатели сюзерена, связанные с ним кровью. Это всё, что я имею право сказать.

Неуловимо меняются черты лица. Как у Джека. Но у того предел — от сорока до шестидесяти. А здесь — с двадцати до сорока. Юноша, мужчина средних лет… Камзол, мундир, монашеская ряса. Михаилит…

— … Ваш заказ, господин.

4

Клода Ирия заметила сразу. Возможно, даже раньше, чем он ее. Кивнув на приглашающий жест, юноша проследовал к ее столу. Уверенно — как всегда.

— Какими судьбами? — поинтересовалась девушка. Разглядывая на свет простой бокал с рубиновым содержимым.

Хорошее вино. И благоухает южными специями мясо в отлично прожаренных овощах. А теперь еще и теплая компания подошла. Много ли человеку нужно? Если не для счастья, то хоть для покоя?

— Зашел поужинать, — тепло улыбнулся Клод.

— Так ты обосновался неподалеку?

— Да. Моя мать живет поблизости.

Когда-то «художник» говорил, что его родительница — в столице. А сам он — незаконнорожденный сын матери-простолюдинки и отца-дворянина. Дитя любви.

— Но я искал тебя. С тех пор, как твой дядя выслал тебя в Лютену…

— Он не высылал. Дядя предоставил мне выбор. Я сама согласилась уехать.

— Будь осторожнее. Твои кузина с кузеном не зря к тебе приехали. В Тенмаре творится что-то непонятное.

Сердце дернулось уже привычно.

— С Катрин ничего не случилось⁈

— Не случилось и вряд ли случится. Охотникам за титулом она не опасна. Так что будет и дальше мирно жить в замке. Одиноко стареть.

Одиноко. Потому что та, кого Катрин спасла, не посмела с ней остаться.

— А вот твой кузен Констанс — другое дело. Похоже, барон Гамэль решил стать единственным наследником.

И куда ему, простите? Надеется обзавестись еще одним отпрыском мужеского полу? Может, уже ждут? Или титул получит муженек Терезы — кто бы им ни стал?

Единственный законный наследник титула — Анри Тенмар. И до чего же больно смотреть, как шакалы и крысы делят логово мертвого волка!

— Тебе лучше пока не ездить в Тенмар. — Можно подумать, ее приглашают! — Чего бы ни хотел твой дядя — из замка он тебя выслал вовремя. И на всякий случай лучше подыщи другое жилье. Сама знаешь, барон Гамэль тебя ненавидит.

Это точно.

— Если хочешь — с жильем помогу. Я Лютену знаю неплохо.

— Спасибо. Постараюсь справиться сама, но если не выйдет… — Как только найдется Эйда — в гробу Ирия видела Лютену! В погребальном саване. — Клод, ты новостей о моей сестре не слышал?

— Пока нет, увы. Но зато есть другие вести. Не упади только. — Та-ак. Сердце уже колотится. Вновь. — Ирэн в монастыре держали взаперти только после неудачного побега. А сначала она была обычной моле… послушницей. И при ней монашки о многом проговаривались. У твоей сестры был ребенок.

— Что⁈ — Вряд ли Ирии мерещится второй призрак подряд. — Когда она успе… Погоди, ты хочешь сказать, что это еще тогда… И я ничего не…

— Потому ее и отправили в монастырь. Правда, возвращать после родов не собирались.

— Ирэн слышала, куда они дели ребенка? — Представить, как Карлотта нежно баюкает в тишине монастыря внука-бастарда, невозможно. — Сын или дочь?

— Дочь. Девочку отослали в храм с не самой лучшей репутацией. Точнее — со слишком… лучшей. Туда часто подкидывают детей. Монастырь святой Ивонны.

Ивоннитки — закрытый орден. О его дурной репутации Ирии слышать не приходилось. Как и о хорошей. Но она и о подлостях принца Гуго еще в Лиаре понятия не имела. Далеко слишком. И неинтересно.

Мало ли, что еще скрывали от невинной барышни? А вот герцог Ральф Тенмар наверняка сказал бы — без малейших прикрас. Если бы она догадалась спросить.

— Девочка еще там? Ты знаешь, как ее назвали?

— Мирабелла. Она родилась в Месяце Сердца Осени.

Глава 8

Середина Месяца Сердца Лета.

Мидантия, Гелиополис.

1

Алан Эдингем до сих пор до конца не верил в последние перемены судьбы. Два года назад столь стремительная карьера показалась бы захолустному дворянчику сказкой. А теперь…

При Ревинтере Алан был капитаном гарнизона. Офицером для особых поручений. Другом его сына. А теперь у Эдингема в три раза выше жалованье, одежда — какая раньше и не снилась. И каждый день — пиры от пуза.

И теперь он — никто. Один из многочисленной свиты посла. Отнюдь не самый приближенный к сиятельной особе последнего. Да еще и с шепотками за спиной: «Шпион Ревинтера!»

Ну и пусть, здесь почти каждый — чей-то шпион. И отнюдь не все верны лишь одному нанимателю. Не исключено, что и сам господин посол — шпион. И не только официальный — королевско-регентский. А он, Эдингем… Ну что ж — на правду обижаются только дураки.

— … А сейчас слушайте меня внимательно, Алан: вы немедленно прекращаете заниматься этим делом!

— Но, монсеньор…

— Алан, сейчас я приказываю, а вы выполняете. Вы сдаете задание вашему преемнику, а сами приступаете к другому. Немедленно!

Приказы не обсуждаются. А значит — прощай, Эвитан. Прощай, красотка Ирэн. Здравствуй, южно-ядовитая Мидантия…

В Эвитане Алан редко общался с представителями высшего света, но поставил бы идалийскую сталь против детского игрушечного меча — в Мидантии даже воздух грязнее вдвое, если не вчетверо. Несмотря на фонтаны и сады — целое море садов. Южный Океан.

Воздух — грязнее, яды — опаснее, люди — подлее, улыбки — медоточивей и фальшивее. Интриганы — хитрее, убийцы — жесточе. Высший свет — спесивее и высокомернее. А Эдингем и в прежние времена не слишком любил тех, кого право рождения делает напыщенным ослом.

Мидантия — кривое зеркало всего самого дурного, что есть в Эвитане.

И Алану здесь не понравилось.

