З. Валентин

Волшебство Доминико Лимоджелли

Рассказ З. Валентин

Рис. И. Ец

Глубокоуважаемый мистер Сэведж!

Четыреста лет назад в Испании, в одной из провинций, название которой я сообщу, когда сочту это нужным, произошли некоторые события. От вас, уважаемый мистер Сэведж, зависит, чтобы самая тень этих событий исчезла, рассеялась, как дым. Однако может случиться, что тень эта, покинув берега Испании, пересечет океан и омрачит прекрасную землю, на которой теперь живете вы и которую Христофор Колумб принял за Индию.

Вы мне простите, если я буду излагать события такими, какими вижу их я, когда закрываю глаза. Три года назад я мечтал о карьере писателя или журналиста. Господь указал мне более верный путь к вечному спасению… Но сейчас мне хочется испробовать свое перо, как некогда мои предки пробовали давно не вынимавшуюся из ножен шпагу. Становитесь в позицию, мистер Сэведж. Выпад! Готовьтесь к защите!

* * *

Бесшумные молнии терзали раскаленный горизонт. Сквозной их блеск отражался в реке и бегущая на юг вода переливалась, как сизое голубиное горло. Зной поднимался вверх — к неподвижным звездам. Воздух был горек от дыма: вторые сутки горел лес на горных склонах.

Никто не знал, отчего начался пожар, — от неосторожности угольщиков, выжигавших свой уголь в лесу, или от непотушенного костра, разложенного деревенским пастухом, или от злого умысла какого-нибудь дерзкого бродяги, истрепавшего не одну пару грубых башмаков о дороги обеих Испаний…

Приор монастыря св. Имогены отец Паскуалэ, перебирая четки, смотрел в окно на реку и подымающийся дым пожарища.

— Ave Maria grazia… — Янтарный шарик скользнул по шелковому шнурку.

Ave Maria… Еще один шарик выскользнул из-под жирных пальцев.

— О, чтоб вам всем подавиться! — И очередное янтарное зерно стукнулось в четках.

Отец Паскуалэ отбросил четки, взял со стола тщательно очиненное гусиное перо и, подавив клокотавшую в нем злобу, стал выводить строку за строкой.

«Припадая к ногам вашего преосвященства, доношу о том, что сгорела одна десятая всего нашего леса, и хотя ничто не совершается без соизволения господа бога нашего, я сильно подозреваю, что дело не обошлось без злонамеренных человеческих рук, ибо крестьяне окружных сел вместо того, чтобы принять с благоговением ниспосланное свыше испытание — засуху и неурожай, выражают крайнее недовольство. Боюсь, что они стоят на той грани, за которой уже начинается бунт против властей и еретическое неповиновение матери нашей церкви. Проезжая сегодня утром через близлежащую деревню, я слышал поношение владельцев этой земли, то есть хулу и нашего бедного монастыря, а также и особы вашего преосвященства».

Отец Паскуалэ писал с усилием, склонив голову набок и прикусив кончик языка. Пламя масляной лампы вытягивалось восклицательным знаком, и огромная тень приора располагалась на беленой стене. За дверью раздалось осторожное царапанье. Чей-то голос пробормотал: «Во имя отца и сына…» Вошла группа монахов.

Уже не первый день у приора говорили все об одном и том же: о неурожае, о недовольстве крестьян, о тех мерах, которые было необходимо предпринять в срочном порядке. Брат Алонзо предложил служить молебны о ниспослании дождя. Брат Жуан, качая головой, возражал, что мало служить молебны, ибо в засухе несомненно повинны дьявольские силы и для полной победы над ними нужно сжечь какого-нибудь колдуна. Наконец тощий и старый брат Варфоломей шамкающим голосом предложил открыть монастырские амбары и начать выдачу зерна.

В конце концов вняли всем советам. Молебны могли начаться с завтрашнего дня. Можно было также начать процесс против старой Долорес, лечившей крестьянских коров и овец. Решено было открыть, — разумеется, не слишком широко, — двери амбаров и раздать недовольным горланам зерно. В благодарность за это одна из деревень должна была пожертвовать хозяйке монастыря — св. Имогене заливной луг. Другие деревни должны были отрабатывать ссуду в течение 37 лет, трудясь на монастырских угодьях в кануны праздников. Тридцать семь лет было назначено по числу лет земного жития св. Имогены.

