ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ЛОШАДЬ

Дороти Д. Джонсон

Наш герой был молодым человеком из хорошей семьи — как говорили в Новой Англии сто с лишним лет тому назад, — и причины его горькой неудовлетворенности жизнью были не ясны ему самому. Он вырос в тихом благопристойном доме старого Бостона под присмотром своей бабушки — мать его умерла при родах, — и всю жизнь пользовался всеми преимуществами и привилегиями, которые обеспечивало ему богатство отца.

Но все же в душе молодого человека жило чувство вечной неудовлетворенности, которое озадачивало и его самого, так как совершенно не поддавалось никакому анализу. Он хотел жить среди равных себе, среди людей, которые были бы не лучше его — но и не хуже. И это было самое определенное, что наш герой мог сказать о причинах своего недовольства жизнью в Бостоне и настойчивого желания уехать.

В 1845 году он покинул родной город и подался далеко за пределы страны, на Дикий Запад, где рассчитывал найти людей, равных себе. По его представлениям, на полных опасностей территориях индейцев все белые люди были королями, и он хотел стать одним из них. Но скоро молодой человек обнаружил, что на Диком Западе — как и в Бостоне — те, кого он уважал, стояли много выше его (пусть они не умели даже читать), а те, кого он не уважал, не стоили и того, чтобы с ними разговаривать.

Но у молодого человека были деньги, позволившие ему нанять несколько человек из числа уважаемых им. Итак, он нанял четверых стряпать для него, охотиться, служить проводниками и быть ему верными товарищами. Однако дружбы у них не получилось. Четверо наемных слуг чуждались хозяина, и наш герой по-прежнему оставался в одиночестве и по-прежнему мучительно размышлял о своем месте в этом мире и страстно мечтал о жизни среди равных себе.

В один прекрасный июньский день молодой человек понял, что значит вовсе не иметь никакого места в этом мире, он был взят в плен небольшой группой разведчиков из индейского племени Воронов.

За излучиной реки он услышал звуки выстрелов и короткие предсмертные вскрики своих спутников. Обнаженный и безоружный, наш герой в это время купался в реке — и у него не было возможности серьезно сопротивляться, когда воины Воронов схватили его.

Сначала забавы ради индейцы позволили пленнику бежать, потом настигали беглеца на лошадях и хлестали его плетками. Молодой человек увидел мокрые кровавые скальпы своих спутников, а один воин в качестве трофея содрал и кусок кожи с черной баптистской бородкой.

В результате с пленником обошлись самым прозаическим образом, как и с захваченными лошадьми. Как и лошади, он был наг и беззащитен, и как у лошадей, на его шею был накинут сыромятный ремень. Пока молодой человек не упал от усталости, Вороны не обращали на него никакого внимания.

На второй день индейцы вернули ему брюки. Ноги пленника распухли настолько, что его собственные ботинки не налезали на них, и тогда один из Воронов швырнул ему пару мокасин, снятых с убитого у излучины реки метиса Генри. Пленник принял мокасины с благодарностью. На третий день Вороны позволили ему сесть на одну из свободных лошадей, с тем чтобы маленький отряд мог двигаться быстрее, и в тот же день вдалеке показался лагерь индейцев.

Молодой человек все время думал о побеге, предпочитая быть убитым при попытке к бегству, чем медленно умирать под пытками в лагере. Но возможности бежать ему не представилось ни разу. Будучи гораздо более пленника искушенными в разного рода побегах, Вороны сделали все, чтобы отрезать ему все мыслимые пути к спасению. Вообще до сих пор нечто вроде побега удалось молодому человеку лишь однажды. Когда он покидал свой бостонский дом, отец был в ярости, бабушка — в слезах, но родные не смогли отговорить его от безумной затеи.

Разведчики племени Воронов не собирались утруждать себя какими-либо разговорами с пленником.

Перед въездом в лагерь маленький отряд остановился; воины нацепили на себя свои регалии и отдельные части туалета своих жертв, выкрасили лица в черный цвет и затем, таща за собой белого человека на кожаном поводке, словно лошадь, поскакали к стоящим в круг вигвамам, распевая песни, испуская победные кличи и потрясая оружием. По прибытии в лагерь пленник был без сознания: он упал, и его волокли по земле.

Избитый, измученный, в полуобморочном состоянии, лежал он возле вигвама, в то время как вокруг бурлила шумная напряженная жизнь лагеря, и индейцы изредка подходили к нему взглянуть на добычу. Пленника мучила страшная жажда, и, когда пошел дождь, он подполз к луже и лакал из нее воду, как собака. Тощая, сварливая, вечно занятая старуха со свалявшимися седыми космами швырнула на траву кусок мяса, и молодой человек дрался за него с собаками.