А сказать, что не нравится император Борис, — это не сказать ничего. Не то чтобы Эдингем что-то имеет против солдафонов — даже на троне. Но этот предварительно сместил родного племянника. И почти наверняка — еще и ускорил смерть брата.

И уж насколько Алана раздражает Борис, но куда сильнее бесит его младшенький сынок. К счастью, дядюшку Гуго Эдингем видел в уже растолстевшем и поуспокоившемся виде. И потому основных его деяний не застал. А ведь на их фоне бледнела даже женитьба на чужой жене — при живом муже.

Похоже, так судьба готовила к худшему. Мягко и ненавязчиво.

Увы, младшенький отпрыск Бориса получил все «достоинства» молодого Гуго, помноженные на садизм Карла.

И кто бы сказал, откуда у умных королей берется склонность к откровенной дурости? Покойный Иоанн вырастил сына никаким правителем. Зато вручил неограниченную власть беспринципному подлецу-братцу.

А беспринципный и подлый теперь видит в собственном старшем сыне второго Константина. На взгляд Алана, сходства там негусто. Но самодур Борис всерьез собрался завещать престол младшему. В упор не видя, что такого стащат с трона за ноги собственные подданные. Раз уж Мидантия теперь уверенно топает стопами Квирины. Это вам не консервативный Эвитан, где терпели сначала Фредерика Юбочника, а теперь еще и Карла — Злобного Идиота.

Кстати, Евгений на Константина Книжника если чем и похож, то отвращением к лишней жестокости. Но, похоже, в Мидантии это считается слабостью. Если можешь убить вместо десятка сотню — вперед, молодец.

Если, конечно, не возмутятся убиваемые. И не победят. Тогда молодцами будут уже они.

Жертвовать пушечным мясом — это ведь тоже уметь надо. Борис умеет. А вот младшенький принц Роман мозгов и талантов отца не унаследовал.

Мидантию жаль не больше Квирины. Вражеская держава. Да и вообще — раньше она как-то о себе заботилась. И даже вполне успешно.

Значит, справится и сейчас. Или пойдет на корм хищным соседям. Как Аравинт.

Жаль Евгения. С его хрупкой поэтессой женой. С сестренками — тихой Марией и дерзкой Юлианой. Жаль юную Зою — дочь покойного Иоанна.

Нормальных людей всегда жаль — когда они попадают в Бездну. И вынуждены там сосуществовать с… ее обитателями.

Алан в Мидантии временно. А вот эти бедолаги, увы, до конца их дней.

Тот же Мидантийский Скорпион заслужил прозвище более чем. Куда там Бертольду Ревинтеру! Эдингем никогда не идеализировал монсеньора, но почему-то уверен: тот — жесток и безжалостен, конечно, но лишь в пределах необходимости. Врагов нельзя оставлять в живых и нельзя давать им шанс возродиться. А их родне — шанс за них отомстить.

Таковы все политики. И Бертольд Ревинтер, и играющий в благородство Всеслав Словеонский. И Ральф Тенмар — пока был в силе. А Эдингем — не какой-нибудь там идеалист из числа рыцарей Ильдани, чтобы судить интриганов за то, что они — хорошие интриганы. Лучшие из них войдут в историю, как великие. А их слишком честные противники — как недалекие авантюристы.

Но даже циник Бертольд не стал бы отдавать приказ разбить головы о стены всем младенцам квартала или пускать по кругу всех монашек какого-нибудь монастыря. Потому что это уже — ненужная жестокость.

А вот Мидантийский Скорпион отдавал подобные приказы ради удовольствия. И лично любовался их исполнением — смакуя вино и пощипывая какую-нибудь хорошенькую служанку. Или юношу.

Только благодаря приобретенной еще у «дядюшки Гуго» выдержке Алана не передергивает всякий раз при виде милейшего Юлиана Гадзаки. Как назло — доброго знакомого посла. Развращенный старик прихлебывает белое вино, заедает виноградом, лениво рассуждает о политике и философии… А Алан вспоминает о трупах пропавших без вести девушек и юношей из бедных кварталов. И в каком виде их вылавливают!

С каким удовольствием Эдингем стал бы врагом этого мерзавца! Но Мидантийский Скорпион — союзник Эвитана. К сожалению.

Октавиан Мидантийский Барс — тоже не подарок Творца осчастливленной пастве, но чем-то напоминает Всеслава — на мидантийский манер. Клинок в шелковых ножнах. Но хоть не отравленная игла в пуховой перине!

Увы, Эвитану не нужна сильная Мидантия, а Мидантии — сильный Эвитан. И значит — как Всеславу не стать союзником Мидантии, так и Эвитану не светит дружба с Октавианом. Так что терпи, Алан, визиты господина Юлиана — пополам с ответными визитами. А также белое вино, переспелый виноград и гадкие рожи.

2

Принц Евгений даже не поморщился. В конце концов, разносы отца — привычное, обыденное дело. Как изнасилованные братом служанки и знатные дамы и девицы. Или их вызванные на дуэль мужья и отцы. Откажешься — лишат дворянства за трусость. Да еще и в суровую ссылку — всей семьей. Образцово-показательно.

А согласишься — казнят за нападение на члена императорской семьи. Тоже — как пример всем прочим.

И мордобой уже не помогает. Да и начинать надо тогда уж с отца. А его бить нельзя. Даже наследнику престола.

— Евгений! — Отцу надоело распекать Совет. — А что собираешься делать ты? Твоя жена — шлюха.

— Мой государь, обязательно обсуждать наши семейные постельные дела при посторонних? — чуть поморщился принц.

— Пусть слышат! — вдвое против прежнего загремел отец и император. А главное — оскорбленный свекор. — Ты позоришь нашу семью, ничего не предпринимая. Она уже переспала со всеми твоими друзьями или только с половиной?

Только с одним. И не с тем, на кого думает отец. И не сказать, чтобы другом.

Собственно, друзей у Евгения нет вообще.

Вокруг — рожи испуганные, рожи злорадствующие. И еще больше — всё вперемешку. Рады, что с них переключились на кого-то другого.

А может, уже готовятся пропихнуть в принцессы собственных красоток-дочек. «Скромных и целомудренных», в чьих жилах при этом «течет жаркая кровь Юга». То есть тех, кто до свадьбы и впрямь сохранит что-то там. Или ухитрится умело соврать. Зато уж потом возьмет свое. И наставит рога не только с друзьями, но и с врагами мужа. Ни одного не пропустит — если он более-менее смазлив. Или хоть мускулист.