«Ваше высокопреосвященство, — с почтительной шуткой обращался к архиепископу отец Паскуалэ, делая на следующий день приписку к начатому письму, — я скорблю о том, что наша святая не жила, подобно Мафусаилу, 900 лет. Но, объяви мы сейчас крестьянам о столь долгом сроке, наши скудные запасы зерна были бы попросту разграблены. А за 37 лет наш договор сам собой из привычки превратится в священный обычай».

Докладывая обо всем происходившем, приор однако очень туманно намекнул об одном предложении, внесенном после общего собрания мудрым и молчаливым братом Иаковом. Оставшись наедине с приором, брат Иаков напомнил ему о том, как несколько месяцев назад некий Доминико Лимоджелли, по прозвищу El Forastero, вычистил в монастырской церкви старые медные решетки так, что они засияли, словно сделанные из червонного золота. Лимоджелли не употреблял при этом ни песку, ни кирпича. Ом слегка смазывал металл какой-то жидкостью и затем выставлял его на солнце. Под яркими лучами металл начинал блестеть, как само солнце.

— Правда, жидкость обжигала пальцы, но я полагаю, что ни я, ни ты, отец мой, не откажемся пожертвовать своими руками для славы обители, — говорил Иаков. — Распятие у входа сделано из меди. Оно старше нашего монастыря, оно темно и печально. Отец мой, во имя бога превратим печаль в торжество.

* * *

Из уважения к вашему рабочему дню, мистер Сэведж, я выпускаю красочные подробности (раздача зерна, золотой блеск распятия и громоздящуюся возле него толпу, нестройно и радостно ревущую латинские молитвы, заглушая вопли монашеского хора).

В мои обязанности не входит посвящать вас в то, каким образом брату Иакову удалось раздобыть нужную ему кислоту. Достаточно указать, что кислоту он получил без ведома Доминико Лимоджелли. Я не только не ставлю этого ему в вину, но и всячески восхваляю отца Иакова за его поступок, потому что совершенно излишним было бы посвящать молодого и легкомысленного человека в мелочи церковных будней. Я обращу ваше внимание только на одну мелочь. Причина того, что Доминико Лимоджелли не заметил убыли кислоты, была очень проста: банка, еще на три четверти полная кислотой, упала с полки и разбилась вдребезги о стоявший внизу ящик. При таких условиях трудно было заметить исчезновение небольшого количества снадобья.

Все содержимое ящика было залито едкой жидкостью. Вернувшемуся с работы Доминико (он в этот день был вызван к приору) оставалось обвинить в беспорядке хозяйскую кошку, вечно рыскавшую по столам и полкам в поисках съестного.

Выругав хозяйку и вышвырнув кошку на улицу, Доминико стал вынимать из ящика пострадавшие вещи. Погибли его праздничные штаны, испортились кисти и краски. Это не особенно расстраивало Доминико. Гораздо большее огорчение доставила ему гибель пакета с семенами, насквозь промоченного кислотой.

* * *

Доминико Лимоджелли не был местным уроженцем. Об этом свидетельствует его прозвище El Forastero, т. е. чужеземец. Полгода назад он впервые постучался в ворота монастыря св. Имогены. Его впустили и, так как он не гнался за высокой платой, дали работу.

Молодой человек не рассчитывал оставаться на новом месте более пяти или шести дней, но на следующее утро, гуляя в лесу, он встретил собиравшую хворост девушку — и остался.

Свою юность Лимоджелли провел бродяжничая. Он исколесил дороги от Венеции до Неаполя, от Милана до Пиринеев и дальше от Кадикса до Болоньи.

Он был одним из тех бродяг, которые нарушают старые, извечные границы и переносят из своей страны в чужую рабочие навыки, а вместе с ними песни, шутки и сказки. В любой стране они охотно принимают участие в любом восстании против тех, кто обладает богатством и властью. Таков был Доминико Лимоджелли. Если он и не поджигал вместе с крестьянами монастырских лесов, то он охотно укрыл бы у себя поджигателей. Его речи звучали призывом для каждого восстающего против церкви и богачей.

Определенной профессии у Доминико Лимоджелли не было. Он умел паять и лудить, рисовать и резать по металлу и дереву, выводить пятна на материях, чинить замки, семью разными способами складывать печи и приготовлять различные кислоты. Иногда он придумывал новые составы, прожигал ими одежду, столы и свои пальцы. Если ожоги были слишком сильны, он бросал свои опыты, но неудачи не смущали его, — ему гораздо больше доставляла огорчений неподвижная жизнь в глухой деревушке.

