Уилки Коллинз

УКРАДЕННОЕ ПИСЬМО

Уилки Коллинз — William Wilkie Collins (8 января 1824, Лондон — 23 сентября 1889, там же), английский писатель, один из основоположников детективного жанра.

Сын художника, подростком три года провел в Италии. Он готовил себя к юридической карьере, но изменил ей ради писательства.

Друг Диккенса, он был соавтором нескольких его повестей. Автор множества сочинений, ныне почти забытых, он вошел в историю литературы как создатель «Лунного камня» (1868), первого классического детектива. В том же жанре написан ряд менее знаменитых его книг: «С приходом тьмы», 1856 (сборник повестей, из которых наиболее известна «Желтая маска»), «Смертоносная тайна» (1857), «Гостиница, населенная призраками» (1874), «Черное одеяние» (1880) и др. Предвосхитил некоторых героев (граф Фоско из «Женщины в белом» — литературный отец и профессора Мориарти, и Арсена Люпена) и ряд приемов позднейших авторов. В антологии детективного рассказа часто входит его «Укушенный кусака» — «Biter Bit». Перевод рассказа «Украденное письмо» выполнен специально для «Копилки».

Закончив свое обучение (неважно, где), я завел собственное дело в одном из английских провинциальных городков — не буду упоминать его названия. В кармане у меня свистел ветер, а мои друзья были бесполезны ввиду своей бедности, за одним исключением. Им был мистер Френк Гатлифф, сын мистера Гатлиффа, депутата парламента, самого богатого и спесивого аристократа на много миль в округе. Постойте, господин художник! Можете не оживляться и не изображать, что все знаете. Имя Гатлиффа вам ровным счетом ничего не даст. Я не собираюсь связывать себя или кого-нибудь еще, называя подлинные имена: выбрал первые, какие пришли в голову.

Ну, Френк был моим добрым другом, готовым в любой момент помочь. Мне посчастливилось оказать ему небольшую услугу. Это было, когда Френк еще учился в колледже. Вернувшись оттуда, он некоторое время пробыл дома, и по всей округе распространился слух, что он влюблен в гувернантку своей сестры и собирается на ней жениться. Что? Опять, господин художник? Вы хотите знать ее имя, не правда ли? Как вам нравится фамилия Смит?

Выражаясь адвокатским языком, свидетельство молвы, как правило, абсолютно недостоверно. Но данный случай, похоже, был исключением. Френк сам сказал мне, что действительно влюблен, и поклялся честью (бессмысленное выражение, любимое такими, как он, юнцами), что полон непреклонной решимости жениться на гувернантке Смит — «милая, дорогая девочка», называл он ее. Но я не сентиментален и я буду называть ее «гувернантка Смит». Ну, а отец Френка, будучи надменным, как Люцифер, сказал «нет» этому безумному, с его точки зрения, предприятию. Он был практичный человек, этот старый Гатлифф, и поступил чисто по-деловому. Он уволил девицу с превосходной характеристикой, дорогим прощальным подарком и стал подыскивать Френку занятие. Тем временем Френк сбежал в Лондон за девушкой, у которой не было никого, кроме тетки — сестры отца. А эта мегера запретила бедному влюбленному входить в ее дом без разрешения старого сквайра. Френк написал отцу, что либо женится на девушке, как только достигнет совершеннолетия, либо покончит жизнь самоубийством. Сквайр приехал в Лондон вместе с женой и дочерью, и между ним и сыном произошло нелегкое объяснение. В результате старый Гатлифф был принужден взять назад свое «нет», заменив его на «да».

Сомневаюсь, поступил бы он так, если бы не одна счастливая случайность. Оказалось, что отец гувернантки был из хорошей семьи — практически равной семье Гатлиффов. Выйдя в отставку, он попробовал себя в деле виноторговца, но потерпел крах и умер (вскоре за ним последовала и его жена). Сквайр ни за что не стал бы наводить справок, если бы не тетка, которая вела себя, как выразился старый Гатлифф, как истинная леди, захлопнув перед Френком дверь. Короче говоря, все довольно хорошо устроилось. Был уже назначен день бракосочетания, и объявление об этом и все такое прочее помещено в газете графства. Дополнялась эта информация биографией отца девушки и, дабы предостеречь общество от нежелательных слухов, — обширным пассажем о его родословной и длинным описанием службы в армии. Но, заметьте, ни слова не было сказано о его деятельности в качестве виноторговца. О нет — ни слова об этом!

