АНГЕЛОЧЕК

Корнелл Вулрих

На мне была моя лучшая шляпка, когда я решительно нажала пальцем на кнопку звонка. И лицо было разрисовано ярко, как у индейского воина перед боем. Да: именно как у воина перед боем.

У Руби Роуз Ридинг я появилась во время завтрака, во время ее завтрака, а не моего. В четверть третьего дня. Завтрак же состоял из стакана розовой газированной дряни, салата-латука с помидорами (первое и второе оставались нетронутыми) и полупустой бутылки сельтерской (последнее, видимо, — предмет первой необходимости по пробуждении с похмелья). Под каждым глазом у дамочки болталось по сизому мешку, и их обладательница изучала страничку советов женщине в последнем номере журнала — в поисках способа избавиться от этих синяков перед ночным выходом за парой следующих. Дверь открыла горничная-негритянка и выкатила на меня желтоватые шары.

— Да, мэм, кого вы хотите видеть?

— Уже вижу, — сказала я. — Так что дополнительные вопросы опустим. — И я двинулась к Руби Роуз. — Я — Уиллер. Это имя что-нибудь говорит вам?

— А что, должно?

Она была смугла и саломееподобна. Чувственна. Темная личность. Роковая женщина. В ее глазах я ясно читала его конец. А ведь мне было вовсе не сладко в шестнадцать лет плясать по ночным кабакам, чтобы только спасти его от сиротского приюта или исправительного заведения для малолетних. Не для того я всю свою юность пропрыгала в обсыпанной блестками набедренной повязке, чтобы позволить этой женщине разобрать на части любимое творение рук моих просто из желания посмотреть, как оно устроено.

— Я могу начать разговор при горничной, — сообщила я. — Если вы не возражаете.

Но она, очевидно, возражала. Может быть, имя Мэнди числилось еще и в других платежных ведомостях, кроме ее собственной. Она нашлепнула лист латука себе под левый глаз и возопила:

— За что я вообще плачу тебе деньги?! Пойди пройдись с Фу-Ту пару раз вокруг квартала.

— Уже ходила, — прозвучал штормовой ответ. — И песик вел себя хорошо.

— Значит, сходи еще раз. Наври ему, что уже наступило завтра.

Мэнди ткнула шпильку в нечто на затылке, похожее на рабочую часть швабры, и вышла, неодобрительно тряся головой.

Как только низы общества очистили помещение, я сказала:

— Вы оставите моего брата в покое.

Она закурила сигарету и выпустила дым через ноздри мне в лицо.

— Милашка, в поисках своего братика вы пришли не по тому адресу. И кстати, чисто для полноты информации, в чем я обвиняюсь? В том, что отучила его вытирать нос рукавом или что-нибудь вроде?

— В последнее время он сорил деньгами как сумасшедший. Деньгами, которые происходят не из его зарплаты.

— Тогда откуда же они происходят? — осведомилась она.

— Я еще не выяснила. И, надеюсь, его фирма тоже. — Я резко сбросила скорость и продолжала в замедленном темпе — как бывало, когда я исполняла «Бедную бабочку» для завсегдатаев ресторана. Но такого проникновенного соло не смогли бы из меня выбить и все деньги мира: оно лилось из самой глубины сердца и совершенно бесплатно.

— На нашей улице живет одна девушка. О, внешне ничего особенного. Она убеждена, что двенадцать часов — это самая середина ночи и что детей приносят аисты, но готова в любой момент занять мое место и пойдет с ним даже шустрить по карманам в транспорте. Она обязательно куда-нибудь пристроит Чика, потащит его за собой и никогда не станет мешать с дерьмом. Он просто обыкновенный мужчина и не отличает белого от черного и кларнета от гобоя. Я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как бедная девочка мучается. Пожалейте ее. И его. И меня. Подберите себе парня вашего калибра и вашего круга, кого-нибудь, кто умеет играть в эти игры. Наслаждайтесь ощущением силы, развлекайтесь на здоровье — но не с единственным близким мне человеком!

Она смяла окурок в пепельнице.

— О’кей, трагический монолог завершен? Теперь соизволь убраться отсюда, ты, дешевая актриска, и предоставь мне возможность заняться массажем. — Она прошла к двери и распахнула ее настежь. Ткнула большим пальцем через плечо, указывая направление движения — наподобие постового полицейского на перекрестке. — Мне доводилось слышать о женах, разыгрывающих эту сценку, даже о мамашах. В каком-то кинофильме эту роль взял на себя папашка. Теперь сестрица! — Дама выразительно закатила глаза. — Кто пойдет следующим номером? Завтра припрется бабка, а через неделю — представитель Западной железнодорожной компании. Давай-давай, пошевеливайся! — Она энергично дернула локтем в мою сторону.

Если бы она до меня дотронулась, я, наверно, просто убила бы ее на месте.

— И если я так дурна, то почему бы тебе не обсудить эту тему непосредственно с братцем? — Она сделала паузу и прошипела, перед тем как с треском захлопнуть за мной дверь: — И посмотрим, что у тебя из этого получится!

Она была абсолютно права.

— Чик, — сказала я, — ты не бросишь свою работу и не поедешь в Чикаго с этой женщиной, правда ведь?

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Я нашла твой чемодан, полностью упакованный, когда полезла в шкаф за твоим костюмом, который хотела сдать в чистку.

— Тебе бы сыщиком работать, — сказал он без всякого восторга. — О’кей, — Чик вздохнул. — Раз уж ты все знаешь.

Он вошел в комнату и достал из шкафа чемодан, и продемонстрировал мне его торцовую часть, направляясь к двери. Но я очутилась у двери раньше Чика и въехала сразу в заключительный акт трагедии, и, пропустив все строфы и антистрофы, грянула античным хором. И я выдала мальчику текст по первому классу!

В добрые старые времена в «Эль-Фэе» клиенты проливали бы слезы в кружки с джином и по очереди бегали бы звонить домой своим мамочкам.

— Я ничего не прошу для себя. Я старше тебя, Чик… а если женщина произносит такие слова, значит, она действительно дошла до ручки. Я много чего повидала в жизни, и это «много чего» было малоприятным. Может быть, ты полагаешь, мне было весело каждый день волочиться домой в пять часов утра и знать, что в этой жизни все средства хороши для того, чтобы… для того… О, я и сама иногда не понимала, для чего все эти жертвы: только для того, чтобы ты не стал дешевым праздношатайкой, никчемным бездельником, как все они. Чик, ты всего лишь зеленый паренек двадцати четырех лет от роду. Но для меня солнце восходит над одним твоим плечом и заходит за другим. Мы с маленькой Мэри Аллен всю дорогу болеем за тебя. Как ты можешь поступить с Мэри так, Чик? Только из-за того, что у нее не умопомрачительная внешность и недостаточно ловкие прихваты. Не променивай ее на нечто, от чего потом и бензином не отмоешься!

Но это пение так же не достигло его слуха, как в свое время пение сирен слуха Одиссея.

— Отойди от двери, — сказал он очень тихо. — Я в жизни не поднимал на тебя руку и не хочу делать этого сейчас.

Последнее, что я увидела, — это как он уходил прочь, медленно вытирая руку о бедро, словно стыдясь сотворенного. В другой его руке был чемодан. Я поднялась с пола в дальнем конце коридора, куда он легким толчком отправил меня, и все двоилось и дрожало перед моими глазами, как если бы я смотрела на мир сквозь пленку воды. Я бросилась к распахнутой двери и крикнула:

— Не уходи, Чик! Ты погубишь себя! Не уходи к ней!

Акустика здесь была отличной. Все двери в коридоре разом приоткрылись, и за ними завибрировали навостренные уши.

Он просто замер на какую-то долю секунды, не оборачиваясь ко мне, и желтый свет из шахты лифта облил его с головы до ног.

Потом он поправил шляпу — и нет больше Чика.