Доминико уговаривал Имогену покинуть вместе с ним деревню, но девушку пугала неизвестность. В ответ на все доводы и убеждения Имогена только качала головой. Нет, она не покинет своей родины. Она слышала, что в чужих странах живут одни язычники. Ее отец стар и нищ, он в долгу и перед мельником, и перед монастырем, и перед толстым Марчелло. Вот если бы расплатиться с долгами, обеспечить отца… Быть может, Доминико оставит свои бредни и начнет обрабатывать землю? Но Доминико с ужасом думал об этом. Месяцами обрабатывать землю, ждать урожая, дрожать перед каждой грозовой тучей, перед каждым знойным днем? Нет, на это он не был согласен.

Если нельзя заставить землю быть более щедрой к своим детям, то лучше покинуть насиженное место и идти бродяжничать. Ведь кроме земледельцев людям нужны и ремесленники и художники. И бедный итальянец хватался за свои инструменты, словно они могли убедить Имогену в его правоте.

Но Имогена не сдавалась. Она делала все возможное для того, чтобы помочь отцу: собирала для продажи лесные ягоды, помогала угольщикам обжигать уголь, вышивала, стирала. Наконец она решила развести в своем огороде лекарственные травы.

Должен вам сказать, мистер Сэведж, что в те времена сады отличались малым изяществом. Немного овощей, несколько плодовых деревьев да сорная трава — вот вся садовая растительность. Только в монастырских садах разводили еще лекарственные растения.

И вот Имогена, собрав с большим трудом деньги, поручила Доминико купить в городе семена лекарственных трав.

Проклятая кошка! Из-за нее Имогена будет дуться чёрт знает сколько времени! Но в конце концов разве нельзя свалить неудачу с лекарственными растениями на погоду, или мало ли на что еще. Наконец, может быть, семена не погибли…

Доминико принес из колодца воды, налил полный таз и тщательно несколько раз подряд промыл семена. Затем рассыпал их на горячем от солнца подоконнике и, пожав с безнадежным видом плечами, стал ожидать, пока они просохнут. Высушенные семена он отнес Имогене. Имогена посадила их в огороде между грядками чеснока и моркови и полила колодезной ведой. Но вода в колодце высохла от зноя, и девушке не приходилось часто поливать свой сад. Доминико радовался этому: гибель посева можно было свалить на засуху.

Однако, когда он через короткий промежуток времени зашел взглянуть на огород, он увидел, что недавно засеянные грядки покрыты пышной зеленью. Прошло еще несколько дней. На грядках вспыхнул яркий узор цветов. Их было такое множество, что зелени почти не было видно. Какая-то неведомая сила выгоняла все новые и новые бутоны. Бутоны раскрывались, и пчелы и бабочки, как обезумевшие, кружились над ними.

— Должно быть, вода из нашего колодца волшебная, погляди, как быстро растут травы, какие они высокие и сколько на них цветов! — улыбалась Имогена.

При ее словах перед глазами Доминико встало воспоминание о том, как он обмывал потемневшие от раствора кислоты зерна.

Не даром Лимоджелли исколесил столько стран и городов. Не даром он видел, что в разных странах люди по-разному работают, — его не смущала необычайная новизна напрашивающегося открытия. С запасом различных семян и дюжиной цветочных горшков Доминико заперся в своей мастерской. Имогена несколько раз стучалась в закрытую дверь, но Доминико не отзывался. Деревенские мальчишки заглядывали в окно, но увидали только цветочные горшки на подоконнике. Сам Доминико Лимоджелли, сидя у стола, размешивал какие-то снадобья и грозился нарвать уши чересчур любопытным ребятам.

Когда наконец он пришел к Имогене, девушка даже не успела рассердиться: Доминико взял ее за руку и коротко сказал, что согласен пахать землю до тех пор, пока эта старая скупая земля не заплатит все долги старого Хозе.

— Имогена, земля не только заплатит все ваши долги, — она сделает наш край богатейшим в мире. — И он рассказал девушке все, что знал сам.