Когда в голове у пленника слегка прояснилось, он ощутил прилив злобы и раздражения, хотя и понимал прекрасно, что в его положении нельзя позволять себе подобные эмоции. «Лучше бы я оставался лошадью, — думал он. — Лучше бы меня таскали на поводке, завязанном вокруг шеи. Но псом я не буду, что бы там ни было».

Старая карга сунула ему в руки кусок вонючего прогорклого сала и знаками объяснила его назначение. Пленник осторожно натер салом обожженное солнцем, израненное тело.

«Теперь, — думал он, — я и пахну, как и все они».

Постепенно приходя в себя, он спокойно размышлял о том, насколько выгоднее быть лошадью. Человек не сможет выдержать постоянных унижений и рано или поздно попытается защитить себя — и тогда ему придет конец. От лошади же требуется лишь покорность. Прекрасно, значит, он научится забывать свою гордость.

Молодой человек понял, что является собственностью злой сварливой старухи, чудесным подарком, сделанным ей сыном, подарком, которым седая карга страшно любила хвастаться. Она орала на пленника больше, чем на кого бы то ни было, вероятно, стремясь произвести впечатление на соседей и не дать им забыть, каким великим и щедрым воином является ее сын. Старуха, этот омерзительный мешок кожи и костей, была женщиной властной и гордой и работала не щадя себя.

Белый человек, который думал теперь о себе как о лошади, иногда забывал о постоянно грозящей ему опасности. Он продолжал внимательно наблюдать за окружением, дабы впоследствии как можно подробней рассказать в бостонском обществе о своем ужасном приключении. Он вернется домой героем и как-нибудь скажет небрежно: «Бабушка, позволь принести тебе шаль. Я привык оказывать разные мелкие услуги одной почтенной леди твоего возраста».

В вигваме вместе со старой каргой и ее сыном-воином жили две девушки. Одна из них, как заключил белый человек, приходилась захватившему его индейцу женой, а другая — младшей сестрой. Невестка старухи, самодовольная и избалованная, не утруждала себя работой по хозяйству, потому что муж нежно любил ее. У младшей сестры воина были ясные, задумчиво блуждающие глаза, взгляд которых довольно часто останавливался на белом человеке, считающем себя лошадью.

Изредка обе девушки принимались за работу, когда старуха заставляла их, но всегда очень скоро убегали прочь, чтобы заняться чем-нибудь более интересным: разными увлекательными играми, шумными соревнованиями. Звенел девичий смех, и всем было очень весело. Всем, кроме белого человека, который теперь только понял, что такое настоящее одиночество.

В долинах стояло теплое богатое лето — с бесчисленными тучными стадами бизонов, дающих племени мясо, одежду и шкуры для строительства вигвамов. У Воронов было много лошадей. Племя слыло сильным и дерзким. «Когда бы мужчины этого племени не так жаждали власти и славы, — думал белый человек, — их осталось бы в живых гораздо больше». Но Вороны безбоязненно шли навстречу смерти, и, когда один из них находил ее, весь лагерь глубоко скорбел об убитом и взывал к своим богам о мести.

Все лето пленник был лошадью: кротким носильщиком грузов, старательным и терпеливым. Он постоянно напоминал себе о том, что должен быть смиренней и покорней других лошадей — он не может ни лягнуть обидчика копытом, ни куснуть его страшными зубами. Помогая старухе навьючивать лошадей перед походами, он затягивал подпругу и тихо говорил:

— Тпру, милая. Тебе же лучше вести себя спокойно.

И умное животное косило на него огромным темным глазом и как будто понимало его слова (приятное предположение, если учесть, что больше здесь белого человека никто не понимал). Но даже и среди вьючных животных пленник не чувствовал себя равным. В случае бегства лошадь смогла бы выжить на воле — он просто напросто умер бы с голоду. Так что даже в обществе лошадей наш герой продолжал ощущать свою несостоятельность.

Все лето молодой человек покорно таскал грузы и иногда даже сам предлагал помощь хозяйке. Но у него не было навыков безостановочной изнурительной работы, как у женщин племени, и ему еще недостаточно доверяли, чтобы отпустить на охоту с мужчинами.

При переходах племени к новому месту стоянки белый человек, навьюченный тюками, шел с толпой женщин. Во время таких путешествий трудились даже собаки, которых впрягали в плетенные из прутьев повозки, груженные разной мелочью.

Пленивший белого человека индеец жил как знатный господин — и имел полное право на это. Он охотился с равными себе, присутствовал на долгих ритуальных собраниях племени, сопровождавшихся обрядовыми песнями и плясками, и отдыхал в тени вигвама со своей самодовольной супругой. У него было только две обязанности: убивать бизонов и завоевывать себе славу. По положению своему в обществе белый человек находился настолько ниже индейца, что последнему и в голову не приходило завидовать ему.