— Сегодня же разберись с этой развратницей! Не умеешь сам — поучись у брата!

Ага. Ежедневно разбирайся и с женой, и с прочими — кто под руку попадется. А то отец братца и сделает наследником. Почему бы Мидантии не переплюнуть Эвитан и Квирину? У них Аврелиан, Карл и Гуго, у нас будет Роман.

— Ты прав: поучиться у брата мне пора, — усмехнулся Евгений. И обвел взглядом Совет.

Кажется, пора кончать с тем, что его никто не боится. Пора кончать с вежливым и мягким, слишком образованным принцем. Хватит с нас такого Константина.

Пока в ссылку, в монастырь или в застенки не угодил не только Евгений с женой, но и их дочь. Их — что бы там не трепали клеветники. Прежде чем завести любовника, принцесса честно выполнила долг перед короной.

— Отец, я хочу знать имена всех, кто смеет клеветать на мою жену и принцессу. Я намерен вызвать их на дуэль.

3

Забавно, они — тезки. Только с разницей в двенадцать лет. Правда, это мало о чём говорит. Разве лишь, что Евгений-принц ничем не заслужил будущую корону. Как и его дражайший братец — любимчик отца. Тот и отцовской любви-то не заслужил. Как и ничьей другой.

А вот кардинальский чин Евгения Аравинтского к тридцати пяти годам носит далеко не каждый церковник.

И неужели и впрямь в сходстве имен есть что-то от характеров? Кардинал невезучего Аравинта тоже очистил выделенные покои от навязчиво-излишней роскоши. Уж насколько позволено. Жаль, принцу позволено еще меньше.

Вражеские «ратники» почти не движутся. Только, чтобы выпустить чужого «кардинала». Того, что из золота.

Два прозрачных бокала разбавленного вина — мидантийский хрусталь, светло-золотая сладость.

Ратная доска.

Играет кардинал неплохо. И без лишних нервов. Не боится возможной отравы, настолько хладнокровен или о таком и не думает? Так в Мидантии стоит опасаться даже отравленных дров в камине.

Никто не станет травить камин, если в комнате — принц? Еще как станет. Тут и запасные наследники имеются. А до конца не уверен Евгений даже в Марии. При всей ее доброте и кротости.

А уж как в самодуре-отце не уверен… Тот потом казнит всех причастных. Заявит, что приказа не отдавал. Даже пожалеет. Но сначала прикажет.

Чужой «кардинал» бестолково бегает по доске. Пытается пробить защиту принца. Вроде бы толково… но не получается.

С такими играть приятно. Видно, что не поддаются.

Евгений-арсениит говорит, а тезка-принц слушает. Ты совсем не умеешь вести политику, церковник. В этом ты — далеко позади принца. Потому что всю жизнь прожил не в змеюшнике. И, выходит, моложе знатного тезки на все его двадцать три года Мидантии.

— А теперь выслушайте меня.

Отец обычно начинал стучать кулаком по столу. А заодно гордиться, если оставляет вмятины. Ничего, уж казна позволит себе новую мебель. А мастера передерутся за право создать очередной шедевр.

Император изрыгал ругательства. Брат — просто бесился. А то и пытался угрожать. Пока просто пытался. Потому как отец еще жив. И даже наследником Романа еще официально не назвал.

А пара грубых драк между принцами кончилась не в пользу младшего. Потому как даже если природа щедро наградила Романа крепкими мышцами, их еще и тренировать надо. А для этого — вставать пораньше. А не только напоказ обтягиваться шелковым камзолом с иголочки.

Супруга и впрямь вежливо замолкала… но поступала всё равно по-своему. Даже когда Евгений еще об этом не знал. Он вообще знал… маловато. Даже сейчас, а уж раньше…

А вот церковник замолчал тут же. Еще бы, если наследник престола — его единственная надежда. И тоже призрачная.

Застыли «ратники». Почему тезка до сих пор не выпустил «кавалерию»? А «флот»? Им теперь из-за «ратников» не выбраться.

— Ваше высокопреосвященство, к сожалению, Аравинту в его нынешнем положении предложить Мидантии нечего. Мой отец вас в лучшем случае просто не примет. В худшем — вы случайно умрете. Когда он разгневается, вспомнив о помолвке принцессы Арабеллы Аравинтской с бывшим наследником престола Мидантии Константином Кантизином.

Бывшим. И до сих пор — законным. И тем опасным.

А еще хуже, если кардинал Аравинта умрет не случайно. Если отец решит, что главу отлученной церкви тоже бывшей страны можно убивать уже открыто.

Кардинал молчит. Очень красноречиво. До сих пор не понял, что жив лишь потому, что о нем забыли?

Впрочем, волнуется он не о себе. И боится — не за себя. Не мидантиец.

Да, жизнь полна подлостей. Да, Константин не заслужил такой участи. И Кармэн Ларнуа не могла знать, что его свергнут. Но готова была, спасая сына, отдать дочь за отпрыска убийцы ее родного деда.

Или не готова. Тоже ведь не мидантийка.

Бедный Константин. Его использовали все. И продолжают использовать. Тот же Эвитан активно мутит мидантийские окраины. Собирает недовольных нынешним императором. Недовольных казнят с особой жестокостью, но зато Мидантии — точно не до Аравинта. Как раз под шумок съеденного Эвитаном.

— В любом случае, — перешел все грани цинизма Евгений, который принц, — я, как вы знаете, уже женат. А мой недавно овдовевший брат — вряд ли подходящий жених для любой женщины. Если она, конечно, собирается жить. Что же касается моих сестер — ни одну не отдадут за принца, потерявшего трон. Как и сестер Константина… но уже по другим причинам. Единственный шанс для Аравинта — попросить у Мидантии покровительства. Но ваш король уже попросил покровительства Мэнда.

— А если бы выбор был в пользу Мидантии?

— Тогда Мидантия, возможно, приняла бы предложение брака моего брата Романа с Арабеллой Ларнуа. С последующим возвращением Аравинтского трона ей. И ее потомкам. И ее мужу — как их Регенту и ее наследнику.

Молчание. Не в пример красноречивее предыдущего.