Я узнал это из уст самого Френка. Он-то ни капельки не гордился своим тестем. В один прекрасный день, когда я встретил молодых на прогулке, Френк представил меня своей будущей жене и поинтересовался, не считаю ли я его счастливейшим из смертных. Отпираться я не собирался и сразу признался в этом. Девушка была из тех, какие мне нравятся. Росту, насколько мне не изменяет память, пять футов четыре дюйма. Стройная, гибкая фигура, которую, наверное, никогда не затягивали в корсет. Взгляд, заставивший меня почувствовать себя, словно под строгим перекрестным допросом. Алые, свежие, созданные для поцелуев губы. Щеки, цвет лица — э, нет, господин художник, вам не удастся вычислить ее по моему описанию. С тех пор она обзавелась детьми, и ее щеки стали чуточку толще, а лицо — на оттенок-другой краснее, чем тогда, когда я впервые встретил ее с Френком.

Итак, как я уже говорил, венчание было назначено на среду. Не буду называть ни года, ни месяца. Это произошло спустя примерно шесть недель с того дня, как я завел собственное дело, как раз в понедельник — за два дня до свадьбы. Я сидел один у себя с конторе, безуспешно пытаясь представить свое будущее безоблачным. Вдруг врывается Френк, бледный, как привидение, и заявляет, что нуждается в моей безотлагательной помощи в одном ужасном деле.

— Что-то по службе, Френк? — я остановил его, как только он дал волю чувствам. — Да или нет, Френк? — мне пришлось постучать по столу новым перочинным ножом, чтобы поскорее привести его в чувство.

— Приятель, — он был всегда фамильярен со мной, — не в службу, а в дружбу…

Я был вынужден снова прервать его и начать допрашивать по всей форме, как официального свидетеля, иначе он полдня занимался бы пустой болтовней.

— Френк! — говорю я. — Нечего приплетать к делу чувства. Пожалуйста, перестаньте болтать и предоставьте мне задавать вопросы. Ваш ответ должен содержать минимум слов. Где это возможно, только кивайте.

Секунды три, пока он, вздыхая и морщась, усаживался на стул, я молча следил за ним. Затем я снова постучал ножом по столу, дабы сообщить ему рабочее настроение.

— Судя по тому, что вас занимает в настоящее время, — начал я, — полагаю, что непредвиденные обстоятельства поставили под угрозу вашу свадьбу в среду.

Он кивнул, и я, не дав ему раскрыть рта, продолжал:

— Дело напрямую связано с вашей юной леди и касается того, чем занимался ее покойный отец, не так ли?

Он снова кивнул.

— Некий тип, прочтя объявление в газете о вашей женитьбе, возник в поле вашего зрения. При этом он знает то, чего ему знать не следует, и готов употребить свои знания, чтобы скомпрометировать юную леди и расстроить ваши планы в том случае, если он не получит некоторую сумму денег, которая заткнет ему глотку, верно? Замечательно. Прежде всего, Френк, повторите мне, что юная леди говорила о занятиях ее покойного отца. Как вы сами это узнали?

— Когда она в один прекрасный день заговорила со мной о своем отце, она была так нежна и мила, что пробудила во мне неподдельное участие, — ответил Френк. — Среди прочего я спросил ее, что послужило причиной его смерти. Девочке казалось, что в первую очередь это были моральные страдания; она добавила, что причиной их была ужасная тайна, которую она и ее мать держали в секрете ото всех, но которую не может хранить от меня. Бедная девочка не хотела начинать семейную жизнь, имея от меня секреты, — здесь Френк опять стал сентиментален, и я вновь прервал его при помощи перочинного ножа.

— Она сказала мне, — продолжал Френк, — что главной ошибкой ее отца был выход в отставку и начало торговли вином. У него не было способностей к бизнесу; ему с самого начала не везло. Есть версия, что отца обманул клерк.

— Секунду, — говорю я. — Как имя этого подозрительного клерка?

— Даваджер, — ответил он.

— Даваджер, — повторил я, отметив это. — Продолжайте, Френк.

— Его дела становились все более и более запутанными, — продолжал Френк, — он был стеснен со всех сторон; банкротство и, следовательно (так ему казалось), бесчестье смотрели ему в лицо. Его рассудок так помрачился от этих кошмаров, что и жена, и дочь в конце концов решили, что он не отвечает за свои поступки. В этом состоянии отчаяния и горя он… — тут Френк запнулся.