В четыре часа утра я все еще сидела, пуская сопли в стакан джина и разговаривала с Чиком через стол — не получая, впрочем, никакого ответа, — когда в дверь позвонили. В какое-то мгновение я решила, что брат вернулся, но за дверью стояли две незнакомые мне личности. Они не попросили позволения войти, а просто по-хозяйски вошли и сунули мне под нос пару удостоверений. Я рискнула проследовать в гостиную за ними. В конце концов, я все-таки там жила.

Ребята прогулялись по комнатам с видом съемщиков, осматривающих будущую квартиру. Мне это не понравилось: сыщики хороши в книгах, которые читаешь на ночь, а не в собственной квартире в четыре часа утра, печального, как сама печаль.

— Три встроенных шкафа, — пояснила я. — И умеренная месячная плата. Я вас не очень задерживаю, джентльмены?

Один из них был красавчиком на манер киношного, то есть умой он лицо как следует и останься при этом последним мужчиной на земле, я, возможно, и сумела бы закрыть глаза на тот факт, что он является псом-ищейкой о двух ногах. У другого же лицо походило на один из тех булыжников, какие выковыривают из мостовой на Девятой авеню, когда прокладывают трамвайные рельсы.

— Вы Джерри Уиллер, — доложил мне первый.

— Я знаю это уже лет двадцать семь, — сказала я. — А каковы причины неожиданного интереса к этой теме?

— Сестра Чика Уиллера, верно? — сказал полицейский с лицом, похожим на булыжник.

— У меня есть брат, и я зову его Чиком, — согласилась я. — Это как-нибудь противоречит закону?

Тот, что помоложе, сказал:

— Не надо так вызывающе. Вы будете беседовать с нами, и с самым довольным видом.

Он уселся в кресло и закинул руки за голову.

— В котором часу ваш брат ушел сегодня вечером из дома?

«Не отвечай на этот вопрос», — шепнул мне внутренний голос, и я сказала:

— Право, не знаю, я не диспетчер на железной дороге.

— Он собирался отправиться в Чикаго с некоей особой по имени Руби Роуз Ридинг, и вы об этом знали, не так ли?

«Я как в воду глядела, — подумала я. — Чик растратил деньги фирмы. Интересно, сколько он взял? Что ж, я могу снова вернуться к работе в каком-нибудь злачном месте. Может быть, мне удастся возместить убыток, выплачивая понемногу каждую неделю». Не без успеха попытавшись сохранить выражение полной невозмутимости на лице, я сказала:

— С чего это он вдруг потащится куда-то за особой с таким именем? Оно звучит, как название лака для ногтей. Выступайте по делу, джентльмены. Что, предполагается, Чик натворил?

— А ничего не предполагается. Все известно наверняка. В восемь пятнадцать он явился в «Алкацар Армз» и задушил Руби Роуз Ридинг. Вот так-то, Ангелочек.

Так я впервые услышала это прозвище. И еще я услышала, как красавчик запротестовал:

— Эй, Колей, зачем так сразу? Она же все-таки женщина.

Но последние слова донеслись до меня уже откуда-то издалека. Я валялась у ног полицейских, уткнувшись носом в ковер.

Красавчик поднял меня и уложил в кресло.

— Не позволяй ей одурачить себя, Верней. Все они разыгрывают этот концертный номер с кувырканиями, — сказал Булыжник и вышел из гостиной в спальню.

Услышав, как он там выдвигает ящики стола и роется в шкафах, я приподнялась на локте и сказала:

— Бернс, он не делал этого! Пожалуйста, поверьте! Хорошо, я знала об этой Руби. Он обожал ее. Именно поэтому он и не мог этого сделать. Разве вы не понимаете? Никто не убивает любимых без всякой причины!

Он как-то непонятно взглянул на меня и пробормотал:

— Но из-за любимых очень легко теряют рассудок. — И, помолчав, продолжал: — Я служу в полиции уже восемь лет. И никогда и никого еще до сих пор улики не прижимали к стенке так безнадежно, как вашего брата. Он появился в фойе «Алкацара» ровно в восемь двенадцать сегодняшнего вечера и спросил у швейцара: «Сколько сейчас времени? Мисс Руби уже отослала багаж вниз? Мы должны успеть к поезду». Да, она отослала багаж вниз, но потом передумала и велела поднять чемоданы обратно в квартиру. Вот вам и мотив. Швейцар позвонил ей и сказал через селектор: «Мистер Уиллер здесь», а она грязно хихикнула и пропела: «Ах, насилу дождалась».

Итак, в восемь часов тринадцать минут мисс Ридинг была еще жива. Ваш брат отправился наверх и приблизительно через полминуты, то есть — как только он достиг ее квартиры, оттуда раздались бешеные звонки швейцару. На крики швейцара по селектору никто не ответил, так что он понесся наверх и застал вашего брата стоящим на коленях над мертвой Ридинг и трясущим ее за плечи. В восемь часов пятнадцать минут. Как, по-вашему, это выглядит — как случайное совпадение или как уже закрытое дело?

— Откуда вы знаете, что в квартире не находился еще кто-то, кто задушил хозяйку перед самым появлением Чика? Так наверняка и было!

— За что, как вы полагаете, швейцар получает свои семьдесят пять в месяц? Кроме вашего брата вчера к Руби Ридинг приходили только вы — в три часа дня, за пять часов до убийства. Женщина была мертва всего пятнадцать — двадцать минут, как к месту преступления подъехал медицинский эксперт.

— А Чик признается, что это сделал он?

— Если бы вы прослужили в полиции столько, сколько прослужил я, вы бы отсылали на консультацию к психиатру всех признающихся в содеянном. О нет! Конечно же, он не признался. Ваш брат уверяет, что стоял над женщиной на коленях и тряс ее, пытаясь привести в чувство.

Я вздохнула поглубже и сказала:

— Позвольте мне глотнуть джина. Благодарю.

Опустив стакан, я взглянула прямо в глаза красавчику:

— Хорошо, это сделала я! Ну, как вам это нравится? Я умоляла Чика не бросать жизнь под ноги этой женщине. И когда он все-таки ушел, я рванула в «Алкацар» на такси, прибыла туда первой и дала Руби последний шанс отказаться от брата. Она этим шансом не воспользовалась. Дамочка была вся мягкая и рыхлая, и я просто схватила ее за горло и сдавила посильнее.

— А швейцар? — улыбаясь, спросил он.

— Когда я подошла, швейцар стоял ко мне спиной, помогая кому-то садиться в такси. А от Руби я спускалась по лестнице. Когда Чик звонил из квартиры и швейцар оставил свой пост, я спокойно вышла на улицу. Это уже был пустяк.

Его улыбка превратилась в ухмылку.

— Что ж, если вы ее убили, значит, вы ее убили. — И красавчик крикнул: — Эй, Колей, она говорит, что сама убила мисс Ридинг!

В гостиной появился Колей, раздраженно махнул рукой в мою сторону и сказал:

— Пошли отсюда. Здесь больше нечего делать.

Он открыл дверь и вышел в холл.

— Послушайте, — возмутилась я, — вы что, не собираетесь забирать меня с собой? Не собираетесь арестовать меня и отпустить Чика?

— Какого черта ей надо? — донеслось из холла.

Поднимаясь, чтобы последовать за коллегой, Бернс небрежно поинтересовался:

— А что было надето на Руби, когда вы убивали ее?

Я тяжело сглотнула и сделала еще одну попытку:

— Ну… я… я была слишком возбуждена, чтобы запомнить цвета одежды и прочее. Но она была в пальто и шляпе, готовая к выходу.

Красавчик обернулся у самой двери и взглянул на меня, улыбаясь сочувственно, вроде как понимающе.

— Конечно, — мягко подтвердил он. — Полагаю, она сняла их после того, как обнаружила, что уже мертва и, значит, никуда поехать не может. На убитой была надета пижама. Напиши нам на эту тему длинное милое письмецо завтра, Ангелочек. Мы еще увидимся на суде, несомненно.