Осторожно двинуть вперед золотого «кардинала». Забавно. Евгений всегда использовал самую сильную фигуру только в конце. Но выигрывал у всех. Кроме отца — иногда. Когда было необходимо проиграть.

Впрочем, истинные игроки ему не попадались ни разу. Или боялись выиграть у наследника. Ну и зря. Не Роман ведь.

Увы, зато тому блажь поиграть приходила редко, но за чужую победу мог и пришибить. А попробуй проиграй Роману… Чтобы так исхитриться, нужно в Мидантии не только вырасти, но и состариться.

Впрочем, Евгений мог себе позволить слабость не только выиграть у брата, но и посмеяться. Как и Юлиана. В детстве она убегала и пряталась — всем дворцом найти не могли. Потом — только насмешливо язвила.

Золотое вино, золотые воины. Черно-белая доска.

— От себя могу вам обещать только одно.Лично от себя. Не вмешивая в это отца. Я постараюсь — только постараюсь! — добиться возвращения Аравинта в лоно Единой Церкви. Потому что это уже ничего не изменит, кроме восстановления чести отдельных близких вам людей. И даже это я, возможно, не смогу.

— Благослови вас Творец, Ваше Высочество.

4

Император Константин был наивен и простодушен, или Алан Эдингем — глупее Леона Таррента. Потому Константин долго и не продержался. Дольше одного дня. Сразу стал мешать всем. Входил ли в их число Бертольд Ревинтер? Наверняка. Как и прочие Регенты.

Ну, кроме слишком благородного кардинала, вестимо. Монсеньор часто говорил, что каждый должен быть на своем месте. Кардинал-рыцарь так же смешон, как трусливый воин или уродливая кокетка.

Начал бы Константин Кантизин войну за Аравинт? Возможно. Там — его невеста. А принц, по слухам, был еще тем романтиком. В балладах такое простительно. В жизни — увы.

Был. Он и сейчас еще жив. Весь вопрос: в каком виде?

Война с Аравинтом развязана давно — отступать поздно. Он уже, собственно, завоеван. И всё, что на пользу Эвитану, монсеньор сделает. Наверное, свержение Константина тоже было на пользу. Зачем Эвитану на престоле жених Арабеллы Вальданэ?

Что ждет Константина дальше? Смерть в собственной постели — во сне? Подавится костью? Упадет с лестницы и сломает шею — абсолютно случайно?

И что с ним уже успело случиться? Не дай Творец никому попасть в плен к врагам в Мидантии. Даже гуговцы — милосерднее.

В Эвитане жестокость — исключение, в Мидантии — норма. Дома такое признают, принимают как необходимое зло, но морщат нос. Здесь же просто не поймут, если ты убьешь злейшего врага быстро, а его семью не изведешь под корень.

А слабому сыну сильного отца не выжить в любой стране. И уж точно не удержать ее. Мигом вскинутся и недобитые враги, и просто жаждущие свой кусок жирного пирога.

Кстати, вообще слабый правитель Мидантии Эвитану выгоден. Если бы не Аравинт… Но кардинал болен, а Мальзери, Гуго и Эрик закусили удила.

У монсеньора Ревинтера просто не было выбора. И времени всё переиграть.

Многих мужчин губят женщины. Константина Кантизина окончательно сгубила помолвка с той, кого он даже никогда не видел.

Значит, Алан по-прежнему будет торчать в Гелиополисе. И любоваться рожами, в которые так и хочется врезать. От души. Но на это монсеньор приказа не давал. И даже дозволения.

Неужели и правда — были те выстрелы в Гуго? Бывшего начальника, нынешнюю ненавистную мразь.

Бесполезные выстрелы. Они с Риккардо рискнули жизнью, а Гуго оклемался. Опять.

У Алана не вышло ничего. Он хотел спасти Эйду. Убить Гуго. Жениться на Ирэн и вырвать из столичной Бездны хоть ее.

И что из этого ему удалось? Осталось только вспоминать серые омуты глаз. И беспокоиться не только за Эйду, но и за смазливую дурочку Ирэн. Кого к ней приставил Ревинтер теперь? Или кто другой — еще чище монсеньора. Ирэн ведь нужна не только ему.

Будет ли этому кому-то жаль ее хоть немного? И как быстро ветреная девица забудет Алана? Так же, как и предыдущих любовников? Сын и отец Тенмары, Алан Эдингем, кто следующий?

Если бы у Алана спросили совета, он предложил бы Риккардо. Этот точно задурит мозги любой красотке. Еще бы!

Алан что, ревнует? Красивую дурочку Ирэн? Значит, точно — сам дурак. Ревновать такую — убьешься. Будешь ходить рогатым — даже если женишься на ней. Девица побывала в постели собственного несостоявшегося свекра. И на верность не способна в принципе.

Написать ей, что ли, письмо? А почему бы и нет? Кому это повредит? Кто попробует шпионить за Аланом — обнаружит сей опус. И честно настрочит хозяину: «Эдингем не ест, не пьет, ночей не спит. Всё страдает по оставленной в Эвитане невесте…»

Как он был бы счастлив и действительно не спал бы ночами — носи его невеста имя Эйда!

«Милая Ирэн, я недавно прочел новый сонет Флавиана. Это очень модный виршеплет… (зачеркнуть виршеплета) поэт. Он будто написан о вас…» Кто, поэт? Ладно, Ирэн такое даже не заметит. Пропускаем. «А когда я смотрю на дивные розы в императорском саду — вспоминаю ваши прекрасные глаза…»

Стоп. У Ирэн глаза — не белые, не алые, не розовые и даже не золотые. А зеленых роз еще не научились выращивать даже в Мидантии.

Ладно, всё равно не поймет. Зато красиво получилось. Ирэн будет в восторге.

«А когда я слышу шум моря — вспоминаю твой дивный голос. И серебристый смех…»

Глава 9

Конец месяца Сердца Лета.

Эвитан, Лютена.

1

Риккардо не является второй день — что само по себе странно. И хотелось бы обрадоваться ослаблению интереса некоего министра финансов к некоей юной фрейлине — она же племянница некоего покойного герцога… Но как подумаешь, что для невнимания тоже есть причины… И серьезные.

И Алисины курицы притихли. А с другой стороны — веселья тут никакого. Балов Ормхеймская Лилия не устраивала и раньше. А теперь — в трауре! — и подавно. Внимания петухов… то есть кавалеров не хватает — вот куры… дамы и соскучились.