В один прекрасный день произошло несколько событий, которые вселили в пленника надежду, что со временем он снова сможет стать человеком. В тот день он начал понимать язык Воронов. Четыре месяца подряд днем и ночью слышал он незнакомую речь: крики радости и скорби, ритуальное пение и молитвы, споры и дискуссии на собраниях племени — и не понимал ни слова.

Но в тот знаменательный день на раннем закате две девушки отправились к речке, и одна из них что-то крикнула через плечо старухе. Белый человек был потрясен. Девушки шли купаться! Слова чужого наречия вошли в сознание пленника так внезапно, будто у него в миг откупорились уши. Прислушиваясь к шуму лагеря, наш герой начал различать обрывки осмысленных фраз вместо привычной абракадабры.

В тот же знаменательный день старуха вынесла из вигвама пару новых мокасин и бросила их на землю перед молодым человеком. Он ни секунды не верил, что хозяйка сделала бы что-нибудь для него из сострадания, и выдача обуви рабу была лишь проявлением заботы о своей собственности.

Но пленник рискнул выразить хозяйке свою признательность. Он набрал пригоршню опавших сухих цветочков и направился к старухе, которая в это время сидела на корточках перед вигвамом, скобля бизонью шкуру ножом, сделанным из привязанного к кости куска железа. У старой ведьмы были страшные, изуродованные руки: на большинстве пальцев не хватало первого сустава. Пленник торжественно поклонился хозяйке и протянул ей цветы. Та метнула на него злобный взгляд из-под спутанных седых косм, потом уставилась на цветы и вдруг резким движением выбила их из его руки, и с пронзительными воплями бросилась к соседнему вигваму. Вскоре молодой человек услышал, как она и другие женщины заливаются безудержным смехом.

Белый человек расправил плечи и решительно направился к трем маленьким мальчикам, стрелявшим поодаль из лука по мишени.

— Научите меня стрелять, — сказал он по-английски.

Мальчишки недовольно нахмурились, но пленник уверенно протянул руку, как бы не ожидая отказа, и тогда один из них дал ему лук, а другой стрелу. И маленькие индейцы хихикали при каждом его промахе.

Индейцев было легко развеселить, когда они не были раздражены и злы. И их страшно забавлял раб, играющий с маленькими мальчишками. Несколькими днями позже белый человек жестами попросил у старой карги брошенный лук ее сына — настоящий охотничий лук из рога. Потом он отыскал и несколько ломаных стрел. Хозяйка хихикала, наблюдая за его упражнениями в стрельбе, и созывала соседей насладиться этим смехотворным зрелищем.

Начав понимать отдельные слова, пленник смог различать людей по именам. Старуху звали Сальная Рука, а ее дочь — Прекрасная Лань. Имя другой молодой женщины осталось ему непонятным, оно состояло из слов, которых в его словаре не было. Пленившего его воина звали Желтый Плащ.

Теперь, когда молодой человек начал понимать язык индейцев, он мог понемногу начинать разговаривать с окружающими, дабы не чувствовать себя таким одиноким. Он спросил у старухи: «Какое у меня имя?» Без имени он оставался неполноценным в глазах индейцев. Старуха пожала плечами, давая ему понять, что у него нет никакого имени.

И тогда пленник сказал ей на языке Воронов:

— Меня зовут Лошадь.

Эту фразу он повторил несколько раз, и старуха кивнула. Теперь все начали обращаться к нему по имени. Этот момент не взволновал никого, кроме белого человека.

Ему уже доверяли настолько, что отпускали из лагеря. И теперь у него появилась возможность убежать и — в случае небывалой удачи — добраться до какого-нибудь форта или торгового поста. Но близилась зима. Молодой человек не решался отправиться в путь без лошади, без теплой одежды и настоящего добротного оружия. И ему необходимо было усовершенствоваться в обращении с луком и стрелами. Украсть хороший лук он не решался, потому что вора обязательно выследили бы и так же обязательно поймали бы, попытайся он убежать. Вспоминая о теплом доме, ждущем его в Бостоне, молодой человек решил перезимовать в лагере.

Однажды холодной ночью, после того как все улеглись спать, он вполз в вигвам. Ведь даже лошадь имеет право укрыться от ветра. Старуха что-то заворчала, но без особой страсти. И из вигвама его не погнала.

Отныне его присутствие в вигваме терпели, если он не путался под ногами.

Пленник начал понимать, чем отличается владевшая им семья от остальных. Судьба была жестока к ней. Как-то в короткой резкой перебранке между старухами одна из них с издевкой бросила Сальной Руке: «У тебя нет родственников!» После чего Сальная Рука вне себя от ярости вопила о великих подвигах своего отца, дядей и братьев. И у нее было четыре сына! — напомнила она обидчице, на что последняя презрительно ответила: «И где же они теперь?»