У моего локтя стояла стеклянная сигаретница. В слепой ярости я схватила ее.

— Ты, поганая низкопробная ищейка! Все вынюхиваешь, и выслеживаешь, и отправляешь невинных людей за решетку! Убирайся отсюда! Надеюсь никогда больше не увидеть твоей наглой физиономии!

Сигаретница пролетела мимо цели и разбилась о косяк двери рядом с головой красавчика. Он не стал дергаться, вообще даже не вздрогнул — и это мне понравилось, хоть я и была в совершенном бешенстве. Он просто протяжно свистнул:

— В конце концов, может быть, это действительно сделала ты. Может быть, я просто недооцениваю тебя.

Он слегка коснулся шляпы и вышел, прикрыв за собой дверь.

В зале судебного заседания было так неестественно тихо, что частый стук моего сердца звучал, как громовое тиканье дешевого будильника. И я все время удивлялась тому, что меня не выгоняют за нарушение тишины в общественном месте. О стекло ближайшего ко мне окна с громким жужжанием билась большая синяя муха. Бесшумно, как привидения, в зал вошли присяжные и разместились в отведенной для них ложе с двумя рядами стульев. В тишине слышалось лишь легкое шуршание их одежд, когда они усаживались. Я вспоминала Инквизицию и не понимала, почему на головах присяжных нет черных капюшонов.

— Прошу старшину присяжных встать!

Я опустила руки и судорожно вцепилась в края сиденья. Мой носовой платок упал на пол, сидящий рядом мужчина поднял его и подал мне. Я попыталась поблагодарить его, но была не в состоянии открыть рот.

— Господа присяжные, вынесли ли вы свое решение?

«Чик просто ничего не услышит, — подумала я, — если мое сердце наконец не заглохнет». Оно продолжало грохотать со страшной силой.

— Да, мы вынесли решение, Ваша Честь.

— И каково оно?

Грохот разом смолк: теперь сердце вообще не билось. Даже муха перестала жужжать. И все движение в мире прекратилось на какой-то миг.

— Мы признали подсудимого виновным в предумышленном убийстве.

Какая-то женщина истерически провизжала: «Нет!» Должно быть, это была я, потому что головы всех присутствующих повернулись в мою сторону. Не помню, как я очутилась в коридоре, и около меня толпились незнакомые люди, и все вокруг я видела, как в тумане. Чей-то голос произнес: «Расступитесь, дайте ей свежего воздуха». А другой голос объяснил: «Это его сестра. Она несколькими днями раньше давала показания по делу». В ноздри ударил резкий запах нашатыря. И снова раздался первый голос: «Ее нужно отвезти домой. Кто-нибудь знает, где она живет?»

— Я знаю, где она живет. Я позабочусь о ней.

Кто-то обнял меня за талию, подвел к дребезжащему лифту, вывел на улицу из здания суда и сел рядом со мной в такси. Я присмотрелась — это был тот самый сыщик, Бернс. Я забилась в угол, подняла ноги на сиденье и попыталась ими выпихнуть красавчика из машины.

— Убирайся отсюда, дьявол проклятый! Ты засудил невиновного, грязный мясник!

— Ну что за девушка, — добродушно удивился он. — Вижу, тебе уже стало получше.

Он назвал таксисту старый адрес, по которому мы с Чиком проживали. Машина тронулась, и у меня больше не было сил выталкивать спутника — я была слишком слаба даже для того, чтобы продолжать драться.

— Не туда, — угрюмо сказала я. — Я торчу сейчас в дешевых меблирашках на Второй авеню. Я заложила в ломбард все, что имела, кроме рубца от прививки. Каким образом, вы полагаете, мне удалось нанять Шлезингера для Чика? И пользы от него оказалось — больше некуда! Защита с треском провалилась.

— Не вините адвоката, — сказал Бернс. — С таким делом не справился бы и сам Дэрроу. Единственное, что требовалось от Шлезингера — это попытаться смягчить формулировку обвинения до убийства со смягчающими обстоятельствами. Тогда дело еще можно было бы спасти. Но адвокат совершил крупную тактическую ошибку.

— Нет! — завопила я. — Он так и предлагал поступить, но ни я, ни Чик и слышать об этом не хотели! Почему адвокат должен смягчать формулировку до чего бы там ни было — пусть даже до кражи со взломом, — если Чик невиновен?! Эти увертки нужны действительно виновному! А Чик не заслужил и получаса тюремного заключения! Почему он должен врать и соглашаться на двадцать лет тюрьмы? Он и пальцем не тронул эту Ридинг.

— Одиннадцать миллионов жителей великого штата Нью-Йорк считают, что очень даже тронул.

Я вышла из такси и направилась к замызганной темной парадной, зажатой между гастрономическим магазином и китайской прачечной.

— И не ходи за мной. — Я плюнула через плечо в сторону красавчика. — Будь я мужчиной, я бы повалила тебя на землю и вышибла из тебя дух.

Но Бернс все-таки поперся за мной, и наверху закрыл за собой дверь, и отодвинул меня в сторону, чтобы пройти в гостиную.

— Ты нуждаешься в помощи, Ангелочек, — сказал он. — Я просто-таки умоляю тебя принять ее от меня.

— О! Неужели ты собираешься укусить кормящую тебя руку и заделаться обманщиком, презренным ренегатом?

— Нет, — сказал он. — Нет! — И так это вытянул ко мне руки, словно просил о чем-то. — Убеди меня, а? — Он действительно умолял. — Убеди меня в его невиновности, и я буду землю носом рыть, чтобы только помочь тебе. Я твоего брата не сажал. Я приехал к месту происшествия по приказу начальства после звонка патрульного полицейского, допросил Чика, отдал его под стражу. Ты слышала мои показания на суде. Разве я хоть в малой степени исказил факты? Я рассказал лишь о том, что увидел собственными глазами по прибытии в квартиру Ридинг. Не ставь мне это в вину, Ангелочек. Докажи мне… убеди меня в том, что он не убивал, — и я твой со всеми потрохами.

— С чего бы это вдруг? — цинично поинтересовалась я. — Откуда это неожиданное стремление искупить содеянное зло?

Он открыл дверь, собираясь уходить, и сказал:

— Поглядывай изредка в зеркало — и поймешь откуда. Ты всегда можешь найти меня на Центральной. Ник Бернс.

Он неуверенно протянул мне руку, очевидно, ожидая, что я оттолкну ее в сторону.

Но вместо этого я пожала ее:

— О’кей, фараон несчастный, — я устало вздохнула. — Не винить же тебя за то, что ты работаешь в полиции. Вероятно, лучшего занятия ты себе просто не представляешь. Перед тем как уйти, дай-ка мне адрес той горничной, Мэнди Лерой. Подозреваю, она говорит не все, что знает.

— В тот день она ушла домой в пять часов. Чем она может помочь тебе?

— Бьюсь об заклад, ее хорошо подмазали, чтобы она попридержала одно имя, фигурирующее в этой истории. Ее могло и не быть на месте преступления, но она наверняка знала, кого можно было там ожидать. Может быть, именно горничная и предупредила этого человека, что Руби Роуз собирается его бросить. Только женщина может раскусить женщину.

— Ты бы поостереглась ходить туда одна, — предупредил меня Бернс. Он вытащил из кармана записную книжку. — Вот, Сто Восемнадцатая, Ленокс.

Я быстро записала адрес.

— Если Мэнди за молчание заплатили — как ты подозреваешь, то каким образом ты собираешься восстановить ее память? Это потребует больших денег… — Он порылся в кармане, поглядывая на меня как будто испуганно, наконец вытащил что-то и торопливо сунул в бюро так, чтобы я не успела разглядеть предмет. — Попытай счастья с этим. Используй везде, где только можно. А заодно попытайся и припугнуть малость: может сработает.

Я бросилась к бюро, а Бернс поспешно улизнул из квартиры, большой трус. Полторы сотни долларов. Я выбежала на лестничную площадку за красавчиком.