У нас, адвокатов, есть два верных способа вытянуть свидетельство из неразговорчивого клиента или очевидца. Мы либо пугаем его, либо шутим. Я попытался применить последнее.

— А! — воскликнул я, — я знаю, что он сделал: он должен был где-то расписаться, но подписался чужим именем — самая естественная в мире ошибка. А?

— Вексель, — Френк даже не улыбнулся. — Его главный кредитор не собирался ждать, пока он соберет все деньги или хотя бы их большую часть. Несчастный был полон решимости, продав все, набрать нужную сумму и расплатиться…

— Все ясно, — отрезал я. — Достаточно. Подлог был обнаружен. Когда?

— Даже раньше первого взноса по счету. Он сделал все самым абсурдным и наивным образом. Человек, чье имя он использовал, был добрым и богатым господином, его хорошим другом и родственником его жены. Он искренне любил жену неудачника и впоследствии это доказал…

— Стоп! — прервал я. — Доказал каким образом?

— Он бросил поддельный вексель в огонь, заменил собственным и тогда рассказал моей дорогой девочке и ее матери, что случилось. Можете себе представить что-нибудь благороднее? — осведомился он.

— С профессиональной точки зрения не могу представить себе ничего наивнее, — возразил я. — Где был отец? Отсутствовал, что ли?

— Болел, — покраснел Френк. — Но он собрал достаточно сил, чтобы написать в тот же день покаянное и благородное письмо, обещая доказать, что он достоин снисходительности, проявленной по отношению к нему путем продажи всего имущества ради покрытия долга. Он и продал все, вплоть до фамильных портретов и маленького блюда, до столов и стульев, составлявших обстановку гостиной. Он заплатил долг до последнего фартинга. Неудачнику представилась возможность снова начать жить, имея только бескорыстные обещания помощи от простившего его благородного джентльмена. Но было слишком поздно. Проступок, виной которому была поспешность, хоть и был заглажен, все равно терзал его душу. Он стал одержим идеей, что опустился даже в глазах жены и дочери, и…

— Умер, — перебил я. — Да, да, знаем! Вернемся на минуту к покаянному и благодарному письму, которое написал несчастный. Мой опыт, Френк, подсказывает мне, что если бы все сжигали свои письма, половина судей в стране могли бы уйти в отставку. Вы не знаете, содержало ли наше письмо что-нибудь вроде признания в подлоге?

— Разумеется, — ответил он. — Мог ли он без этого по-настоящему выразить свое раскаяние?

— Элементарно, будь он адвокатом, — сказал я. — Но это неважно. Теперь я хочу сделать одно предположение — возможно, безрассудное. Заблуждаюсь ли я, предполагая, что это письмо было украдено, и притом, вероятно, мистером Даваджером?

— Это как раз то, что я старался дать вам понять! — воскликнул Френк.

— Каким образом он сообщил вам этот интересный факт?

— Он не посмел прийти ко мне. Негодяй…

— Ага! Значит, сама молодая леди! А он не дурак, этот Даваджер.

— Сегодня рано утром, когда она гуляла в парке, — продолжал Френк, — у него хватило наглости догнать ее. Он сказал, что последние дни ждал удобного случая для деловой беседы. Затем он показал ей — только показал — письмо ее злополучного отца, всучил ей другое письмо, адресованное мне, поклонился и ушел, оставив ее полумертвой от удивления и ужаса. Если бы я только был там! — воскликнул мой друг, с угрожающим видом сжимая кулаки.

— Самая большая удача, что вас не было, — говорю я. — Вы захватили с собой то письмо?

И Френк вручил мне листок. Письмо было таким забавным и коротким, что я до сих пор помню каждое слово. Оно начиналось так:

«Френсису Гатлиффу — младшему сквайру.

Сэр! У меня есть чрезвычайно интересный документ. Цена — пятьсот фунтов. Юная леди, на которой вы собираетесь жениться в среду, проинформирует вас о природе документа и заверит в его подлинности. Если вы откажетесь от сделки, я пошлю копию в местную газету, а во вторник нанесу почтительный визит вашему многоуважаемому отцу. Прибыв сюда по делам, я остановился в семейном отеле, известном как «Герб Гатлиффов».

Ваш покорный слуга,

АЛЬФРЕД ДАВАДЖЕР».

— Неглупый малый, — сказал я, убирая письмо в ящик стола.

— Неглупый! — вскричал Френк. — Его за подобные подлости надо высечь хлыстом! Я хотел бы сделать это сам, моя дорогая девочка заставила пообещать ей пойти прежде всего к вам — еще до того, как поведала о происшедшем.

— Это одно из самых мудрых ваших обещаний, — отозвался я. — Мы не имеем права спугнуть этого малого или сделать с ним что-то подобное. Как по-вашему, если предположить, что ваш почтенный отец начнет настаивать на разрыве помолвки, увидев письмо, — будет ли это откровенный поклеп?

— Я знаю отца: если он прочтет письмо, он будет требовать безусловного расторжения помолвки, — простонал Френк. — Но это не самое худшее. Моя девочка сказала, что если письмо появится в газете, снабженное бессовестными комментариями этого негодяя, она скорее умрет, чем потребует от меня исполнения обещания, — даже если отец разрешит мне сдержать его.

После этих слов его глаза увлажнились. Он был слабохарактерным молодым человеком, до смешного влюбленным. Я снова вернул его к делу, постучав перочинным ножом по столу.

— Подождите, Френк, — произнес я. — У меня есть еще пара вопросов. Интересовались ли вы у молодой леди, является ли это письмо единственным доказательством подлога?

— Да, я спрашивал ее об этом, — ответил он, — и она сказала мне, что вполне уверена, что, кроме этого единственного письма, нет ни одного письменного свидетельства о подлоге.

— Вы заплатите мистеру Даваджеру назначенную цену? — осведомился я.

— Да, — сказал мистер Френк, несколько раздосадованный на меня за подобный вопрос. По молодости он не думал о деньгах и вертел сотнями, как шестипенсовиками.

— Френк, — начал я, — вы пришли сюда, чтобы получить совет и помощь в чрезвычайно щекотливом деле, и вы готовы, это ясно без слов, оплатить как следует все мои услуги. Сейчас я решил действовать в этом деле смело — если угодно, безрассудно, по принципу «после нас хоть потоп». Вот мое предложение. Я собираюсь попытаться избавить мистера Даваджера от этого письма. Если мне не повезет ко второй половине завтрашнего дня, вы вручите ему деньги, а я ничего не беру с вас за профессиональные услуги. Если мне повезет, я вручаю вам письмо вместо мистера Даваджера, а вы передаете мне деньги, вместо того, чтобы передать их ему. В этом есть некоторый риск для меня, но я готов на него пойти. А вы все равно должны будете только пятьсот фунтов. Что вы скажете о моем плане? Да, Френк, или нет?

— Прекратите говорить глупости! — взвился Френк. — Вы прекрасно знаете, что «да» десять тысяч раз! Только ваши деньги будут заработаны, и…

— И вы будете чрезвычайно рады заплатить их мне. Чудесно. А теперь идите домой. Успокойте вашу юную леди… не давайте Даваджеру увидеться с вами… не волнуйтесь… предоставьте все мне… и чувствуйте себя так, будто никакое письмо на свете не может помешать вашей свадьбе в среду, — с этими словами я проводил его из конторы, потому что хотел остаться один и обдумать план дальнейших действий.

Прежде всего, конечно, необходимо было взглянуть на неприятеля. Я сообщил мистеру Даваджеру, что мне в конфиденциальном порядке поручено уладить одно дельце между ним и «другим малым» (никаких имен!) — моим другом; я просил его зайти ко мне, как только он сможет. Мистер Даваджер ответил почти сразу. Он обещал прийти между шестью и семью часами вечера. Ничего не оставалось, кроме как набраться терпения, да еще отдать некоторые распоряжения до прихода посетителя своему юному помощнику Тому.

Никогда не было и вряд ли когда-нибудь еще будет такой смышленый четырнадцатилетиий мальчуган, как мой Том. Шпион для слежки за мистером Даваджером был, разумеется, предметом первой необходимости в подобном деле. Том был самым маленьким, быстрым, незаметным, умным и скрытным пареньком из всех, кто когда-либо следовал по пятам джентльмена, умудряясь при этом не попадаться ему на глаза. Я договорился с ним, что он исчезнет перед приходом мистера Даваджера и будет ждать моего звонка, когда мой гость соберется уходить. Если я позвоню дважды, он просто проводит посетителя до дверей. Если я позвоню один раз, он, оставаясь незамеченным, будет следовать за джентльменом всюду до тех пор, пока тот не вернется в гостиницу. Больше от меня не требовалось никаких приготовлений, и я стал ждать, решив отдаться на волю случая.

Около четверти седьмого мой джентльмен явился.

Во время адвокатской практики иногда происходят примечательные столкновения с уродливыми, подлыми и грязными людьми. Но до сих пор самым уродливым и грязным подлецом, которого я видел, является Альфред Даваджер. У него были сальные седые волосы, рябое лицо, низкий лоб, толстый живот, сиплый голос и тощие ноги. Оба глаза были налиты кровью, причем один — неподвижен. От него пахло спиртным, в зубах он держал зубочистку.

— Как поживаете? Я уже пообедал, — сообщил он, зажег сигару, сел, закинув ногу на ногу и подмигнул мне.

Сначала я попытался подольститься к нему и таким образом раскусить; но это ничего не дало. Я спросил, игриво улыбаясь, как к нему попало письмо. Он мне ответил только, что служил лично у его автора, а нюх на денежки у него с детства. Я сказал ему несколько комплиментов, но он был не из тех, кто покупается на лесть. Я пытался вывести его из равновесия колкими замечаниями, но он сохранял полнейшую невозмутимость. В конце концов я попытался применить свое последнее средство — напугать его.

— Прежде чем мы заговорим о деньгах, — начал я, — разрешите мне кое-что предположить, мистер Даваджер. Вы имеете перед мистером Френсисом Гатлиффом то преимущество, что можете помешать его женитьбе. Теперь представьте, что у меня в кармане лежит ордер прокурора на ваш арест. Представьте, что в соседней комнате находится констебль. Представьте, что завтра — то есть за день до женитьбы — я привлекаю вас к ответственности по обвинению в попытке вымогательства и ходатайствую о задержании на сутки для сбора улик. Представьте, что вы как подозрительный приезжий не найдете в городе никого, кто бы дал за вас поручительство. Представьте…

— Подождите секунду, — перебил мистер Даваджер, — и представьте, что я не самый наивный дурак на земле. Представьте, что у меня нет с собой письма. Представьте, что я передал где-то в городе кому-то какой-то конверт. Представьте, что в этом конверте лежит наше письмо, адресованное старому Гатлиффу, бок о бок с копией, предназначенной для издателя местной газеты. Представьте, что моему другу поручено вскрыть конверт и разослать письма, если я сегодня вечером не приду, чтобы забрать их. Короче, дорогой сэр, представьте, что вы родились вчера, а я нет, — закончил мистер Даваджер и снова подмигнул мне.

Это меня не удивило — я и не надеялся, что письмо при нем. Однако я постарался выглядеть ошеломленным и готовым уступить. Мы договорились завершить дело продажей письма. Я составил документ, который он подписал. Он не хуже моего знал, что документ — ерунда, и высказал предположение, что я поступаю так, только чтобы увеличить счет моего клиента. На этот раз он ошибался. Деньги Френка были тут ни причем — необходимо было выиграть время. Документ служил мне предлогом отложить выплату пятисот фунтов до трех часов завтрашнего дня. Утро вторника, как сказал мистер Даваджер, он намерен был посвятить развлечению и спросил меня, что можно посмотреть в городе. После моих рассказов о местных достопримечательностях он кинул зубочистку в камин, зевнул и ушел.

Я позвонил один раз, и, подождав, пока посетитель минует окно, поискал глазами Тома. Мой бесценный мальчуган уже шагал по противоположной стороне улицы. Мистер Даваджер направился к рыночной площади. Том поспешил туда же.

Через четверть часа он явился с ясными и исчерпывающими сведениями. Мистер Даваджер дошел до пивной — она стояла за чертой города, на тропе, которая вела к верхней дороге. На скамье у пивной сидел какой-то тип с сигаретой. Он спросил: «Все с порядке?» — и передал письмо нашему приятелю, который ответил: «Все в порядке», — и вернулся в гостиницу. В холле он заказал горячий ром и сигары, а в комнату велел подать шлепанцы и разжечь там камин.

Теперь мне ясно виделся мой путь — не очень далеко, но достаточно отчетливо. Скорее всего, до сегодняшнего вечера письмо будет спрятано в «Гербе Гатлиффов». Дав Тому на чай, я поручил ему поторчать у дверей гостиницы, а когда устанет, освежиться в кондитерской напротив — сколько влезет, но при этом не спускать глаз с дверей. Если мистер Даваджер выйдет, или к нему явится посетитель, Том должен будет дать мне знать. Еще я поручил ему передать маленькую записку старшей горничной — моему хорошему другу — с просьбой прийти ко мне в контору сегодня после работы по личному делу. Закончив с этими мелочами и имея в запасе около получаса, я прокоптил себе селедку в камине, смешал порцию джина с горячей водой и почувствовал себя необыкновенно счастливым.

Когда пришла старшая горничная, я обнаружил, что, к счастью, мистер Даваджер довольно серьезно привлек ее внимание своим уродством и тем, что предложил ей поцеловать его. Как только я назвал его имя, ее охватила ярость, а когда я в довершение дела сообщил, что мне поручено защищать интересы одной чрезвычайно красивой и достойной леди (само собой, разумеется, не назвав имени) от тайного вероломства мистера Даваджера, старшая горничная объявила, что готова оказать мне любую посильную помощь. Дальше выяснилось, что коридорный должен был разбудить мистера Даваджера завтра утром в восемь, а также забрать его вещи и почистить, как обычно. Если мистер Д. не вывернул своих карманов, мы условились, что коридорный тоже забудет это сделать и спустит вещи вниз так, как он их нашел. Если карманы мистера Д. будут пусты, необходимо будет перенести поиски в его комнату. Короче, я был уверен в старшей горничной, а она — в коридорном.

Я подождал, пока вернется Том. Его лицо осунулось, слегка побледнело, но на остроте ума это не отразилось, скорее наоборот. Отчет был чрезвычайно коротким, но утешительным. Гостиницу закрыли; мистер Даваджер в сильном подпитии отправился спать; приятель не появлялся. Тщательно проинструктировав Тома насчет слежки за нашим другом на следующее утро, я послал его в импровизированную постель за письменным столом, где он мгновенно уснул — это случается даже с самыми лучшими мальчиками, когда они перевозбудились и объелись пирожными.

Назавтра в половине восьмого я тихо вошел в комнату коридорного.

Принесли вещи. Брюки без карманов. Жилет пуст. В пиджаке кое-что имеется. Во-первых, носовой платок; во-вторых, связка ключей; в-третьих, портсигар и, наконец, записная книжка. Конечно, я был не так глуп, чтобы надеяться найти там письмо, движимый любопытством, я открыл ее.

В двух карманах книжки — ничего, кроме старых газетных вырезок, локона волос, связанного грязным обрывком тесьмы, письма-циркуляра из кассы взаимопомощи и нескольких копий стихов самого вульгарного пошиба. На листках записной книжки — адреса людей, нацарапанные карандашом и ставки в тотализаторе, кратко зафиксированные красными чернилами. На отдельном листке — такая странная запись:

«НЕ ЗАБЫТЬ! 5 вдоль, 4 поперек».

Я понял все, кроме этих слов и цифр, поэтому я их, разумеется перенес в собственный блокнот. Затем подождал в кладовой, пока коридорный почистит вещи и отнесет их наверх. Вернувшись, он сообщил, что мистер Д. поинтересовался, какая погода на улице. Получив ответ, что хорошая, он заказал завтрак в девять и верховую лошадь к дверям в десять, чтобы поехать в аббатство Гримуит — одну из указанных мною вчера вечером достопримечательностей по соседству.

— Я вернусь сюда в половине одиннадцатого, — сказал я старшей горничной.

— Зачем? — не поняла она.

— Чтобы избавить вас от обязанности заправлять постель мистера Даваджера, — пояснил я.

— Еще распоряжения? — спросила она.

— Да, одно, — ответил я. — Я хочу нанять на утро Сэма. Запишите в книгу заказов, что он должен быть у моей конторы к десяти.

Если вы, что вполне вероятно, решили, что Сэм — это человек, вы ошибаетесь: это пони. Я решил, что для здоровья Тома после пирожных будет полезна прогулка в жестком седле в сторону аббатства Гримуит.

— Еще что-нибудь? — поинтересовалась старшая горничная.

— Одно одолжение, — отозвался я. — Сильно ли помешает мой паренек Том, если он до десяти часов придет помочь чистить одежду и обувь и при этом встанет вот у того окна, выходящего на лестницу?

— Отнюдь, — улыбнулась она.

— Спасибо, — поблагодарил я и отправился к себе в контору.

Отослав Тома, я прикинул, что мы имеем на настоящий момент.

Мистер Даваджер мог поступить с письмом по-разному. Он может до десяти часов вернуть его своему другу — в этом случае Том, скорее всего, увидит этого типа на лестнице. Он может прихватить его с собой, чтобы отдать кому-нибудь в городе, — на этот случай Том готов был последовать за ним на Сэме. И, наконец, если он спрячет его в номере, у меня был ордер на обыск, подписанный мною самим с милостивого разрешения моего друга — старшей горничной. Таким образом, к счастью, все нити были в моих руках. Только два момента беспокоили меня: проклятый цейтнот, который сам же и создал, потерпев неудачу в прежних поисках, и та странная пометка из записной книжки:

«НЕ ЗАБЫТЬ! 5 вдоль, 4 поперек».

Цифры как цифры, но раз он боялся позабыть их, следовательно, в них заключалось нечто важное. Спрашивается, что? Может быть, нечто, связанное с ним самим? Предположим, «5 (футов) вдоль» — такого размера не могут иметь ни пиджак, ни жилет, ни брюки, ни белье. Скажем «5 (ярдов) вдоль» — тем более невероятно, если только он не обматывается веревкой, на которой его, несомненно, скоро повесят. Значит, он сам тут ни при чем. Что, кроме этого, я считаю важным для Даваджера? Ничего, кроме письма. Может ли заметка быть связана с письмом? Допустим, да. Что тогда означает «5 вдоль» и «4 поперек»? Что-то, что он носит с собой? Что-нибудь в номере? До этого момента я был вполне хладнокровен, но тут моему покою пришел конец.

Том вернулся, сообщив, что Даваджер поехал в аббатство. Его друг не появлялся. Подробно проинструктировав мальчика, я отпустил его верхом на Сэме и черкнул ободряющую записку Френку, дабы успокоить его. Старшая горничная дала знак, что все спокойно. Ни одна душа, кроме нее, не видела меня в отеле. Я вошел в номер и немедленно запер за собой дверь. Теперь дело стало даже проще в некотором отношении. Либо мистер Даваджер взял письмо с собой, либо оставил в каком-нибудь тайнике в номере. Может быть, вас несколько удивит, но я усомнился, что письмо там, потому что все — его чемодан, дорожный несессер, все ящики комода и шкафа — было оставлено открытым. Я успел изучить своего клиента, и поэтому такая безалаберность с его стороны показалась мне очень подозрительной. Мистер Даваджер снял один из лучших номеров в «Гербе Гатлиффов». Пол весь покрыт ковром, стены оклеены отличными обоями, кровать с пологом на четырех столбиках, первоклассная мебель. Начал я с обычного тщательного обыска и потратил на это безуспешное занятие больше часа. Затем я вытащил рулетку, которую прихватил с собой. Есть ли в этой комнате что-нибудь в дюймах, футах или ярдах, отвечающее на «5 вдоль» и «4 поперек»? Ничего. Я сунул рулетку обратно в карман — измерение ничего бы не дало. А есть ли тут что-нибудь, что можно, не меряя, посчитать пять раз в одну сторону и четыре в другую? Я убедил себя, что письмо именно в этой комнате — главным образом из-за нахлынувшего на меня беспокойства. А настроившись на это, я стал вбивать себе в голову, что странная пометка и есть ключ к тайнику — просто больше у меня не было никакого направления для движения вперед. Что же можно в комнате насчитать как пять вдоль?

Не на обоях. Узором там служили решетки, увитые цветами, на фоне однотонной зеленой травы — всего лишь четыре от стены до стены и только две от пола до потолка. Мебель? В комнате не было сразу пяти стульев или других элементов мебели. Может быть, кисточки бахромы, украшающей полог? Их было предостаточно. Я вскочил на покрывало кровати со своим перочинным ножом в руках. Все несчастные кисточки, которые подходили под такой подсчет, я протыкал ножом, царапал ногтями и разминал в пальцах. Безрезультатно — а время шло. Господи, как бежало время!

Я соскочил с кровати, так расстроенный неудачей, что почти забыл об осторожности. Когда мои ноги коснулись ковра, с него поднялось небольшое облачко пыли.

«Эге! — подумал я. — Мой друг старшая горничная не очень-то заботится о ковре. И это в одном из лучших-то номеров!» Ковер!!! Я залезал на кровать и таращился на стены, но даже не взглянул на пол. Корчу из себя великого сыщика, а неспособен посмотреть себе под ноги!

Ковер! Теперь я был уверен. Фон ковра был коричневым, на нем через равные промежутки располагались букеты роз и пучки листьев. Я посчитал их. Десять вдоль комнаты и восемь поперек. Когда я отсчитал пять в одну сторону и четыре в другую и оказался в центре ковра, я так четко услышал биение своего сердца, что даже испугался.

Я тщательно осмотрел ковер в этом месте и ощупал его кончиками пальцев, но это ничего не дало. Затем я провел по нему ногтями. Средний палец за что-то зацепился. Я разгреб в этом месте ворс ковра и увидел тонкую щель, дотоле скрытую ворсом, длиной примерно в полдюйма, из которой на четверть дюйма высовывался кончик коричневой нитки, цветом совпадающей с фоном ковра. Как раз, когда я осторожно взялся за нитку, я услышал за дверью шаги.

Это была старшая горничная.

— Вы еще не закончили? — прошептала она.

— Подождите пару минут, — ответил я, — и не подпускайте никого к дверям — пусть мне не мешают.

Я слегка потянул за нитку и услышал шорох. Я потянул сильнее и обнаружил кусок бумаги, скатанный в узенькую трубочку. Я развернул листок и — ей-Богу! — это было письмо.

Настоящее письмо! — это было видно по цвету чернил. Письмо, за которое я получу пятьсот фунтов. Я едва сдержался, чтобы не кинуть шляпу в воздух и закричать ура, как полоумный. Мне пришлось сесть на стул и тихо посидеть минуту-другую, чтобы прийти в нормальное состояние. Я понял, что снова в форме, когда поймал себя на мысли, что нужно дать мистеру Даваджеру знать, как его обвел вокруг пальца безобидный провинциальный адвокат.

Спустя некоторое время мне в голову пришел довольно нахальный план. Я вырвал листок из записной книжки, написал карандашом: «Обменяй на пятьсот фунтов», свернул листок, обвязал ниткой и засунул в тайник, а затем стрелой понесся к Френку. Тот в свою очередь бросился показывать письмо юной леди, которая сначала удостоверилась в его подлинности, затем бросила в огонь. Впервые со дня помолвки, взяв инициативу на себя, она обвила шею Френка руками, поцеловала изо всех сил и тут же в его объятиях забилась в истерике. Так, по крайней мере, рассказывал Френк, но это не факт. А факт то, что я своими глазами видел их свадьбу в среду и что, когда они укатили в свадебное путешествие, я на своих двоих отправился открывать счет в банке с пятьюстами фунтами в кармане.

Что касается мистера Даваджера, я не могу поделиться с вами ничем, кроме слухов, которые всегда недостоверны, даже в устах адвоката.

Мой бесценный Том, хоть и падал дважды с пони, но ни разу не упустил из рук уздечку и все время держал нашего знакомца в поле зрения. Но ему практически нечего было сказать, кроме того, что в пути мистер Даваджер остановился у пивной, перебросился парой слов со своим давешним другом и вручил ему нечто вроде клочка бумаги. Это, без сомнения, был ключ к тайнику — на случай непредвиденных обстоятельств. Во всех прочих отношениях мистер Д. съездил туда и обратно как обычный турист. По словам Тома, он спешился у гостиницы около двух. В половине третьего я запер дверь конторы, повесил под дверной молоток табличку «Отсутствую до завтра» и отправился на остаток дня к своему другу, живущему в миле или двух от города.

Как мне дали знать позднее, мистер Даваджер покинул гостиницу «Герб Гатлиффов» в тот же день, в своей лучшей одежде и с самыми ценными вещами из несессера в карманах. Не могу утверждать, спрашивал ли он вообще свой счет, но то, что он его не оплатил — это точно, и тайник, оставленный Даваджером в спальне, отнюдь не покрывает стоимости проживания. Добавив к этим фрагментам, что мы с ним больше никогда не встречались (к счастью для меня, скажете вы) с тех пор, как я надул его, я исполню контракт, который подразумевался между мной, сделавшим заявление, и вами, принявшим его. Чувствуете? Я сказал, что это Заявление, перед тем как начать, и я говорю, что это Заявление, закончив. Можете не доказывать, что это Рассказ… А как продвигается мой портрет? Вы мне очень нравитесь, господин художник; но если вы воспользовались моим сюжетом, чтобы увильнуть от работы, то я донесу на вас в магистрат, и это так же верно, как и то; что мы с вами тут сидим!

* * *

Я много раз посещал дом моего странного заказчика, прежде чем добился полного сходства. В конце концов он остался недоволен моей работой. К счастью, магистрат одобрил портрет и оплатил его, когда тот был завершен. Мистер Бокшес, однако, заметил, что у членов магистрата примитивные вкусы. Он не спорил о сходстве, но сказал, что я не намалевал и на половину своего гонорара. До сегодняшнего дня (а он еще жив) он представляет меня любопытствующим приятелям только так: «художник, который обманул магистрат».

Content

Уилки Коллинз
УКРАДЕННОЕ ПИСЬМО