Ладно, «илладиец» опять не пришел — уже неплохо. А еще лучше — что больше не появлялся Всеслав.

Плохо лишь одно — от Клода тоже нет вестей. А у Ирии больше нет Алана — прятаться, если близко пройдет некий словеонский князь. Констанса, что ли, с собой таскать — исключительно для этого? Так Соланж не поймет. Не оценит юмор.

В Лютене поэт и так общается с бедняжкой, как с малознакомой дальней родственницей. Но это отнюдь не значит, что и бедняжка столь же легко вырвет из сердца любовь и ревность. Сама Ирия сколько забыть Всеслава не могла? А ведь у нее причины — посерьезнее, чем флирт любимого с другими дамами.

Ну вот что это вообще за штука такая страшная — любовь, а? Р-раз — и ты привязан надолго, если не навек, к кому-то, кто тебя запросто на дух не переносит. И теперь тебе плевать — добр он или зол, благороден или беспринципен. Для всего или почти всего ты найдешь оправдания. Наделишь объект своей нежной и пламенной страсти всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. И даже если вдруг поймешь, что принял ледяной блеск луны за жаркие лучи солнца, — всё равно не враз сумеешь разлюбить.

И где после этого справедливость? Впрочем, если сравнить любовь с неким обрядом венчания на некоем легендарном острове, то «прекраснейшее в подзвездном мире чувство» — еще цветочки. С лепесточками и нежным ароматом. Тут тебя принуждают хотя бы собственные чувства, а не чужая воля.

Хорошо еще, тот жуткий остров — выдумка сочинителей легенд. И будем надеяться — не такая, как оборотни, Призрак Дочери Лорда и еще один пропавший без вести… михаилит.

И хоть убей — из Лютены нужно уезжать. Драпать.

И хоть убей — как оставить здесь одинокую беременную Алису, которой в отсутствие мужа смеет угрожать каждый первый словеонский князь?

Никуда не деться. Даже если в случае чего сама Алиса действительно и пальцем не шевельнет, чтобы спасти Ирию. Или хоть облегчить ее участь.

2

Граф Мальзери не понравился Констансу еще с первого знакомства. И вовсе не по той причине, по какой поэт презирал, к примеру, принца Гуго.

Нет, Валериан Мальзери — аристократ до мозга костей. Один Творец знает, в каком поколении. Утонченнейший патрикий, истинный выходец из Мидантии. В его присутствии застывает кровь в жилах и самый бойкий язык во рту.

Но деваться некуда. Гамэль стал настоящей проблемой. И здесь отец прав: иногда проблемы нужно решать.

Только, увы, не все они поддаются решению. И не во все стоит посвящать отцов. Даже самых понимающих. Иногда стоит рискнуть самому. Чтобы и дальше спокойно писать стихи.

И, похоже, удача поэтов любит. От Гамэля — ни слуху, ни духу. Небось, локти кусает со злости.

И от отца — ни одного тревожного письма. Похоже, всё и впрямь утряслось.

Отвезти в Лютену Соланж с сестрой было несложно. Особенно — в обществе дуэньи. В отличие от большинства сверстников, Констанс с огромным уважением относился к пожилым дамам.

А иногда они и вовсе — истинное спасение для кавалеров. Ни одну девицу не объявят скомпрометированной — если в той же комнате (или карете) пристроилась такая вот милая старушка. Причем неважно, спала бабуля или бодрствовала, хорошая ли у нее память. И вообще — в своем ли она уме. Почтенная родственница присутствовала — значит, ничего предосудительного случиться не могло.

Хуже, что теперь Соланж — в одном доме с обворожительной Ирэн. Увы, Констанс так и не смог забыть свою Даму из Драконьего Замка. И вблизи она не растеряла и тени очарования — скорее, наоборот. А этот пьянящий, едва уловимый флёр тайны… Неужели Констансу впервые в жизни вдруг захотелось ее разгадать?

Даже странно — прежде он так очаровывался лишь дамами старше Ирэн лет на десять, а то и на все пятнадцать. Опытной, расцветшей красотой, таящей десятки страстей.

А тут — такая глубина в девушке столь юных лет. Впрочем, при ее-то полной приключений жизни… На любую зрелую даму хватит.

Соланж — по-прежнему прелестна… и по-прежнему — пресна и скучна, как будущая жизнь с ней. Ее сердечко до самых его глубин принадлежит Констансу, но какое же оно простое и маленькое!

А вот дразняще-ироничная баронесса… Блистательная, остроумная Ирэн! Любовница Анри Тенмара, потом — его отца. И то, и другое слегка затуманено вуалью приличий. Но ведь вуаль всегда больше подчеркивает, чем по-настоящему скрывает… Все знают, но ни у кого нет доказательств. Ни малейших.

Прекрасную Ирэн принимают и будут принимать в свете. Может, она даже сделает блестящую партию. Если найдется смельчак, готовый разделить свое имя с дамой, чья девственность существует лишь официально. Богатого наследства-то Тенмар Ирэн не оставил. У Дамы есть лишь ее приданое (ненамного богаче, чем у Соланж, но и здесь баронесса кузину обошла)… и красота. А с ней Ирэн может составить и состояние. Завести знатнейшего любовника для нее не в новинку. И при этом сохранить репутацию.

Может, пока смельчака-жениха и не найдется. И прекрасная Ирэн и впредь будет шокировать свет дерзкими нарядами и туманной репутацией. И появляться в свете без дуэньи и пожилых родственниц. Пока не выиграла состояние, Например, в карты. В свете всё облачается в драпировку приличий — если очень пожелать. Ирэн пожелает.

Констанс мечтал, жаждал рухнуть к ее ногам. Но не в присутствии же Соланж! Как чудесно проживать в одном доме с воплощенной грезой, какие сладкие мечты вот-вот станут явью! И какая пытка — если за стенкой та, с кем ты флиртовал на глазах у нынешней дамы сердца. Та, кто как назло — в тебя влюбилась.

Но ничего. Скоро всё изменится.

3

Сказано — сделано! Истинный кавалер не колеблется — когда речь идет о даме. Особенно — о столь прекрасной!

Прелестные цветы из сада — свежи, как волнующая красота Ирэн. И восхитительны, как… как та загадка, что уже сегодня Констансу суждено разгадать.