* * *

Осень баюкала землю ночными теплыми дождями. Дни были полны еще горячим солнечным светом. Тощий скот отъедался на зеленевшей траве. Но недовольство крестьян не уменьшалось. Урожай всего года уже погиб. Зима была близко, и вновь посеянное зерно не могло бы созреть до наступления холодов.

И вот на рассвете, когда дальние горы еще лежали в розовом тумане, Доминико Лимоджелли вышел на крохотное поле старого Хозе. Доминико щедрой рукой разбрасывал зерно, взятое в монастыре, по взрыхленной накануне земле. Позади плелся старый Хозе. Он то крестился, призывая святую Имогену благословить своих детей, то отчаянно ругался, хватаясь за голову при виде каждой взлетавшей в воздух горсти зерна.

— Итальянец сошел с ума! — восклицали соседи. — Через месяц ветер с гор выморозит весь посев.

Доминико шагал по полю, не слушая ничего. Хозе хныкал по-прежнему. Он раскаивался в том, что позволил этому сумасшедшему уговорить себя. Имогена упрямо поджимала губы, слушая насмешки подруг. Зерно ложилось в землю.

И вот, мистер Сэведж, — это зерно, вымокшее в жидкости, приготовленной Доминико Лимоджелли, дало ростки.

Было полнолуние. Доминико выходил по ночам в поле. Ему казалось, что зеленые стебли карабкаются из земли у него на глазах. С каждым рассветом все выше и гуще поднимался посев. Это был лихорадочный рост, бурное цветение, неудержимое созревание. Когда же на горную гряду упали тяжелые клубы зимних туч, в долине на клочке тощей и жалкой земли стебель к стеблю столпились тяжелые желтые колосья.

Слух о чуде разнесся по окрестным деревням. Разумеется, это чудо могло послужить для славы монастыря, потому что зерно, посеянное на земле старого Хозе, было взято в долг у монастыря св. Имогены, и немудрено, если бы святая совершила чудо.

Но история повернулась иначе.

Отец Паскуалэ был полон кротости и благожелательности в тот день, когда позвал к себе Доминико Лимоджелли.

По выбеленным коридорам монастыря шла торжественная и радостная суета. Иные из монахов полагали, что через несколько дней в монастырь хлынут толпы богомольцев, и готовили ладанки с пшеничными зернами.

Ладанки эти в ближайшем будущем должны были чудесным образом умножать урожай.

Другие монахи приготовляли комнаты для наиболее уважаемых посетителей. Третьи рисовали и лепили те маленькие изображения святых, которые так быстро расходятся среди богомольцев.

Однако некоторые из братьев покачивали головами, так как до них дошли смутные, передаваемые из уст в уста сведения. Эти сведения распространялись теми бедняками, которым в течение всего времени Доминико Лимоджелли паял и починял их убогую посуду и с которыми охотно пускался в разговоры.

Доминико Лимоджелли сам подтвердил перед лицом приора то, о чем другие шептались по углам. Доминико утверждал, что святая Имогена была решительно ни при чем в истории необыкновенного урожая. По словам итальянца, зерна выросли в такой чудесно короткий срок и дали столь богатый урожай только благодаря тому, что полежали несколько часов в жидкости, которую Доминико изобрел для чистки металлических предметов. Итальянец утверждал, что свое открытие он проверил на участке старого Хозе и теперь может каждому дать подробное и точное наставление, что нужно делать, чтобы за лето снимать три и даже четыре урожая.

Доминико Лимоджелли утверждал, что, обладая столь чудесными зернами, не нужно будет бояться ни засухи, ни нужды, ни даже самого господа бога. Впрочем последние слова я нашел только в четвертом протоколе, подписанном Доминико Лимоджелли по прозвищу El Forastero.

В первых трех протоколах этих слов не было, ибо отец Паскуалэ по своей доброте применил пытку только во время четвертого допроса, убедившись в дьявольском упорстве итальянца. До пытки Лимоджелли категорически отрицал всякие сношения с дьяволом, как отрицал и то, что выросший хлеб был напоен отравой.

Как видите, мистер Сэведж, история с чудесным урожаем закончилась совсем не так, как думал Доминико Лимоджелли.

Из многих документов видно, что приор долго колебался, прежде чем подвергнуть Доминико Лимоджелли пытке. С одной стороны, его пугало зерно, вырывавшееся из земли с подозрительной торопливостью. С другой — соблазняла возможность благодаря этому зерну стать настоятелем богатейшего во всей Испании монастыря. Разве не мог отец Паскуалэ засеять все обширные монастырские земли и четыре раза в год собирать обильнейшие жатвы? Разве не могли грезиться приору корабли, груженные зерном и отплывающие торговать им в чужие страны?

Но 400 лет назад эта трудная задача была решена так же, как, разумеется, и теперь решите вы ее, мистер Сэведж.

«Бог вразумил брата Иакова, — писал отец Паскуалэ, передавая архиепископу подробности законченного процесса. — С чудесной проницательностью Иаков разъяснил, что обильные и частые урожаи для нашей обители вовсе не обозначают довольства и славы. Ибо монастырю в десять раз выгоднее по высоким ценам распродавать во время неурожая наши хлебные запасы. Итак, брат Иаков в точности растолковал нам то, что мы должны были сами знать. Я ужаснулся, думая, что благодаря хитрости человеческой каждое скверное поле и каждый бесплодный кусок земли могли бы приносить такое количество пшеницы, что нашему монастырю пришлось бы раз навсегда прикрыть все кладовые и амбары, из которых в голодные годы кормятся бедняки. Кто, снимая по четыре урожая в год, захочет брать зерно у св. Имогены? Легким, слишком легким станет человеческий труд. И слишком много свободного времени останется у человека для ненужных размышлений и сомнений. В поте лица своего должен добывать человек свой хлеб. И я на эти слова сочинил проповедь для толпы, провожавшей на костер колдуна Доминико Лимоджелли.

Доминико Лимоджелли умер крича и богохульствуя. Многие видели, как с последним дыханием из его нечестивого рта выскользнул дьявол. Разумеется, заколдованное поле было сожжено, также как и сам Доминико Лимоджелли».

* * *

Поле поджигали с четырех сторон.

Старый Хосе с тупой покорностью смотрел, как вспыхнула золотая стена колосьев. В воздухе запахло горьким ароматом обожженных, лопающихся зерен. Монахи с пением молитв ходили возле пламени.

Быть может, Имогена в это время лежала неподвижно на земле, быть может, она билась в руках подруг, пытаясь сгореть вместе с наследием Доминико. В тех архивах, которые я разбираю, мне до сих пор вообще не попадалось никаких сведений о дальнейшей судьбе Имогены. Зато я точно знаю, что в час, когда сжигали итальянца, на горном склоне сразу в трех или четырех местах вспыхнул монастырский лес. К великому соблазну местных жителей, поджигатели остались непойманными.

С этого времени слухи об опытах итальянца приобрели характер совершенно фантастический. Крестьяне травили семена всеми известными и самодельными снадобьями и пытались сеять отравленные зерна, хотя снег уже покрывал землю. Можно было подумать, что новая ересь готовилась вцепиться в святое тело нашей церкви. Поэтому нужно было дать толпе новые впечатления и во что бы то ни стало заставить ее забыть все слова, когда-либо сказанные Лимоджелли…

Для этого святейшая инквизиция принимала свои меры.

Еретики и те, кто пробовал сеять отравленное зерно, корчились в объятиях костров. В монастыре были устроены празднества в честь 25 наиболее почитаемых святых. Во время празднеств раздавалось вино и освященные архиепископом подарки. А весной по молитве отца Паскуалэ в монастырском саду забил источник и восхищенные чудом богомольцы сходились к нему, чтобы наполнить фляжки святой водой.

Память о Доминико Лимоджелли тускнела, стиралась, исчезала.

Люди с привычным усердием впрягались в тяжкую, неблагодарную работу. Монастырь св. Имогены снова приоткрыл туго набитые амбары, и тысячи рук протянулись к монастырскому зерну. И монастырь св. Имогены богател.

Богател, как богатеете вы, мистер Сэвидж, в те годы, когда люди в поисках хлеба обращаются к вам, собравшему в свои склады все урожаи жирных годов. Я знаю, мистер Сэведж, что вы покупаете у фермеров еще не родившийся хлеб. Это обходится дорого, но приносит бешеную прибыль.

Но что будет, если у каждого самого захудалого фермера, у самого жалкого крестьянина в течение каждого лета начнут один за другим громоздиться по три или четыре урожая?

Хватит ли у вас миллионов, чтобы закупать на корню весь этот поток хлеба и выдерживать его до неурожайного года?

А если неурожайных годов не будет, тогда что, мастер Сэведж?

Уверенность в правильности моего рассказа подтверждается кратким, но совершенно изумительным рецептом снадобья, созданного и потерянного 400 лет назад.

Я полагаю, что, проверив на опыте (как это сделал я) действие воскрешенного мною дьявольского средства, вы не откажете себе в удовольствии похоронить его вторично.

Вы это сделаете.

В тиши монастырских келий, в клубах ладана и среди пергаментных свитков я слежу за тем миром, который поручен нашей церкви.

Я знаю, что вот уже третий год вы искусственно повышаете цены на зерно, предпочитая топить им паровозы или пароходы, но только не выпускать его на рынок по пониженным ценам.

Трагическая засуха этого года сослужила вам хорошую службу: цена на каждый бушель пшеницы взлетела вверх и вся золотая разница потекла в ваши карманы. Этого не случится больше, если средство Доминико Лимоджелли станет известным.

Мистер Сэведж, сотни ученых в своих лабораториях упорно, шаг за шагом вторгаются в тайны природы. Наука не только познает природу, она изменяет ее. Между прочим ученые химики проделывают разнообразные опыты по воздействию на семена самых различных химических веществ. Результатом такого воздействия оказываются удивительнейшие явления досрочного прорастания, буйного роста и высокого, а в некоторых случаях исключительно высокого поднятия урожайности этих растений.

Особенно интересны опыты ученых над непосредственным воздействием химических веществ на семена перед посевом. Наибольших успехов в этом достигли советские ученые. Это неприятно для меня, мистер Сэведж, но что делать, — нужно признавать факты, чтобы бороться с ними.

Советский ученый Попов открыл, что семена трав, положенные на короткий срок в раствор стасфуртской соли[1], нагретой до 50° Цельсия, и затем посеянные в землю, показали необычайно бурное прорастание и дальнейший рост, не ослабевавший до конца. После многих опытов с различными возбудителями Попов добился того, что некоторые семена росли в два раза скорее, чем обычно, и давали в два раза более мощный урожай. Но, мистер Сэведж, пока это только лабораторные опыты. Они могут длиться еще годы. Десятки лет, быть может… (хотя большевики не любят медлить).

Средство Доминико Лимоджелли в моих руках, я проверил его с величайшей тщательностью. На моем столе лежит мешочек с недавно собранным зерном. Оно вдвое больше обычного. Я пробовал превратить его в муку, и хлеб, полученный из этой муки, был прекрасен. Зерно созрело почти в четыре раза скорее обычного.

Может быть, вы не доверяете мне, мистер Сэведж? Вы спросите, почему я не отдаю мой секрет какому-нибудь химическому тресту, который заплатит мне тот же миллион, что должны заплатить вы? (А вы мне дадите этот миллион, уверяю вас!)

Я не предлагал никому этого средства, и я сделаю это только в случае вашего отказа, сделаю с неудовольствием. Мне не нравятся фабрики. Я не хочу увеличивать их количество. В них есть что-то тревожное. Каждая новая фабрика — новая тысяча рабочих. Новая тысяча рабочих… Я предпочитаю людей, тихо корпящих на земле, политой их потом, и каждый момент чувствующих свою зависимость от слепых сил природы. Зависимость эта не позволяет им размышлять.

Если вы не пойдете мне навстречу, то мы увидим, как вырастет новый десяток фабрик, которые зальют ваши поля от Тихого до Атлантического океана дьявольским снадобьем Доминика Лимоджелли. И ночью огненные колеса реклам будут кричать об этом снадобье, а днем страницы газет будут говорить о том же. Но на одной из страниц между воплями реклам будет известие о том, что цена на пшеницу падает. Устраивает ли вас эта перспектива, уважаемый мистер Сэведж?

Скорее уплатите мне миллион долларов, спрячьте хорошенько рецепт Доминико Лимоджелли, а затем года через два или три ликвидируйте свои хлебные запасы, переходите на другую специальность. Я советую это потому, что в Советской России скоро найдут верное и простое средство для стимулирования роста хлебных злаков…

1929

Примечания

1

Калийные и калийно-магниевые соли, обнаруженные в Штасфуртском соленосном бассейне в Германии в 1857 г. после прекращения добычи поваренной соли. — Прим. книгодела.

Content

З. Валентин
Волшебство Доминико Лимоджелли

Примечания