Позже белый человек увидел, как старуха, сидя на корточках и раскачиваясь взад-вперед, жалобно скулит и стонет, уставившись мутными глазами на свои искалеченные руки. К этому времени он уже понимал многое. Близкий родственник умершего по традиции обрубал себе один сустав пальца. Сальной Руке приходилось делать это часто. Впервые в душе пленника шевельнулось чувство, похожее на жалость, но он решительно отогнал его прочь, как раньше отгонял прочь злость и раздражение, которые не мог позволить в своем положении. «Какие захватывающие истории буду я рассказывать по возвращении домой!» — подумал наш герой.

Он презрительно сморщил нос. Лагерь вонял псиной, сырым мясом и прогорклым салом. Молодой человек опустил глаза на свои голые, посиневшие от холода ноги и вздрогнул, вспомнив, что он до сих пор является всего лишь лошадью.

Он ни минуты не верил в милосердие старухи. Она кормила его только потому, что от голода раб может умереть — и тогда ей нечем будет хвастаться перед соседями. А насколько страшна хозяйка в ярости, пленник имел возможность убедиться однажды, когда той надоело спотыкаться об одну из сотен собак, заполонивших лагерь. Это был ее собственный пес: сильный, огромный, один из тех, кто тащил за собой повозки с грузами при переходах племени на новые стоянки.

Бессчетное число раз старуха злобно пинала спящего на ее пути, у выхода из вигвама, пса. Тот всегда отбегал в сторону с жалобным визгом, но всегда вновь возвращался на излюбленное место. Однажды хозяйка в очередной раз пнула пса и стояла над ним, истерически вопя, пока тот водил сонными глазами по сторонам. Внезапно старая ведьма схватила топор и одним ударом отрубила псу голову, после чего с самым удовлетворенным видом кивком подозвала раба и велела ему убрать с дороги труп животного. «А ведь это мог бы быть и я, — подумал пленник. — Если бы я был собакой. Но я — лошадь».

Все свои надежды на жизнь он связывал с дочерью хозяйки, Прекрасной Ланью. Он начал робко ухаживать за ней, отчетливо понимая, насколько отчаянно несостоятелен он в смысле собственности и в смысле чести. У него не было лошади и не было никакого оружия, кроме старого лука и нескольких ломаных стрел. У него не было ничего, что можно было бы подарить родственникам девушки.

По обычаю племени, ухаживающий за девушкой должен был послать ее старшему брату подарок в виде нескольких лошадей, а матери возлюбленной преподнести возможно больше бизоньего мяса. Белый человек не мог ждать какого-то отдаленного времени, когда у него появятся лошади или бизонье мясо для подарков. И его ухаживание за девушкой должно было быть тайным. Он не мог прогуливаться мимо группок настороженных взволнованных девушек, наигрывая на выточенной из кости орла дудочке, как это делали флиртующие молодые парни из племени. Он не мог проскакать мимо вигвама Прекрасной Лани верхом, пестро одетый и раскрашенный: у него не было ни лошади, ни богатого убранства. «Дома, — думал он, — я смогу жениться на любой девушке».

Но белый человек не тратил много времени на подобные мечтания. Будущее еще нужно заслужить.

Самое большее, на что он осмеливался сейчас, — это изредка подмигнуть Прекрасной Лани или выразить девушке свое восхищение ее красотой, в то время как та смущенно хихикала и прятала от него лицо. Он не имел права сейчас уйти с девушкой из лагеря в холмы и сделать ее своей женой — в этом случае он должен был бы подарить ее семье коня, дабы заручиться одобрением племени. Но коня у него не будет до тех пор, пока он не убьет человека с целью завладеть его конем…

Это произошло ранней весной. К этому времени он был уже признан племенем — не как полноправный член сообщества, но как некое забавное существо, диковинное домашнее животное. В противном случае Вороны не стали бы кормить его всю зиму.

Счастливый случай представился ему во время охоты, на которую он отправился в сопровождении трех мальчиков-подростков, которые были одновременно его стражами и насмешливо-презрительными товарищами. Кролики и птицы не особо ценились в племени, хорошо обеспеченном бизоньим мясом, но являлись прекрасными мишенями для тренировки в стрельбе.

В тот день они ушли довольно далеко от лагеря и неожиданно все разом увидели двух лошадей, спрятанных в глубоком овраге. Мальчики и мужчина подползли на животах ближе к обрыву — в овраге на земле лежал и тихо стонал индеец, какой-то одинокий путешественник.

По тому, как осторожно двинулись вперед его спутники, Лошадь понял, что индеец принадлежит к вражескому племени и считается хорошей добычей.