Роз и лилий поэт нарвал целую охапку — сколько получилось унести. И, перевязав всё лентой, закинул за спину. Колет (как и штаны) тут же намок от влажной росы. Ничего — любовь требует жертв. А в комнате Ирэн Констанс, возможно… не так уж долго пробудет одетым.

А теперь — вперед! Точнее, вверх. Ему и прежде доводилось карабкаться на резные балкончики.

В комнате Ирэн царит волнующая тьма. Красавица спит… самое время разбудить страстным поцелуем.

Как легко ее дыхание — ни шороха. Впрочем, разве такие, как Ирэн, могут сопеть носом… или что-нибудь еще вульгарнее?

Констанс неслышно соскользнул с прохладного подоконника. Теперь — прокрасться к кровати… Она вон там — это он помнит. Плох тот влюбленный, что не подготовился заранее. Не успел заглянуть в окно в отсутствие хозяйки комнаты. Ирэн так удачно столь поздно прибывает от кузины Алисы. Вместе с Соланж.

Вон, в лунной полутьме смутно угадывается ложе…

Жаль, из сада не узнать, громко ли здесь скрипят половицы. И почему пол в покоях любимой герцогской… племянницы не застилает пушистый ковер с Востока? Самый дорогущий?

Курок щелкнул совсем близко — чуть не над ухом. Сухо и безжалостно.

Вздрогнув, Констанс потрясенно замер. Воры? Убийцы? Здесь⁈

Люди Гамэля⁈ Окончательно спятившего? Или люди его крысовидной женушки? После смерти поганца Люсьена его родители свихнулись совсем. Не вышло интригами — не погнушаются и убийством.

А в последнее время и впрямь что-то подозрительно затихли.

— Кузен, вы сошли с ума? — в ледяном голосе Дамы из Драконьего Замка — ни намека на кокетство. — Я могла вас пристрелить.

— Ирэн… — Только бы голос не дрогнул. — Позвольте мне зажечь свечу.

— Всё необходимое — прямо перед вами. Слева от изголовья.

Свеча поддалась с третьей попытки. Потому что всё это время чудилось, как дуло пистолета целит в затылок. И противный холодок между лопаток успел расползтись по всему телу. Еще раз смочить спину.

Что может быть глупее и нелепее вспотевшего как мышь кавалера? А страшнее? Мертвый кавалер!

И можно подумать — выстрел в лицо приятнее.

Мрак внезапно отступил.

Нет, красавица успела опустить оружие. Но не выпустить из тонких сильных пальцев. И держит на весу без малейшего труда — одной рукой.

— Вы и в самом деле выстрелили бы, Ирэн? — попытался выдавить улыбку Констанс. Хотя бы натянутую.

— Вы забыли, чья я племянница? — усмехнулась девушка.

Как же ей идет этот открытый алый пеньюар! И… как восхитительно она лишена стыдливости. Соланж бы уже начала прикрываться. И большинство куда менее невинных дам — тоже.

А пистолет в столь прелестных ручках только добавляет очарования! Луна, опасность, красота… полунагая! Тот, кто изобрел пеньюары, тоже понимал толк в легком флёре тайны. А уж это алое кружево…

Невинные девы носят белое или бледно-розовое. Но вот страстные любовницы Драконов…

— Но вы не ответили на вопрос: что вы позабыли в моей спальне… кузен?

Намек на легкое кокетство — едва уловим. Но как же быстро заструилась в жилах кровь! Раза в три. Или в тридцать три.

— Отвечайте. Вы спутали балконы? Спальня Соланж — через две от моей. Хотя должна вам попенять: соблазнять незамужнюю девицу — недостойно благородного кавалера. Если, конечно, вы не лезли в окно с обручальным кольцом в кармане.

Да, недостойно — если речь о глупышке Соланж. Но не о даме, уже знавшей объятия других. Может, не слишком благородных, но вполне галантных кавалеров.

— Поверьте, Ирэн, я не добивался внимания кузины Соланж.

— Неужели я вынуждена заподозрить вас в нежных чувствах к кузине Одетте? — мелодично рассмеялась Ирэн. У нее воистину жемчужный смех! — Или к Ортанс?

— Осмелюсь ли я…

— Нет, не осмелитесь! — Столь внезапная холодность обескуражит кого угодно. Так же мило уже болтали… — Я не думаю, что вы осмелитесь зимой клясться в любви Соланж, а едва на порог весна — лезть в окно к ее кузине.

Да уже лето перевалило на излете! И да — как же это символично. Соланж — ранняя весна, Ирэн — знойное лето…

— С Соланж я был всего лишь галантен, — переборол замешательство Констанс. — Как и положено доброму кузену. В то время как с вами…

— В то время как со мной — нет нужды! — оборвала на полуслове жестокая красавица. — Потому что я не собираюсь с вами кокетничать. Я люблю другого мужчину. Так что вам, Констанс, придется покинуть мою комнату — тем же путем, каким проникли.

— Но, Ирэн… Прошло уже… Ваш возлюбленный вряд ли вернется из Квирины и…

Из двух возлюбленных лучше выбрать помоложе и покрасивее. А то если заявить, что возлюбленный Ирэн скончался у себя в кабинете на семьдесят третьем году жизни… В руке прекрасной дамы — всё еще пистолет. А с полутора шагов не промажет и Соланж. А может, и тетушка Одетта.

— Неважно, в Квирине он, в Мэнде или пиратствует на Элевтерисе! — вновь перебила Ирэн. — И неважно, увижу ли я его вновь. Имейте уважение к истинной любви, Констанс, и покиньте мою спальню.

— Но моя любовь — тоже истинна! — запротестовала раненая душа поэта.

— Уговорили! — вздохнула девушка. — Сейчас я прострелю вам ногу и закричу. Раз уж всё равно мою репутацию вы намерены погубить…

— Ирэн!

— Уходите. Считаю до трех. Раз, два…

Констанс предпочел не медлить. Ночной сад вновь принял влюбленного поэта в мокрые от росы объятия.

Глава 10

Мэнд, Тайран.

1

Кармэн усмехнулась. Почти незаметно.

Сплетни старой дуэньи, до боли серьезное личико графского наследника. А сам граф будто сжевал лимон. И сейчас дожевывает.