— Эй! — крикнула я, перегибаясь через перила. — Ты женат или что-нибудь вроде?

— Нет! — отозвался он. — Но я всегда могу исправить это упущение при необходимости.

Я вернулась в свою крысиную нору.

— Болван несчастный! — с чувством произнесла я.

В зале суда, где Чику объявили смертный приговор, я не плакала. Но сейчас глаза мои были на мокром месте.

— Мэнди здесь больше не живет, — сообщил мне темнокожий привратник в многоквартирном доме на Сто Восемнадцатой.

— А куда она переехала? И только не заливайте мне, что вы не знаете: этот номер у вас не пройдет.

— Она переехала в страшно респектабельный район, на Эджекомб-авеню. Совершенно неожиданно и по непонятным причинам.

Эджекомб-авеню — это центральная улица в процветающем районе темнокожих. На суде Мэнди обронила (хотя никто ее об этом не спрашивал), что покойная хозяйка задолжала ей за два месяца. Тем не менее она перебирается на Золотой Берег цветных, в самое его сердце. Неплохо.

Эджекомб-авеню — улица, которая вполне может украсить любой нормальный город. Здесь перед каждым опрятным жилым домом стоит пара сверкающих личных автомобилей. Подойдя к дому по названному привратником адресу, я сначала решила, что там справляют новоселье. Изнутри доносилось пение, похожее на религиозные гимны, сопровождающие собрание членов секты.

Дверь открыла толстая пожилая негритянка в черном шелковом платье. По щекам ее струились слезы.

— Я ее мать, золотко, — мягко ответила женщина на мой вопрос. — Ты пришла в час скорби. Мою овечку сбила машина на улице, прямо около этого дома, только вчера, на первый же день после нашего переезда! Она умерла, золотко. Бог дал, Бог взял.

Я призадумалась.

Почему машина сбила именно Мэнди, имевшую в своих руках ключ к раскрытию убийства Ридинг? Почему именно ее — а никого другого?

— А как это случилось? Вам не рассказывали?

— Двое белых в машине, — запричитала старая негритянка. — И сбили ее как будто нарочно. Соседи сказали, что овечка моя шла себе по тротуару, даже и не рядом с обочиной. А машина выехала на тротуар, прямо за ней, сбила на всей скорости мою бедную девочку, а потом снова свернула на проезжую часть — только ее и видали.

«Девушку убрали, как важного свидетеля — это так же точно, как то, что я появилась на этот свет, — говорила я про себя, возвращаясь с Эджекомб-авеню. — Сначала ее подкупили, а после суда на всякий случай убрали».

За всем этим стояла какая-то крупная фигура. А что я имела в своем распоряжении для борьбы с могучим врагом? Одолженные полторы сотни, предложение помощи от чувствительного полицейского и свое лицо.

Я обошла дом, в котором жила Руби Роуз, и попытала счастья у швейцара.

— Что, Чарли Бейкер не приходит раньше шести часов? — поинтересовалась я. — Где он живет? Мне надо поговорить с ним.

— Чарли Бейкер здесь вообще больше не появится. Он уволился с работы, как только эта, — швейцар указал взглядом на потолок, — кутерьма наверху улеглась и ему не нужно было больше появляться в суде.

— А где он работает сейчас?

— Он нигде не работает, леди. Ему теперь незачем. Насколько я понял, у него умер родственник в Англии и оставил ему какое-то наследство. Так что, Чарли с женой и тремя детьми уехали жить в Англию.

Значит, ему тоже хорошо заплатили. Казалось я вышла в бой против самой Уолл-стрит. Ничего удивительного, что судебное разбирательство прошло без сучка без задоринки. Ничего удивительного, что даже такой блестящий адвокат, как Шлезингер, не смог сдвинуть дела с мертвой точки ни на волосок.

— Но еще не все потеряно, — говорила я себе, сидя в своей комнатушке на Второй авеню. — У меня еще есть мое лицо, которое может сгодиться на что-нибудь. Знать бы только, куда его сунуть и перед кем выставить.

Вечером заглянул Бернс — узнать как дела.

— Вот твои полторы сотни, — горько сказала я ему. — Куда я ни ткнусь — всюду передо мной оказывается каменная стена. Но разве можно посчитать простым совпадением, что в тот самый момент, когда дело оказывается в шляпе, оба главных свидетеля убираются за пределы досягаемости — один в Англию, якобы после смерти богатого родственника, другой же — на небеса, в результате дорожно-транспортного происшествия?

— Ты начинаешь убеждать меня. Все это попахивает грязной игрой.

Я шлепнулась на пол (в моем хозяйстве был только один стул) и захватила полунельсоном собственные лодыжки.

— Смотри, тут вырисовывается следующая картина. Ридинг убил ее прежний любовник. Мэнди и Бейкер назвали множество разных имен, кроме одного, главного в этом деле. Механика вашей работы меня мало интересует, но, полагаю, установить, что фигурирующие в показаниях свидетелей имена для следствия совершенно бесполезны, было достаточно легко и просто — даже для тебя.

— Благодарю, — сказал Бернс.

— Меня кто-то водит за нос. Я словно стою у края провала и не могу перепрыгнуть на ту сторону. А окажись я на другой стороне, у меня появилась бы прекрасная возможность сориентироваться. Но я должна попытаться, должна.

Бернс рассеянно вытащил из кармана свернутую трубочкой газету и похлопал ею себя по ноге.

— Это нелегкое дельце, малыш.

— Я его обстряпаю, — заверила я. — Нужный мне человек находится в этом городе. И я тоже нахожусь в этом городе. И я найду способ вступить с ним в контакт, хотя бы мне пришлось обратиться за помощью к планшетке для спиритических сеансов.

— Но в твоем распоряжении не вечность, — заметил Бернс. — Приговор назначен к исполнению в последнюю среду зимы. — Он открыл дверь и сообщил напоследок в свойственной ему небрежно-спокойной манере: — Я играю на твоей стороне.

Он оставил на стуле свою газету. Я села и развернула ее. Читать я не собиралась — просто хотела подумать, отгородившись от всего мира. И вдруг я увидела знакомое имя. Последние несколько недель это имя постоянно склоняли в печати, но на сей раз оно упоминалось в неожиданном контексте. В самом углу газетного листа было напечатано небольшое объявление:

АУКЦИОННЫЕ ТОРГИ

Ювелирные изделия, личные вещи и мебель,

принадлежавшие ныне покойной

РУБИ РОУЗ РИДИНГ.

Монарх Гэлериз, суббота, после 12.00

Я прыгнула к окну, с грохотом распахнула его и свесилась по пояс на улицу. Он как раз выходил из дверей парадной.

— Бернс! — завопила я во все горло. — Эй! Бернс! Тащи назад свои сто пятьдесят! Я передумала!

Зал был набит до отказа коллекционерами антиквариата, завсегдатаями распродаж и, вероятно, профессиональными перекупщиками, хотя формально их присутствие на торгах не допускается. Под потолком сверкало две дюжины стоваттовых бело-голубых ламп, и их ослепительный свет резал глаза почище полуденного солнца на пляже в летний день.

Я пришла на аукцион рано и заняла место во втором ряду с краю. Меня не интересовали бриллианты и меха покойной — и прочая дребедень. Я надеялась, что на торгах всплывет нечто, могущее оказаться для меня чем-то вроде ключа к тайне — но что именно это будет, я совершенно не представляла. Может, какая-нибудь надпись на сигаретнице… Я прекрасно понимала, насколько ничтожны шансы на успех. Полиция весьма усердно перетрясла все вещи покойной — и все найденное имело для следствия значения не больше, чем пара сломанных шпилек. В этом смысле Руби была не простой штучкой и мало чего оставила после смерти. Все счета были выписаны только на ее имя; плату за аренду она вносила только своими личными чеками, и деньги в банк клала всегда сама. Чем она зарабатывала себе на жизнь, так и осталось неизвестным. Не иначе как брала стирку на дом.

Торги начались с распродажи всякой мелочи — очевидно, чтобы разогреть посетителей. Миленький шейкер с мелодией, ручное зеркальце с подсветкой, модель корабля и прочая дребедень. Затем перешли к одежде покойной, и женская часть аудитории принялась ахать и охать и брызгать слюной. По виду большинства женщин было понятно, что они впервые в жизни подошли так близко к настоящему пороку — торгуясь за его поношенные одежды.

Следующим номером была мебель, и теперь в ход пошли нешуточные деньги. Потом настала очередь камешков, и все приседали от восторга и говорили благоговейным шепотом. С последним брюлликом торги подошли к концу и продавать больше было нечего, кроме шкатулки красного дерева, в которой покойная хранила драгоценности. Эта шкатулка — глубиной десять-двенадцать дюймов, с золочеными замочком и ключиком — явно не представляла ни малейшей ценности. Но если вы полагаете, что аукционист упустит случай продать хоть самую мелкую мелочь, значит, вы не знаете наших аукционистов.

— Сколько вы можете предложить за эту вещицу? — почти извиняющимся тоном спросил он. — Очаровательная шкатулочка для хранения безделушек или старых любовных писем — прекрасный подарок жене, возлюбленной или матери. — Аукционист постучал костяшками пальцев по крышке, откинул ее и поднял шкатулку над головой, демонстрируя присутствующим сатиновую подкладку. Коробочка была пуста, как шляпа водевильного фокусника. — Я слышал «пятьдесят центов»?

Большинство людей уже поднимались с мест и расходились. Броско и безвкусно одетый паренек, сидевший в противоположном конце моего же ряда сказал:

— Вы слышали «доллар».

Я посмотрела на парня, потом на шкатулку. «Если ты хочешь ее купить, значит, я тоже хочу, — внезапно решила я. — Паренек разбухает, как будто он один может позволить себе подарить незамысловатую деревянную шкатулку, вроде этой, своей знакомой женщине».

Я открыла рот впервые с того времени, как пришла сюда:

— Вы слышали «доллар с четвертью».

— Полтора.

— Два доллара.

— Пять. — И по тому, как решительно произнес паренек это слово, стало ясно, что отступать он не намерен.

Никогда еще в жизни на меня не снисходило столь сильного озарения. И теперь я непременно хотела заполучить шкатулку; я нутром чувствовала, что она окажется мне полезной. Может быть, эта разряженная обезьяна сама подарила шкатулку Руби — или, может Бернсу удастся проследить, где вещица была куплена и кому принадлежала раньше…

— Семь пятьдесят.

— Десять.

— Двенадцать.

Аукционист был на седьмом небе от счастья.

«Ты выдаешь себя, приятель! Выдаешь себя с головой!» — мысленно предупредила я своего соперника.

Мы смерили друг друга оценивающими взглядами. Если он и выдавал себя с головой, то я, несомненно, делала то же самое. Паренек враждебно прищурил холодные змеиные глаза, словно говоря: «Куда ты лезешь?», и неприятный холодок пробежал у меня по спине, хоть в зале и было очень жарко под всеми этими сияющими юпитерами.

— Двадцать пять долларов, — непреклонным тоном сказал он.

«Я куплю эту вещь, — подумала я, — даже если мне придется истратить все деньги Бернса до последнего цента».

— Тридцать.

После этого, к моему удивлению, паренек поднялся с места, раздраженно махнул рукой и пошел прочь.

Появившись через пять минут на улице с завернутой в бумагу шкатулкой под мышкой, в нескольких ярдах от выхода я увидела своего соперника, сидящего с еще одним человеком в сверкающем новеньком броневичке. «Ага, меня собираются проследить до дома, — сказала я себе. — Чтобы выяснить, кто я такая!»

Это меня нисколько не взволновало: во избежание лишней шумихи во время судебного процесса по делу Чика я снимала квартиру под своим старым сценическим именем Душечка Себастьян (мое представление о классном псевдониме в шестнадцать лет).

Я повернулась, пошла в противоположном направлении и на ближайшем перекрестке нырнула в метро — лучший выход из положения, когда тебя преследуют на машине. Насколько я могла судить, никто за мной не увязался.

Вернувшись домой, я осторожно понаблюдала за улицей, чуть отодвинув краешек занавески: никто поблизости не останавливался, окна не разглядывал и никак иначе не проявлял интереса к дому. А если бы у меня на хвосте сидел этот пестро разряженный паренек, то стук его подков был бы слышен аж за квартал отсюда. Я вернулась к завернутой в бумагу шкатулке и разорвала веревочку.

Стук Бернса в мою дверь в пять часов вечера того же дня походил на тревожную барабанную дробь.

— Бог мой, как долго ты добирался! — выпалила я. — Я звонила тебе уже три раза!

— Но, милая леди, — запротестовал он, — я был занят и вернулся в управление только десять минут назад. Слушай, ну и страху же ты на меня нагнала!

Я не стала умолять Бернса поведать о причинах его беспокойства обо мне: ему могло прийти в голову ответить честно.

— Ну что ж, — сказала я, передавая Нику шкатулку красного дерева, — я нашла его.

— Кого?

— Того малого, за которого отдувается Чик.

Бернс открыл шкатулку и заглянул внутрь.

— Чье это?

— Ее. На меня снизошло озарение, и я купила эту вещицу. Должно быть, на него тоже снизошло озарение, верней, на его подручного — это наверняка был его подручный, потому что сам он не стал бы показываться на людях. Сунь палец под замочек. Нет, не сюда, ниже — и нажми посильнее.

Что-то щелкнуло и сатиновое донышко откинулось на невидимых петлях.

— Двойное дно, да?

— Ты не комментируй очевидное, а прочитай лучше верхнее письмо вслух. Последнее письмо, которое она получила — в тот самый день, когда все и произошло.

— «Знаешь ли, детка, — прочитал Бернс, — я слишком привязан к тебе, чтобы позволить тебе уйти от меня. А если когда-нибудь ты попытаешься порвать со мной, я сначала тебя убью, а уж потом ты сможешь отправляться на все четыре стороны. Мне сообщили, что в последнее время ты уделяешь слишком много внимания какому-то сопляку. Послушай, детка, ему же будет лучше — да и тебе тоже, — если, вернувшись послезавтра, я обнаружу, что все это не соответствует истине и мои мальчики просто пошутили. Они любят иногда разыграть меня, чтобы посмотреть, куплюсь я или нет на их басни».

— Он намеренно вводит ее в заблуждение, — указала я. — Он вернулся на следующий день, а не «послезавтра» — и поймал ее готовой к отъезду.

— Мильт, — прочитал Бернс подпись внизу листа. Потом поднял на меня взгляд, но увидел меня не сразу.

— Мильтис, конечно, — сказала я. — Король ночных клубов, грек по национальности. Мильтон, как сам он себя называет. Его на Бродвее каждая собака знает. Тем не менее заметь, его имя ни разу не упомянули в суде. Ни шепоточка — с начала и до конца! Это и есть то имя, которого не хватало в следствии.

— Да, похоже на то, — нерешительно произнес Бернс. — Но тут вот что кажется странным: Руби Ридинг была дамочка себе на уме. Зачем бы ей отбрасывать сочный банан и вцепляться в никчемную кожуру? Другими словами, Мильтон ворочает миллионами, а у твоего брата не хватает и на трамвайный билет…

— Но Мильтон ее заклеймил…

— Конечно, но…

— Нет, я говорю не фигурально. Он заклеймил ее буквально, физически. Об этом упоминается в одном из писем. Заключение медицинской экспертизы тоже подтверждает этот факт. Только эксперты посчитали клеймо шрамом, оставшимся после какой-то операции или следом от ожога. Ну а когда мужчина ведет себя таким образом, то любая попробует поискать счастья на стороне — и Чик для мисс Ридинг оказался настоящей находкой. Клеймение, вероятно, не самое худшее в этой истории. Всем прекрасно известно, что Мильтон скверно обращается со своими женщинами.

— Хорошо, детка, — сказал Бернс. — Но я должен сообщить тебе неприятную вещь. Эта улика не достаточно веска, чтобы отменить решение суда и начать новое судебное расследование. Толковый адвокат в один момент развеет по ветру всю эту пачку писем. Страстный греческий темперамент и все такое прочее. Ты помнишь, как Шлезингер еле-еле вытащил из Мэнди показания о том, что и прежде кое-кто угрожал Руби из ревности. Была ли какая-нибудь польза от этих показаний?

— А, это о том парне, Мак-Койе. Но Мильтис не такой человек, чтобы бросаться словами, он свою угрозу исполнил.

— Детка, ты говоришь это мне, и я охотно тебе верю. Но суд присяжных — это совсем другое дело.

Я сунула ему письма.

— Все равно, ты переснимешь их все до единого и положишь на хранение в какое-нибудь сухое теплое местечко. А я попытаюсь раздобыть для суда что-нибудь более убедительное, если дело стало за этим. Какими клубами владеет Мильтис?

— Какими клубами? Ну там, «Хеллз Беллз»… — Ник внезапно смолк и взглянул на меня. — Ты туда не полезешь.

— Еще одно слово и… — промурлыкала я, закрывая за ним дверь.

— Немного повыше, — сказал администратор клуба. — И не стесняйтесь, мы все это видели не раз.

Я приподняла юбку еще выше.

— Если вы хотите измерить длину моего шва от аппендикса, так и скажите. Тогда мне будет проще обнажаться в другом направлении — сверху вниз. Я просто пою и танцую. Я не принимаю душ перед публикой.

— Мне нравятся такие смелые, — он одобрительно кивнул своему подпевале и обратился к пианисту: — Сбацай ей, Майк.

— «Тот, которого полюблю», — сказала я. — Репертуар у меня несколько устарел, я его давно не обновляла.

«И он будет смел и силен

Тот, которого полюблю…»

— Ничего голосок, — сказал администратор. — А теперь что-нибудь танцевальное для нее, Майк.

— Что ты тратишь время попусту? — раздраженно осведомился Майк. — Да будь она полностью парализована и имей голос, как у старой жабы, — у тебя что, глаз нет, что ли? Посмотри на ее лицо.

— Вы приняты, — сказал администратор. — Тридцать пять — и раздобудьте себе тексты современных шлягеров. Приходите к восьми и поройтесь в тряпках в костюмерной. Ваше имя?

— Пишите на афишах «Ангелочек», — сказала я. — И велите вашему осветителю дать на меня желтый луч. Клиенты начинают срывать висячие замки со своих бумажников, когда я появляюсь на сцене в желтом луче.

Администратор покачал головой почти горестно.

— Держись за свое личико, детка. Оно ведь не вечно.

Когда я вернулась домой, Бернс подпирал плечом запертую дверь моей квартиры.

— Вот твои письма. Я спрятал фотокопии в надежном месте. Ты куда исчезла?

— Я получила место в «Хеллз Беллз». Я намерена добраться до этого парня и крепко прихватить его. Если доказательства можно достать только таким путем — значит, я пойду таким путем. В конце концов, если он был привязан к Ридинг, то у меня он будет вышивать гладью меньше чем через две недели. Чем я хуже нее? А ты в это дело не суйся. Кто-нибудь может знать тебя в лицо, и ты только испортишь всю игру.

— Пожалуйста, будь осторожней, Ангелочек. Это опасная затея, а Мильтон совсем не дурак. Если я срочно понадоблюсь тебе, ты знаешь, где меня искать. Я готов помочь тебе в любую минуту.

Я прошла в квартиру и сунула письма обратно под фальшивое дно шкатулки. У меня было подозрение, что в очень скором времени ко мне пожалует посетитель, и я не собиралась раскрывать свои карты.

Я поставила шкатулку на туалетный столик, бросив в нее несколько шпилек и стеклянные бусы.

И как раз вовремя. Через десять минут раздался стук в дверь. Я его ожидала, но не так скоро. За дверью стоял мой соперник с аукциона, как всегда, в немыслимо ярких одеждах (он переменил цвета, но на этом дело и кончилось).

— Мисс Себастьян, не так ли? — сказал он. — Я бы очень хотел купить шкатулку, которую вы приобрели на аукционе.

— Я заметила это сегодня утром.

Он подошел к туалетному столику и мельком заглянул в шкатулку.

— И вам она понадобилась лишь только для того, чтобы держать в ней подобный хлам?

— А что вы, собственно, ожидали обнаружить? Бриллиант «Кохинор»?

— Вы как будто были готовы купить вещицу любой ценой.

— Я легко теряю голову на аукционах. Но, если уж на то пошло, вы и сами были согласны отвалить за нее кучу денег.

— Я и сейчас согласен. — Он взял шкатулку, высыпал из нее мои побрякушки, сунул ее под мышку и положил что-то на туалетный столик. — Вот вам сотня. Купите себе что-нибудь поприличнее.

Выглянув в окно, я пронаблюдала, как броневик отъехал от дома.

— Ты немножко припоздал, приятель. Кошку выпустили из мешка — и бульдог наверняка погонится за ней.

Серебряное платье облегало меня, как мокрый компресс. Наряд из тех, что являются причинами разводов. Администратор поймал меня в коридоре и отвел в сторону.

— Вы заметили человека за первым столиком у края сцены? Вы знаете, кто это такой?

Стала бы я так усиленно вертеться в той части сцены и посылать в ту сторону самые ослепительные свои улыбки, если бы не знала!

— Нет. — Я сделала круглые глаза. — А кто он такой?

— Мильтон. Владелец нашего заведения. Я сообщаю это вам вот почему: он вас ждет за столиком с бутылкой шампанского прямо сейчас. Пойдемте.

Мы прошли в зал.

— Это Ангелочек, мистер Мильтон, — представил меня администратор. — Она не назвала нам своего настоящего имени — просто вошла в клуб со стороны Пятьдесят Второй в прошлый вторник.

— А я только сегодня собрался заглянуть сюда! — Мильтон рассмеялся. — Сколько вы ей платите, Бержер? — И прежде чем администратор успел открыть рот, приказал: — Утройте плату! А теперь оставьте нас.

Ночь шла своим чередом. Мильтон посмотрел на меня и вдруг поднял руки, как бы пытаясь защитить глаза от ослепительно яркого света.

— Отвернись! На тебя больно смотреть!

Я чуть заметно улыбнулась и достала свое зеркальце. В нем отразились мои глаза, и в каждом зрачке я увидела по крохотному электрическому стулу с привязанным к нему Чиком. Через три недели! Бог мой, как они торопятся! Страх за Чика придавал мне сил.

Я вернулась к нашему разговору. О чем могут говорить мужчина и женщина в ночном клубе в четыре часа утра?

— Возможно, — сказала я. — Как знать? В одну ночь мне вдруг захочется сменить декорации в своей жизни. Но я не смогу признаться вам в этом, я не такая.

— Тебе и не придется ни в чем признаваться. — Мильтон порылся в кармане и протянул мне руку.

Я взяла ключ от дверного замка и завернула его в носовой платок. Бернс прав. Это была опасная игра, и мосты горели и рушились за моей спиной.

Швейцар зевнул, прикрывая рот рукой в белой кожаной перчатке, и спросил:

— Вы к кому и как о вас доложить?

— Пусть вас это не беспокоит, — сказала я. — Можете возвращаться к своим прекрасным снам.

Он сразу все понял и вкрадчиво поинтересовался:

— Вы к мистеру Мильтону, не так ли? Но сегодня ночью его нет в городе.

Еще бы! Для этого я самолично отправила ему телеграмму за подписью администратора его клуба «Филли».

— Это неважно, — сказала я и хлопнула дверью лифта перед носом швейцара.

Ключ легко повернулся в замке, щелкнул выключатель, и в прихожей вспыхнул свет, у слуги-филиппинца был выходной — все остальное зависело только от меня. Часы в двухэтажной гостиной показывали четыре пятнадцать. Я поднялась на второй этаж выстроенного на крыше небоскреба особняка и начала со спальни. Шкатулку Руби Роуз Ридинг он не выбросил и хранил в ней свои запонки. Я открыла тайник, чтобы убедиться, что Мильтон нашел искомое, — письма оттуда исчезли, вероятно, были сожжены.

Я обнаружила вделанный в стену сейф, но вскрыть его мне было не под силу. В то время как я возилась с сейфом, внизу начал звонить телефон. Я подскочила, как будто в меня воткнули булавку, и затряслась, словно исполняя один из своих зажигательных номеров в клубе. У Мильтона было два телефона — один внизу, другой — с номером, не зарегистрированным в телефонной книге, — в спальне. Я выключила свет, сбежала по лестнице вниз и подняла трубку. Я не ответила, просто стояла и слушала.

— Ангелочек? — раздался в трубке голос Бернса.

— Фу ты! Ну и напугал же ты меня! — выдохнула я.

— Уходи скорей оттуда. Мильтон возвратится с минуты на минуту. Должно быть, раскусил номер с телеграммой. Знакомый детектив из «Хеллз Беллз» передал мне, что хозяин только что был в клубе и спрашивал о тебе.

— Но я не могу, — простонала я. — Я разбудила его чертового швейцара, и на мне серебряное платье для выступлений! Швейцар доложит обо мне.

— Ты нашла что-нибудь?

— Ничего, только шкатулку! Сейф вскрыть я не могу, но в любом случае Мильтон, вероятно, уже уничтожил все доказательства его связи с Ридинг.

— Пожалуйста, уходи оттуда, детка, — взмолился Бернс. — Ты плохо знаешь этого человека. Он приколет тебя булавкой к ковру, словно бабочку.

— Я останусь, — сказала я. — Я должна расколоть его сегодня ночью. Это мой последний шанс. Завтра в шесть часов утра Чик ест на завтрак цыпленка с мороженым. О, Бернс, молись за меня!

— Я собираюсь сделать нечто большее! — рявкнул он. — Через полчаса я снова позвоню сюда, якобы ошибся номером. Сейчас четыре тридцать. Значит, жди моего звонка в пять. Если к этому времени у тебя все будет нормально, я не стану дергаться. Но если нет — я ждать не намерен. Я вломлюсь к Мильтону со своими ребятами, и мы пустим в ход то немногое, что у нас есть — фотокопии и шкатулку. Думаю, Шлезингер сумеет по крайней мере добиться отсрочки казни, если не нового судебного разбирательства. Если Мильтона прижать нельзя — значит, нельзя, тут уж ничего не попишешь.

— Мы должны прижать его, — сказала я. — И мы это сделаем! Однажды в задушевном разговоре он уже чуть было не выложил мне правду об этой истории, но в последнюю минуту прикусил язык. Я абсолютно убеждена в его виновности. И если завтра я потеряю Чика, я собственноручно пристрелю Мильтона.

— Запомни, через полчаса. Если ситуация будет под контролем, покашляй. Подойди как бы ненароком поближе к телефону и покашляй погромче! Если я твоего кашля не услышу, значит, мы с ребятами вламываемся в дом.

Я повесила трубку и помчалась наверх, на ходу сдирая с себя серебряное платье. Я рывком открыла стенной шкаф и вытащила оттуда легкий кружевной пеньюар, который, как часто повторял Мильтон, давно уже ждал случая, когда у меня возникнет желание его примерить. Напялив пеньюар, я сиганула вниз по лестнице, похожая в этом одеянии больше на леди Годиву, чем на кого бы то ни было еще, схватила сигарету, шлепнулась на ближайший диван и раскинулась в позе Клеопатры как раз в тот момент, когда открылась входная дверь и в гостиной появился хозяин дома в сопровождении двух телохранителей.

Лицо Мильтона застилали черные грозовые тучи — до тех пор пока он не увидел меня. Тогда тучи стали рассеиваться, и сквозь них проглянуло солнце.

— Наконец-то! — с чувством выдохнул он. — Наконец-то ты решила сменить декорации! И надо же, как раз сегодня кто-то разыграл меня и заставил сгонять в «Филли» по ложному вызову. Ты давно здесь?

Ответить я не могла, так как все еще пыталась привести дыхание в норму после всей этой беготни с переодеванием. Я ухитрилась изобразить обольстительную улыбку.

Мильтон повернулся к телохранителям:

— Убирайтесь отсюда, оба! Вы что, не видите, у меня гостья?

Я успела узнать в одном из телохранителей своего старого знакомого с аукциона и понимала, что сейчас произойдет. Но я рассчитывала справиться с ситуацией.

— Послушайте, Мильт! Это же та самая дамочка, о которой я вам говорил! — выпалил паренек. — Ну та, что перехватила тогда у меня шкатулку!

— О, привет! — невинно пропела я. — Никак не предполагала, что вы знакомы с мистером Мильтоном.

Мильтон вспыхнул.

— Эй ты, Рокко! Не смей называть моих знакомых леди «дамочками». — И хлестнул телохранителя по губам тыльной стороной ладони. — А теперь отваливайте. Или вы полагаете, что нам нужны еще двое для партии в бридж?

— Хорошо босс, хорошо, — успокаивающе сказал Рокко.

Он подошел к столику, на котором стояла моя фотография в рамке, принесенная Мильтоном из «Хеллз Беллз», и некоторое время задумчиво изучал ее. Потом оба телохранителя ушли. И только когда хлопнула входная дверь, я подняла глаза и обнаружила, что рамка на столике пуста.

— Эй! — воскликнула я. — Этот Рокко увел мою фотографию прямо у тебя из-под носа!

Мильтон облизывался на меня, как кот на кувшин сливок, — и ничего на свете сейчас его не интересовало.

— Разве можно винить паренька? На тебя так приятно смотреть!

Казалось, прошла целая вечность, пока он бессвязно выражал восторги по поводу моего прихода, но наконец я отстранила его и соскользнула с дивана — как раз вовремя. Мильтон был уже на взводе и разозлился.

— Ты меня отшиваешь? Почему тогда ты вообще явилась сюда?

— Потому что она водит вас за нос, — раздался голос из прихожей. — Потому что она хочет засадить вас за решетку, шеф.

И в гостиную вошли двое телохранителей. Рокко вытащил из кармана мою фотографию.

— Я узнал, кто послал вам фальшивку якобы от управляющего клубом «Филли». Служащий телеграфа узнал на этой фотографии отправительницу телеграммы. Спросите-ка у нее, зачем ей понадобилось усылать вас из города, а затем являться сюда! Спросите-ка у нее, зачем ей приспичило отваливать тридцать монет за маленькую деревянную коробочку, в то время как она сама ютилась в семидолларовой меблирашке? Спросите у нее, кто она такая. Вы ведь не присутствовали на суде по делу Ридинг? А я присутствовал. Вы роете себе яму собственными руками, босс. Эта дамочка — провокатор!

Мильтон повернулся ко мне:

— Кто ты такая? Что он имеет в виду?

Пытаться отвечать было бессмысленно. Часы показывали без пяти пять. Мне позарез нужна была помощь Бернса.

— Она сестрица того дурачка, Чика Уиллера, — прорычал другой. — Я собственными глазами видел ее на суде.

Лицо Мильтона страдальчески скривилось. Никогда прежде ни у кого на лице я не видела выражения такой муки:

— Ах, как жалко убивать красивую женщину! — прохныкал он.

Я плотно запахнула пеньюар на груди и опустила глаза.

— Тогда не убивай меня, — вкрадчиво сказала я.

На часах было без двух минут пять.

— Я должен, если ты действительно его сестра, — сказал он со скорбью, кажущейся комичной в данной ситуации.

— А я говорю, что я ничья сестра, а просто женщина, танцующая в твоем клубе под именем «Ангелочек». И говорю, что пришла сюда потому… потому, что люблю мягкие ковры.

— Зачем тебе понадобилось отправлять мне фальшивую телеграмму и высылать из города?

Этим вопросом он припирал меня к стенке. Я напряженно соображала.

— Если я — провокатор, ты меня убиваешь, так? Ну а что, если бы я была обманщицей другого рода — то есть вела бы двойную любовную игру, — ты бы все равно убил меня?

— Нет, — ответил Мильтон. — Ты была вольна в своих действиях, пока не сделала окончательного выбора.

— Тогда я отвечу так. Я хотела устроить свидание со своим любовником в твоем доме и поэтому отправила тебе ложный вызов.

Рокко захрипел, как мегафон комментатора после футбольного матча:

— Она сестра Уиллера, шеф. Не позволяйте ей дурачить…

— Заткнись, — отрезал Мильтон.

Рокко загадочно улыбнулся, пожал плечами и закурил.

— Вот увидите.

Зазвонил телефон.

— Возьми трубку, — приказал Мильтон. — Это ее любовник. Держи его на связи. — Он повернулся и бросился наверх, к телефону в спальне.

Рокко вытащил пистолет, небрежно поиграл с ним и направил дуло в мою сторону.

— И не пытайся ничего предпринимать, пока трубка снята. Ты можешь водить за нос Мильта, но нас не обманешь. Шеф всегда был падок на смазливых баб.

— Алло, — произнес в трубку его напарник.

Рокко, по-прежнему держа пистолет направленным на меня, левой рукой поднес ко рту сигарету, глубоко затянулся и выпустил дым вертикально вверх. При этом он поперхнулся дымом и начал кашлять громче любого морского котика. На весь дом.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица.

— Не-ет, — пел в трубку паренек. — Нет, вы сначала скажите, какой номер вам нужен, а уж потом я скажу вам, какой номер вы набрали. Это делается только таким путем, приятель. — Он повернул к нам пустое лицо. — Бросил трубку.

Рокко все еще продолжал откашливаться. Мне было невыразимо дурно, просто ноги подкашивались. Это надо же! Меня подвел мой же собственный сигнал, означающий, что ситуация находится под контролем!

На лестнице раздался шелест — подобный шелесту сухих листьев, и в гостиную влетел Мильтон.

— Какой-то парень требовал девочек… — начал было телохранитель, но Мильтон яростно махнул рукой.

— Звонили из Главного управления полиции. Я проследил звонок. Накиньте на нее что-нибудь. Она отправляется на собственные похороны.

Они запихали меня обратно в серебряное платье. Мильтон подошел ко мне с графином и с головы до ног облил меня бренди.

— Если начнет рыпаться, говорите, что она пьяна в доску. Слава Богу, это не первая дамочка, которую выводят отсюда в таком виде.

Телохранители Мильтона тесно зажали меня с обеих сторон, чуть приподняв в воздух. Пистолет Рокко упирался мне в бок. Второй паренек зажал мне рот носовым платком, словно меня рвало — на самом же деле с целью заглушить возможные крики.

— Тебе не стоило мешать напитки, — укоризненно говорил Мильтон, следуя за нами. — И вообще неприлично врываться в чужие дома без разрешения.

Швейцар крепко спал на своей скамейке, как и час назад, когда я впервые появилась здесь. Но на этот раз он не проснулся, только веки его чуть дрогнули, когда мы вчетвером проходили мимо.

Джентльмены предупредительно усадили меня в машину первой, как и подобает усаживать леди. Поездка была незабываемой: вся моя прошлая жизнь медленно проходила перед глазами. Меня не особо страшила перспектива скорой смерти — мне было безумно горько уходить, ничего не успев сделать для Чика. Но так уж разложились карты, ничего не попишешь.

«Может быть, так оно и лучше, — утешала я себя. — Лучше умереть сейчас, чем медленно стареть, превращаясь в безобразную старуху, не восхищающую ничей взгляд». Я вынула зеркальце и напудрила нос. Я докажу им, что истинная леди может встретить смерть не менее достойно, чем джентльмен.

Дом находился на Саунде. Судя по его заброшенному виду, Мильтон почти не жил там. Дверь нам открыл слуга-филиппинец.

— Разведи огонь, Жуан, что-то тут прохладно. — Мильтон ухмыльнулся и обратился ко мне: — А ты присядь, Ангелочек, и дай мне взглянуть на тебя напоследок.

Двое телохранителей швырнули меня в угол широкой тахты, и я осталась валяться там, обмякшая, как тряпочная кукла.

Мильтон смотрел и смотрел на меня не отрываясь.

— Черт, ты просто восхитительна! — сказал он.

— Чего вы ждете, шеф? — спросил Рокко. — Уже совсем рассвело.

Мильтон неторопливо сунул в огонь какую-то длинную кочергу.

— Она умрет, — сказал он. — Но она умрет как моя собственность. Покажешь это остальным ангелочкам на небесах, чтобы они знали, кому ты принадлежишь.

Мильтон подошел ко мне; раскаленный докрасна конец стального прута был расплющен и изогнут в виде то ли какого-то узора, то ли цифры.

— Вырубите ее, — приказал Мильтон. — Я не такой зверь, чтобы наслаждаться ее мучениями.

Что-то взорвалось у моего виска, и я потеряла сознание. Очнулась я оттого, что Мильтон вытирал мне рот смоченным в виски носовым платком. Один мой бок горел — как раз в том месте, где медицинские эксперты обнаружили непонятный шрам у Руби Роуз Ридинг.

— Все в порядке, Рокко, — сказал Мильтон.

Рокко снова вытащил пистолет, но на сей раз бросил его своему напарнику. Тот направил пистолет на меня и снял его с предохранителя. Лицо паренька приобрело зеленоватый оттенок и покрылось испариной. Я смотрела прямо ему в глаза. Пистолет поник, как увядшая лилия.

— Я не могу, босс. Она слишком красива! — простонал паренек. — У нее лицо ангела. Как можно выстрелить в нечто подобное?

— Она обманула меня, как и Ридинг! — резко сказал Мильтон. — А с любой обманувшей меня женщиной я расправляюсь, как расправился с Ридинг.

— Именно это мне и хотелось услышать, — раздался торжествующий голос.

Прозвучал выстрел, и я не могла понять, почему я ничего не чувствую. Потом я увидела тонкий дымок, вьющийся в дверном проеме, а вовсе не над пистолетом Мильтона. Мильтон упал на колени передо мной, словно прося прощения за все, что сделал, но не произнес ни слова и на ноги больше не поднялся. По его затылку заструилась кровь.

В комнате появился Бернс с такой огромной толпой полицейских, какую я видела лишь однажды на военном параде. Среди них был и швейцар, верней, оперативник, по просьбе Бернса исполнявший функции швейцара и следивший за обстановкой, пока я находилась у Мильтона. Бернс рассказал мне обо всем позже — и о том, как они преследовали машину Мильтона, но не успели прибыть вовремя, чтобы снасти меня от клеймения. Рокко и его напарника пинками погнали в полицейскую машину.

Я сидела на тахте, держась за бок, и с трудом переводила дыхание.

— Это была блестящая концовка, — морщась, проговорила я. — Но зачем же было в него палить? Теперь мы нигде не сможем раздобыть доказательства невиновности Чика!

Бернс стоял у телефона и просил соединить его с городской квартирой Шлезингера.

— Всеми доказательствами мы уже располагаем, Ангелочек, — он удрученно вздохнул. — Они нарисованы прямо на тебе, на боку, за который ты держишься. Там же, где был загадочный рубец у Ридинг. И в любом случае, все мы слышали, что Мильтон сказал перед тем, как кувыркнуться. — Бернс яростно сверкнул глазами. — Единственное, почему я жалею, что застрелил его, так это потому, что лишил себя удовольствия сделать это еще раз — более медленно.

Content

АНГЕЛОЧЕК
Корнелл Вулрих