И белый пленник добыл себе достаточно славы и богатства, для того чтобы иметь право свататься, следующим образом: он выпустил в больного индейца стрелу, опередив одного из своих маленьких товарищей на какую-то долю секунды, и бросился вперед, чтобы нанести все еще стонущей жертве тяжелый удар луком. Затем он схватил под уздцы стреноженных лошадей…

Среди Воронов поднялся страшный шум, когда в тот вечер охотники появились в лагере: двое из их группы ехали верхом на лошадях. На пленника наконец обратили внимание. Индейцы, ранее игнорировавшие ничтожного раба, теперь увидели в нем смелого мужчину, убившего врага и захватившего двух лошадей.

Шум в лагере стоял всю ночь напролет: отцы громко хвастались подвигами своих сыновей. И белый человек был призван разрешить спор между двумя разъяренными мальчишками: кто из них нанес поверженному врагу второй удар, а кто должен удовольствоваться честью третьего удара. После долгих страстных речей, произнесенных над его головой, пленник торжественно указал на мальчика, стоявшего к нему поближе. Кто нанес жертве второй удар, Лошадь не знал и для него это было совсем не важно. Но зато было очень важно для мальчика.

Белый человек часто наблюдал за триумфальными шествиями воинов и прекрасно знал, как нужно себя вести в подобных случаях. Людям племени Воронов не была свойственна скромность. Если мужчина совершал достойный поступок, он имел полное право громко заявлять об этом.

Белый человек намазал лицо салом, разрисовал углем и вошел в образованный вигвамами круг, громко распевая победные песни. Он пел на своем родном языке:

— Вы, язычники! Вы, дикари! Я собираюсь убежать отсюда однажды! Я собираюсь убежать от вас!

Индейцы внимали ему с уважением. На языке племени Воронов молодой человек выкрикивал:

— Лошадь! Я — Лошадь! — И слушатели одобрительно кивали.

Он имел право хвастаться, теперь у него было две лошади.

Перед самым рассветом белый человек удалился за дальние холмы со своей юной подругой.

— Я люблю тебя, моя маленькая леди. Я люблю тебя, — говорил он ей по-английски.

Девушка смотрела на него огромными черными глазами, и молодому человеку казалось, что она понимает его слова — во всяком случае, насколько это было возможно.

— Ты мое сокровище, — говорил он. — Более драгоценное, чем все золото мира. Я буду называть тебя Свободой.

Когда двумя днями позже они вернулись в лагерь, белый человек был настроен решительно, хоть и несколько встревожен в глубине души. Его козыри в игре, которую он вел и правила которой еще не знал досконально, были не очень высоки. Но дерзкий поступок сошел ему с рук.

Старая Сальная Рука страшно гневалась — но не на него. Она громко жаловалась на то, что ее дочь продала себя слишком дешево. Но этот брак был не хуже любого другого брака в стане Воронов. Жених отдал за невесту одну лошадь.

С помощью Прекрасной Лани, которую он иногда называл Свободой, молодой человек быстро выучил язык индейцев. Он узнал, что его заботливой любящей жене четырнадцать лет от роду.

Единственное, чего он никак не предвидел, — так это резкой перемены по отношению к себе со стороны матери и брата жены. Белый человек рассчитывал только несколько упрочить свое положение в племени и вовсе не ожидал, что к нему станут относиться с уважением. Сальная Рука больше никогда не разговаривала с ним. Когда он попытался заговорить со старухой, Прекрасная Лань испуганно запротестовала и с трудом объяснила мужу, что он никогда больше не должен этого делать. Между мужчиной и его тещей не допускалось никаких разговоров. Мужчина даже не имел права произносить в обыденной речи слова, из которых состояло ее имя.

Теперь молодой человек не торопился с побегом. У него была жена и прекрасная возможность стать таким же состоятельным человеком, как любой охотник племени Воронов. Прекрасная Лань старательно ухаживала за мужем и теперь редко убегала играть с молодыми девушками, но с гордостью и радостью училась у матери искусству дубить кожу, шить одежду и стряпать.

Белый человек больше не был лошадью. Он сделался почти полноправным членом племени — по-прежнему бедным и недостаточно опытным, но все же увенчанным славой и тесно связанным с сообществом Воронов.

С побегом можно подождать, пока он не подготовится к нему тщательно, не раздобудет теплую одежду, хорошую лошадь и добротное оружие. С побегом можно подождать, пока племя Воронов не разобьет лагерь поблизости от какого-нибудь торгового поста. Молодой человек не обдумывал в деталях планы возвращения домой, а просто мечтал о том, как вдруг окажется в Бостоне и будет рассказывать истории о своих невероятных приключениях. Истории, которым никто не поверит. Спешить было некуда.

Прекрасной Лани очень нравилось образовывать своего мужа, и скоро он начал разбираться в иерархии племени, его обычаях и смысле тех или иных событий. Все у Воронов происходило в соответствии с порядком, существовавшим испокон веков. Молодая жена посмеивалась над невежеством мужа, когда ей приходилось растолковывать ему общеизвестные вещи. Но ей было не до смеха, когда жену ее старшего брата забрал себе другой воин. Словами и жестами Прекрасная Лань объяснила своему супругу следующее.

Желтый Плащ принадлежал к сообществу Больших Псов. Уведший его жену воин, Порезанная Шея, принадлежал к сообществу Лис. Соплеменники не враждовали между собой: они вместе охотились и плечом к плечу сражались с врагами. Но представитель одной группировки имел право — при определенных обстоятельствах — отобрать жену у представителя другой группировки.

Когда Порезанная Шея подъехал верхом на коне к их вигваму, смеясь и распевая песни, и позвал жену Желтого Плаща: «Выйди! Выйди ко мне!», она, с видом по обыкновению высокомерным, но одновременно смиренным, с полной готовностью повиновалась ему. После этого молодая женщина проехала рядом с воином на коне в ритуальной процессии, держа в руке его кнут, в то время как первая жена Порезанной Шеи притворялась безразличной к происходящему.

— Но почему? — спросил белый человек свою жену, свою Свободу. — Почему наш брат позволил своей женщине уйти? Почему он сидит и курит и ничего не говорит?

Прекрасная Лань была шокирована этими вопросами. Брат не может требовать свою жену обратно, объяснила она. Он даже не может позволить ей вернуться, если она сама захочет, а она непременно захочет, когда надоест Порезанной Шее. Желтый Плащ даже не может показать, что его сердце болит. Так всегда было принято в племени. Отступление от обычая означает бесчестие.

Женщина могла спрятаться от Порезанной Шеи, продолжала Прекрасная Лань. Она могла даже отказаться пойти с ним, если бы была ба-вуроки, то есть по-настоящему целомудренной женщиной. Но еще до замужества она уже принадлежала Порезанной Шее, и он имел право истребовать ее себе обратно.

— В этом обычае нет никакого смысла, — упорствовал белый человек. — Если ты уйдешь, я верну тебя назад! — пообещал он своей юной жене.

Она рассмеялась и уткнулась лицом ему в плечо.

— Мне не придется уходить от тебя, — сказала Прекрасная Лань. — Лошадь — мой первый мужчина. Мои мокасины целы.

Лошадь погладил ее по голове и нежно сказал:

— Ба-вуроки.

И, собравшись с духом, Прекрасная Лань тихо проговорила: «Хайха», и, когда он не ответил, так как не знал значения этого слова, девушка отпрянула в сторону, обиженная до глубины души.

— Так женщина называет своего мужчину, если считает, что он никогда не покинет ее. Я сказала неправильно?

Белый человек притянул к себе молодую жену и солгал:

— Прекрасная Лань сказала правильно. Лошадь никогда не покинет ее. И Лошадь никогда не возьмет себе другую женщину.

Не возьмет, это уж точно. Да и уйти от этой женщины будет гораздо трудней, чем было добыть ее.

— Хайха, — пробормотал он. — Свобода.

Молодой человек почувствовал угрызения совести, но не слишком мучительные. Прекрасная Лань легко найдет себе другого мужа, лучшего, чем Лошадь, воина и охотника. Сам он постепенно совершенствовал свое мастерство в стрельбе из лука, но по-прежнему был несколько неловок.

С побегом он не спешил. В целом Лошадь приноровился к образу жизни племени и со многим смирился. Он стал богат и владел уже пятью лошадьми. Его нынешнее положение в обществе было надежным и безопасным. Три или четыре молодые женщины, в том числе и прежняя жена Желтого Плаща, заигрывали с ним. Прекрасная Лань гордилась успехами мужа.

Со временем молодой человек обзавелся всем необходимым для побега. Но пожелтела в долинах трава, близилась пора долгих холодов. И он был в плену у девушки, которую называл Свободой, — и к концу зимы узнал, что она ждет от него ребенка…

Весной сообщество Больших Псов устраивало долгую ритуальную церемонию. Белый человек прогуливался со своей женой по берегу реки и думал: «Когда я вернусь домой, я расскажу всем об этих песнях и грохоте барабанов. Когда-нибудь. Когда-нибудь».

В тот вечер вернувшись в вигвам, Прекрасная Лань отказалась ложиться спать.

— Нужно дождаться брата, — настаивала она. — Сегодня что-то может произойти.

Насколько Лошадь понял, в сообществе Больших Псов проводилось что-то вроде выборов. Он успокоил, как мог, свою жену и остался с нею у костра. Даже старуха, которая любила поспать от души, когда не работала, беспокойно слонялась вокруг вигвама.

К тому времени, когда шум голосов и бой барабанов затихли, белый человек зевал и с трудом держал глаза открытыми. Когда Желтый Плащ — ярко разрисованный, в кричащих дикарских одеждах, перьях и мехах — подъехал к вигваму, обе женщины разом испустили отчаянный крик. Затем последовал разговор, слишком торопливый и сбивчивый, чтобы Лошадь мог понять его смысл. Один раз Сальная Рука принялась было жалобно выть, но сын грубо оборвал старуху.

Сквозь сон белому человеку показалось, что жена тихо плачет рядом.

На следующее утро Прекрасная Лань все объяснила мужу.

— Брат вернулся в поясе из медвежьей шкуры. Теперь он не имеет права отступать в сражении. Он умрет.

Может, и не умрет, пытался утешить белый человек молодую жену. И Прекрасная Лань вспомнила, что некоторые воины, удостоенные пояса из медвежьей шкуры и обреченные на высшую отвагу, действительно не погибли. Если брат переживет лето, он будет свободен от обета.

— Но брат хочет умереть, — горевала Прекрасная Лань. — Сердце его разбито.

Желтый Плащ остался жив после десятка схваток с отрядами разведчиков из вражеских племен. Он добился великих почестей. Он захватил лошадей прямо в стане врага, провел два успешных налета и выхватил направленное на него ружье из рук противника. Мокасины Желтого Плаща были украшены волчьими хвостами, а рубашка — шкурками горностая; штаны же его были отделаны скальпами в знак великой доблести воина.

Когда его мать осмелилась в очередной раз заметить: «Мой сын должен взять себе новую жену, мне нужна помощница по хозяйству», он просто проигнорировал ее. Много времени Желтый Плащ проводил в молитвах среди далеких холмов или в беседах с шаманом. Он мало ел, давал разные обеты и выполнял их. Перед тем как сложить с себя почетное звание обладателя пояса из медвежьей шкуры, Желтый Плащ отправился в свой последний поход.

Воины возвращались с севера как раз в то время, когда белый человек с двумя другими охотниками подходили к лагерю с юга, гоня перед собой норовистых лошадок, нагруженных кровавыми кусками бизоньего и лосиного мяса. Один из охотников вдруг резко вскрикнул, и все разом остановились, завидев всадника на вершине холма к северу от становища.

Всадник спешился, поднял попону над головой и опустил ее. Затем повторил этот жест.

— Двое! Двое человек убиты! — в смятении заговорили охотники и скорей поскакали в лагерь, где уже стояли плач и стон.

Посыльный от военного отряда уже прискакал в лагерь. Остальные остались на холме, чтобы раскрасить лица в цвета траура и триумфа. Одним из двух убитых был Желтый Плащ. Тело его погребли в пещере и завалили вход в нее камнями. Другой воин скончался позже, и его похоронили в дупле дерева.

Земля перед вигвамом, в который не вернулся Желтый Плащ, была залита кровью. Сальная Рука с коротко подрезанными космами сидела на корточках у входа в вигвам, раскачиваясь взад-вперед, и изливала свое страшное горе в отчаянных стонах. Одну изуродованную окровавленную руку старуха прижимала к груди другой рукой. Она отрубила себе очередной сустав пальца.

Прекрасная Лань подрезала свои густые длинные волосы и рыдала, полосуя ножом себе руки. Белый человек попытался было отобрать у нее нож, но она запротестовала так жалобно, что он отступился с чувством досады и раздражения. «Дикари! — думал он. — Теперь я уйду отсюда. Я отправлюсь на охоту один и никогда не вернусь в лагерь».

Но все же молодой человек не ушел, потому что он оставался единственным охотником в вигваме двух убитых горем женщин, одна из которых была глубокой старухой, а другая ждала от него ребенка.

В своем глубоком трауре жена и теща снова сделали его нищим, пожертвовав все, что означало здесь комфорт, богатство и безопасность, подземным духам. Вигвам из семнадцати прекрасных бизоньих шкур, меховые одежды, любимое белое платье Прекрасной Лани — платье из оленьей кожи, отделанное зубами горностая, даже все орудия труда и оружие Желтого Плаща — все, кроме священных амулетов покойного, оставили они в прерии, когда племя двинулось на новое место стоянки. Две его лучшие лошади были тоже принесены в жертву.

Теперь у них не было крова над головой — и не будет по меньшей мере в течение двух месяцев траура. А потом женщинам придется вновь дубить кожу для постройки нового вигвама. Пока что они должны будут жить во временных шалашах, сооруженных из ивовых прутьев и покрытых шкурами, которые из жалости дадут им соплеменники. Они могли бы жить у родственников, но у женщин Желтого Плаща родственников не было.

Только теперь белый человек в полной мере осознал, как страшна участь представителя племени Воронов, лишившегося всей родни. Ничего удивительного, что у Сальной Руки остались одни культи вместо пальцев. Из года в год старуха оплакивала по очереди всех, кого любила, — и теперь у нее не было никого, кроме дочери, Прекрасной Лани.

Лошадь был страшно взбешен глупостью женщин. Да, в свое время ему приходилось ходить раздетым и нищим — но ведь он был пленником, бесправным рабом! Эти же женщины добровольно отказались от всего, что имели.

Белый человек был слишком зол, чтобы спать с ними в одном шалаше, и ночевал снаружи под деревом. На третью ночь траура он окончательно решился. У него был нож и лук. Он уйдет на охоту, взяв с собой двух лошадей, и никогда больше не вернется. И много чего, вернувшись домой, вдруг понял молодой человек, он не расскажет родным.

Из ивового шалаша раздался крик Прекрасной Лани, потом послышались звуки какой-то возни и раздраженный голос старухи.

Спустя двадцать часов в вигваме опытной знахарки двумя месяцами раньше положенного срока на свет появился его сын. Ребенок родился мертвым, а до захода солнца умерла и его молодая мать.

Белый человек был слишком потрясен, чтобы думать о том, надо ли ему оплакивать умерших, и если да — то каким образом. Старуха визжала, пока не потеряла голос. Скрюченная, трясущаяся, ослепшая от горя, она, жалобно подвывая, подползла к зятю и протянула ему нож. И белый человек взял его.

Старуха вытянула вперед руки и затрясла седой головой. Она больше не сможет работать, если отрежет себе еще хоть один сустав. Больше она не могла позволить себе вечных знаков скорби.

— Хорошо! Хорошо! — сказал сквозь зубы белый человек.

Он исполосовал ножом себе руки и стоял, глядя, как стекает на землю кровь. Это была такая мелочь в сравнении со смертью Прекрасной Лани, его маленькой Свободы. «Теперь ничего здесь не держит меня, — вдруг осознал он. — Я должен буду прятать эти шрамы, когда вернусь домой».

Он взглянул на Сальную Руку, страшную, отталкивающую в своей безотрадной горькой старости, и подумал: «Я действительно свободен теперь!»

После смерти жены муж не имеет больше никаких обязательств перед ее семьей. Это сказала ему сама Прекрасная Лань, очень давно, когда он удивился тому, что какой-то индеец перешел жить из одного вигвама в другой.

Сальная Рука, конечно, превратится в презренное бездомное существо, питающееся объедками и отбросами. В племени уже была одна такая древняя старуха, лишившаяся всех своих родственников, перед которой ни у кого не было никаких обязательств. Она подбирала объедки, выброшенные ее более удачливыми соплеменниками, и спала в жалких шалашиках, построенных собственными трясущимися от старости узловатыми руками. Дряхлая старуха еле плелась в конце процессии при переходах племени с места на место. Когда она спотыкалась и падала, никто ей не помогал встать. Когда она умрет, никто не заметит этого. «Завтра утром, — решил белый человек, — завтра утром я уйду».

Ввалившийся рот его старой тещи дрогнул и искривился. Старуха произнесла одно слово, и произнесла его вопросительно. Она сказала: «Ииро-ошай?» Она сказала: «Сын?»

И белый человек, растерянно заморгав, вспомнил. После смерти жены муж становится свободным. Но мать покойной, которая всегда из гордости игнорировала мужа дочери, может попросить его остаться. И она просит об этом зятя, называя его Сыном, а он принимает предложение, в ответ называя ее Мамой.

Сальная Рука стояла перед белым человеком — сморщенная, согбенная и иссушенная годами и беспрестанным непосильным трудом, лишенная любви и детей, страшно обезображенная горем. И все равно она любила жизнь настолько, что молила о ней его, единственного человека, которого еще могла просить о чем-то. Теперь она отказывалась от последнего, что имела, — от своей гордости.

Белый человек взглянул на восток. За две тысячи миль отсюда находился его дом. Старая женщина не будет жить вечно. Он мог позволить себе подождать, потому что был молод. Он мог позволить себе быть великодушным, потому что он был мужчиной — и знал это. И белый человек ответил старухе.

— Иигия, — сказал он. — Мама.

Он вернулся домой через три года и единственное, что сказал, объясняя свое долгое отсутствие, это:

— Я жил некоторое время в племени Воронов. У меня не было возможности скоро уйти от них. Там меня звали Лошадь.

И он не счел необходимым ни извиняться, ни хвастаться, потому что теперь он жил среди равных себе людей.

Content

ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ ЛОШАДЬ
Дороти Д. Джонсон