Очередной ужин. Очередная будущая прогулка в обществе почтенной старой дамы. И на сей раз кислая мина еще и у гувернера. В этом доме теперь вообще кто-нибудь улыбается? С тех пор, как перестали стесняться гостью. Почти во всём.

Они все приговорены? Кармэн — тоже, но это же не причина заранее себя оплакивать. И из каждой трапезы устраивать собственные поминки.

Алексис бы уже устроил здесь… да хоть что. И вместе с ним Кармэн было бы не так страшно. Она и сама тогда была веселее и отчаяннее.

А Анри обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы вытащить их отсюда. В безопасность. Один раз уже сумел.

— Сеньорита Изабелла опять ужасно себя вела. Просто невыносимо!

Невыносимо — без конца слушать одну и ту же песню. А она не кончается. И не меняется. Всё еще.

— Я настаиваю на наказании.

Может, тот вечер в сумрачном саду Кармэн вообще померещился? И старая садистка просто помешана на розгах?

— Если вы сами, господин граф, не готовы это сделать, поручите гувернеру.

А сама дуэнья станет наблюдать? С плотоядной усмешкой?

— Если хотите, я готова это сделать, — обворожительно (и будем надеяться — в меру сурово) улыбнулась Кармэн. — У меня двое детей и куча воспитанников. В Эвитане я отлично набила руку на розгах.

Не будем порочить дядин Аравинт.

— Только позвольте наедине. Не стоит так позорить молодую девушку.

Если старая курица так уж желает полюбоваться чем подобным — пусть чешет в бордель. И там хорошо приплачивает. В Эвитане таких заведений навалом — вряд ли Мэнд чем-то особо отличается. Тут по слухам при дворе такое веселье творится…

Никого бить Кармэн не собирается, но вот увидеть наконец эту загадочную Изабеллу просто глаза чешутся. Не зря же ее так старательно прячут.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — любезно ответил Его Высочество граф. — Но я остаюсь при прежнем мнении — никаких розог в моем доме.

Будто это не он совсем недавно широким жестом разрешил дуэнье всё, вплоть до кнута.

— Возможно, я могла бы просто поговорить с ней. Я — мать двоих детей, — нахально полезла с непрошенной помощью дважды эмигрантка. С самой скандальной репутацией на обе покинутые страны.

— Я очень признателен вам. — Откуда в его голосе столь искренняя благодарность? Тоже — прирожденный актер? Или отлично вышколенный придворной жизнью? — Но сначала попробую повлиять я. С помощью отцовского авторитета.

На который Изабелла давно уже плевала.

И без того кислые губы старой мегеры свелись в нитку. Поняла, что вожделенное зрелище отменяется.

Хоть бы для приличия притворилась, что довольна. Граф ведь согласился на одно из ее предложений. На менее скандальное.

Неловкое молчание вовремя прервал слуга с поклоном. Как и все в этом доме — скучный и смирившийся с грядущей участью. Очевидно, уволиться отсюда так же сложно, как и удрать. Догонят и вернут. Или отправят в еще более мерзкое место.

Письмо. Хорошо иметь безупречное зрение. Даже отсюда видно королевскую печать. Хозяину дома от хозяина дворца?

Почти угадала. Не хозяину, а гостье. Той самой скандальной эмигрантке. С приглашением (читай: приказом) завтра к обеду явиться на высочайшую аудиенцию.

2

— Матушка, — Виктор склонился над ее рукой.

Иначе нельзя — здесь полно чужих прознатчиков. А еще больше — прознатчиц. В том числе — юных и красивых. Это Кармэн достались граф в годах и наглый гувернер, а за красавца Виктора взялись всерьез.

Сыну не по себе. Это видно только Кармэн или еще и многочисленным шпионам? Особенно юным и красивым?

Творец, есть ли во всём Мэнде хоть одно место, где мать с сыном могут толком поговорить наедине? Если и есть, то уж точно не в доме герцога Валентайна. Не говоря уже о его правящем брате.

Тут за каждой статуей…

Зато здесь цветет и благоухает сад. Может, хоть по дорожкам им позволят прогуляться одним? Хватит эскорта у ворот? И статуй.

— Приветствую вас, сын мой. Как ваше здоровье?

Она слишком многого ждала от этой встречи! И теперь сердце колотится, как безумное. И у Виктора — не меньше.

— Пока еще жив. А у вас, матушка?

— Спасибо, не жалуюсь, — церемонно изрекла мать.

Чьими духами благоухает сын? Тонкий, цветочный, еле уловимый аромат? Кто из дам таким пользуется? Из своих, или Виктор тоже рвался к матери всеми способами?

Правящий герцог внезапно болен, и его сегодня не увидеть. Ни Кармэн и никому другому. Кроме одной-двух доверенных любовниц.

Хорошо это или плохо? Для Кармэн или для шпионов?

— О, Вик. — Эта — одних лет с Виктором. И даже чем-то похожа. Черноволоса, черноглаза. А алый шелк выгодно подчеркивает… всё. Особенно… сверху. — Вы меня познакомите с вашей благородной матерью?

А вот улыбка — мерзейшая. И духи, кстати, не те.

— Знакомлю, — сдержанно оскалился сын. — Моя благородная мать — принцесса Кармэн Ларнуа нир Вальданэ. Баронесса Мишелетта Нирсон, супруга Адама Нирсона, троюродного кузена государя.

Еще одно исконно Мэндское имя. Даже два.

— Вы прекрасно выглядите…

Еще бы добавила: для вашего возраста.

— Но у меня ужасная мигрень. Всё время чувствую духоту.

— Думаю, свежий воздух пойдет вам на пользу, — на лету подхватил сын. — Позвольте сопроводить вас в сад. Там прохладно.

Отпустили их, хвала Творцу, одних. Без Мишелетты. И даже статуи здесь попадаются редко. Им мешают розовые кусты.

Среди деревьев вежливая маска с лица сына слетела. А улыбку стерла боль. Нестерпимая.

— Мама, я не знал, говорить тебе или нет.

Белла⁈ Анри⁈ Нет!..

Сердце провалилось куда-то вниз — сквозь дорожки сада. Ноги подкосились сами, в глазах темнеет…

— Мама, Элгэ больше нет.

Кармэн ощутила себя редкой дрянью. Последней. Потому что первой мыслью стало облегчение. А горе — уже потом.

Потому что мать почти обрадовалась вести, подкосившей ее сына. Лишившей его счастья.

Элгэ… Бедная девочка, такая красивая, такая талантливая… Виктор так ее любил… любит!

Кармэн крепко сжала его руку. Своей теплой — его ледяную. Потому что это он только что потерял одного из самых близких людей. А она — сохранила.

— Ее убили в Эвитане. Сначала силком обвенчали с этим ее кузеном, а потом заявили, что на них напали разбойники. По дороге в поместье. Будто у них там на каждом тракте — по шайке, а эскорт ворон считал. Она умерла, мама! Моя Элгэ умерла!

По его лицу текут слезы. Кто сегодня ночью осушал их поцелуями? Хорошо, что не Мишелетта, но кто?

— Наверняка прирезала этого кузена… а его папаша убил ее! Отец этого предателя Мальзери терпеть не мог и правильно делал!

Могла ли Элгэ убить нелюбимого мужчину, защищая свою честь? Запросто.

Кармэн многажды твердила, что жизнь — дороже. Лучше выжить, чтобы потом отомстить. Лучше лечь в постель с последней свиньей, но спасти себя и родных. Виктор, связавшись в Мэнде неизвестно с кем, явно мать слушал внимательно. Он ведь и Мишелетту терпит. Потому что королевская родственница.

Но сама советчица в юности всадила в ухо Гуго Амерзэну шпильку. И не задумалась, выживет сама после такого или нет.

Впрочем, если бы тогда не всадила и не вырвалась — не выжила бы всё равно.

И всё же — что случилось с Виктором? Кроме смерти Элгэ. Плел какую-то интригу? Или просто поступил как почти любой на его месте? Напился. И затащил в постель первую попавшуюся бабу.

Змеи! Кармэн наконец узнала аромат. Неужели больше было некого? В целом «цветнике», а заодно и при Мэндском дворе не нашлось ни одной дамы свободных нравов? Хоть бы и Мишелетта.

— Виктор, почему Эленита?

Зря вырвалось. Ему и так нелегко.

Он невидяще взглянул на мать. Устало. Всё с той же болью:

— Какая разница? Она или другая — мне уже всё равно.

— Ей — не всё равно.

— Потому я ее и выбрал. Я сейчас не могу быть один, мама. Или свихнусь.

3

Вот и дождалась своего счастья Элен! И как же грустно, что для этого пришлось погибнуть Элгэ… И они все оказались в такой беде!

Ведь смерть может настичь их в любой миг! И когда об этом вспоминаешь — ледяной озноб пробирает насквозь, а чья-то колючая лапа стискивает сердце.

Только бы всё было хорошо! Только бы обошлось! И… только бы Виктор не разлюбил Элен! Это уже будет хуже всего! И так всё вокруг плохо. Больше просто незачем жить.

В мрачном, слишком роскошном дворце Мэндского герцога — страшно и холодно каждый миг! Даже когда любимый рядом. Потому что и он — пленник. И тоже может погибнуть! Как Элгэ. И… как Белла, хоть Кармэн в это и не верит. И хорошо. Иначе Виктор никогда не простил бы Элениту.

Но раньше было просто холодно, а теперь волной кидает из стужи в жар. Ведь только вчера… Да, лишь вчера Виктор пришел к Элен… и остался до утра. Краска заливает всё лицо при одной мысли об… этом. Виктор был здесь, он любит Элен, иначе бы не пришел. И он обязательно вернется!

А если… нет?

Элен то металась из угла в угол в выделенной ей комнате, то бессильно опускалась на кровать. А если опять поселят вместе с суровой графиней? Прежде Элениту пугало одиночество и мрачные тени в углах, но теперь… теперь глазастая соседка станет пыткой хуже любого мэндского ужаса. Потому что Элен живет от встречи до встречи. А иначе — зачем жить вообще? Чтобы просто дрожать взаперти? Ждать смерти? Или вечно страдать в заточении, как несчастные девы из легенд?

Эленита с ногами забралась в кресло — огромное, рассчитанное на рослых, пышных красавиц, вроде герцогини Кармэн. Теперь осталось лишь обнять руками колени, прижать подбородок к груди. И ждать. Как и все эти годы. Только прежде — случайного взгляда Виктора, а теперь…

Только сердце устало ждать. Вот-вот выскочит из груди!

…Виктор пришел, когда часы Главной Башни пробили одиннадцать. Перешагнул порог — и, еще не затворив дверь, заключил в объятия прильнувшую к любимому Элен.

Как же горячо от его рук! И не страшно сгореть дотла. Потому что сначала ты будешь счастлива, а что потом? Оно может не наступить!

Как Элгэ вообще могла флиртовать с другими? Как, любимая Виктором, не превратилась в его покорную рабу? Элен так не сумеет никогда…

4

Небо пылает огнем — жар вот-вот спалит! Но это чудесно — сгореть, чтобы любимому стало теплее…

— Элен… Эленита, проснись.

Это не сон — это его голос! Виктор здесь, рядом. Как прежде в мечтах, а теперь — в почти счастливой реальности!

Горящих небес нет — только полутьма комнаты. И вспыхивает легкий огонек свечи. Колеблется дыханием любимого.

До утра еще далеко — чернота за окном в разгаре. Почему он не спит?

— Вик… что случилось⁈

— Тсс, — любимый прикладывает палец к губам. Чуть поморщившись.

Это Элен виновата — надо было не вскрикивать. Сразу понять, что нельзя поднимать шум. Но Виктор ведь простит ее? Она впредь будет осторожна, очень осторожна!

— Вик… — даже шепот ее слишком громок. И испуган.

Вдруг Виктор…

— Мне нужно сейчас уйти. Но утром я вернусь. — А вот его голос шелестит совсем бесшумно. И так же гаснет свеча. — Слышишь, Эленита? Мне необходимо сейчас уйти, и об этом никто не должен знать.

Он доверяет ей! Потому что любит… Кому верить, если не возлюбленной?

— Ты же знаешь: я сделаю ради тебя всё! — Не задохнуться бы от счастья! — Даже умру, если захочешь…

— Ни за что, моя Эленита. Ни в коем случае. Смертей близких с меня хватит… — горячие губы опалили ее шею.

Он назвал ее близкой!

— Жди. Я вернусь…

Примечания

1

Хэлависа.

Content

Дочь лорда-7. В змеином кубле

Часть 1 Обрыв

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2 Квиринская Бездна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания