Олег РИХТЕР

Сказание о Ермаке

Исторический роман в двух книгах

От автора

История необыкновенного края России — Западной Сибири не может не волновать тех, кто обрел здесь свое отечество. Издревле на многоводных таежных просторах, богатых рыбой и всяким зверьем, находили приют многие народы, теснимые волнами кочевников, двигающимися с востока.

Первыми путь в Сибирь проложили новгородцы, жаждущие наживы. Их нашествия явились отправной точкой будущей экспансии России так называемых ничейных земель. Однако юг Западной Сибири и Притоболье, заполоненные ордами Чингисхана и Батыя, татары считали своими землями и стремились утвердить там свою власть, ведя непрерывную борьбу с сибирскими татарами рода Тайбугинов.

У правительства Москвы не было сил и средств, чтобы колонизировать Сибирь, и поэтому оно ограничивалось признанием тайбугинами вассальной зависимости от России, которые тем самым создавали себе опору в борьбе с чингизидами. Но настало время, когда потомок Шейбани, сына Чингисхана, пришел в Западную Сибирь, сверг Тайбугинов, убив Едигера и Бекбулата, данников русского царя, и утвердил Сибирское ханство.

Иван IV, обозначив свои восточные рубежи взятием Казани и Астрахани, занятый двадцатилетней войной в Ливонии, не желал тревожить опасного соседа за Уральским хребтом, но потакал купцам Строгановым, стремящимися распространить свое влияние на земли за Каменным Поясом, разрешая им строить там остроги и вести свою войну с татарами силами собственных «охочих людей» и наемными казаками.

Строгановы делали подобные попытки, но они окончились неудачей. Их городок, основанный на Тахчее, Кучум-хан разорил и сжег.

В то время, волею судьбы, на землях вотчины Строгановых появился Ермак с дружиною казаков, гонимый царскими воеводами с низовий Волги. Тут-то и начинаются сплошные загадки.

Уже несколько веков историки не могут прийти к единому мнению о «сибирском взятии».

Сам Ермак, оказавшийся незаурядным полководцем, завоевавший с горсткой казаков Сибирское ханство, разбивший десятикратно превышающие силы противника, до настоящего времени является загадкой, как и его имя.

Много споров ведется и относительно времени, затраченного для завоевания Сибири. Одни считают, что на это ушли годы, другие — что завоевание было молниеносным и длилось всего два месяца. Расходятся мнения и в том, кто же явился инициатором знаменитого похода. Правительство, купцы Строгановы или сам Ермак?

Мною собран значительный исторический материал, что позволило провести исследование по всем затронутым вопросам. В связи с этим у меня возникла своя версия о ходе исторических событий. Но, не претендуя на последнее слово, я назвал свое произведение «Сказанием». Однако, уверовав в собственные выводы, я убежден, что значительно приблизился к реалиям былого.

Некоторые трактовки историков, писателей, киносценаристов вызывают невольное удивление. Например, в кинофильме «Ермак» наш главный герой то многие годы сидит в тюремной яме у Строгановых, то в качестве раба является гребцом на галере, а потом вдруг, не имея достаточного опыта, проявляет талант полководца и политика и одним махом завоевывает всю Сибирь. В то же время исторические источники, челобитные царю от казаков-ветеранов повествуют о том, что казаки 20–25 лет ходили с Ермаком в Диком поле, что полностью опровергает выдумку о тюремной яме и галерах.

Сторонники версии молниеносного захвата Сибири утверждают, что казаки, выступив в поход из городка Строгановых на реке Чусовой 1 сентября 1582 года, уже 26 октября взяли столицу Сибирского ханства Искер (ныне Тобольск). Они забыли или пренебрегли двумя факторами исторической достоверности, которые заключаются в следующем:

1. Путь к перевалу через Уральский хребет осуществлялся на судах — стругах — против быстрого течения реки Чусовой, порожистой и мелководной в ее верховье, а затем по горной речке Серебрянке, стремительно бегущей средь двухсотметровых теснин. Для того чтобы преодолеть мелководные перекаты, казаки устраивали из связки парусов запруды, поднимая уровень воды, и таким образом со скоростью улитки двигались к намеченной цели. Следующим трудным этапом пути был сам перевал, загроможденный каменными россыпями, поросший непроходимыми дебрями и имеющий череду глубоких топких низин. Казакам приходилось рубить просеку и делать стлани по болотам. В результате им удалось перетащить на восточную сторону хребта весь груз и малые суденышки, а большие струги были брошены после тщетных усилий.

Не менее трудным оказался спуск по речкам Журавлю и Баранче. Были сооружены десятки плотов и лодки-набойницы. На это тоже требовалось время. Проплыв по стремнинам более ста верст, казаки оказались на реке Тагил. Там они устроили плотбище и стали изготавливать новые струги. На это у них ушло шесть недель.

2. Во-первых, чтобы достичь Искера, нужно было проплыть по Тагилу, Туре и Тоболу более тысячи километров, а «попутно» выиграть целый ряд сражений, которые не осуществлялись в одночасье, а завершались еще «зализыванием ран» и погребением убитых. Во-вторых, у татар было преимущество и в знании местности, и в численности, и в укрепленных городках, и в умении создавать препятствия по пути следования флотилии Ермака, вызывая его на вынужденные битвы, которые длились по нескольку дней. Все казаки были изранены, многие убиты. Только в одном из сражений погибло 107 человек. О том, сколько могло потребоваться времени на военные баталии, можно судить исходя из количества боев. Перечислю основные пункты, где были сражения: Епанчины юрты, Чинги-Тура (Тюмень), Тарханские юрты, урочище Березовый Яр, село Караульное, Бабасанские юрты, городок Худяково, Карачин городок, Атик-мурзы, Чувашская гора (два сражения). Возможно ли такое за два месяца? Фантастика!

Не буду приводить других примеров парадоксальных измышлений, извращающих ход исторических событий, а выскажу свою позицию и подход к написанию исторического романа.

Некоторые считают, что в художественном произведении на историческую тему допустимы любые вольности, противоречащие фактам или элементарному здравому смыслу. Я противник этого. Нельзя превращать в фарс историю своего отечества. Исторический роман — это в первую очередь исследовательский труд, основанный на реалиях, а «украшение» их — дело воображения и художественного чутья.

На такой основе я старался построить свое повествование — «Сказание о Ермаке».

О. Б. Рихтер

Посвящается сибирскому казачеству

Прошлое… связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекающих одно из другого…

А. Чехов

Познание прошлого рождает веру в разумное будущее

Автор

Лихолетье

Книга первая

Глава 1

В замосковском логове

7085 год от сотворения мира.

Ноябрь 1576 г.

Когда огромный кровавый диск осеннего солнца бросал последние лучи на золоченые, беспорядочно разбросанные купола Александровской слободы, царь Иван Васильевич, верхом на вороном жеребце, в сопровождении немногочисленной свиты, въехал в распахнутые для него ворота крепостной стены и быстро проскакал к узорчатому крыльцу дворца. Весь его облик, зеленовато-сумрачное лицо, безумные огоньки в глубоких глазницах — источали зловещую энергию.

Обитатели слободы, вышедшие из домов для встречи государя, застыли в низких поклонах и, предчувствуя наступление новых грозных событий, испуганно перешептывались.

Все знали, что всякий приезд царя таит непредсказуемые последствия. Александровская слобода, окруженная густыми лесами, служила ему не местом отдохновения, где в мире и спокойствии он мог бы уединиться в смирении перед Богом, дать покой изможденному телу и мечущемуся разуму, а служила как безопасное логово для коварного и подозрительного зверя.

Сюда убегал он от московских пожаров, бунтов, мнимых заговоров и нашествий иноземных врагов. Здесь он осуществлял хитрые планы укрепления своей власти, предавался оргиям и разврату, чинил кровавые расправы, участвуя в пытках, неистово молился, от суеверного страха, а не из благочестия. Отсюда он осуществлял набеги на вотчины своих подданных, убивая отцов и мужей, забирая себе их дочерей и жен.

Несмотря на то, что государь уже более года не посещал свои замосковные хоромы, никто из местных жителей еще не оправился от ужаса убийства, совершенного Иваном Васильевичем, который на глазах у всех утопил в проруби царского пруда Марию Долгорукую, бывшую всего одну ночь и один день ему женою, а Руси царицею.

Вспоминая это событие, каждый задавался вопросом: что же сулит теперь столь внезапный приезд грозного государя?

Хорошего никто не ожидал.

Как только Иван Васильевич скрылся в своих палатах, весь люд попрятался за брусчатыми стенами, заперев на крепкие запоры двери и окна.

Не всякий видел, как через час-другой из леса, со стороны Москвы, выехала колымага с двумя гробами из голых досок. Впереди гарцевал на коне молодой Богдан Яковлевич Бельский, племянник Малюты Скуратова, а сзади скакали четыре стрельца.

Свернув с дороги и обойдя посадские дома, странная процессия прошла еще с полверсты и остановилась на пустоши, где стояла простенькая церковь. В нее стрельцы затащили гробы.

Готовясь к богослужению, священник спросил:

— Кого отпевать, боярин?

— Государь-батюшка сказывал, что поминать надобно усопших раб Господен, — коротко ответил Бельский.

Читая молитву, священник испуганно косил глаза в сторону гробов, откуда доносилось легкое шуршание и приглушенные стоны. Но страх другой — страх пред волею государя — понуждал его делать вид, что ему ничего неведомо. Сократив лишь время отпевания, глухо сказав: «Аминь», он повернулся спиною к могильщикам.

Бельский проследил за тем, как зарыли покойников в общей могиле, распорядился, чтобы не насыпали холма, а утрамбовали и сравняли землю, которая весною зарастет травою, так что и приметы не останется, и отправился во дворец для доклада.

Во всех палатах и коридорах горело множество свечей, расставленных по стенам в навесных серебряных и золотых подсвечниках. Это означало, что во дворце уже никого нет, кроме самого государя и стражи. Со времени утопленной им Марии Иван Васильевич не переносил темноты и, расхаживая по пустым помещениям, опасливо озирался на затемненные места. Даже ближних слуг он разгонял на ночь по своим домам, доверяя только Малюте и его племяннику, которым поручил оберегать себя днем и ночью от злого умысла. Поэтому Бельский, не имея преград, шел по дворцу хозяйской поступью, не одаривая вниманием расступающихся перед ним стражников, отыскивая нужные ему двери, за которыми находится царь.

Обнаружив, что у входа в терем царицы стоят рынды в белых одеждах и с серебряными топориками в руках, Бельский без стука вошел туда и замер у порога.

Иван Васильевич, скрючившись, закутавшись в полосатый татарский халат, сидел на низкой скамье против нарядно убранной кровати. Было заметно, что он еще слаб от недавнего припадка. Однако губы его подергивались в презрительной усмешке. Не обернувшись, он спросил:

— Это ты, Богданушка?

— Я, государь.

— Жива была Василисочка?

— Ворочалась и мычала, как корова, когда отпевали, — сказал Бельский. — Как ты повелел, государь, я в досках дырки пробил, чтоб не задохлась раньше срока.

Иван Васильевич поднялся со скамьи, снял с головы бархатную скутафью, перекрестился и сказал:

— Не суди меня, Боже! От имени твоего покарал я мукою и смертью рабов твоих, царицу Василису и сокольничего Ивана Колычева, уличенных в гнусной измене, падших в грехе полюбовном.

Постояв в задумчивости, царь вдруг встрепенулся, впился пристальным взглядом в Бельского и спросил:

— А тебе, Богданушка, нравилась Василисочка? Не жаль ее?

Бельский растерялся и выпалил первое, что пришло на ум:

— Красавицей она была, какую трудно сыскать. Возможно, и жалко было бы, да грех ее велик.

Ответ оказался удачным. Иван Васильевич одобрительно кивнул головой, но в следующее мгновение лицо его исказилось от страха.

— Богдан, а ты поставил у могилы стражу? — спросил он.

— Нет, государь. На то не было твоего слова.

— Мог бы и своим умом дойти, — досадливо произнес Иван Васильевич. — А что, если кто-то вздумает землю раскопать? Сбегут полюбовники.

Бельский с удивлением посмотрел на царя.

— Как же сможет убежать Ванька Колычев, когда ты своим посохом его насквозь проткнул?

— Верно… — после минутного раздумья согласился Иван Васильевич. — Знаешь, Богданушка, когда Малюта нашел этого вора за пологом Василисиной кровати, я не собирался убивать его сразу. Думал приберечь для пыток.

— Так лучше было бы, — подтвердил Бельский, — живьем бы с изменницей закопали.

— Конечно, лучше, но он в ярость меня вверг. Погляди-ка на себя в зеркало, говорит. Гоже ли тебе, старому и лысому, молодую жену иметь? Тогда-то я и ударил.

Лицо его снова приняло обеспокоенное выражение.

— Направь все же к могиле стрельцов. Пусть до утра покараулят.

— Немедля пошлю.

— Еще позови Годунова и Захарьина. Буду вас ждать в рабочей палате.

После ухода Бельского царь с остервенением вонзил острый конец посоха в атласную подушечку, сбросил с кровати розовое шелковое покрывало и быстро вышел из терема.

В небольшой рабочей комнате горел камин и было тепло. Пол покрывал дорогой узорчатый ковер, а стены, обитые желтым бархатом, создавали впечатление уюта. На подвесной полке из индийского дерева стояли латинские и немецкие книги, а также любимые Иваном Васильевичем шутейные сказы доминиканцев. В наружной стене было только одно окно с видом на слободскую церковь. К нему прежде всего и подошел царь.

Настороженным взглядом Иван Васильевич стал осматривать площадь, церковные башенки и разноцветные купола. По большому куполу, по золоту, были намазаны черные полосы, а вокруг паперти стояла высокая железная ограда. Эти необычные детали появились недавно, год назад, чтобы утопленная Мария и изрубленный Вяземский перестали являться по ночам. Теперь он высматривал — не видать ли где-нибудь Василисы? Но ее нигде не было — и он успокоился.

Иван Васильевич достал из окованного серебром сундука гусли и пробежал по струнам длинными крючковатыми пальцами. Наигрывая, он забылся. За этим занятием его застали Бельский, Захарьин и Годунов.

Недовольный свидетельством его тайной страсти, царь отбросил гусли в сторону и долго, внимательно вглядывался в лица вошедших. Не обнаружив скрытного осуждения или насмешки, он смягчился и сказал:

— После Анастасиюшки не везет мне на цариц, избранных из дочерей боярских. Хотел было взять иноземку Екатерину, да не вышло. Вина в том князя Воронцова. Он чуть ли не год прображничал в Швеции, а все даром. Сладился бы тогда задуманный мною брак, миром вернули бы наши исконные владения на море Балтийском, которые от Рюрика нам даны. Большой вред причинил Воронцов интересам Руси, за что и предстал перед Богом.

— Позволь напомнить тебе, государь, — воспользовался случаем Захарьин, — послы шведские все еще в Москве тебя дожидаются, хотят о мирном договоре порешить. Удивляются, что ты бросил их.

— Гоните послов! — отрезал Иван Васильевич. — Пусть пеняют на себя, что не отдали мне Екатерину. Силой возьму все города Ливонии, что под их власть попали.

Захарьин Никита Романович был шурином царя по первой его жене Анастасии и издавна пользовался особым расположением Ивана Васильевича. Поэтому он не боялся высказывать свое мнение.

— Хочу предостеречь тебя, государь, — сказал он ровным и как бы беспристрастным голосом, — не время ныне воевать со Швецией. Это можно было бы и отложить на будущее. Вспомни, что этим летом крымцы приходили к Оке. Если мы пошлем войска на западные страны, Давлет-Гирей не упустит возможности еще раз зажечь Москву. А на Волге сегодня ногаи бесчинствуют, подбили к бунту черемису и чувашей, неспокойно стало на Каме. К тому же сибирский хан Кучум отказался быть твоим данником, отвернул от Руси югорские племена, взяв их под свою власть, просит военной помощи у крымцев. Назревает беда для Пермских земель.

Царь задумался.

— От Ливонии я все равно не отступлюсь, — сказал он решительно. — Изгоним из нее шведов. И от крымцев нужно себя оберечь. В этом, Никита Романович, я с тобой согласен. Усилим Астрахань, расставим по Оке дополнительные полки и поручим главное над ними воеводство старому хрычу Михайле Воротынскому. А казакам донским и запорожским разрешим воевать саму Тавриду.

— А как быть с мятежною черемисою и ногаями? — спросил Захарьин.

— Обуздаем их судовою ратью, пустив ее по Волге. Составить ее надобно из двинян, суздальцев и пермичей. И волжских казаков к ним примкнуть следует.

— Захотят ли того казаки? — высказал сомнение Бельский. — Если бы против одних ногаев, они пошли бы. А против черемисы не станут воевать. Против них пойдут только те, что на службе у купцов Строгановых.

А эти, как говорится, — ворон ворону глаз не выклюет. Прознают про рать — и побегут с Волги на Дон.

— Не позволю! — гневно воскликнул царь, сверкнув глазами. — Они все бегают туда-сюда, не признают государевой службы, возмущают татар, с которыми мы хотим мирные договора иметь, бьют послов ханских, грабят купцов иноземных, нанося ущерб нашей казне. Пошлем против этих воров стольника Мурашкина. У него норов крутой. Быстро переловит и повесит воровских атаманов.

Внезапно прервав речь, Иван Васильевич впился взглядом в Годунова.

— А ты почему молчишь, Борис? Отчего в совете не участвуешь? Или не по нраву тебе мои помыслы?

— Прости, государь. Я хоть и молчал, но слушал не безучастно. Размышлял. Уже восемнадцать лет как мы воюем с Ливонией, а больших успехов не достигли. Наверное, ты прав, что собираешься такую силу собрать, чтобы положить этому конец. И достаточная порубежная охрана нужна. Все правильно, кроме одного. Негоже, что мы сибирские земли теряем, что под угрозой все твои титулы Югры. Без войска, без переселенцев с Руси — не владеть нам Сибирью. Подумай об этом, государь. Во благо тебе говорю.

— Подумаю, — недовольно нахмурив брови, сказал Иван Васильевич. — Ну, а что с казаками делать? Всюду они вредят.

— Позволю возразить тебе, будто от казаков един вред, — смело ответил Годунов. — Казаки великую подмогу оказали во взятии Казани и Астрахани, внушают страх Азову и Тавриде, пресекают набеги татар по южному порубежью, бьют ногаев за разорение Руси, вызволяют из плена русских людей…

— Хватит! — резко пресек его царь. Годунов побледнел, но не отвел глаз от испытывающего взгляда Ивана Васильевича.

— Если бы я не был уверен в твоей преданности, Борис, то повелел бы казнить тебя за заступничество станичникам. Думаешь, мне неведомо, что ты наговорил?

Он размашисто ударил посохом об пол.

— Почему казаки не желают давать присягу?! Все они были ворами и останутся ими — пока не поцелуют крест Господний и не дадут клятву в верности своему государю. Вишь, кровавую саблю целуют, а крест брезгуют. Воюют только там с охотою, где мы с их врагами бьемся, а от стен крепостей ливонских убегают. Не хочу их беречь и миловать!

Желая выручить Годунова, Захарьин вступил в разговор.

— Государь, ты ведь сам знаешь, что не все казаки одинаковы. Те, что по найму служат, те и воюют честно за жалованье, за хлеб да порох, хотя и крест не целуют. А те, что сами приходят, те и убежать могут, когда видят, что врага не одолеть и добыча не светит. Эти казаки никакой власти над собою не признают и кормятся только за счет своей войны с кочевниками, да богатых гостей грабят. Этих, если не одумаются, можно и не миловать. Но как их найти в поле? Они, как ветер, гуляют по тем местам, куда руки наши дотянуться не могут. Поэтому сомневаюсь я, что Мурашкин их выловит, а пострадать могут те, кто в службе нам не отказывает. Такие, к примеру, как Черкашенин или Филимонов в свое время, которые и в Посольском приказе у тебя записаны.

— Вот, вот! — обрадовался Иван Васильевич. — Я Филимонова в приказ записал за верную службу, а ему за это свои же станичники голову отрубили.

— Казнили его за то, что он по твоему приказу стал на переволоке и волжских атаманов на Дон не пускал.

— Потому на переволоке будет теперь Мурашкин стоять, — торжествующе сказал Иван Васильевич, считая, что он выиграл спор.

— Согласен… — Захарьин покорно склонил голову, скрывая улыбку. — А почему бы, государь, не разрешить купцам Строгановым нанимать непокорных казаков? К нам эти казаки не идут, а к купцам могут и пойти, чтобы преградить доступ к пермским землям ногаям, башкирцам и другим воинственным племенам. Пусть с ними воюют и живут добычей от них. От того и нам польза будет в порубежной охране. Думаю, что следует дать Строгановым права.

— Ты думаешь, а я уже два года назад выдал им прав более, чем следует, разрешил на Тахчее и Тоболе крепости ставить, ратных людей набирать, наделил льготами превыше, чем самых именитых князей и бояр. А что есть сегодня? Ничего! Боятся Строгановы Сибири и татар, всю тяжесть побора свалили на окрестные племена. От их жадности и кабалы — все недовольства и бунты. Об этом знаю от воеводы из Чердыни. Отпиши им — пусть живут в мире с людьми Кучумовыми, пока мы с Ливонией воевать будем, и чтобы не брали к себе воровских атаманов и разбойников. А если хотят, то дозволяю набирать ратников из деревень их же вотчин.

Захарьин тряхнул седовласой головой и сказал:

— Все отпишу. Завтра же накажу дьякам готовить приказы.

Иван Васильевич лукаво усмехнулся.

— Сделай милость, Никита Романович, отпиши еще Мурашкину, что велю на всех перевозах и переправах да на Иргизе караулы поставить, любых казаков с Волги на Дон не пускать, и с Дона на Волгу тоже. А тех, кто разбойничает, не хочет в наших походах участвовать или моим приказам не следует, ловить и вешать без суда. Еще слыхал я, что на море Синем и Волге какой-то Ермак объявился с большою дружиною и чинит всякие неудобства персам и ногаям. Пусть выловят этого Ермака и повесят.

— А на какую пору войско на Ливонию готовить? — спросил Захарьин.

— К этой зиме пятьдесят тысяч в Новгороде собрать, а к лету готовить полки во всех вотчинах Руси, которым до приказа пребывать и кормиться у себя. А мы до того времени будем пытать и казнить изменников Колычевых и Василисиных родственников. Скажи, Богданушка, своему дядьке, чтобы всех их бросил в темницу, пока они в Литву не убежали.

Довольный своими повелениями, Иван Васильевич подошел к Годунову и благодушно похлопал его по плечу.

— Ты и вправду думаешь, Борис, что я не захочу тебя казнить?

— Я чист делами и помыслами пред тобою, государь. За что же меня казнить?

— А так, ради потехи. Или за то, что ты красавчик и на тебя девицы заглядываются.

Царь дико, громко захохотал, глядя на побледневшего Годунова. Смахнув с дряблой щеки слезу, он успокоил:

— Не бойся. Не захочу я вреда тебе учинять. Очень ты мне люб, Борис. С тех пор люб, как тебя к себе рындою взял. А возвысил не для того, чтобы казнить. Разве Богданушку люблю поболее.

— Государь, подошло время твоей трапезы, — напомнил Захарьин.

— Вижу, вижу — надоел вам царь-батюшка, — Иван Васильевич сделал печальное лицо. — Ну, Бог с вами, идите. А Богданушка со мною останется, отпробует с царского стола питье и кушанье. Вам же велю в церкви быть, как к полуночнице зазвонят.

Выйдя, Захарьин предложил:

— Идем ко мне, Борис Федорович, потрапезничаем вместе. Все равно не даст государь покою до четырех утра, будет грехи замаливать.

В доме Захарьина, за толстыми каменными стенами с железными ставнями на окнах, можно было без опасения предаться душевному разговору. С недавнего времени между Никитой Романовичем и Борисом Федоровичем несмотря на большую разницу в возрасте стала возникать взаимная симпатия. Шурин царя, устав от одиночества, от придворных интриг, невольно потянулся к молодому человеку, отличающемуся от других многими достоинствами, испытывая к нему отеческие чувства. Он убедился, что Годунов не склонен к наушничеству, сторонится участия в кровавых расправах, без боязни говорит с государем, когда того требуют обстоятельства. Поэтому, когда Захарьин усадил гостя за стол, он без всякой предосторожности приказал слуге подать кувшин с мальвазией, лучшим вином, которое было взято из погребов государя. Годунов изобразил удивление, на что Захарьин сказал:

— Неужели мы так плохи, что не заслужили хорошего вина?

Годунов ответил понимающей улыбкой и предложил:

— Выпьем за взаимную приязнь и поддержку.

— Это главное, чего многим недостает, — согласился Захарьин. — Честолюбие, родовая спесь, недомыслие сеют раздоры между людьми высшего сословия. Храни нас Бог от этого! Ты, Борис Федорович, как сын для меня.

— Я рад быть твоим названным сыном и величать тебя, Никита Романович, названным отцом.

— Так выпьем же за это!

Они осушили до дна по большому кубку вина. Слегка захмелев, Годунов спросил:

— Как думаешь, Никита Романович, не образумится ли государь? Врагов у Руси и так хватает, а Швеция сама на дружбу напрашивается.

— Что мне сказать? Сам слышал, как он настроен. К тому же злопамятен он. Когда тебе, Борис Федорович, лет десять было от роду и ты дома сидел с родителями, умерла моя сестрица, царица Анастасия. Не верь вранью, что ее отравили. Это вымысел государя, по которому он мог казнить многих, кто ему неугоден стал.

Захарьин снова наполнил кубки, немного отпил и продолжил:

— Сам царь виноват в смерти сестрицы моей, причинив ей много душевной боли. Каждый год она ходила с животом, а он развлекался с девицами. Обвинял ее, что рожает дочерей, а когда родился Дмитрий, то неразумным паломничеством по дальним монастырям с малолетним сыном сгубил своего дитя. Когда же сестрица рожала Ивана и Федора, он был занят помыслами о польской принцессе Екатерине, а ей говорил не раз: «Не царица ты, а Настька Захарьина. В любую пору заточу тебя в монастырь и на другой женюсь». Не любил он ее, как уверяет теперь.

— Ты упомянул о злопамятстве…

— Я и веду к этому речь. На восьмой день после смерти Анастасии к королю Сигизмунду-Августу уже отбыли послы со сватовством.

— На восьмой день? — изумился Годунов. — А что дало сватовство?

— Польский король не желал этого брака и долго морочил голову Ивану Васильевичу, выставляя неприемлемые условия по отдаче российских городов. Наконец государь отложил эту затею до лучших времен и женился на черкесской гадюке Темгрюковой. Тогда Сигизмунд выдал замуж принцессу за Ивана, брата полупомешанного тирана Эрика. Эрику, подобно нашему государю, мерещились одни заговоры, и он заточил брата в темницу. Тогда-то и решил Иван Васильевич заполучить чужую жену, послал старика Воронцова в Швецию. Но его не допустили к королю, и ты сам знаешь, чем все кончилось.

— Да, знаю. Выходит, что воевать мы будем из-за женщины.

— Может быть, так. А может быть, и не так. Где нет любви, там властвуют самолюбие и месть… Однако хватит об этом. Мне хотелось бы предостеречь тебя, Борис Федорович, на будущее.

— Рад буду любому доброму совету, Никита Романович.

— В разговоре с государем ты неосмотрительно упомянул о Казани и тем разозлил его.

— Казанью?

— Ею! О походе на нее не царская воля была, а земская дума порешила. В то время так было заведено Адашевым и Сильвестром. Они чуть ли не силой посадили Ивана Васильевича в ладью и повезли на войну.

— Впервые слышу об этом, — с сомнением проговорил Годунов. — Ведь государю был двадцать один год. В этом возрасте любой самодержец рвется на войну, мечтая о славе и любви народной.

— Воином нужно родиться, — то ли с печалью, то ли с сожалением в голосе сказал Захарьин. — А он считает, что, имея опытных воевод, неблагоразумно царю участвовать в сражениях. Те же, которые понуждают его к этому, подозрительны в заговоре и измене.

— Все же мне не верится.

— Напрасно. Сам государь писал об этом Курбскому, бежавшему в Литву. Вот его слова: «Вы меня, как пленника, посадили в судно, повезли сквозь безбожную и неверную землю. Если бы не всемогущая десница Божия защитила мое смирение, то я бы непременно лишился жизни».

— А ты, Никита Романович, видел взятие Казани?

— Не только видел, но и слышал. Татары кричали со стен: «Ступайте, дураки, в свою Русь!» А наш черный люд и казаки деревянные туры на колеса ставили и к городу их двигали. Казаки особо отличились тогда, дрались бесстрашно и яростно. Ведь от Казанского ханства больше ущерба было русскому народу, чем от всей татарской Орды.

— А что далее было?

— Главное, Борис Федорович, как все было! Государь, хотя и вопреки своему настроению оказался на войне, все же возглавил осаду. Одно его присутствие уже рождало отвагу и вдохновляло россиян. Иван Васильевич поставил в стане церкви полотняные и целиком отдавал себя молитвам, посылая сановников ободрять бьющихся. Многие воеводы пали в сражениях, Воротынский чудом остался жив, посеченный саблей в голову и раненный в плечо двумя стрелами. А Шуйский в то время бился с Япанчею, который привел луговую черемису и ногаев. Те засели в лесу в десяти верстах от Казани и внезапными вылазками наносили заметный урон нашему войску. Вот тут-то и помогли вольные волжские казаки, которые сами пришли, без найма. Был над ними атаман, богатырь-красавец, кажется, Токмаком кликали. Ему суждено было спасти воеводу, который оказался окруженным толпою басурман и бился из последних сил. Этот атаман разбросал их как котят и вывел Шуйского из круга. В благодарность воевода надел на того Токмака свою кольчугу.

— Выходит, что не зря я заступился за казаков?

— Не зря. Государь сам ценил их способности в рукопашной схватке. Когда пошли на последний приступ Казани, он повелел для гарантии успеха быть впереди атаманам с казаками. Однако он зол на них теперь и не любит напоминаний об их заслугах.

— Теперь я понимаю, — сказал Годунов, — почему государь так на меня разгневался. Ты прав, Никита Романович, нужно быть более осмотрительным.

В эту минуту послышался переливчатый звон колоколов.

— Сейчас самое время лечь в постель, — усталым голосом сказал Захарьин. — Однако не будем лишний раз гневить царя.

У входа в церковь они остановились, поджидая, когда Иван Васильевич спустится с колокольни, где он сам вызванивает к полуночнице. Подошли и несколько человек в высоких монашеских шапках и длиннополых рясах. Захарьин шепнул Годунову:

— А вот и сам Малюта со своими живодерами. Небось, под рясами дорогие кафтаны и кинжалы. Вдруг в церкви понадобится кого-нибудь заколоть.

Ждали долго, так как государю нравилось звонить в колокола. Когда наконец Иван Васильевич и Бельский, тоже облаченные в монашеские одежды, присоединились к ожидающим, все вошли в церковь. У алтаря, похожий на изваяние, стоял царский духовник. Иван Васильевич подошел к нему и попросил благословения.

Духовник перекрестил его и сказал:

— Благословляю тебя, государь, именем Бога. Бог возвысил тебя в этом мире, но и ты смертный человек. Да не взыщется кровь виновных и невинных от рук твоих. Аминь!

Царь самодовольно улыбнулся и подмигнул Малюте.

После этого он опустился на колени и, нашептывая молитвы, стал усердно отбивать земные поклоны. Закончив через два часа покаяние перед Богом, он, изможденный, с трудом поднялся и стал на ноги. На его лбу сверкала большая фиолетовая шишка.

Глава 2

Лихолетье

7086 год от сотворения мира.

28 августа 1577 г.

На правом берегу Волги, верстах в восьмидесяти от ногайской столицы Сарайчик, пятисотенный отряд казаков разбил лагерь для кратковременного отдыха. Разгромив на переправе конницу кочевников, отбив обоз с награбленным добром и русских пленников, казаки залечивали раны и обмывали в реке разгоряченные тела.

Этот августовский день был солнечным, со стороны астраханских степей еще веяло жарким дыханием — и поэтому множество легких шатров облепило пологий песчаный берег.

Более двухсот крестьян, мужчин, женщин и подростков, освобожденных от плена, изможденных от долгого пешего пути и голода, отдыхали в тени повозок, принимая из рук казаков миски с ячменной похлебкой, которую сварили им полковые повара.

Люди ели и плакали, благословляя Бога, внявшего их молитвам и пославшего во спасение от ужасного рабства и погибели благородного атамана Ермака Тимофеевича с доблестною дружиною.

Женщины, перевязывая раненых, штопая попорченную одежду спасителей, рассказывали, как басурманы жгли их дома, секли саблями стариков и малолетних детей — всех непригодных для продажи на невольничьем рынке. От этих рассказов глаза казаков загорались яростью, а сердца трепетали от жажды мщения. Им уже было недостаточно того, что они почти целиком истребили трехсотенную нечисть, что неподалеку, на месте сражения, берег усеян трупами их заклятых врагов, над которыми вьются хищные птицы.

Все ждали — какое решение примет атаман?

Казаки, не первый год полевавшие с Ермаком Тимофеевичем, были терпеливы. Они знали, что их предусмотрительный вожак никогда не отдаст необдуманного приказа. Бросая взгляды в сторону шатра, в котором укрылся атаман, они ни на минуту не сомневались, что он не почивает на лаврах после удачной битвы. Действительно, Ермак, изрубивший в утренней схватке не менее десятка всадников, не помышлял об отдыхе. Его беспокоила дальнейшая судьба крестьян, оказавшихся на попечении отряда.

Учитывая близость ногайских улусов, а также уцелевших врагов, ускакавших к Сарайчику, не было уверенности, что ордынский хан не вздумает отплатить за поражение своих людей. При таком обороте событий дружина может легко уклониться от неравного боя, ускользнув на стругах. Но тогда все бывшие пленники снова будут захвачены или изрублены на куски.

Ермак вышел из шатра — и все взоры обратились в его сторону. Один богатырский вид этого человека уже вселял в сердца чувство уверенности и отгонял страшные мысли. Он появился без головного убора, дав волю ветерку лохматить его курчавые темные волосы, уже поредевшие и побитые проседью. С его могучих плеч, поверх полотняной рубахи, ниспадала легкая сетчатая кольчуга с гербовой бляхой у пояса, потемневшей и потершейся от времени, правая рука неподвижно покоилась на рукояти сабли в бархатных ножнах малинового цвета, а большим и указательным пальцами левой руки, похожими на огромные клешни, он сжимал и разжимал жесткие волосы черной окладистой бородки. Несмотря на плоскость и смуглость лица, сходного чертами с туземными, оно не производило отталкивающего впечатления, а взгляд светло-серых глаз, выражающих не только твердость духа, но и незаурядный ум и какую-то глубинную теплоту, делал лицо даже приятным.

К Ермаку тут же подошел монах, который всегда старался быть под рукою атамана. Много лет назад он сбежал из тихой обители монастыря, не сумев укротить свой непоседливый нрав, и с тех пор неотступно следовал за полюбившимся ему казачьим вождем. Он не носил черных риз, одет был по-мирскому, но исправно нес обязанности священнослужителя при дружине, исповедывал, отпускал грехи, отпевал погибших. Для Ермака и есаулов он варил кашу и вел учет продовольственных запасов, а если возникала необходимость в составлении грамотного письма, то он мог это сделать не хуже любого дьяка Посольского приказа.

Выполнив поручение, предупредив всех крестьян, чтобы собрались возле шатра атамана, монах отправился к раненым с мазями из трав.

Перед собравшимися Ермак произнес короткую речь:

— Горемычные мужики и жены! Рано радоваться обретенной свободе. Неровен час и прилетит сюда для мести ханская конница. Погублю я отряд в неравном бою и вы поляжете перебитыми. Пока есть время, берите сколько надо коней и повозок, одежды и снеди и бегите на Русь. Идите лесами, прячьтесь в них, отыщите себе безопасное место. А кто из мужиков, потерявших домашний очаг и семью, хочет войти в дружину, того приму с радостью. Только не думайте, что ждет вас легкая судьба в жизни неприкаянной вольницы. Видели сами вы мертвые тела товарищей наших, павших сегодня в бою за ваши жизни.

После таких слов селяне засуетились, взяли в дорогу самое необходимое, а остальное оставили казакам. Отряду досталось около сотни лошадей, а мужиков, пожелавших стать казаками, набралось три десятка.

Вместо того, чтобы сразу сняться с опасного места, Ермак приказал выставить у переправы оставшиеся повозки и обсыпать их песком. Получилось хорошее укрытие от вражеских стрел, из-за которого пищальники могли вести прицельную стрельбу. Такое решение атамана было продиктовано крайней необходимостью дождаться вестей из Астрахани, где у него были свои «глаза и уши». От этого во многом зависело — куда следует увести отряд на зимовку. Поэтому уже целую неделю боевая флотилия кружила по соседним рукавам и протокам, держась вблизи переправы в ожидании гонца. Одного не знал Ермак Тимофеевич — какой путь изберет вестник. То ли приплывет на ладье, то ли прискачет из степи к условленному месту. Не так-то легко ускользнуть незамеченным от бдительного астраханского гарнизона. В силу этого обстоятельства в планы Ермака не входило утреннее сражение. Если бы не крестьяне, которых гнали в рабство, он бы на этот раз позволил уйти басурманам, продолжая без особых опасений дожидаться необходимых сведений. Теперь же не оставалось другого выхода, как подготовиться к обороне на случай появления ногайцев.

Худшие предположения атамана вскоре подтвердились. На закате солнца к противоположному берегу прискакало двадцать всадников. Судя по всему, это был разведывательный отряд. Они безбоязненно гарцевали вдоль песчаной отмели, выкрикивали ругательства и угрозы, указывали руками в сторону погибших соплеменников, давая понять, что хотят забрать мертвых и еще вернутся для этого с большою силою. Показывая также направление вверх по реке, они предлагали казакам уйти туда, чтобы осуществить свои намерения без дальнейшего кровопролития. В ответ на это дружинники указывали на солнце и трижды выбрасывали вверх руки, что означало намерение пробыть тут еще не менее трех дней. Разъяренные кочевники выпустили из луков стрелы, которые, преодолев почти двухсотметровое расстояние, воткнулись в укрытие из повозок, не причинив никому вреда. Обмениваться на это выстрелами из пищалей не имело смысла, так как убойная сила пуль ограничивалась всего пятьюдесятью метрами.

Теперь не оставалось ничего другого, как быть готовым к отражению противника. Во все стороны степи Ермак разослал усиленные караулы, по Волге вверх и вниз было послано по два струга со стрелками, а вдоль повозок на берегу казаки расположились группами по три человека. Лучший из них по стрельбе должен был вести непрерывный огонь, а двое других заряжать пищали, так как на одну зарядку затрачивалось до трех минут. По установленным правилам каждый дружинник должен был иметь при себе две пищали с запасом пороха и свинца, достаточным для суточного сражения, поэтому в распоряжении каждой тройки казаков было по шесть единиц стрелкового оружия, что давало возможность за одну минуту делать два-три выстрела. При отражении атаки это имело решающее значение. С помощью такого непрерывного огня дружина Ермака уже не однажды останавливала наступательные броски врага, превосходящего по силам в десятки раз. Вот и теперь весь расчет строился исходя из имеющегося опыта.

Приняв все возможные меры предосторожности, Ермак, не раздевшись, а отстегнув только саблю, растянулся на овчинной подстилке и задремал. Однако эта ночь не была создана для сна. Не прошло и часа, как атамана разбудил десятник ертаульной службы. Он сообщил, что его разведчики захватили ладью с подозрительным человеком в форме царского стрельца, который говорит, что у него важное сообщение для атамана и требует немедленной встречи, невзирая на ночь и сон.

Встрепенувшись от догадки — кто это может быть, Ермак приподнялся, опираясь на локоть, и нетерпеливо сказал:

— Ведите его сюда! И быстро!

Незнакомец — высокий, худощавый, с длинными руками, похожими на гребные весла, войдя в шатер в сопровождении двух казаков, отвесил поклон Ермаку и огляделся по сторонам. В углу, перед образом Святой Богородицы, тусклым светом мигала лампада в серебряной оправе. Незнакомец перекрестился, низко склонил голову перед образом, затем снова поклонился атаману и опять обратился к образу в поклоне, и еще раз перекрестился, и только после этого попросил разрешения сесть, сославшись на усталость.

Ермак в знак согласия кивнул головой и указал на скамью. Стрелец был высок, а скамья низка. Когда он уселся, неуклюже поджав под себя ноги, атаман коротко приказал:

— Говори!

Но стрелец, прищурившись, взглянул в глаза атаману и многозначительно перевел взгляд в сторону казаков.

— Выйдите на время, — сказал им Ермак.

После их ухода незнакомец заговорил приглушенным голосом:

— Атаман, я имею сведения особой секретности, которые изложены в приказе государя, полученном воеводою Астраханского гарнизона.

— Откуда тебе знать, что писано в такой важной бумаге? — спросил недоверчиво Ермак.

— Известный тебе друг, имени которого называть не следует, — стрелец повертел головой, прислушиваясь к шорохам за пологом шатра и переходя на шепот, — этот друг просил из великой предосторожности все запомнить и передать на словах.

— Рассказывай! И говори, а не шепчи.

— Тебе виднее, атаман… Государь приказал, чтобы до зимы число ратников Астраханского гарнизона довели до двух тысяч душ.

— Мудрое решение, так как крымский хан все еще надеется завладеть Астраханью, а этого нельзя позволить. Слишком много казацких голов положено у ее стен.

— Это еще не все. Для смирения бунтующей черемисы, подстрекаемой ногаями, идет большое войско. Недели через две оно будет у Казани.

— Неприятная весть, но не столь страшная. Если государь недоволен ногаями, то не должен гневаться на казаков, которые бьют их на переправах за ограбление Руси.

— Хорошо бы так, да не так, — с горечью в голосе сказал незнакомец. — Донесли государю, будто собрал ты дружину великую, что бьешь ты послов ногайских, вызывая в них месть. Оттого, мол, и вся смута идет.

— Неужели государь верит этому? Что сказано далее в приказе?

— А сказано далее, что бухарских купцов грабишь да и русскими не гнушаешься, нанося тем ущерб царской казне.

— В этом есть правда, — согласился Ермак. — Но где мне прокорм для дружины найти? Что еще?

— Повелел Иван Васильевич собрать против тебя тысячу конных стрельцов да судовую рать из тысячи душ да пушки им дать, чтобы разом покончить с тобою и другими воровскими атаманами. А оставшихся в живых велел переловить и повесить.

— Вот за эту весть благодарствую очень. Уважает государь силу казацкую, посылая против нас такое войско большое. Только слеп государь — не там видит врагов своих, где есть они. Забыл о тех, кто Москву пожег… А мае не взять ему!

Гневом засверкали глаза Ермака Тимофеевича, но, укротив себя, спросил:

— Кого же воеводою посылает против нас Иван Васильевич?

— Своего стольника Мурашкина, мало искусного в военном деле.

Ермак расхохотался и сказал:

— Знать, опостылел царю этот боярин, а чтобы под опалу его подвести — поручил ему дело безнадежное. Сказано еще что-нибудь в бумаге государевой?

— Сказано. Велено волжских казаков на Дон не пускать, для чего от Иргиза до волока пять караулов поставить.

— Так… так… Не в шутку решил государь расправу учинить. Но это уже бывало… — в раздумье произнес Ермак и спросил:

— Как тебя звать-то, храбрец?

— Алексеем Галкиным величают.

— Не помилуют тебя в Астрахани, если вернешься?

— Не простят, — подтвердил Галкин. — Нельзя мне возвращаться, атаман.

— А какую службу нес в гарнизоне?

— Десятником у пушкарей.

— Важная служба, — одобрительно заметил Ермак. — Знание пушкарского дела и нам может пригодиться. Останешься?

— Останусь.

— Вот и ладно. Поставлю тебя пятидесятником над пищальниками. Сумеешь?

— Сумею. Ратному делу обучен.

— Гей! — негромко вскрикнул Ермак.

Вошли ертаульные казаки.

— Этого стрельца в свои товарищи берем, — сказал им Ермак. — Проводите его к сотнику Черкасу.

Оставшись один, Ермак погрузился в глубокие раздумья. Теперь было не до сна. Он обдумывал пути сохранения своего отряда. В это время снаружи донесся многоголосый шум. Атаман с легкостью вскочил на ноги, опоясал себя ремнем с саблей, надел шлем и вышел из шатра.

У берега толпились взбудораженные казаки. Из воды на песок выскакивали заостренные носы стругов. С головного судна выпрыгнул ловкий, подвижный человек и направился к Ермаку.

— О, это ты, друже?! — радостно воскликнул Ермак, узнав Ивана Кольцо.

Они соединились в крепком объятии.

— Полегче, полегче, — сказал Кольцо, — у меня кости трещат. Ну и силища в тебе, братец! На десятерых хватило бы.

— Не жалуюсь еще, — весело ответил Ермак. — Откуда пожаловал?

— Между Иргизом и Самарою ногайцев поджидал, которые ходили пограбить Русь.

— Дождался?

— А как же? Побил демонов, а наших, что в полон попали, по домам отослал. Только вижу, что и ты со скукою не сдружился. Зачем вал соорудил?

— Нужда заставила. Видел, сколько басурманов на берегу побитых?

— Видел. Так и ушел бы. Зачем зря рисковать?

— В том-то и дело, что не зря. Идем в мои палаты — там все и расскажу.

Войдя в шатер, Кольцо усмехнулся.

— Ну и палаты у тебя! У меня и то краше.

Ермак пододвинул ему скамью и стал посвящать в планы государя Ивана Васильевича. Кольцо внимательно выслушал и озабоченно спросил:

— Что предлагаешь делать?

— Нужно где-то переждать лихолетье. Не будем же мы собирать свое войско, чтобы драться с братьями нашими.

— И то верно. На Яик пойдешь?

— Сегодня Яик — уже не убежище. Воеводы знают о нем и обложат с двух сторон, на ладьях и конях. В Диком Поле, на Хопре, тоже все наши станы известны и Москве, и крымцам. Думаю, что самые безопасные места — это выше Иргиза. Леса на Самаре — вот надежное укрытие для всех казаков. Туда и пойду.

— Удивляюсь я прозорливости твоей, друже. Пустишь меня к себе на Самаре?

— Встречу с радостью.

— Тогда обязательно приду, но только попозже. Пока Мурашкин сюда доберется, мои ребятки успеют погромить ногайские станы. Соберем поболе продовольствия, и на твою дружину возьмем запас. А ты землянки порой для нас. Коней только у меня маловато. Не позаимствуешь отбитых у кочевников?

— Бери всех, что есть, а на Самару пригони табун. Там в зиму пригодятся для походов и на случай, если зверя мало добудем.

— Добре. А что другим атаманам говорить?

— Расскажи все, о чем знаем сами. Советуй ко мне идти. Чем больше соберем войско, тем безопаснее зимовать будем.

Кольцо от удовольствия хлопнул в ладоши.

— Ох и подложим мы свинью Мурашкину! — ликующе воскликнул он. — Представляю, как раздосадуется воевода! Какие оправдания придумает! Так, мол, и так, государь, не нашел я на Волге казаков. Сгинули без следа!

— Кстати, о государе… — в раздумье проговорил Ермак, не разделяя веселья приятеля. — Как думаешь, Иван, не послать ли нам в Москву казаков для доклада царю о бесчинствах ногаев? Пусть правду узнает в наше оправдание. Вдруг да отменит поход Мурашкина?

Кольцо безнадежно махнул рукой.

— Не верю я в государево разумение. Не любит он нашего брата.

— Думаешь, я верю? Кого-то Мурашкин все равно выловит и повесит. А что, если от посольства прок выйдет?

— Для совести и попробовать можно, — согласился Кольцо. — Только так все продумать надо, чтобы не погубить казаков.

— Об этом я позабочусь, — пообещал Ермак. — Если и случится беда, то малая. Оставь мне двадцать коней на эту затею.

— Оставлю. А на остальные посажу ребят и пусть перебираются на ту сторону Волги. Там пойдут вдоль берега к низовью, а я рядом на стругах.

Друзья попрощались крепким рукопожатием, и Ермак сразу же занялся неотложными делами.

Он вышел из шатра и с удовлетворением отметил, что по-прежнему дует южный ветерок, который значительно облегчит продвижение стругов против течения, если поднять паруса, хотя казаки не очень их жалуют и предпочитают весла. Ермак прикинул, что при такой погоде, если она сохранится, можно дойти до Самары за неделю, делая в сутки не менее сорока верст. Окинув взглядом лагерь, он убедился, что люди еще бодрствуют после встречи с казаками дружины Кольцо, и решил воспользоваться этим обстоятельством для сборов в дорогу.

— Гей! Савва! — позвал он монаха.

Тот вылез из-под полога низкого шалашика, расположенного рядом с шатром атамана, и с отрешенным выражением лица стал протирать заспанные глаза.

— Ну и горазд ты спать, когда другим не до сна, — без упрека, с улыбкой, сказал Ермак.

— Ночь — это Божий дар не только для разбойников, но и для сна праведников, — парировал монах.

— Это ты праведник, что ли?

— Я! А что?

— Праведники не едят мяса в Великий пост.

— Каюсь. Грешен. При нашем бытие — где без мяса силы взять? Понимаю так, что я понадобился тебе, Ермак Тимофеевич?

— Правильно понял. Обойди всех казаков и скажи, чтобы сворачивали свои кибитки и грузились на струги. Но без шума! А Черкаса и Гаврилу Иванова ко мне пошли.

Монах ушел выполнять поручение, а Ермак вернулся в шатер.

Через несколько минут входной полог откинулся и вошел Черкас, молодой человек лет двадцати пяти, чернявый, с короткими, торчащими в стороны, усиками и небольшой клиновидной бородкой. Вслед за ним, переминаясь с ноги на ногу, появился бравого вида казак средних лет в полном боевом снаряжении — с саблею и двумя пищалями.

— Садитесь, слушайте и хорошо запоминайте, — сказал им Ермак. — Времени у нас мало. До рассвета дружина должна уйти от переправы как можно дальше. Но прежде — есть срочное дело.

— Говори, Ермак Тимофеевич, — откликнулся Гаврила. — Я так понимаю, что это дело меня касаемо.

— Верно. Двадцать лет мы вместе ходим, хорошо знаем друг друга, потому и выбрал тебя для очень важного поручения.

— Жизни лишусь, а выполню!

— Мне нужно, чтобы ты живым вернулся и доложил о результате. Посылаю я тебя со станицею к самому государю Ивану Васильевичу. Подберите с Черкасом молодцов по усмотрению своему, бери коней и скачи на Москву. Но скачи с разумом, чтобы кони не пали и чтоб под царскую рать не попасть. В пути таись по лесам, да и в Москве затаись, а к государю пошли только одного казака, о котором особая речь. У государя наш человек должен быть в сентябре, не позднее двадцать пятого дня, так как первого октября воевода Мурашкин выступает в поход, чтобы ловить и вешать волжских казаков. Если что-то задержит в пути, если опоздаешь к сроку, то и посольства не надо. Сразу возвращайся. Наш караул в устье Самары встречать будет. Это запомнил?

— Как Божью заповедь!

— Теперь о казаке, которому суждено перед государем речь держать. Говорить надо так с умом, чтобы гнева его не вызвать. По своей воле должен решиться на это казак, так как велик риск потерять голову.

— Может быть, мне самому управиться с этим делом? — спросил Гаврила.

— Тебе нельзя, — возразил Ермак. — За один разбойничий вид попадешь на кол. Тут умильная физиономия нужна.

— С такой рожей у нас есть один.

— Кто таков?

— А Никитка Благой. Он и говорит, словно медом потчует. И храбрости в нем достаток есть, и благодушия. Разрубит басурманина пополам — и тут же счастья ему пожелает на небесах.

— Такой подойдет.

— А что говорить ему?

— А то, что плачет Русь, что ногаи разоряют села и огнем палят, а людей государевых в рабство угоняют. От них, мол, и купцам всяким разорение, а подводят под подозрение казаков волжских. А казаки, мол, оберегают границы Руси, встречают воров на обратном пути, отбирают полон и добро награбленное. Просят, мол, казаки царского благословения на святое дело против неверных. Разумеешь?

— Как Отче наш!

— Ну, добре! А тебе, Черкас, пусть Никита Благой, будто перед государем, речь скажет. Если надо — поправь что не так. С Богом!

Через час после этого разговора станица из двадцати человек во главе с Гаврилой Ивановым ускакала на конях в сторону Москвы, а дружина поплыла вверх по Волге.

7087 год от сотворения мира.

Сентябрь 1578 г.

Беспрепятственно миновав устье Иргиза, на берегу которого виднелся еще пустующий царский острожек, флотилия из тридцати стругов вошла в реку Самару.

Проплыв несколько верст вдоль лесистых берегов, казаки свернули в узкий рукав, напоминающий глубокий овраг, и стали выносить поклажу на высокий яр.

Сплошные заросли кустарников, преграждая путь к многовековым дебрям, встретили пришельцев. Пробившись с помощью топоров сквозь колючий шиповник высотою в полтора человеческого роста, люди остановились, растерянно вглядываясь в глубину черневых прерий, которые казались мертвыми и непроходимыми. Всюду среди густой растительности виднелись полусгнившие пни и стволы деревьев, лежащие на земле. Там и тут торчали безжизненные пихты и осины с обломанными верхушками, облепленные трутами и обвитые хмелем. И среди всего этого хаоса, творящегося на земле, величественно выступали столетние ели, одинокие могучие кедры, гигантские лиственницы, голые снизу и уродливые своими корявыми ветвями вверху, покрытыми мелкой светло-зеленой хвоей, а кое-где зелеными пятнами выделялись густые поросли молодого осинника.

Для начала, вырубив часть кустарников и подготовив площадку под временное складирование пожитков, казаки направили несколько небольших групп для поиска подходящего места лагерной стоянки. Совсем рядом, среди дебрей, был обнаружен широкий прогал, расположенный параллельно берегу, середина которого имела мокрую черную почву и ленту растительности, состоящей из деревьев черемухи и рябины, кустов калины, таволги и белоствольных березок. Вся площадь прогала, как и лесная чернь, была покрыта густою высокою травою зонтичных растений и гигантским осотом. Тучи бабочек, белых капустниц, носились над свободным пространством, а полчища комаров и мошкары набрасывались на людей, забирались под одежду и жалили немилосердно.

Многим казакам, привыкшим к менее устрашающим лесам средней полосы и к просторам донских и волжских степей, стало казаться, что они попали в логово дьявола, в обитель колдунов и леших. И в то же время каждый понимал, что как не здесь, где ни пешему, ни конному не пройти, можно уберечься от преследования царских хищников.

Вначале казалось, что нет тут места даже зверю и птице, а далекая кукушка жалобно кукует от одиночества. Однако стоило вклиниться в травяное море, как из-под ног стали выпархивать глухари и тетерева, а на сырой земле среди ягодников вдруг обнаружился отчетливый след косолапого хозяина леса.

Когда местность была тщательно обследована и стало ясно, что кроме как с реки она недоступна с любой стороны, Ермак распорядился прорубить к прогалу просеку, а вдоль прогала, примкнув к лесу, рыть ямы под землянки. Рыли не очень глубоко — всего на один метр, а затем из бревен выкладывали сруб и односкатную крышу с отверстием для трубы. Порыскав по яру, казаки нашли глину, стали делать кирпичи, обжигая их на костре, и выкладывать печи.

Такая работа не в новинку была большинству казаков. Беглые от господского ярма, голода и язвы — они с малолетства приучены были к плотницкому и каменному делу, умели и пашню пахать, и зерно сеять, и хоромы строить. А тот, кто к этому неспособен был, тем занятие в дружине другое нашлось. Собрали их под начало пятидесятника Богдана Брязги и поручили пополнение запасов продовольствия за счет даров природы. В эту пору и грибов, и ягод, и трав лекарственных было изобилие. Монах Савва вместе со сборщиками лазал по кустам, лужайкам и болотцам, учил сбору и следил, чтобы не набрали отравы. Другие же били в лесу зверя и птицу, ловили в реке и ближайших озерах рыбу.

Постепенно люди привыкли к местным особенностям, дикие дебри не только потеряли пугающее воздействие, но и стали восприниматься как надежные стены домашнего очага. Особенно хорошо были изучены окрестности охотниками и рыболовами. За короткое время в округе на десяток верст им стали известны все особенности рельефа: протоки, ручьи, озерки, приметные пригорки и ложбины, прогалы и заболоченные впадины. Они уже не продирались сквозь густые заросли, не спотыкались о валежины, не проваливались в ямы от прогнивших пней, а без особых трудностей передвигались по звериным тропам, которые, пересекаясь одна с другою, приводили в конечном итоге к какому-нибудь водоему или очерчивали границы обитания зверья.

Для охраны лагеря, несения караульной службы был сформирован специальный отряд. Трижды в течение каждых суток к устью Самары отплывало по два струга для смены караула, которые обязаны были не только отслеживать проплывающие суда и сообщать о возможной опасности, но и встречать прибывшие казачьи дружины. Караулы состояли преимущественно из молодых людей под стать их сотнику Черкасу Александрову.

Отряд Брязги также состоял из молодых людей в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет, и только двум казакам, десятникам Карчиге и Окулу, перевалило за сорок. Самому Брязге этим летом минуло всего двадцать два года. Хотя Богдан и был ворчлив, за что и прозван Брязгой, его все любили за самоотверженное отношение к любому делу, повышенное чувство товарищества, безрассудную храбрость, аккуратность и хозяйственную жилку. Это был человек, которому всегда и до всего было дело, всюду он совал свой нос, желая навести порядок, и при этом негромко ворчал. Единственной, но чрезмерной слабостью Богдана было любопытство. Но более всего оно проявлялось относительно обожаемого им атамана Ермака Тимофеевича. Он видел в нем необыкновенного человека, великого и загадочного рьщаря справедливости, защитника обездоленных людей любой нации и веры. Кто он? Откуда он? Богдан хотел знать все и часто докучал вопросами Карчиге и Окулу, которые более двадцати лет были близкими боевыми товарищами атамана.

Окул обычно отмахивался от назойливых вопросов и предлагал:

— Давай-ка, чем болтать, сыграем в кости.

А Карчига своим обычным голосом с хрипотцой полунасмешливо спрашивал:

— Не собираешься ли ты, сынок, написать о святости жития атамана разбойников?

— Не разбойник он! — гневно восклицал Богдан. — Разбойники для себя грабят, а он все бедным раздает!

— Что верно — то верно, — согласился как-то Окул и посоветовал: — Ты монаха Савву расспроси. Тот что-нибудь да знает и расскажет складно, словно по писанному. А мы с Карчигой не умеем. Наше дело саблей махать да кашу варить.

Этот совет Брязга хорошо запомнил и решил сберечь для удобного случая.

Первым прибыл на Самару к Ермаку атаман Матвей Мещеряк. Он привел двести пятьдесят казаков, ни один из которых не был старше своего предводителя. Несмотря на свои тридцать три года, Мещеряк производил впечатление бывалого вояки, был подвижен, но при этом по-кошачьему бесшумен, имел острый взгляд, будто насквозь пронизывающий собеседника. Атаманы встретились не впервые, их пути часто пересекались на волжских и донских просторах, и поэтому каждый из них в достойной мере знал отличительные свойства другого. Трудно было представить, что отважный, но не безрассудный Матвей Мещеряк вздумает тягаться в первенстве с Ермаком Тимофеевичем, слава о котором, как о мудром и талантливом полководце, давно уже укрепилась в умах всей казачьей вольницы. Не однажды под его знамя собирались разрозненные отряды казаков, чтобы изгонять из своих владений южных окраин крымские и ногайские орды, чтобы не допустить их к Астрахани, потеря которой означала бы потерю всего междуречья для гулящих людей. Признавая без каких-либо признаков ущемленного самолюбия старейшинство Ермака, Мещеряк сразу же, пожимая руку, заявил, что полностью отдается под его власть, готов подчиняться любому приказу и выполнять со своими дружинниками любую работу.

— Забота теперь у нас одна, — ответил ему Ермак, — встретить зиму в тепле и не в голоде, но и хорошая разведка нужна. Что скажешь на это?

— В точку попал, — удовлетворенно заметил Мещеряк. — Разбираешься ты в людях, атаман!

— В нашем положении чему не научишься? — усмехнулся Ермак. — Кольцо сказал тебе, как государь обложить нас задумал?

— Все в подробности.

— Тогда не мне тебя учить, чем разведка должна заняться.

— Дело ясное. Отберу сорок казаков, а остальные пусть роют землянки и промыслом зверя и рыбы занимаются. Еще хочу сказать, что встречался с Грозою Ивановичем и Яковом Михайловым, они скоро здесь будут. Пока они внизу, дозор пошлю на Казань и вверх по Самаре, а там видно будет.

Казалось, все нужное было сказано, но Мещеряк не уходил, хмуря брови. Ермак заметил это и спросил:

— Что за дума тебя мучает? В чем-то сомневаешься?

— Не то чтобы сомнение, а беспокойство есть от мыслей о Грозе Ивановиче. Знаю, например, что Яков Михайлов, подобно мне, сразу твое старшинство признает. Потому прошу — сделай то, что ему любо. Терпит он струги и ходит на них из нужды. Ему бы только в пешем бою рубиться, а не с ладьи стрелять. Так ты поручи ему в зиму лыжные походы, а кони появятся — то и на конях. Это он любит. А с Грозою Иванычем — не знаю как и быть. Очень самолюбив. Силу богатырскую имеет, грамоту знает — вот и думает, что он выше всех. А умом-то не шибко богат. Может быть, захочет соперничать с тобою. Любит хвастать, что одно имя его бросает в ужас купцов и ногайские улусы. К тому же, из-за мелочи вспылить может. Хочу совет тебе дать ради сохранения общего миролюбия. Как только он появится, сразу собери круг из атаманов, сотников, десятников и бывалых казаков, чтобы мы твое старшинство утвердили. А его, советую, сделай первым помощником. Тогда он покорится.

Ермак улыбнулся и успокоил:

— Не волнуйся, Матвей. Не будет Гроза Иванович козни строить. Однажды мы подружились, померявшись силой.

— Значит, ты пересилил его! — обрадовался Мещеряк. — Он ведь верховодство только по силе признает.

— Не совсем так. Он не только в самолюбии уязвим, но и душевную доброту имеет. А чтобы стать ему моим сверстником — я согласен. И советы твои учту здравые, ибо сила наша не в распрях, а в братском единстве.

— Ну, добре, — удовлетворенно сказал Мещеряк и ушел готовить разведку.

Через две недели он привез первые сведения, полученные от чуваша и посла пермских купцов Строгановых. Чуваш плыл в Каму на узкой долбленой ладье, а посланец купцов направлялся в низовья Волги на струге, в сопровождении двадцати служилых казаков. Чуваш рассказал, что в Казань пришло с Руси царское войско, что луговые черемисы и чуваши покорились и заняты сбором урожая зерна, а левобережные ушли в леса, ближе к горам, и оттуда ведут ожесточенную войну. Их бунт вызван непомерными поборами со стороны казанской власти. А посланник купцов Строгановых сказал, что идет на поиски опальных волжских казаков, чтобы пригласить их на службу для защиты вотчины в Пермской земле от набегов башкирцев, вогулов, остяков и черемисы, которые на реках Каме, Чусовой и Сылве разоряют деревни и соляные промыслы, угоняя в плен крестьян и работников. У этих купцов на десятки верст распаханы земли, имеется в достатке хлеб, крупы и толокно, не говоря о соли, которая добывается в двадцати семи варницах. Есть у них и рудный промысел, изготавливаются пищали и пушки, добывается селитра для пороха. Строгановы знают о посылке против казаков царского войска и поэтому готовы принять их, соблюдая тайну. Если будет обоюдная заинтересованность в сделке, то и бояться нечего. Казаки переждут в вотчине лихолетье и честною службою заслужат помилование царя, о чем будут бить ему челом.

— А как ты объяснил свое появление на Каме? — спросил Ермак.

— Я сказал, что ходил по делу на Казань, да дело не вышло, что там царская рать и пришлось уносить ноги. Он и поверил.

— Что дальше?

— Всю ночь сидели у костра под защитой леса. Я сказал, что нет смысла тратить им время и продолжать спускаться по Волге. Мы, мол, возвращаемся и известим всех атаманов о приглашении на службу. Посланник с охотою согласился.

— Очень хорошо.

— Еще удалось переговорить со служилыми, отойдя в лес.

— И что говорят казаки? Не заманивают ли купцы в ловушку?

— Этого нет. Им и вправду туземцы доставляют много хлопот. Но это все от жадности купцов. Обложили все окрестные племена непомерным ясаком по мягкой рухляди. Не так в казну государеву сдают, как сами богатеют. А тут еще сибирский царь Кучум отказался быть данником Руси и всем племенам запрет дал по ясаку. Вот они по научению Кучума и жгут купцов. Только не воистые эти туземцы. Нападают на деревни, которые без защиты, а острогов боятся. Казаки говорят, что эти племена не только мехами богаты, но и серебром, и златом. Бухарские купцы везут им кубки и чаши золотые, и материи всякие в обмен на соболя и лисицу. Вот где можно было бы пошарпать, атаман!

— Соблазн велик, Матвей! Ты эти сведения при себе держи до времени. Дождемся, когда мое посольство из Москвы вернется, тогда и думать будем.

На следующий день прибыли одновременно отряды Якова Михайлова и Грозы Ивановича, которые сразу включились в общую работу. Об Иване Кольцо пока ничего не было слышно.

Атаманы собрали круг и на нем выбрали своим старейшиной Ермака Тимофеевича.

Глава 3

Ангел тьмы

7087 год от сотворения мира.

25 сентября 1578 г.

Государь Иван Васильевич был в прекрасном расположении духа от ливонских завоеваний. Чувствуя себя утружденным и усталым, он не захотел возвращаться в Москву с поля брани, а решил уединиться в слободе Александровской.

Впервые в жизни возглавив военный поход по своему желанию и добившись в два месяца блестящих успехов, он был горд собою и умилялся воспоминаниями о подвигах тиранства. А ведь в самом начале все было очень скверно…

Решившись в ноябре 1576 года отобрать у Швеции и Польши владения в Ливонской земле, Иван Васильевич уже в январе 1577 года безрассудно послал из Новгорода на Ревель передовой пятидесятитысячный отряд. Он рассчитывал, что шведский король, изменивший вере и потерявший под каблуком жены любовь народа, не сможет дать значительного отпора. Этим легкомыслием Иван Васильевич обрек россиян на гибель от мужества осажденных, от невероятного холода и болезней, от измены мурзы Булата, сбежавшего в крепость противника. Ушли из стана и донские казаки в родные степи.

Король шведский, желая предотвратить войну, писал российскому государю, что продает Ревель немецкому императору и что царь может требовать его от наследника Максимилианова. Напрасно граждане Ревеля ждали помощи морем из Швеции и Финляндии. Убийственные ветры и метели возвращали назад корабли с продовольствием и воинами. Казалось, что Божья кара обрушилась на обе стороны, дабы вразумить государей. Море Балтийское гоняло волнами осколки разбитых кораблей, а берега и зимние дороги были усеяны трупами.

Но Ревель стоял непреклонно под начальством мужественного шведского генерала Горна — и никакие попытки взять город не имели успеха. В расчете на легкую победу российское войско было сформировано наспех, оно почти наполовину состояло из татарских полков, которые были заинтересованы только в грабежах и наживе. На поводу у татар оказался и юный князь Федор Мстиславский, освободивший их конницу от осады Ревеля и позволивший им уйти для опустошения Финской земли, несмотря на мирный договор с Финляндией. В то же время старший полководец Иван Васильевич Шереметьев был убит пушечным ядром.

Штурм крепости закончился тем, что после шестинедельной осады россияне сожгли свой стан, наполненный одеревеневшими трупами, и вернулись в Новгород.

Вслед за тем по российским владениям в Ливонии загуляла месть. Шведы, немцы и эстонские крестьяне стали громить русские гарнизоны. Сын ревельского монетчика Шенкенберг, возглавив толпы вооруженных земледельцев, захватил Витгенштейн и ряд других городов, в которых злодейски мучил и убивал русских пленников.

Узнав о таком разорении, царь Иван Васильевич решился сам пойти на Ливонию. Однако будучи человеком малодушным и трусливым, он сначала в Новгороде, а затем во Пскове, в течение двух месяцев собрал все ратные силы своего обширного царства, надеясь не столько на их надежные воинские качества, сколько на устрашающее количество. Из всех земель и городов, от южных границ до северных, с берегов всех морей, омывающих русские владения, по призыву великого самодержца сходились христиане и иноверцы, ногаи и татары, черкесы и зыряне, и другие народы и племена. Собралось трехсоттысячное войско — какого еще не видала Россия. Но под рукою царя начальствовал не заслуженный русский воевода, а бывший касимовский царь Саин-Булат. Только отдельными русскими полками предводительствовали князья: Иван Шуйский, Василий Сицкий, Федор Мстиславский, Шейдяков и боярин Никита Романович Захарьин, шурин царя.

Все думали, что Иван Васильевич ринется со всей сокрушительной силою на непокорившийся Ревель, дабы смыть недавний позор. Но этого не произошло. Зачем было идти опасной дорогой и рисковать своей репутацией, если есть более легкий путь? Неожиданно для всех он впал в предательство к дружественной Польше, с которой имелся мирный договор. Не успели поляки опомниться, как царь Иван, подобно ангелу тьмы, пронесся над безмятежной землею, взяв без всякого сопротивления несколько городов.

Пока все сходило ему с рук. В зависимости от настроения он казнил или миловал поверженных, находя в этом подтверждение своего божественного предназначения, чувствуя себя Божьим помазанником, властелином судеб не только холопей, но и целых государств.

Одно только трагическое событие повергло Ивана Васильевича в величайшее уныние: при осаде Витгенштейна, захваченного ранее ревельским монетчиком, погиб его любимый подручный по кровавым злодеяниям Малюта Скуратов. Но смерть царского палача с лихвою была отомщена — все пленные немцы и шведы были заживо сожжены, а женщин и девиц он велел татарам насиловать прямо на улицах и после этого убивать. Весь город был загроможден трупами.

В результате похода царский обоз был переполнен золотом и серебром, драгоценными камнями и украшениями, дворцовой утварью и другим награбленным добром.

Вернувшись в слободу, царь призвал к себе только своих советников и любимцев, в том числе Никиту Романовича Захарьина, Бориса Годунова и Богдана Бельского, которого наградил золотою цепью за взятие без боя Вольмара. Этот город считался одною из важнейших крепостей, и поэтому именно там, торжествуя победу, Иван Васильевич дал великолепный пир российским воеводам и освобожденным знатным литовцам. Он считал, что этого вполне достаточно и нет необходимости делать ущерб казне устройством празднества в Москве.

Пребывая под влиянием своих успехов на западе, Иван Васильевич не спешил думать о южных и восточных рубежах, как, впрочем, и на протяжении всех двадцати лет Ливонской войны. Остановившись в свое время на полпути разгрома Крымского ханства, он стал единственным виновником многих бед, свалившихся на россиян от последующих нашествий татарских орд. Теперь же, выставив по Оке сторожевые полки и послав рать против мятежной черемисы, он был настроен на длительное заигрывание с крымским и ногайским властелинами, отдавая им на растерзание людей российских окраин.

Когда летом 1576 года крымский хан Давлет-Гирей, желая напомнить о себе Руси, явился с пятьюдесятью тысячами всадников к берегам Оки, то воевода Михайло Воротынский дал ему достойный отпор, чем заслужил благодарность народную и зависть государеву.

Нынешним летом Давлет-Гирей умер, а его преемник Магмет-Гирей, выказывая дружелюбие к русскому государю, напал на Литву и разорил ее. После этого он решил снарядить посольство в Москву для подписания мирного договора.

Иван Васильевич, не видя угроз ни с одной стороны света, решил в тишине Александровской слободы составить свое счастье новой женитьбой и, походя, расправиться с живыми остатками бывших друзей Адашева, к которым относился и доблестный воевода, шестидесятилетний князь Михайло Воротынский.

Но прежде, чем начались казни и состоялась женитьба, сразу же после приезда царя в слободу, произошло событие, повлиявшее на судьбу всего волжского казачества.

В этот день, по стечению обстоятельств, к Ивану Васильевичу прибыли одновременно послы от Магмет-Гирея и ногайского мурзы Уруса. А посланец Ермака Тимофеевича уже две недели дожидался приезда государя и добивался разрешения предстать пред его очами.

Магмет-Гирей предлагал царю Ивану свою дружбу в обмен на Астрахань, обещая также отдать Литву и Польшу, и просил убрать казаков с Днепра и Дона.

На это Иван Васильевич ответил:

— Не можно мне отдать Астрахань, где оружие и вера навеки утвердили ее за Россией. Там уже живут коренные христиане и воздвигнуты храмы Бога христианского. А свести казаков я никак не могу, так как мне они не подвластны. Днепровские служат новому королю Баторию, а донские — это беглые российские и литовские, коих велено казнить, где явятся в наших пределах.

Тут Иван Васильевич вспомнил, что ему докладывали о посольстве сибирского царя Кучума к крымцам, и он спросил:

— А чего домогался от вас сибирский хан, данник мой?

— Пушки просил и зелье, чтобы воевать твои Пермские земли и Казань.

— А что ответил твой владыка этому низкородному киргизу?

— Из дружбы к тебе — отказал ему в помощи. Но и передумать может.

Не ответив положительно ни на один вопрос, Иван Васильевич между тем распорядился послать крымскому хану богатые дары. Затем он сказал, чтобы допустили к нему посланника Уруса.

— А ты с чем пожаловал? — грозно спросил Иван Васильевич. — Слыхал я, что чините вы для Руси всякие неудобства, подбиваете к бунту черемису и чувашей.

— Врут тебе, великий государь! Врут! Оттого я и с жалобой явился.

— На что же жалуется твой мурза?

— На казаков, великий государь! От них вся смута по Волге идет. Объявился там разбойный атаман, Ярмаком кличут. Собрал он войско несметное и громит улусы Урусовы. Угнал этим летом шестьдесят коней да конницу нашу побил и тех коней тоже себе взял. Просит Урус, чтобы выдал ты ему Ярмака.

— Как же я выдам, коли он не в моих руках?

Богдан Бельский, который стоял рядом с креслом государя, наклонился и негромко сказал:

— Тут как раз от этого Ермака казак дожидается твоего приема.

— Ну-ка, веди его сюда!

Бельский вышел и привел Никиту Благого.

Иван Васильевич долго рассматривал, как вошедший исступленно отбивает земные поклоны, и недоверчиво спросил:

— Да казак ли ты? Более на Божьего человека похож, нежели на разбойника.

— Казак! Казак! — Никитка радостно закивал головой.

— Ну, если и вправду казак, то говори — зачем отнимаешь у меня время дорогое?

— Пришел я к тебе, милосердный государь, со словом от славного атамана Ермака Тимофеевича, поборника веры нашей христианской и справедливости на земле твоей, во благо царствованию твоему.

— И что же говорит мне атаман твой?

— О, государь! Плачет Русь от неверных, от нехристей. Льют слезы жены над своими кормильцами, посеченными саблями, горят деревни и пашни крестьянские, мрут дети, потеряв родителей, увозят басурманы добро и угоняют русских невольников на чужую сторону. Залита слезами Русская земля!

— Врет он! Врет! — воскликнул посланец Уруса.

— Видит Бог — не вру я, государь! Отбили мы полон на берегу нашей Волги-матушки, молили крестьяне о защите от недруга, послали меня бить челом тебе. Благослови, государь, славного атамана Ермака Тимофеевича на защиту от ногаев границ Руси.

— Врет он! — снова воскликнул посланец. — Мой повелитель хочет дружбы с тобою, великий царь, а казаки делают раздоры между нами.

— Помолчи пока, — раздраженно сказал ему Иван Васильевич и вкрадчиво спросил Благого: — Скажи-ка, казак, ты один пришел, горемычный? Может быть, и станичники мыкаются недалеко?

— Один! Один! — замахал руками Никитка. — Степями шел, вдоль речек шел, лесами пробирался, кормился милостью Божьей. Долго шел, милостивый государь, ноги уже не держат, а рад, что могу лицезреть тебя!

— Ну, хорошо… О благословении моем ты узнаешь после. Ступай пока, а я подумаю над твоими словами.

Царь что-то нашептал Бельскому, и тот вышел из дворца вслед за Никиткой Благим.

Прошло не более десяти минут, как Бельский вернулся с ларцом в руках, который поставил у ног государя.

Иван Васильевич криво усмехнулся и сказал:

— А ну-ка, холоп Урусов, открой ларец. Там дар твоему владыке.

Посол приподнял крышку и удовлетворенно осклабился. Из ларца на него смотрели широко открытые, остекленелые глаза Никитки.

Глава 4

Зимовье

7087 год от сотворения мира.

Октябрь — ноябрь 1578 г.

Веселым взглядом Ермак Тимофеевич окидывал улицу, возникшую на лесном прогале, которая убегала вдаль почти на версту.

Несомненно, что всякому мыкающемуся человеку свойственны мечты или воспоминания детства об уюте и тепле домашнего очага. Не по этой ли причине казачий городок, построенный всего лишь на время, на одну зиму, впечатлял своею добротностью, строгостью линий и чистотой.

Деревья рябины, голые снизу, радовали глаз зонтиками красных ягод, оставленных казаками на верхушках для красоты и привлечения птиц. Между серединными порослями и домами вся трава была скошена и уложена в высокие золотистые стога. На вырубках, под ветвями сохраненных гигантов, видны были поленницы дров, одернованные крыши погребов и лабазы на высоких столбах. При всем этом, особой примечательностью было обилие рубленых бань — по одной на каждые десять землянок-домиков, в каждом из которых помещалось десять человек, включая десятника. Таким образом, каждая казачья сотня имела свою баню.

Кое-где из труб домов и из отверстий куреней вился дымок, и к запахам хвои и свежего сена примешивались аппетитные ароматы вареного мяса и рыбы. Это сотенные повара готовили похлебки к возвращению людей с работы и караульной службы.

Все указывало на благополучие и достаток, на способность повольников быстро перейти к оседлой жизни. В то же время дух временности и обреченности словно пронизывал воздух. Отсутствие женщин и детских голосов привносило отпечаток суровости и постоянно напоминало, что это всего лишь военный лагерь.

В хлопотах по подготовке к зиме незаметно пролетели дни сентября и октября. Наступившие ноябрьские холода грозились в любой час сковать ледяным панцирем озера и реки. Из небес доносились прощальные крики гусиных стай, а на смену улетевшим голубям, скворцам, синицам и ласточкам-береговушкам уже прилетели вездесущие снегири.

Неумолимо надвигалась зима, а об Иване Кольцо и посольстве в Москву пока не было никаких известий.

С окончанием строительных работ сотни казаков отправились на болота собирать клюкву Ермак знал, что цинга может наносить не меньший урон, чем пули и стрелы. Поэтому сохранение здоровья дружинников считал своей первейшей обязанностью. Он всегда принимал меры против страшных эпидемий, которые опустошали целые деревни и города. При появлении новых людей он приказывал им держаться обособленно, пока не убеждался, что они не несут заразы. Он всегда следил за тем, чтобы казаки регулярно мылись, а тех, кто нарушал это правило, подвергал суровому наказанию. Таких насильно мыли и на три дня сажали на цепь. Так же поступали с теми, кто был замечен в разврате. Ему нужно было здоровое, боеспособное войско.

К середине ноября все струги были уже на берегу, на высокой площадке, недоступной для весеннего ледохода и паводка. На плаву оставались пока только два разведывательных судна. Караулы добирались теперь пешком до устья Самары, прорубив проходы в кустарниках вдоль обрывистых берегов. Пользуясь тайной тропой, по которой должен прибыть Кольцо, разведчики делали вылазки вниз по Волге. В один из таких дней они встретили станицу из Москвы.

Пока казаки добирались до зимовья, короткий день сменился ночью. Загнанные кони, с кровоточащими ранами на ногах, спотыкались о каждую ветку и кочку, а седоки напрягали все силы, чтобы не выпасть из седел. Двадцать дней дальнего пути по бездорожью вконец изнурили людей и лошадей.

По прибытии Гаврилы Иванова Мещеряк и Черкас сопроводили его к Ермаку. Гаврила был мрачен, лицо его осунулось, но бороду он успел расчесать и старался сохранять бравую осанку. Однако, встретив ожидающий взгляд атамана, нахмурил лохматые белесые брови и опустил голову.

— Что, плохо? — спросил Ермак.

— Хуже не бывает, — вздохнув, сказал Гаврила, — не уберег я Никитку.

Все смотрели на него с жалостью, и видели, что этот гигант еле держится на ногах. Тело его слегка покачивалось из стороны в сторону.

— Садись на лавку, — сочувственно произнес Ермак.

Гаврила последовал приглашению, присел на край скамьи, помолчал с минуту, собираясь с мыслями, и затем приступил к обстоятельному докладу:

— Доскакали мы до Москвы справно, коней не загоняли, думая об обратной дороге, но и не теряли время попусту. Подойдя к месту, вся станица затаилась в балке, а десятник Матюша, по моей посылке, пеше дошел до Кремля. Там на площади много люду собралось, ликующего от победы над Ливонией. Все ждали прибытия государя царя, готовились к торжеству. Но царь не объявился… Пять дней ходил Матюша без проку. А потом приказной дьяк объявил народу, что государь в изнеможении от ратных подвигов ушел прямиком на отдых в слободу и празднество отменил. Вот выпала неудача! Но что поделаешь? Освободили мы нутро свое от досады матерною бранью и отправились вслед за царем. Уж коли одолели тысячу пятьсот верст, то напоследок и восемьдесят не помеха — всего день пути. Думали так, да не так вышло. Не знали мы загодя, что за три версты перед слободою оберегает дорогу царская стража из стрельцов. Так бы и столкнулись с нею, если бы я не додумался послать вперед разведку. Дорога ведь боярская да княжеская. Словом, пришлось нам с той дороги съехать и сквозь лесную чащобу стороной пробираться. По везению сельцо попалось на подходе. Там мы одежонку старую прикупили, чтобы среди черного люда не выделяться, когда надобность будет. Еще встретили монахов… И, да простит нас Бог, позаимствовали у них ризы длиннополые, под коими удобно сабельки укрыть. В версте от слободы выбрали мы место надежное, сменили обличье, пристроили коней под присмотром, и отбыли ко дворцу. Одного Никитку оставили при своем наряде. Мы среди нищих и богомольцев схоронились, а он сразу пошел заявить о себе. Какой-то боярин записал все о нем и сказал, чтобы дожидался недалеко. Мол, позовут, когда царю угодно будет, когда от дел освободится. А какие там дела важные, если на всю округу слыхать, что во дворце пир на весь мир и русалочьи игрища. На площади перед дворцом собрались и посадские, и хлебопашцы с соседних деревень и хуторов, и странники, и убогие. Кого только не было! Им, по цареву велению, то бочку с медом выкатывали, то медведя выпускали на потеху, чтобы задрал одного-другого. Царь в тот миг из окошка любопытствовал, глазел, как все разбегаются. Люди говорили, что это любимое развлечение у государя. А еще говорили, что любит он, шутки ради, кому-нибудь из бояр ухо отрезать…

Так девять дней мы промаялись, ожидаючи. А на десятый — вдруг вышла стража и отогнала народ в сторонку. Глядим — а по дороге скачут послы татарские. По обличью, мы враз догадались, — одни из Крыма, а другие из Ногайской Орды — враги нашего волжского казачества. У меня сразу сердце защемило от недоброго знака. Эх, думаю, ранее нам бы встретиться на дороге лесной…

Татары, меж тем, на площадь въехали, а там стрельцы сплошным тыном стоят, к дворцу не пускают. Вышел к ним кто-то из подручников царя, отобрал саблю у крымского посла и велел пропустить. Через час вышел он с красной рожей, злющий, плюнул на крыльцо и, видать, выругался на своем языке. Тут же впустили гаденыша ногайского. Совсем мало времени прошло — выходит боярин, что запись вел, и выкрикивает нашего Никитку. У меня совсем сердце упало. Шепчу я своим ребятам, чтобы наизготовке были.

— Ты что — бой собирался устроить у дворца? — удивился Ермак.

— Устроил бы, если бы Никитку под стражей вывели. Только выходит он один, невредимый и веселый. Обрадовались мы, что дело вроде сладилось, и ждем — когда он подойдет. Но тут выбегает за ним вслед молодой боярин, догнал его и руку на плечо положил. Ну, думаю, дело лучше, чем можно было ожидать, раз боярин к нему с такою лаской. Прошли они рядом совсем малость, и боярин что-то обронил. Никитка, видать, решил услужить, нагнулся, чтобы поднять ту штуку. Вот тут-то все и случилось, чего мы не могли додумать. Боярин вдруг выхватил саблю и одним махом отсек Никитке голову. Мы и ахнуть не успели. А тот злодей взял за волосы голову и унес во дворец.

Ермак слушал, до боли сжав огромные кулаки. Его светлые зрачки потемнели. Почти не разжимая жестких губ, он тихо сказал:

— Знаю, Гаврила Иванович, что ты не остался в долгу…

— Не остался… Сжала сердце жалость и обида. Решил я обо всем дознаться.

— Дознался?

— А как же! Вышел из дворца ногайский посол с ларцом в руках. Рожа довольная, улыбка злорадная — я и смекнул сразу, что за ноша у него. В ответ на наши хлопоты государь царь мурзе Урусу подарок посылает. И тогда надумал я свой порядок соблюсти, угодный Богу. Сначала ж выкрали тело безголовое, а потом взялись за то, чтобы отобрать ларец у татар. Выследили их на обратном пути, устроили засаду и всех перебили, кроме одного, да и самого посла живьем взяли. Учинили ему допрос и выведали о беседе во дворце. Никитка, как было условлено, сказывал царю о разорениях от ногаев, о страданиях людских и просил для тебя грамоту по бережению Руси. Царь будто бы согласился — и потому Никитка вышел веселым, не догадываясь о злохитростном коварстве…

Отсек я голову богопротивному послу и сунул ее в тот ларец, вместо Никиткиной, а татарину, которого в живых оставил, наказал отвезти Урусу подарок казацкий, взамен царского. После того нашли деревню с церковью и по-христиански, с отпеванием, погребли павшего за правду товарища в собранном виде.

Закончив печальное повествование, Гаврила обвел взглядом своих старших начальников и застыл в ожидании суда.

— Ты все сделал правильно, Гаврила Иванович, — сказал Ермак, — благодарствую, что отстоял честь казацкую и свершил справедливость. Коварен государь Руси — и потому у нас с ним разные дороги.

— И мой поклон тебе, Ермак Тимофеевич, за добрые слова, в утешение сказанные. Все равно я казню себя. Эх… Пойду к брательникам своим.

— Ступай. Отдыхайте три дня, а потом и делом займетесь. Помойтесь в бане с дороги, попейте смородинного меду.

Когда Гаврила ушел, Ермак сказал:

— Теперь, други, еще крепче думать надо — куда весною идти.

Через два дня разведчики Мещеряка, на той же тропе, встретили передовой конный отряд Ивана Кольцо из тридцати казаков, возглавляемый Василием Красным. Красный тут же отослал группу из пяти всадников к своему атаману, чтобы предупредить о состоявшейся встрече, а с остальными казаками отправился в лагерь на Самару.

Разговор с Ермаком состоялся сразу же по прибытии.

Несмотря на легкий морозец, день был солнечным и приятным для беседы на свежем воздухе. На такие случаи перед землянкой атамана стояло десяток колод, заменяющих лавки. На них-то и уселись собеседники.

Окинув взглядом улицу, Василий Красный сказал:

— Красивый город. Пожить бы в таком семьею…

— У тебя где-то семья есть? — участливо спросил Ермак.

— Была… Пять лет уже как чума их прибрала, жену да двух детишек.

— У многих так… А у кого есть родные, те по осени навещают их с деньгами. Я им не препятствую.

— Слыхал я о тебе, атаман. Многим казакам ты в устройстве семейном помог. Богу они молятся, желая долгого здравия тебе.

— Я тоже им здравия желаю… Однако давай о деле поговорим. Как с ногаями управились?

— Ладно управились. Более тысячи коней от них угнали. Наш караван версты на две тянется. Вижу, что сена много заготовлено. Только хватит ли?

— Не печалься — хватит. Найдем куда лишних коней девать. Хлеб везете?

— Хлеба мало, ячменя в достатке. Еще овец везем живьем, привязав к хребтам лошадей.

Ермак рассмеялся.

— Узнаю Кольцо — горазд на выдумки. А казаки пеше идут?

— Большинство ведут коней за узду. На них ведь еще сумы переметные. Сподручнее, конечно, было бы на стругах, но на всех перевозах уже стрельцы объявились. Пришлось попрятать струги до весны. Вот и шли, придерживаясь леса и гор, чтобы караулы не приметили.

— Воеводская разведка не выследила вас?

— Не думаю. Атаманы конные разъезды для охраны держали и следили, чтобы побегов не было. Только двое как-то побежали, но их догнали и казнили, в науку для других слабодушных. Теперь караван уже близко, в двух днях пути. За Кольцо со своими людьми пошли Никита Пан, Савва Болдыря и Богдан Барабоша, да еще несколько малых ватаг, которые, прослышав о царских карателях, упросились на Самару. Есть и вызволенные из плена, черемисы да башкирцы с чувашами, да наши русские.

— Ну, добре… Я, как обещал, куреня вам построил. Ты походи, посмотри — все ли ладно? А к приходу людей бани истопи. Другие атаманы, когда придут, будут сами для себя строить жилье.

Оставшись наедине, Ермак погрузился в размышления. Прикинув в уме, что на зимовье соберется не менее трех тысяч человек, привыкших к разным правилам в своих товариществах, нелегко будет ему принудить всех к единым законам для соблюдения порядка. Для начала следует убедить атаманов, чтобы отобрали у повольников всю брагу и установили норму и условия выдачи, иначе не избежать буянства. А об остальном можно порешить и после.

Подозвав казака, который рубил дрова у поленницы, Ермак послал его за Мещеряком, помогающим размещению прибывших людей в конце городка.

— Разговор есть, Матвей, — сказал Ермак, когда Мещеряк пришел.

Тот уселся на колоду и лихо сдвинул баранью шапку на затылок, давая понять, что готов слушать.

— Хочу услышать твой совет, друже, как удержать в узде такое скопище, которое завтра соберется. Здесь дятел застучит — за версту слышно. Без шума, конечно, не обойтись, но надо, чтобы он по надобности был только. Воевода, если не дурак, разъезды пошлет во все стороны, как станет мороз наводить мосты на реки, озера да болота. Нам тоже в ту пору не помешало бы встречные разъезды послать. Как думаешь?

— Думаю, что надобно.

— Порешили… Теперь другое — как оградить себя от побегов повольников? Если какого беглеца половят ратники, то считай, что наше зимовье выдано. Еще хуже, если в ватагах, среди новых людей, есть воеводские лазутчики. Такие сразу к Мурашкину побегут. Может быть, закрыть все пути и тропы разъездами? Благо — коней будет в достатке. А кого поймаем — накажем смертью…

— Полностью с тобою согласен, — сказал Мещеряк, — и предлагаю каждого из новых людей допросить. Накажи мне, Михайлову, Черкасу и монаху составить списки и провести беседы. Тех, кто попадет под подозрение, будем пасти, чтобы на виду были. Если кто-то вздумает побежать, то мешать не будем, а устроим засаду. В крайности догоним. Зимою трудно от погони укрыться.

— Умно! Так и действуй. Только не думай, Матвей, что я Мурашкина забоялся. Если он вздумает напасть, так мы его быстро побьем. Ты и сам в этом уверен. Просто мне не хочется людей под пушки подставлять и вести ненужную войну. На наш век и татар хватит…

— Верно! А скажи — атаманов соберешь на совет, когда появятся?

— Это у меня впереди всех дел. Хочу знать — у кого какая думка на лето и кто из них к нам примкнет. От этого зависит — сколько стругов загодя делать, сколько еды готовить в запас. Кольцо обещал за постройку куреней припасы для нас привезти. Их надо будет переписать, сложить с нашими остатками и подвести итог. Тогда будем знать, как проживем до весны и что еще надобно добывать. Этот список сделает Савва, он всем учетом ведает. А для всех на зимовье, чтобы порядок был, я установлю нужные законы.

Как пообещал Василий Красный, на третий день городок наводнили люди, кони и блеющие овцы. Сразу возникло множество неудобств. Построенного впрок жилья едва хватило на триста человек, и пришлось временно потеснить казаков, обжившихся в своих землянках. Вновь застучали сотни топоров, застонал лес, заухали, падая, красавицы ели. Через две недели городок удлинился еще на полверсты.

Иван Кольцо, получив от Ермака готовое жилье, все усилия направил на сооружение укрытий для лошадей и овец. Это оказалось непростым делом, и сразу стало ясно, что весь табун не укрыть, не оберечь от зимних трескучих морозов, которые уже начали напоминать о себе. Ермак предложил сделать, не откладывая, выбраковку животных и произвести заготовку мяса, а остальных распределить между атаманами, чтобы каждый проявил заботу о своем табуне.

— Сколько хочешь коней получить ты? — спросил Кольцо у Ермака.

— Верни мне мою сотню и дай еще голов сто пятьдесят. Это я прошу не только для себя, а для Мещеряка, Михайлова и Грозы Ивановича, которые не участвовали в добыче и перегоне коней.

— Согласен. Забирай свою долю, — сказал Кольцо.

Получив также несколько десятков овец, четыреста пудов овса и десять пудов соли, Ермак проследил, чтобы была обеспечена сохранность добра, и после этого не спеша прошелся вдоль всего городка. Он вглядывался в лица повольников, занимающихся разными хозяйственными делами, вслушивался в голоса и звуки, доносящиеся из землянок, морщился, увидев груду неубранного мусора, и, наконец, замер возле одного из куреней. Судя по шуму, там происходила потасовка. Не успел он сделать и шага в направлении входа, как оттуда выскочили двое верзил в разорванных рубахах и, вцепившись друг в друга, стали кататься по земле. Ничуть не растерявшись, Ермак спокойно подошел к дерущимся, поймал их лохматые чубы, приподнял головы на уровень своих плеч и с силою стукнул лбами.

На какое-то время драчуны потеряли сознание и безжизненно распластались у ног силача. Вокруг уже плотным кольцом стояли сбежавшиеся зрители. Прискакал с казаками и Мещеряк, который не выпускал из виду атамана во время его прогулки.

Холодная, покрытая коркой льда постель возымела свое действие — верзилы очухались и с видимым усилием встали на ноги. Один из них, осознав случившееся, вызывающе глядя в глаза Ермака, сказал:

— Какого черта ты влез не в свое дело? Ты нам не указ. Нам указ — наш атаман Барабоша.

— Я старший атаман на зимовье, и мой указ одинаков для всех атаманов и казаков, — невозмутимо ответил Ермак и отдал приказ Мещеряку: — Посади этих удальцов на цепь, на три дня, пусть одумаются. Потом позови ко мне всех атаманов на совет. Еще загляни в этот курень — много ли там браги и мусора?

Через час атаманы собрались у Ермака. Все уже знали о происшедшем событии.

Барабоша ерзал по лавке и недовольно хмурил брови. Все поглядывали на него с ухмылкой.

— Нечего скалить зубы, — огрызнулся он. — Или у вас не пускают в ход кулаки? Я и сам могу со своими разобраться без помощников.

— Ты не ерепенься, Богдан, — осадил его Ермак. — Твои буяны сами мне под руку подкатили.

Кольцо не удержался, чтобы не расхохотаться.

— Открой тайну, Ермак Тимофеевич, — сказал он, смахивая слезу со щеки, — чем тебя родители в детстве кормили? Это надо же — каждою рукою, в один раз, поднять с земли таких лошаков! Хорошо хоть, что лбы им не расколол как орехи. Пожалел небось?

— Угомонись, Иван. Не только у Богдана буянят, не только у него в куренях браги обильно, нечистоты и вонь, но и у других есть. Если так и далее пойдет, то не избежать нам заразы. Вы уж, братцы атаманы, научите своих казаков законы блюсти. Какой мне резон без нужды встревать в ваши дела? Однако всю брагу отберите и давайте в меру тем, у кого в доме чисто и сами они в бане помылись. А для несогласных — есть плети и цепь. С новых повольников поскорее клятву примите с целованием сабли. Не распри и бражничество должны заботить казаков, а думы и дела по бережению всего товарищества. Пусть потерпят до весны, когда все разбежимся. Тогда будете по своим правилам жить.

— Ты только для этого нас позвал, чтобы уму-разуму научить? — спросил Кольцо. — Или, может быть, важнее дело есть?

— Это тоже важное дело, но есть и другое… Давайте, други, выскажем свои помыслы на будущее лето. Не случайно затаились мы в дебрях до весны, и не кончается на этом лихолетье. Какие выберет дороги каждый из нас? От того зависит, с какою пользою проведем зиму, вместо отлеживания на лавках. Скажу прежде о том, что сам думаю. По Волге гулять — Мурашкин нас поджидает с пушками. Не хочу зря людей губить. Если на Дон пробиться с боем или хитростью, то все равно удачи не ждать, так как под крымскую Орду попадем. Полки-то русские на Оку ушли. К тому же воеводы станут понуждать нас отдаться внаем к царю. А кто этого желает, кроме донцов? Если же снова на Яик идти — путь далек, а добыча мала. В голод попадем, без хлеба будем, ибо на Астрахань путь закрыт. Поэтому, братцы, самый лучший путь — это вверх по Каме, куда Мурашкин по своей воле не сунется. Ему хватит низа Волги и Казани, чтобы гулебщиков вешать и черемису в узде держать. А там, куда я вас зову, между Камою и Каменным Поясом, места вовсе глухие, неизведанные. Имея в том крае надежное укрытие, можно вылазки делать за Камень, шарпать татар и союзные с ними племена. Говорят, что у них не только мягкая рухлядь есть, но и серебро, и злато, и каменья драгоценные. Той стороною, из степей киргизских, хаживают бухарские купцы и много добра возят. Там для Руси — чужая окраина, и ни царь, ни черт — не помеха. Там сами царями будем.

Иван Кольцо и тут не удержался, чтобы не рассмеяться.

— Ну, друже! — воскликнул он. — Умеешь ты убеждать! Так и подмывает сорваться с места и броситься вслед за тобой, закрыв глаза. Только сидит во мне бес и подсказывает: «Рискни, Ваня, еще разок ногаев потрепать». Не все еще долги взысканы с них. Да и струги добрые там оставлены, и кони есть. Почему бы не погулять по улусам, вдали от царских караулов? Нет такого ума у Мурашкина, чтобы меня изловить. И зимовье это еще пригодится. А когда вдруг обложат меня со всех сторон, тогда и побегу к тебе.

— А я не побегу, — сказал Богдан Барабоша, не скрывая самолюбия. — Тягостна мне любая власть надо мною — что царская, что твоя. Извиняй… И холода я не выношу. Любо мне поближе к морю. К тому же у меня сговор с Митькой Бритоусовым, Матюшей Мещеряком и Ермаком Петровым. Они на Яике будут дожидаться моего прихода для совместного промысла.

Ермак пожал плечами и предупредил:

— Попомни мое слово, Богдан, — и до Яика доберутся воеводы. У них туда ногаи вожами будут, чтобы изгнать вас.

— А я их не боюсь. Если сунутся, уйдем на время к островам Хвалынского моря, у которых ты персидские бусы ловил. Внакладе не будем. Могу скопом с атаманами и стрельцов царских побить, чтобы оружие у них взять.

— Вольному — воля, — сказал Ермак и перевел взгляд на Никиту Пана. Тот в раздумье водил пальцем по узору расцвеченной скатерти, свесив набок чуб-оселедец на бритой голове.

— А что ты, Никита, надумал? — услыхал он вопрос и, будто нехотя, поднял голову. — В твоих краях, — продолжал Ермак, — крымцы засеку порушили и замучили до смерти Вишневецкого. Не бежать же туда, откуда пришел?

— Вишневецкого мне не жалко. Жалко запорожцев, которых он бросил, чтобы выгоднее продать свою шкуру. Он то из Литвы бежал услужить вашему царю, чтобы получить от него княжество, то обратно в Литву. А казнили его не крымцы, а турки.

— Я тебя не о ясновельможном пане спрашиваю.

— Знаю… Ты, друже, на меня не досадуй: в это лето я с тобою не пойду. Мы уже с Кольцо сговорились.

— Я тоже, ради дела, иду под власть Кольцо, — сказал Савва Волдыря. На Волге, хотя и опасливо, но привычно. А на севере — земли неведомые, самоедские. Они мне не по нутру.

— Силком я никого не тяну, — нахмурив брови, отрезал Ермак. — Матвея и Якова я не спрашиваю — они в согласии со мною. Теперь последнее слово Грозы Ивановича.

— Я еще думать буду, — сказал Иван Гроза, потерев широкий лоб кулаком.

— Думай, думай… Но не продумайся.

Ермак встал из-за стола, прошел в угол, зачерпнул там ковшом воду из тяжелой медной ендовы, залпом выпил и сказал:

— Не обрадовали меня ваши помыслы, но желаю от сердца — избежать лиха. А кому это зимовье будет потом удобно, то пользуйте. Не будем его жечь.

— Мне оно не удобно, — пренебрежительно проворчал Барабоша. — На Жигулях — куда лучше. Зачем было выбирать лешее место?

— Не хитри, Богдан! Или ты случайно оставил на Яике своих брательников атаманов? Почему не остался с ними? А о Жигулях я думал, прежде чем на Самару свернуть. Только ославили мы их громко в свое время. Весною воеводы могут закрыть выход из Усы в Волгу да струги потопить или пожечь. Хорошо ли потом лезть через утесы и буераки более ста верст?

— Жигули и впрямь уже не укрытие, — поддержал Кольцо, желая остановить пререкания. Он, как и Барабоша, стремился к первенству, но не хотел выдавать себя, как это сделал Богдан.

— У меня уже в глазах запестрело, — сказал Кольцо. — Пора бы разойтись. Схожу посмотреть по своим куреням — какие есть пакости у моих хлопцев. А потом выпью чарку полугара под баранину. Хорошо бы еще девку — да где ее взять?

Атаманы стали прощаться, наделяя своего велеречивого старейшину крепкими рукопожатиями.

Мещеряк и Михайлов продолжали сидеть за столом, ожидая разговора в своем кругу, а Иван Гроза, подойдя к порогу, нерешительно затоптался на месте.

— Если желаешь, мил друг, то останься, — предложил ему Ермак. — От тебя у нас нет тайн. Послушай наши думки.

Гроза вернулся и занял прежнее место.

Для обсуждения дел решили позвать Черкаса Александрова, Богдана Брязгу, Алексея Галкина и Савву. Когда они пришли, Ермак стал подводить итоги совета атаманов и излагать свои мысли:

— Теперь, верные мои соратники, у нас наберется более тысячи казаков — без трех сотен Грозы Ивановича. Если он вздумает волочиться на юг, то бросит свои пятнадцать стругов, так как Мурашкин их пушками побьет вместе с людьми. А нам они сгодятся, если кто из ватаг и полонников не захотят примкнуть к Кольцо или Барабоше. В другом случае будем строить новые струги. Коней-то Грозе Ивановичу дадим, — его доля пятьдесят голов, — но ему этого мало. А у Кольцо лишних коней не осталось — так что пойдет Гроза Иванович пеше.

Все слушали атамана, сохраняя серьезность и невозмутимость лиц, и только Мещеряк и хитроглазый Савва с трудом сдерживали смех, заметив, как ерзал по лавке широкогрудый Гроза.

А Ермак, между тем, продолжал:

— Сегодня кони нам очень надобны. Брязге и Галкину даю по пятьдесят штук, чтобы денно и нощно обеспечили разъезды десятников со своими людьми. Куда и как — это Мещеряк знает, а Черкасу возглавлять сотню. Остальных коней используем для походов к черемисе и чувашам за хлебом и медом. Наши лазутчики вернулись вчера с вестями из тех мест.

Мещеряк понял, что настало время для доклада, и сказал:

— Луговая черемиса уже прекратила бунт и покорилась силе. Стрельцы надзирают за нею. Идти туда надо с хитростью, взяв вожей, и иметь в достатке пороха и свинца, чтобы при случае вести бой. А горная черемиса с чувашами попрятались в дебрях и воюют с яростью. Там трудно без умения пройти на конях по скалам.

— Я пройду, — заверил Яков Михайлов.

— А я на луга пойду, — неожиданно для всех высказался Гроза. — Чем на зимовье от тоски маяться, так лучше повоевать и мечом помахать. По всему телу уже какая-то нуда нудит. На чем только хлеб тащить?

— На санях и в сумах переметных, — ответил Ермак. — Как зима мосты наведет, так и в путь-дорогу.

— Годится… Тогда дайте мне сотню коней, а Якову для гор и пяти десятков хватит.

— Годится, — поддакнул Мещеряк и подмигнул Ермаку.

— Одно мне неясно, а я хочу знать — где следующую зиму зимовать мыслите? — ворчливо спросил Гроза, будто его окончательное решение зависело только от этого.

Ермак понимал чувства, которые рвали сердце этого вояки неукротимой силы. Он никогда не пойдет в зависимость к Кольцо, Барабоше или к любому другому атаману, которых считал ниже себя. Он, так или иначе, может пойти только под власть атамана, старшинство которого всеми признано. А ходить в одиночку — уже резона нет и небезопасно.

— Зимовать будем на реке Сылве… — ответил Ермак и выжидательно впился взглядом в лицо Ивана Грозы.

— Сылва… Сылва… Что-то не слыхал о такой реке.

— Это река, что впадает в Чусовую, в ста поприщах от устья при Каме.

— Угу… Понял.

— Я-то, Гроза Иванович, шибко на тебя рассчитываю по походу. Люб ты мне, и помощь твоя нужна. Будешь моим сверстником, а я прав твоих не трону. Давай по рукам!

— Ну, давай, — согласился Гроза и улыбнулся почти по-детски. — Только разъясни для моего любопытства — чем то место знаменито?

— Всего я и сам не знаю, но место там более лешее, чем тут, как высказал Барабоша. От него далеко воеводы и досаждать нам не будут. Зато близко солевары и купцы Строгановы, в вотчине которых мое детство безрадостное прошло. Эти купцы ныне не только соль варят, но и хлеб сеют с вывозом его на Астрахань в тысячах пудов. Еще они пушки льют, пищали делают и зелье для них. Мы у купцов много чего можем позаимствовать. Побьем татар и воистые племена, которые им разоренья чинят, так неужто они не поделятся с нами, чем богаты? А не захотят давать, то и сами возьмем. А о добыче у татар и подвластных им племен я уже на совете известил. В той Пермской земле есть только один порубежный острог с воеводою, но от Чусовой он за триста поприщ стоит в Чердыни. Это все, что мне известно, а остальное увидим…

— Ну, добре… А что взять для мены с черемисою?

— Бери седла конские и уздечки, украшенные серебром, холсты расцвеченные, ковры для подарка какому-нибудь князьку, а еще мешок с алтынами. Подбери наших чувашей, освобожденных из полона, чтобы были вожами и толмачами их языка. Кто из них захочет у своих остаться — не препятствуй. Они в благодарность и постараются. Еще о лыжах позаботься: вдруг снега изобильно выпадут. А ты, Савва, выдай каждому казаку двойную норму еды с расчетом дней пути.

— Всем дело нашлось, — сказал Мещеряк, — а у меня только разведка. Могу взять на себя соорудить конюшню и сделать струги.

— Нужное дело, — одобрил Ермак, — забери всех плотников и приступай.

— Моих тоже ставь на дело, — сказал Гроза, — кроме тех, что отберу для похода.

С этого дня жизнь в лагере приняла определенную направленность. Все были вовлечены в подготовку к походам и к дополнительному обустройству зимовья. Бражничество и буянство прекратились благодаря стараниям атаманов и здравому разумению большинства повольников. Люди не так боялись телесных наказаний, как позора быть вселюдно высеченными или посаженными на цепь.

С новыми людьми атаманы вели беседы, формируя новые десятки. На удивление Кольцо, большинство из них пожелало присоединиться к Ермаку. С ними стали работать Мещеряк, Черкас и Савва. Выведав все, что хотели, поверив, что гулебщики не врут, они стали обучать их ратному делу, а Савва взял с них клятву и поднес для целования саблю, смочив ее кровью из собственного пореза на руке. После этого он окропил каждого водой, принесенной из родника, и благословил крестным знамением.

Теперь по всем направлениям вдоль берегов и по тропам скакали конные разъезды Ермака. Он доверял только своим казакам, которых хорошо знал, и не допускал чужих к обереговой службе, опасаясь предательства.

Дни становились все короче и короче, а ночи длиннее. Часто тягучие вечера Ермак проводил в кругу своих помощников-друзей и любимцев — Брязги и Черкаса. В такие часы или обсуждались текущие дела, или велись рассказы и воспоминания о былых летах.

Едва повольники успели обустроиться, как покрепчавший мороз дохнул на речные струи и в одну ночь преобразил Самару в ледяную извилистую ленту. А на следующий день повалил густой снег, накрыв дикие просторы пушистым покрывалом, превратив землянки в высокие сугробы, из которых курился сизый дымок. Косматые лиственницы и ели стояли как завороженные, поникнув от навалившейся на ветви тяжести, и словно вслушивались в безмолвие пустыни.

Ранним бодрящим утром по всей цепочке городка повылазили из жилищ многие дружинники и ватажники и, радуясь новизне, по-ребячески бросались снежками, гонялись друг за другом, устраивали борьбу, а некоторые испытывали собственноручно изготовленные лыжи. Богдан Брязга и Черкас Александров выскочили в одних подштанниках, босиком, и запрыгали как зайцы, захватывая горстями рыхлый снег и растирая им мускулистые, пышущие здоровьем тела. Их гортанные восклицания и повизгивания пробудили монаха Савву, который почивал под соседним сугробом. Исказив лицо гримасой в ответ на утробные звуки извне, он высунул из двери голову, обрамленную взлохмаченной растительностью, и выкрикнул с укором:

— Побойтесь Бога, окаянные! Рань-то какая!

— Вылазь, Савва, из своей берлоги, — позвал, хохоча, Брязга и кинул снежок, который угодил монаху в бороду. — Кто рано встает — тому Бог дает! Или ты забыл об этом?

— Бог мне дал — да ты отобрал, — рассердился Савва. — Отогнали вы поросячьими визгами божественное сновидение.

— Извиняй, Саввушка. Не подумалось мне, что тебе баба может присниться, — съязвил Брязга.

— Богохульник! Не буду впредь для тебя каши варить, — пригрозил монах и обратился к Черкасу: — Иванушка, ты ведь старшой. Обуздай этого молокососа. Мне-то во сне сама Пречистая Богоматерь руку протянула, чтобы я лобызнул. А я не успел… Сон-то был вещий.

Брязга сделал серьезную мину и поставил условие:

— Если желаешь, Саввушка, чтобы более не тревожили тебя в рань — позови нас в гости, да расскажи сказку об атамане.

Монах пригладил волосы вокруг плешинки и, задрав вверх бороду, снисходительно вымолвил:

— Добре, супостат. Как смеркнется — можете пожаловать.

— Гей! — возликовал Брязга. — Ты уж, святой отец, к случаю такому беспокойство прояви, чтобы питие изобильно было к наслаждению нашему.

В эту минуту из своей избы вышел Ермак — и ликование Брязги вмиг угасло. Атаман повел могучими плечами под накинутым на них камзолом и бесстрастно пообещал:

— Чую, сынок, что сидеть тебе на цепи три дня.

— Не посадишь, — возразил Брязга.

— Это почему?

— А ты сам запрет по бражничеству снял с условиями. Мы с Черкасом в баньке так намоемся, что блестеть будем от чистоты. После того по новому приказу можно и медку попить, и вина басурманского.

Ермак добродушно улыбнулся.

— Если только согласно приказу, то можно, но в меру. Пейте, но честь не теряйте.

— Честь товарищества — прежде всего, — уверил Брязга и спросил с нескрываемым любопытством: — Неужто, Ермак Тимофеевич, ты решился бы пятидесятника оковать, доблестного в битвах?

— Решусь, если в пример для других потребуется.

— Грозен ты… — в раздумье произнес Брязга. — Но я согласен с тобой. Без порядка — и дружине гибель.

Возвратясь в землянку, Брязга обтерся сухой холстиной и развалился на лавке, а Черкас подсел к столу и достал с полки ларец, в котором хранил чернила, перья и бумагу. Брязга, не знающий грамоты, сгорал от зависти и любопытства, когда видел друга, занятого писанием.

— О чем писать задумал? — спросил он небрежно, хотя был озадачен поспешностью товарища.

— О тебе, Богдан, — загадочно улыбнувшись, ответил Черкас.

— Ой ли! — удивился Брязга. — Чем же я прославился, чтобы обо мне писать? Саблей давно не махал, головы басурманам не сек.

— Зато языком добре махал, Савву в растерянность ввел. Да и с Ермаком у тебя знатный разговор вышел.

Брязга обиделся, вскочил с лавки и стал одеваться. При этом он ворчал:

— Всем балагурство, шуткование мое по нраву, а тебе не угодил. Писарь зловредный!

— Мне тоже твое шуткование по сердцу, — возразил Черкас.

— Тогда зачем бумагу портишь?

— А для памяти.

Продолжая сердиться, уходя, Брязга буркнул:

— Пиши, иуда, коли делать нечего. А я баню истоплю.

Черкас невозмутимо воспринял упреки своего друга и заскрипел пером, выводя тщательно каждую букву. Спешить ему было некуда. С наступлением холодов не только у него, но и у большинства жителей городка появилось больше свободного времени, которое можно было использовать во благо своим личным интересам.

Казаки умели пользоваться передышкой, которую давала им зима, освобождая от тягот и забот кочевой жизни. В тепле землянок оттаивали их сердца и пробуждались склонности к любимым занятиям. Одни выстругивали лыжи и весла, плели корзины из лозы и бересты, другие вырезали из дерева и наростов миски, блюда, корытца для рыбы, чашки для соли, черпаки и ложки, курительные трубки, плетеные тарелки и шкатулки из корней. Некоторые умельцы украшали ручки ложек и ковшей фигурками зверей или птиц, вырезали лосиные головы или волчью пасть.

Для этих изделий и посуды устраивали поставцы — столбы, вкопанные в земляной пол, уставленные со всех сторон полками. Люди стремились обустроить свое жилище таким образом, чтобы оно напоминало их прежнюю оседлую жизнь. Узкие, но длинные столы, которых в каждой избе было не менее двух, удивляли опрятностью полотняных или шелковых скатертей. Вместо лавок стояли добротные широкие скамьи, прикрепленные накрепко к стенам, на которых и сидели, и спали. На них были наброшены постели из войлока и овечьих шкур. Как правило, на стене, противоположной входу, вешали образа, а к потолку перед ними крепили висячий ночник. Второй ночник размещали либо на верхней полке поставца, либо также подвешивали в центре избы. Внутри помещения, даже в солнечный день, царил полумрак, поскольку для сохранения тепла делали всего одно небольшое оконце, обтянутое рыбьим пузырем. Пол застилали рогожею, а у входа укладывали плетенку из прутьев для чистки обуви. С наружной стороны двери приколачивали деревянный крест, чтобы оберечь вход от нечистой силы.

Веря в колдунов и ведьм, сглаз, чары и порчу, большинство казаков все же гнушалось обращаться к чародейству за помощью от несчастий, считая их гневом Божьим, и прибегали к молитвам и иконам. Однако власть суеверий находила пути защиты, превращая языческих идолов в символы святых христианского мира. Многие, чтобы не отворачивалась удача, имели при себе различные талисманы.

Самыми главными чудотворными талисманами для всех повольников были полковые знамена, которые своей святостью обуздывали страх и воспламеняли дух храбрости.

Войско Ермака имело несколько знамен, но самым любимым и почитаемым было знамя головного отряда, которое в любом сражении было впереди и увлекало за собою людей. Здесь же, на зимовье, в праздники его поднимали на высокую лесину, вкопанную рядом с избой атамана, и там, развеваясь на ветру, оно радовало сердца.

На его синем полотнище, обрамленном кумачовой полосой с золотым шитьем и розетками цветов по углам, были изображены две фигуры из белой холстины, расцвеченные чернилами. Слева — лошадь с длинным и острым рогом на лбу. Это инрог, олицетворяющий Белого Бога — символ света и чистоты. Справа — лев, стоящий на задних лапах грудью к рогу, символизирующий Черного Бога, властелина тьмы, дьявола, врага.

Знамя отряда Ивана Грозы также было синим. На нем во все полотно был разрисован Святовид — Добрый Бог, имеющий четыре головы и две груди. В одной руке он держал рог с вином, а в другой лук. Это древнее изображение являлось прародителем христианского святого Витта.

Картина на знамени Матвея Мещеряка отличалась простотой и в какой-то мере соответствовала его характеру непоседы. На нем запечатлен был Немиза — повелитель ветра.

Бывало так, что вдоль всего городка развевались десятки знамен. В этот же день первого снежного заноса из сугробов торчали только голые шесты.

Когда наступили сумерки, Брязга и Черкас постучали в двери землянки монаха и смиренно ожидали приглашения. Обычай вежливости не позволял им самовольно войти и застать врасплох хозяина. Савва не заставил их долго ждать.

— Входите, дорогие гости, входите! — донеслось до них из глубины помещения.

Молодые люди протиснулись в узкий проем, пошаркали подошвами по плетенке, очищая обувь от снега, и, не сходя с места, трижды перекрестились на образа, одарив монаха низкими поклонами, что привело его в умиление.

— Храни вас Бог, — сказал Савва, ответив поклоном. — Возрадовали вы меня, старика, ублажили уважением обычая и верою. Вы хотя и разбойники, но христиане. Не поддавайтесь же соблазнам бесовским, разрушающим веру, ибо она служит тому, чтобы выводить из тьмы.

От такой торжественной встречи и напутствия Черкас и Брязга застыли в недоумении. Нет ли подвоха в его речах? Но вид у Саввы был доброжелательный, взгляд ласковый, словно утром ничего не произошло. Однако последние слова монаха вызвали у Брязги подозрение. Не слишком ли он красноречив и нет ли тут намека ему, Богдану, что он пребывает во тьме? Ой, хитрит старик, врет, что забыл утренние неприятности. Не врут ведь одни только собаки… Все же, подавив в себе желание вступить в спор, Брязга подтолкнул в спину оцепеневшего Черкаса, но тот, сделав несколько шагов, остановился на полпути — там, где пол был устлан овечьими шкурами.

— Сбрасывайте обувку и кафтаны, — посоветовал Савва, — а то упреете.

Гости с охотою разделись и, почувствовав раскованность, уселись за стол.

В печке весело потрескивали маслянистые поленья, нагоняя жар. Из-под пола в углу Савва достал два кувшина, с медом и вином. Выпили по чарке, следом по второй и по третьей. Теперь блаженство испытывали не только босые ноги, упирающиеся в шерстяной покров, но и разомлевшие души. Наступила пора слушать сказку.

Глава 5

Сказка монаха Саввы

— Начну я свой сказ с самого далека — с того, что от родителя когда-то узнал, а потом уже сам изведал. Скажу без утайки, что были у меня беседы с атаманом о его житие и откуда родом он, но держал я это в молчании до сей поры. Теперь я стар, может быть, помру случаем, а вы память сохраните и когда-то другим расскажете. Благослови, Господь, Ермака Тимофеевича за сочувствие к немощи моей, за то, что к делу полезному пристроил, когда силы в руке не стало, чтобы саблю держать. Вы, молодцы, когда в дружину попали — я уже более десяти лет с атаманом по Волге и Дону гулял. Но не думайте, как, бывает, сказывают, что он из донских казаков выходец. Он, как есть, с этих краев. А вот другой атаман Ермак Петров — тот с Дона. Но не о нем сегодня речь. Начал с одного — а вон куда свернул! А обещал-то с самого далека вести сказ. Слушайте…

Давным-давно это было. Тогда и казаков таких не было, как теперь. Это татары сперва бездомовных бродяг казаками прозвали. А когда удальцы из них в ватаги сошлись и войну с грабежами повели, тогда стали выбирать себе атаманов и есаулов. Мы, русские, потом все прозвища от татар переняли. Да и как не перенять, если беглые с Руси в их ватаги вступали. Однако вначале на окраины мало бежало людей — больше по лесам пряталось да по Оке ходило на ладьях. Они и поместья боярские жгли, и купцов грабили — тем и жили. Награбленное добро меняли на хлеб, а в лесу и реке промышляли зверя и рыбу. Только пришло время, когда бояре против них большую силу собрали, стали ловить их и вешать без суда. Тогда-то и стали все удалые головы убегать к Дону да на низ Волги. Там только войною и кормились. Пашню пахать, хлеб сеять, скотину выхаживать кочевники не давали. Налетят, обшарпают, пожгут да еще в Азов угонят людей на продажу туркам.

В те времена на Руси бездомовных тоже казаками стали кликать. Они по найму от одного хозяина к другому бегали, из одного села в другое. Гулящие нетяглые люди могли заниматься мирными промыслами, шатаясь с места на место, а тягловые и бобыли, которые за выти и дворы налоги в казну государеву вносили, должны были тянуть это ярмо и с места не сходить. А кто уходил от ярма, того старались выловить, наказать плетьми и вернуть к тяглу. Только удавалось это редко. Бежали люди от скудости, от неурожаев, холеры и язвы, от боярской жестокости. Одним из таких был суздалец посадский, Афонасей Григорьев, сын Аленин. Приметный мужик: широк в плечах, красив лицом, черная борода, кудряв, глаз острый и силищи богатырской.

— Ты в точности нашего Ермака Тимофеевича разрисовал, — сказал Брязга.

— То его дед был, а Ермак весь в него уродился. Но ты не мешай сказу… Этот Афонасей бежал от скудости во Володимир. Искать его не бросились, так как у бояр в тот месяц большое волнение возникло — великий князь Василий Иоаннович Российскую державу принял. Каждый думал о том, чтобы под опалу не попасть от новой власти и имение не потерять. А Афонасей тем временем извозом занялся. Вначале он возил купеческие клади в Москву, Вологду, Кострому, Ярославль и в Нижний Новгород, пока в дороге, в муромском лесу, на него не напали разбойники из беглых людей. Он их разбросал, как котят, по траве-мураве, но другие из засады скопом его обступили и приставили к спине и груди пищали семипядные. Подивились разбойники его мужеству и силе — и не стали убивать, а предложили в шайку войти и атаманом стать, так как не было у них подходящего человека в предводители. Но к тому времени Афонасей девицу себе приглядел из посадских и собирался жениться. Поэтому не принял он их предложения шайку возглавить, но и не отказался вспоможение оказывать, и сказал им:

— Братцы, я от ярма беглый, как и многие из вас, бояр и купцов не жалую, а извозом купеческой клади занимаюсь, чтобы семьею обзавестись, хочу сыновей иметь и растить их. При моем занятии могу и вам большую пользу делать — брать по пути ваше добро и на хлеб его менять, а тот хлеб вам возить, а об остальном вы и сами позаботитесь.

На том и порешили они. Афонасей исправно свое обещание исполнял и большую выгоду от того промысла имел. Разбойники не скупились его одаривать. Бывало, привезет им хлебушка, круп да толокна да заночует у них. А то и день-два поживет в их стане, на медведя сходит. Он этих медведей без пули — голыми руками брал, ножом орудуя. От его силы и ловкости разбойники в восторг приходили. А Афонасей, между тем, женился и двух сыновей народил, Родиона да Тимофея. И все бы ничего, и семья жила в достатке, но случилась беда. Заночевал он как-то у разбойников, как обычно, а тут облава боярская. Одни убитыми полегли, другие разбежались, а Афонасей все кулачищами размахивает да тумаки раздает. Воевода видит дело такое и приказ отдает, чтобы живым его взяли. Потом, мол, в нагляд другим повесим его на видном месте, и пусть висит там неделю-две. Навалились на него стражники, оглоушили, повязали и увезли в тюрьму. А там на цепь посадили. Отсидит, мол, ночь, а поутру и казнь состоится. Ночью-то вспомнил он жену да сыновей, жалко ему их стало, как подумал о будущем их сиротстве — осерчал и порвал цепи железные, вырвал ограды и убежал. А убежав, забрал жену с детишками и подался в Юрьевец Повольский. Там-то Родион да Тимофей выросли во здравии и благополучии, жили в сытости, пока не похоронили мать, а потом отца.

Остались братья одни, без родительского покровительства, приняв от отца в наследство ярмо и налоги. Поначалу они разными промыслами на жизнь зарабатывали: то извозом, то наймом по поместьям, то в артельке какой. Но тут случился неурожай да голод, и болезни косить людей стали. Наступила скудость великая. Окрест многие дворы опустели. Ремесленные и крестьяне оставляли отечество свое и бежали искать воли или льгот на новых землях.

Стали Родион да Тимофей думу думать — как им-то быть? Согнули тяготы их плечи молодецкие, оскудели запасы нажитые — ненароком и помереть можно от голода. И решили они в путь-дорогу отправиться, счастье искать. Натурой они были не воистые, без соблазна воли удалецкой, чтобы на Дон податься и войною жить. А потому запрягли коней в колымаги, нагрузили их скарбом и направили стопы свои в обратную сторону, к морю холодному, к рекам северным, куда ни одному ворогу, ни одному татарину пути нет.

Где только не побывали братья. До верху Руси добрались, где Двина Северная со многими речками течет, и там в Борке присохли, но ненадолго. Потом в Тотемских вотчинах промышляли и прослышали случаем о купцах вычегодских. Те купцы на Вычегде соль варили, пашни пахивали, деревнями обстроились — и с ласкою принимали охочих людей, способных к ремеслу, и крестьян. Соблазнились братья слухами такими и не думая-не гадая поехали туда, где светила сытая оседлость.

Долго ли, быстро ли ехали Родион да Тимофей по дорогам накатанным и бездорожью, но в один из дней ясных подкатили на колымагах к крыльцу хором господских.

Вышел к ним сам глава дома купеческого Аника Строганов. Оглядел он коней ухоженных, молодцов опрятных, удивился и спрашивает:

— Откуда же вы такие пожаловали?

А братья-то перед тем, как к крыльцу завернуть, коней в реке помыли, гривы и хвосты им расчесали, да и сами помылись, штаны и рубахи рваные выбросили, а из узелков достали одежду справную. Вот в таком виде и предстали перед купцом, и на вопрос его отвечают:

— Из Юрьевца Повольского мы, господин хороший. Прослыхали, что люди тебе работящие нужны, и приехали.

Снова подивился купец, что такую даль одолели, а ущербу не видно, и говорит им:

— Догадываюсь, что молодцы вы бравые, а на деле как — поживем и узнаем. Беру вас в холопьи свои на долгие лета. Если надежды мои оправдаете, дам землицу, чтобы растили хлеб да овес, разрешу лес рубить и избу ставить одну на двоих. Но условие есть — подберете жен себе из других дворов и детишек растить будете, к труду приучая. А я на три года от поборов вас избавлю. Величать же вас буду Повольскими.

Обрадовались братья кабале такой и дали согласие семьями обзавестись. Начали они избу рубить и землю пахать, по сторонам посматривая и невест приглядывая украдом. У нас-то на Руси как повелось: хочешь жениться — сватайся, а глаза не пяль и не проси, чтобы невесту тебе показали, — не положено до венца вблизи разглядывать. Бывало, покажут издалека одним боком, а с другого — глаз косой. Поэтому неосмотрительным подсовывали в жены и кривых, и косых. Но братьев трудно было обманом наказать: без спешки они, издали глядючи, красивых да дородных приметили и сведения о них тайком собрали, а потом уже и сватов заслали. Получилось так, как замыслили — взяли жен пригожих, не хворых и старательных. За три года они пятерых сыновей народили: у Родиона — Дмитрий да Лука, а у Тимофея — Гаврило, Фрол да Василей… Этот меньшой Василей и стал нашим Ермаком Тимофеевичем. Только у меня сомнение есть, что это его крещеное имя, скорее мирское, чтобы уберечь от сглазу.

— Раз сомнение есть — значит, ты знаешь еще какое-то имя? — спросил, встрепенувшись, Брязга.

— Не знаю, не ведаю, — развел руками Савва. — Может быть, по отцу Тимофеем прозван, или Ермаком — не знаю. Такая тайна если и открывается, то при отпевании умершего, когда он всю свою жизнь на одном месте прожил и там в церковной книге его имя записано. А иначе — как узнать? Однако, чем говорить, навостри уши… Мысли мои спутал… Слушайте далее…

Как уже сказано, добавилось в доме пятеро едоков, а тут и срок льготы истек от поборов. Стали Родион да Тимофей подумывать — с какого края-боку к купцу Строганову подойти, чтобы дополнительный надел землицы попросить, пока скудость не явилась. Но побаиваются, что он осерчать может. Уж больно горазд был купец наказания раздавать, в этом у него главная щедрость была. А тут еще и страху всем добавил злодеянием своим. Родная дочь ослушалась его в чем-то — так он ее в реке утопил. Как же соваться под руку с просьбой? А у купца тогда свои планы созрели, и судьба братьев уже была уготована, о чем они не знали.

Купец-то Строганов в Пермской земле, на реке Чусовой, торговый дом основал, хотя это только одно название такое. На самом деле целый город соорудил и крепостною стеною его обложил, плотбище открыл и стал струги в тридцать весел делать, чтобы с бухарцами и персами, и другими ордабазарцами торговать. На такую затею много всякого люда требовалось.

В городище том кто только не жил-служил: и люди торговые, и стража, и слуги, и кузнецы да плотники, грузчики да конюхи, гребцы да кормщики и другие умельцы. И всех их кормить нужно, возить им за тридевять земель хлеб да крупы и прочую снедь. А кругом лежали земли непаханные, ничейные и пустые, черные да урожайные. Почему бы на них хлеб не растить? Вот и надумали купцы, Аника и сыновья его, крестьян туда переселить из деревень вотчины своей на реке Вычегде. Стали делать отбор, но так, чтобы и хозяйствам крестьянским не было ущерба, и замыслы свои исполнить. От соседа брали соседа, от отца — сына, от брата — брата. Когда очередь дошла до Родиона да Тимофея, то выбор пал на Тимофея, так как у него жена вдруг померла перед тем за неделю, а за детишками бабка приглядывала. Так или иначе, а ему следовало давать надел из-за тесноты и чтобы большую семью прокормить.

Распрощались братья в слезах — и отправился Тимофей в путь дальний по весне с другими семьями в одном караване. У него две телеги со скарбом, корова да бычок, веревками прицепленные, в клетях птица — куры да гуси. Старшие сыновья на тюках сидели и баловали, а бабка с меньшим Василем на руках ворчала, приструнивая их. Так и ехали. Благо, что северные пути, в отличие от южных, были уже не единожды хожены, дороги накатаны на Чердынь да Соль Камскую, от которой до реки Чусовой и рукой подать — верст двести. Потому недели через три все благополучно на место прибыли, поставили там шалаши и начали землю пахать, так как для сева срок подошел. А когда с землею управились, то стали избы рубить. Так и обжились за лето. Их городок высоким тыном обнесли, по углам башни поставили и стражу на них посадили.

Время шло — и дети росли крепкими да здоровыми от сытости. Старшие стали отцу помогать по хозяйству, а Василей, сверстниками верховодя, военные игрища устраивал. Все его слушались, почитая ловкость и силенку не по годам, да и умом он отличался, и речами складными. Ватага за ним куда угодно шла, через тын перемахивая, поскольку запрет был выпускать ребятишек за ворота. Они в лес убегут, копья да сабли деревянные поделают и сражение устраивают. В ватаге все ловкачами и отчаянными были — хилых и опасливых Василей прогонял. Так развлекался он, пока ему двенадцать годков не исполнилось, а как повзрослел — новый интерес возник. Срубил он в лесу дерево, смастерил себе лодочку-калданку и стал по реке ходить, ручьи да протоки разведывать, птицу и зверя высматривать. Если на реке какой затор встретит, то выйдет на берег, забросит калданку на плечо, перейдет куда надо — и снова поплывет. Так он многое о местах окрестных узнал, о чем другие и не догадывались.

Однажды на реке среди утесов каменных Василей пещеру нашел, а в той пещере — разбойников. Смотрит он на них и видит, что будто бы много лиц знакомых, и спрашивает:

— Кто вы такие, дядьки? Вроде видел вас где-то, а не припомню.

— А ты припомни, подумав, — отвечают они, — мы-то тебя сразу признали: ты Тимофеев сын.

Догадался Василей, кто такие эти разбойники — беглые от Строгановых, холопы из Чусовского городка.

— Так и есть, — говорят дядьки, — убежали мы от жестокости купцов да приказчиков, после плетей и ямы тюремной, чтобы за себя и семьи наши порушенные мстить. Строгановы на Камне рудным промыслом занимаются — так мы их барки с чугуном переворачиваем цепью, перегородив Чусовую, золотоносцев подкарауливаем на тропах да купцов басурманских, которые сухопутьем с полуденных стран идут, и отбираем у них ношу драгоценную. Полнится наша казна серебром, чашами да кубками золотыми, каменьями драгоценными. Как разбогатеем, чтобы не изнемогать от нужды, так заберем свои семьи и уйдем в города Руси, а пока живем в лишении, питаемся тем, что рыбу ловим да зверя бьем, скучаем за хлебушком да ячменем, ибо взять его негде.

Взялся Василей помогать им. Обошел дворы опальные, узнал, каково в них живется, кто уже съехал, а кто остался, рассказал о нужде беглецов и своем им обещании. Все обездоленные один вопрос задавали, все хотели знать — где их родимые обитают? Но Василей тайну не открывал: вдруг проговорится кто или выдаст под пыткой. Некоторым тогда уже досталось испытать и плетей, и колодок, и прижигание огнем. Многих из тех семей на самую трудную работу поставили, мужиков — на рудник соляной, а женщин — конюшни чистить. Поэтому Василей им отвечал:

— Чем спрашивать о недозволенном, соберите круп да толокна, а я отвезу.

Так и повелось после этого. Ночью, темною да ненастною, перетаскивал он через тын куль пуда на три, взваливал его на крепкие плечи и шел лесом к упрятанной калданке. Потом до самого утра и полдня греб без роздыха веслом к пещере. Два года были разбойники под его опекою, но постепенно пещера пустела. Одни, дав знак семьям через Василея, разошлись в разные места, другие ушли ладьями на Волгу и там примкнули к гулящим казакам. Но он продолжал туда наведываться, тайник свой проверял и кое-что в него докладывал. Разбойники ему сабельку и пищаль подарили, а он зелье и свинец привозил, сухари да толокно в бочечках, словом, делал запас на особый случай. Умен был малец…

Прошло четыре года. Много ли это, мало ли — сами рассудите: было человеку четырнадцать лет, а стало восемнадцать. Есть разница? Есть! И еще какая! Василь таким вышел, что любо посмотреть. Всякий сын с завистью глазел на него, а многие девки мечтали завлечь и оженить на себе. Однако он не обращал на них внимания, у него другая забота была — по речкам плавать. Он уже не только на Чусовой и Сылве каждую извилинку и проточку знал, но и по Каме да Белой прошелся, и по Волге до этих мест, где мы теперь зимуем.

— Погоди, Савва. Выходит, что не случайно атаман привел нас сюда? — спросил Брязга. — И место это он заранее знал?

— Припомнил верно. А какая задумка у него — пока не знаю. Такой городище, как мы построили, многие лета мог бы казакам послужить. Об этом поговорим, но в другой раз…

Василь-то не только по речкам плавал, но и отцу да братьям помогал в трудной работе, пашню пахал и купеческие ладьи грузил, которые в Астрахань и к Агарянам товары возили. На одной такой погрузке и приметил его живоглот Аника Строганов, подивившись, как он с легкостью двойную ношу на плечи взбрасывал. Интерес у купца возник, стал он мужиков расспрашивать: чей, мол, сын и каким еще умением известен. Те и поведали ему, что из Повольских он и не найти другого, кто бы знал лучше пути речные. Вот так, случаем, стал Василей кормщиком.

Совпало это событие в те дни с другим: невесту себе Василь выбрал, и тоже — случаем. Та девица по соседству росла, неприметная была по малости лет, а как выросла, так красавицей стала, Аленой звали. Василь ранее и не смотрел в ее сторону, мимо проходил не глядючи. А тут как-то из лесу колоду на плече нес да на нее и наткнулся. Алена эта резвая была, не в пример другим девицам, через тын умела перескакивать, чтобы цветочков да ягодок пособирать или погулять без родительского надзора. Во время такой ее прогулки и увидал Алену Василь, глянул в упор и обомлел. Стоит перед ним красавица, словно царица небесная, бровь черная, глаз голубой и веселый, коса толщиной с руку, уста медовые. Василь-то и обронил колоду на ногу. Потом хромал до вечера.

С того дня стали они встречи назначать в лесу. Но утехам любовным не предавались, а только бродили тропами, взявшись за руки, ходили к озеру и ручьям, где Василей острогой рыбу ловил, или на его калданке плавали по Чусовой. Так, гуляючи, сохраняя честность, сговорились они в Покров под венец стать. А Строганов, меж тем, товар подготовил — мягкую рухлядь для бухарцев — и призвал Василя в плавание. Распрощался Василь с сердешною своею голубицей и отправился в путь дальний на ладье в двадцать весел и под парусом. Не догадывался он тогда, что этот первый его поход кормщиком у Строганова будет и последним, что Господь уготовил ему другие пути-дороги.

А случилась вот какая беда… В ту пору всеми крестьянскими делами молодой приказчик заправлял, любимец купца. Строганов только наездами на Чусовой бывал, а приказчик в его отсутствие чувствовал себя полновластным господином и учинял деревенским людям всякие обиды и измывательства. Не было с его стороны справедливости к крестьянам, в страхе любил всех держать. За малую провинность плетью сек, а кто слово против него скажет, того в яму сажал. От его тиранства многие мужики бросали свои дворы и уходили в разбойники да казаки. Но хуже всего было то, что девок он портил, силою их забирая, жил в разврате и блуде. Пользуясь отлучкой Василя, решил он Аленою завладеть. Сперва хитростью хотел в соблазн ввести, уговаривал в прислуги господские пойти, обещал в шелка и бархат одеть, нитку с камешками на ее шейку надел и ласковые слова говорил. Она же в ответ ту нитку разорвала и бросила ему под ноги. Тогда, зная, что она в лес украдом ходит, подкараулил ее в дебрях и взял силою. Поначалу она как бы умом тронулась, ходила будто блаженная по дворам и говорила, что дьявол объявился и нужно в погреба прятаться. Но скоро к рассудку вернулась и задумала месть. Как-то ночью пробралась к дому приказчика, подперла дверь колом, подбросила соломы по углам и подпалила огнем. Только неудача вышла. Стражники успели пожар затушить, а Аленку в яму посадили. А потом и в яме ее не стало. А куда делась — никто не знал. Разговоры были, будто приказчик переправил ее на Вычегду под суд Строганова. Еще слух прошел, что приказано страже повязать Василя, как только он прибудет из плавания, чтобы месть предупредить. Дошел тот слух и до братьев Повольских и отца Василя. Стали они совет держать, и говорит Тимофей среднему сыну Фролу:

— Бери-ка, сынок, лодочку легкую да быструю и плыви вниз по реке. Расскажи Василю все как есть, а что делать — он сам решит. Нельзя позволить, чтобы он в капкан угодил.

Три дня плыл Фрол по течению без натуги, а на четвертый и вынесло его на струг с товаром заморским, которым Василь управлял. Пошептались братья, потемнел Василь лицом, хотя и так не бел, и говорит гребцам да страже:

— Прислал Строганов за мною гонца, гребите без меня осторожно, не торопясь, чтобы мель не поймать, а я поспешу на срочное и важное дело.

Взялся Василь за весла, да так загреб, что на другой день к ночи прибыли братья на Чусовую. Спрятали они лодочку в стороне да в кустах и пробрались через тын незамеченными. Двух стражников, что у приказчикова дома караулили, повязали веревками, рты набили травой, а самого супостата вынули из пуховой постели, скрутили ремнями и сунули в мешок. Помаялись с тем мешком маленько, когда через тын перетаскивали, но дело свершили и благополучно притащили на высокий яр. Освободили там его калган, чтобы дознание учинить, а у него от страха заикание, и из мешка дерьмом несет. В таком чувстве признался он, хорек вонючий, что девицу испортил, а после того как она на поджоге была поймана, то по приказу Строганова отправил ее с обозом в Соль Вычегодскую. Но не дошел обоз до места. Уже в первый день попал он под конницу татар казанских, и одному Богу известно — где теперь Алена, если только жива осталась.

Приговорил Василь окаянного губителя к смерти. Тот и плакал, и каялся, и милосердия просил, но прощения ему не было. Нельзя, други, скажу я вам, оставлять в живых злохитростных душегубов. Отпусти такую вошь поганую, так она постарается опять тебя укусить. Потому насыпали братья злодею песку за пазуху, в мешок песочку добавили, вокруг шеи его веревочкой обвязали — и сбросили в реку.

Свершив суд, Василь да Фрол к родному дому прокрались, разбудили брата Гаврилу, отца и рассказали о содеянном. Тимофей, отец-то их, в большое волнение пришел, и сказал:

— Бегите, сынки, пока ночь на дворе, бегите все до единого, а не то сидеть вам в яме многие лета или в цепях на соляных варницах рабствовать. А я с бабкою ничего не знаю, ничего не ведаю и за вас не в ответе. Так и говорить буду. Жалко мне хозяйство нажитое бросать. Время пройдет, вода утечет, все забудется — тогда вы и вернетесь.

Подчинились сынки воле отца. Фрол да Гаврила взяли лодочку, которая в кустах была припрятана, Василь — калданку свою, и уплыли они по Чусовой к пещере. Тут-то и пригодились припасы хлебные, которые Василь натаскал. Показал он братьям саблю и пищаль, камешки и изделия драгоценные, чем ввел их в изумление.

И сказал старший брат Гаврила:

— С таким богатством в любом месте на Руси можно свое крестьянское или ремесленное дело иметь и в сытости жить. Давайте так и сделаем, а потом отца с бабкою заберем. А то и теперь уговорим отца, пока на его голову беда не свалилась.

И сказал средний брат Фрол:

— Я в согласии с тобою, Гаврила. Но первое слово за Василем. Он хоть и меньшой, а умом опередил нас. Мы спины горбатили только, а он и головою работал. Как он скажет — так тому и быть.

И сказал Василь:

— Вижу, братья, что тяга у вас к хозяйству, а не к войне. Отдаю вам богатство на устройство жизни, но сперва помогите мне собрать ватагу из удальцов, которые хотят от ярма купеческого избавиться и с обидчиками рассчитаться.

И порешили братья освободить людей, цепями окованных, купленных в тюрьмах и наказанных вотчинных холопьев, которые на соляных варницах рабствовали. Не стали они откладывать дело правое на время, когда приказчика в мешке найдут и стражу усилят, и в ту же ночь отплыли к промыслу. Там они изловчились, повязали охранников, забрали оружие их, отобрали охочих в ватагу тридцать человек, захватили ладьи, которые у берега стояли, и ушли к пещере. Осталось теперь отца из городка вытащить. Но вышло хуже, чем думалось. Ладья-то с товаром пришла, а кормщика на ней нет, и о бунте на варнице стало известно, и братья Василя пропали. А главное — не могут приказчика найти. Вот голова стражи и смекнул — что к чему. Тимофея сразу в тюрьму засадил, а вдоль всего тына пищальников выставил, чтобы нападение отбить, если состоится. На другой день и Аника Строганов прибыл, но не по зову, а в расчете товар встретить. Ох и осерчал он, когда узнал о всех событиях. Сразу послал сотню ратных людей искать беглых бунтовщиков и братьев Повольских, а другим приказал реку проверить нырянием и крюками с лодок. Когда нашли утопленного, стали пытать Тимофея. Но он стоял на своем: ничего не знаю, не ведаю, не в ответе. Ну и засекли его до смерти. А бабка от волнения померла.

Наполнилися ярости братья к злочестивому Анике и поклялись учинить ему великий ущерб. У ватаги было уже два струга, захваченных на варнице, так они еще и третий прибрали к рукам, который с товаром пришел, и ушли на них по Каме на реку Белую. На той реченьке хитростной, Василем изведанной, они стан в крутизнах поставили, звериные ловушки устроили на тропах и всех подходах, ратною наукою занялись и стали делать вылазки на Каму, поджидая купеческие ладьи. Они то с Чусовой шли, то на Чусовую из стран басурманских, но ни одна так и не прошла мимо. Весь товар ватага забирала, а людей, которые остались живы, отпускали. Василь запрет установил на убийства, если нужды в том не было. В защите разрешено было, а так — нет. Он сам-то более кулаками зашибал в беспамятство, кто сопротивление оказывал ему и товарищам; подставит саблю свою под удар саблей, а другою рукой как шибанет по голове, так супротивнику час требуется, чтобы в себя прийти. Да ловко, быстро одного за другим валил, словно люди в жерновец попали. По этой способности Василя товарищи прозвали его Токмаком. Стал он — атаман Токмак.

В ватаге людей заметно прибавлялось. Многие гребцы с захваченных стругов просились в товарищи, и потому к зиме была собрана дружина в шестьдесят душ. Но на следующее лето случилось предательство: двое казаков сбежали на Чусовую и выдали стан. Строганов тут же сотню служилых послал на пяти стругах и дал наказ пробраться осторожливо и ночью перебить разбойников. Так бы и случилось, если бы не осмотрительность атамана. Обычно Василь караулы выставлял на подходах, а после побега казаков послал дальнюю разведку по Каме. Она-то и известила загодя о рати с Чусовой. Василь не испугался: ему это было только в руку. Он и так случая ждал, чтобы на Волгу уйти и дружину собрать добрую, а тут сам Строганов одаривает его враз пятью стругами. Вот и разыграл атаман шутку. Казаки-то резво освободили стан, стащили все на берег в сторонку, в место укрытое, а сами в кустах затаились. А в теснине, по пути к стану, засаду из десяти пищальников оставили. Им Василь приказ дал — расстрелять из укрытия предателей, которые должны быть вожами у рати, а в других людей без нужды не палить, сделать дело и быстро уйти. А отряд тем временем струги захватит и засадников дождется. Те же, кто с войною приплыл, пусть в наказание пешими домой добираются.

Как было задумано, так все и сделалось, еще и с прибытком. В стругах-то припасы хлебные были и зелье для пищалей, и свинец. Чем не удача? В них и свое все загрузили и на связку взяли к своим ладьям. Так и отплыли, возрадуясь. Ветер в помощь паруса раздул. Чайки, провожаючи, хохотали. Вот так-то, други. Бить умеет всякий, а управлять — Богом избранные. Настоящим атаманом родиться нужно…

Плыли казаки по Волге и, красотами любуясь, удивлялись миру необъятному и спрашивали себя — отчего стороны света бывают такими разными? Глянешь на восход — дикие утесы и дубравы, рощи да леса темные, голову повернешь — луга необозримые. А на лугах, между Волгою и горами, чертоги и хижины, в крутизнах и ущельях — селения чувашские. Кроме чувашей всякий народ жил тогда, как и теперь живет, по безбожному Казанскому ханству. Это и мордва, и вотяки, и лашкирцы, и черемисы. И все неверные. Все против русского человека настроенные, которому не было места там, кроме рабов. А брали невольников в набегах на Русь. Только казаки и могли им препятствия чинить, а Москва и царь были далеко.

Недолго плыли казаки по Волге в безмятежности, уже на третий день увидели татарскую конницу на лугах — и тут же затаились в кустах на острове. Время шло к ночи, и потому татары, осмотрев берег, разбили стан, шатры поставили, костры зажгли, мясо над огнем подвесили, чтобы коптилось и жарилось, а пленников кнутами согнали в кучу и положили на песок. Взял Василь в ум, что то русские люди в беде маются, и надумал освободить их, хотя татар раза в три было более, чем в отряде. Риск немалым, но не быть удачи человеку, который думает только о себе…

Преблагой Бог не простил окаянных и помог атаману.

Разделил Василь отряд на четыре ватаги. Двум из них наказал ударить по стану с разных сторон, одной ватаге — угнать коней в луга, чтобы нехристи не могли ускакать, а другой — освободить пленников и посадить их в струги. Сговорились на том и дождались ночи. Ночью-то трудно врагу разобраться на чьей стороне сила. А сила всегда у того, кто не дремлет или за кем правда стоит. Ох и посекли той ночью басурман! Недобитые корчились как рыбы на берегу. Казаки что успели, то с собою прихватили из оружия. Драка-то была короткая, половина татар в живых осталась. Они, как в себя пришли, биться стали яростно. Но казаки в струги попрыгали и ушли. Дело-то было сделано, а зазря терять людей не было в правилах атамана.

С этого дня наступило трудное лето для казаков. Куда они ни сунутся — везде на казанских или ногайских татар натыкаются. Война шла чуть ли не каждым день, и многие погибали в битвах. Но отряд рос, силу набирал. Скоро в дружине собралось две сотни удальцов. Малые ватаги прослышали про удачливого атамана Токмака и с охотою шли под его руку. В то время по Дикому Полю, между Волгою и Доном, много гулящих людей появилось с Руси, и все они большие обиды от татар имели и склонны были к объединению. Думали только о том, как бы силою стать против басурман. А возвращаться под ярмо никто не хотел. Тут была свобода, вольница. Обходились без домов, спали на травушке, глядя в небо, обсыпанное каменьями драгоценными, в стужу у костров грелись, в зиму на островах и в дебрях прятались — и от такой жизни душевную крепость обретали. А царь наш, Иван Васильевич, душою был слаб. Он два раза ходил на Казань — и все впустую. Да и как же иначе, если походы затевались поздней осенью. Войско в снегах вязло, а пушки в Волге тонули. Всякий раз царь слезами обливался и приказывал отступать. А татары, возрадуясь, еще большей наглости набирались, ходили в московские волости и грабили деревни. Одна только и была заслуга воевод царских — что на реке Свияге, в тридцати верстах от Казани, укрепленный город поставили для устрашения местных народов. Но проку большого не стало. В городе том от нечистоты мор напал на людей, мерзкие беспорядки возникли, мужи бороды сбривали и входили в грех с юношами. Тьфу, бесы!

Был тогда у царя советник Адашев, умный малый, из простых людей вышел. Он-то и решился правду навести — избавить Русь от нечестивых извергов. Собрал он воевод честных, радеющих за землю родную, и послал их на Казань не к зиме, как бывало, а в июне. Войско собрали большое и пушек взяли с собою сто пятьдесят, а воевать-то мало кто мог, кроме пушкарей. Сами посудите — главною силою считалась рать и стрельцы. А кто они такие? Что за воины? Ратники — это посошники, боярские холопья. Им сподручнее мотыгой орудовать, чем саблю в руке держать. А стрельцов набирали из свободных людей, давали им рубль на строительство дома, назначали годовое жалование в один рубль, и они целованием креста давали клятву о служении в государевом войске до конца своей жизни. Когда шли на Казань, стрельцы еще новичками были, и было их всего две тысячи душ. Столько же стрельцов охраняли царя, и прозывались они государевым полком. По-настоящему биться могли только бояре, дети боярские и дворяне, но их сходилось тысяч десять. Такому войску, други мои, не взять бы Казани, если бы не казаки. Казаки с радостью пошли на вспоможение царю, дабы на века избавиться от злохитростного душегубства кочевников. Они и подкопы рыли вместе с посошниками, и туры двигали к стенам, и первыми в проломы лезли. Нет на Руси более искусных воинов, чем казаки! Вся их жизнь в войне проходит. Как же не научиться воевать с умом и мужеством удалецким? А видели, как царская рать воюет? И смех, и грех! Окружат ратники врага большим скопом, осыпят его тучей стрел, оглушат барабанами и дикими криками — и назад отступят, в кусты попрячутся, — думают, дураки, что перепугали до смерти. А татары конницу на них — те и ноги вверх или бегут в ужасе. Казаки же после выстрелов бросаются в рукопашный бой и бьются до победы. Вот и судите сами — кто настоящие витязи Руси…

Во взятии Казани и дружина атамана Токмака участвовала. Ему тогда столько же годков было, как теперь тебе, Богдан. Не успела дружина к городу подойти, как в сражение попала с черемисою. С ними князь Шуйский бился, окруженный со всех сторон. У него отряд малый, а тех, как мурашей, туча из леса вылетела. Видя изнеможение князя, бросился атаман с товарищами на нечестивых и мигом разбросал их по лугу, а Шуйского из круга вывел. Благодарствуя за спасение от погибели, тот князь честный на Василя свою кольчужку надел. В ней-то он и по сей день ходит, сами видели.

Подоспел Василь к Казани в самый раз. Там уже подкопы успели сделать для взрывания стен, бочки с зельем туда закатывали и ждали государя, чтобы стал в голове войска. Но царь выказывал презрение к телесным усилиям. Мне о том сказывал опальный дьяк, с которым странствовать приходилось по монастырям. Он все своими глазами видел. Царь-то, когда шла подготовка к штурму крепости, два раза подъезжал к стенам на коне. Татары, увидев его, снимали на высоте штаны, показывали голые зады и кричали:

— Смотри, царь! Вот так ты возьмешь Казань!

От их колдовства буря налетела, шатры сдула, ладьи с продовольствием перевернула. Ох и напугался государь, послал в Москву за чудотворным крестом. Как только тот крест привезли, так и погода сразу наладилась. Но теперь не хотел царь Иван к стенам выезжать, а бояре наседали на него, так как это нужно было для поднятия духа войска. Осада уже шла, а он все откладывал свое выступление. То он говорил, что ему нужно приложиться к чудотворному образу Сергия, то выпить святой воды и съесть просфоры, то получить от своего духовника благословение и испросить отпущение грехов. Когда же битва уже свершилась, он сел в седло, а бояре, схватив коня за узду, силком потащили его в город.

А в городе творилось всякое бесстыдное безобразие. Татары набросали на площадь злата и серебра — и все посошные люди, оставив битву, стали набивать свои карманы и тут же умирать от лучных выстрелов. Если бы не казаки, то неизвестно, чем бы все кончилось. Наш атаман с товарищами и с другими казаками первым ворвался в крепость и, без соблазна к богатству под ногами, бился до последнего часа. А после победы дружина Токмака не стала дожидаться торжества и ушла на стругах. Был-то уже октябрь, зима на подходе, и нужно было не пировать, а поспевать к месту зимовья. В такую пору не было более важного дела для казаков.

Поначалу всяко приходилось зимовать — в шалашах да шатрах. Выбирали места на островах, ближе к морю, к южному теплу. Татары не могли достать казаков на воде: они всегда на конях воевали, а казаки, когда надумают, побьются с ними на берегу, нанесут им урон и с добычею уходят на стругах. Однако пока у татар Астрахань не отобрали, на Волге особую осторожность приходилось соблюдать, особенно зимою. Из-за этого казаки перетаскивали струги волоком на Дон и зимовали на речке Хопер. Там они построили городок, многие семьями обзавелись и даже землю пахивали и хлеб сеяли. Места те были глухие — ни татарам, ни царю неведомые. Так что казаки в спокойствии и благости могли жить. А весною отплывали на военный промысел. Свою добычу они в Азов везли, торговали с крымцами и османцами, три пушечки медные купили случаем. А вот пищалей и селитры там не было. Это только на Руси добывать приходилось. Царь Иван Васильевич запрет ввел на продажу оружия иноземным странам, а сами они в таком ремесле слабость имели. Когда же государь стал Астрахань прибирать к рукам, наш атаман и своих товарищей туда привел. В той войне Василь много пищалей взял в запас, желая собрать большое войско и каждого казака пищальником сделать.

После взятия Астрахани на Волге стало вольготнее казакам, легче воевать с Ногайской Ордою, да и крымцев прогонять с Дикого поля, которые гуляли там на конях, ловили малые ватаги и продавали пленников в рабство туркам. Для крымцев это главная добыча была, чтобы богатеть. Больше всех этим шакалам причинял неудобства наш атаман. Любил он понуждать их на рукопашный бой, будто бы для своего развлечения. Кровушка молодецкая играла — покою не давала, силушку выплеснуть требовала. Ох и ловок он был в схватке, махая искрометной сабелькой. Там, где по ворогу пройдется, за ним остается проход, прорва. Татары о нем и говорили: прорва, а не человек!

А по-ихнему прорва — это ермак. Вот и прозвали его Ермаком. По той же причине и донской казак Петров стал Ермаком. Может быть, еще были Ермаки, которые лихо рубились, но нам они не встречались…

Татары тогда очень досадовать стали, что теряют власть над полем, и начали засылать послов к нашему государю. Жаловались нечестивые, будто бы казаки хотят поссорить Орду с Русью, что оные самовольно занимают земли по Дону и грозятся Азову, что казаки волжские всякое вспоможение им оказывают и чинят разорения. Ну, а царь-батюшка, как всегда, отрекся от нас, обозвал «беглыми ворами» и дал совет послам — ловить и вешать удальцов. Мало того, поставил царь на всех переправах по Волге и на волоке караулы, а казачьему атаману Филимонову, который за жалованье продался царю, наказал других казаков с Волги на Дон не пускать.

Со временем казаки собрали круг и казнили этого атамана, хотя и считался он героем по взятию Астрахани.

Когда перегородили для нас все пути-дороги, тогда-то мы и на Яик перебрались, оставив убежища на Хопре и Медведице. А на Яике засеку сделали. Земли те далекие, пустынные, и убежать всегда можно в море Хвалынское.

В ту пору Ермаку двадцать семь годков минуло, как и государю Грозному, а от взятия Казани уже пять лет прошло. Молод был атаман, всего на два года старше тебя, Иван, а мудростью обладал такою, что любой царский воевода мог позавидовать. Привел-то он на Яик дружину в пятьсот душ, уподобленную воинскому полку. Разделен он был на сотни с сотниками, пятидесятниками и десятниками, как и ныне, с есаулами и трубачами. Большинство повольников не одно лето гуляло с Ермаком в поле и привыкло порядок блюсти, не обжиралось и не опивалось, принимало все строгости атамана, от коих одна польза была. Тех же гулебщиков, которых принимали в дружину, Ермак наущал, что не потерпит бражничества, буйства и укрытия добычи. А еще говорил им, что слава казачья не только в ратном удальстве и храбрости, но и в добродетели. Без нее, мол, сердце — что тупая сабля, а братство лишено единого духа. Кому не шли впрок эти мудрые слова, тех атаман изгонял. Не позволял он зазря обижать человека, удерживал кровушку проливать без нужды.

Погодя, когда к нам всякие ватаги прибежали и объявились лиходеи, которые не жаловали законы товарищества, бражничали без удержу, смутой занимались и свары затевали, то шибко осерчал на них Ермак. Собрал он атаманов и говорит:

— Расскажу я вам, браты, сказку одну, а вы послушайте да подумайте. По малолетству повезло мне сдружиться со стаею волчьей. Я их не трогал, и они меня терпели. Волки, родством связанные, всегда уважение к человеку проявляют и ходят в стороне от него. Попади к ним грудник человеческий, так волчица вскормит его молоком. Нападают на людей только те волки, которые в шайку собрались, когда их изгнала стая за нарушения ее законов. Видел я, как охоту ведут волки, как заботливы и уважительны к собратьям своим. Место у них одно определено, где пропитание добывать. Гонят там жертву с умом и голосом знаки друг другу подают. Одни сзади и с боков бегут, а другие впереди в засаде таятся. Когда они свалят зверя, то не бросаются враз рвать его на куски, а дожидаются — пока все не сойдутся. Но и тут не забывают волчицу и волчат, несут им долю. А главное — совсем рядом с местом охоты любая живность могла без страха потомство выращивать. Туда заходить запрет был, который волки себе установили. Разумеете, други, что даже у зверя законы есть и добродетель. Неужели мы, люди, дурнее? Не пора ли положить конец буйствам и сваре, а неуемных отправить гулять с шакалами? Не поймать нам удачу без ума. Умный казак крепче дубового тына, а у дурака голова сама под саблю просится. Нам бы теперь не беса радовать, а думу думать: где добычу искать, как хлебушек собрать в общий котел, как зиму осилить голодную. Идите и подумайте…

На другой день сошлись опять атаманы и говорят Ермаку:

— Крепко подумали мы сами над словами твоими и с повольниками беседы провели. Все признали правду твою, все наслышаны, что не одною силою, но и умом берешь ты верх над басурманами — а потому порешили избрать тебя головою над нами. Бери власть и командуй, а мы будем следовать твоим приказам во благо товариществу.

С того часа по-иному дела пошли, всем Ермак дорогу нашел. Одних отправил к Бузану-острову, на протоку Ахтубу, чтобы по Волге купеческие ладьи ловить, других — две тысячи казаков — послал ногайские улусы устрашать, коней у них отбирать, на которых они ездят Русь грабить, главный их город Сарайчик захватить и добычу там богатую взять, освободив пленников и рабов, а сам, отобрав струги большие, способные одолевать волну морскую, поплыл в море синее к Матице-острову, мимо которого ходили на кораблях персы.

Как всегда, между Русью и восточными странами шла бойкая торговля. Товары везли и сухопутьем на верблюдах, и морем, а продажу и мену вели на астраханском базаре. Из Бухары, Хивы и Ирана доставляли пряности и диковинные фрукты, шелковые ткани, парчи и ковры, жемчуг и драгоценные камни, золотые и серебряные изделия. А с Руси шли седла и уздечки, меха разные и моржовые клыки, холсты и сукна, кожа и одежда, воск и чистый мед в липовых бочонках. Купцы Строгановы возили еще соль и хлеб. Так что было чем поживиться ребятушкам, шарпая заморских и русских купцов. Одно было досадно — не возили оружие и железо. Не желал государь, о чем я уже сказал, чтобы иные страны, получив его, повернули против Руси. Оттого-то с тех времен и по сей день нехристи орудуют только луками со стрелами. Одни турки имеют пушечки огнестрельные и пищали, но и они отказывают в них Орде. Поэтому повольники могли себя обеспечить огневым стрельбищем, участвуя в войне или отбирая оружие у стражи русских купцов. В этом всегда усердствовал наш атаман, наделив каждого казака двумя пищалями.

Собрав за лето добычу на море и на Волге, казаки, переодеваясь в купцов, входили по реке Кутум в Астрахань, к базару, платили пошлину в государеву казну и без препятствий вели торг и мену.

Скоро дошли до нас слухи, что казаки с Дона и черкасы вместе с царскими воеводами побили крымцев, ходили морем на них и много русских полонян освободили. Они погромили турок, сожгли крепость Очаков, воевали крепость Ислам-Кармен, заняли Черкасы и Канев. Но царь отказался принять эти города под свое покровительство, отозвал ратных людей и стал звать казаков на войну с Ливонией.

Если бы государь думал с полного ума, он бы добил крымцев и турок, чтобы снять угрозу с Руси и избавить народ от бед.

Как только ратные люди ушли, крымцы и азовцы стали громить станицы, убивали всех детей и немощных, а здоровых мужиков и девок продавали в рабство. Вольных же атаманов, попавших в их руки, предавали страшным пыткам и казням: живьем сдирали кожу, закапывали в землю и сажали на кол.

Очень гневался Ермак на государя и говорил: «Недобитые враги еще покажут свою месть не только всему Дону, но и всей Руси. Пора бы разуметь станичникам, что малыми ватагами не отстоять волюшку, что следует сбегаться в большое войско и вести свою войну за родимую землю, не надеясь на царя-иуду».

Сбылись слова велеречивого атамана. Вскоре Капудан-паша двинулся из Азова по Дону к Переволоке, желая вернуть Астрахань и захватить Волгу. Поплыли по реке каторги, а в них две с половиною тысяч гребцов полонян. Там и греки, и венгры, и албанцы с молдаванами, и казаки рязанские, мещерские да волжские. А по суше шло султанское войско из семнадцати тысяч всадников и сорока тысяч крымских татар. Как против такой силищи устоять? Убежали казаки с Дона, оставив там пустыню для врага.

В то лето на Яике собралось казаков семь тысяч. Стали атаманы совет держать. Предложили горячие головы Ермаку Тимофеевичу, старейшине своему, покинуть края излюбленные и говорят: «Стань в голове войска и уведи нас с Волги да Яика, где Орда Ногайская сговорилась с султаном турским извести казаков до единого. Давай позовем еще донских казаков и пойдем скопом воевать Персию. Тут избежим погибели, а там, быть может, отечество найдем».

Выслушал Ермак атаманов, подивился и отвечает: «Когда приходит беда, то раскрывает глаза, а вас слепцами сделала. Как может дерево без корней жить? Как среди чужого языка, отделенные от Руси морем широким, мы сможем войско сберечь? Не будет там вольницы, а найдем един конец без славы. Другая думка у меня есть — чинить всякие неудобства султану. Пока стоит лето — будем палить огнем степи, чтобы басурманские кони прокорму не имели, будем на его пути уводить людей из деревень и угонять скотину, засыпем все колодцы песком, а ночами темными станем наносить удары скоротечные. Или мы, братцы, разучились бердышами и саблями урон наносить? Или пищали наши ржа съела? Не жить казакам без Волги, без Астрахани, и отдавать их нельзя. Кому смерть на бою не написана — того не убьют, а в животе Бог волен. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Постараемся до зимы, а тогда и побегут басурманы от холода да голода».

Как говорил Ермак, так и вышло. В сентябре Капудан-паша стал строить лагерь осадный на Волге против Астрахани, а янычары взбунтовались с отказом зимовать. А на Царицыне острове у Переволоки объявился воевода — князь Петр Серебряный с ратью и донскими казаками, которые покинули свои станицы. Тогда турки, простояв десять дней, сожгли свой лагерь и бежали к Азову. Многие из них полегли в поле от голода и без воды.

Но эта беда, пережитая от недомыслия государя, была только началом бед. Хан Давлет-Гирей, собрав войско в сорок тысяч и призвав к себе отряды из Большой и Малой ногайских Орд, напал на Москву и пожег ее всю, взорвав пороховые погреба под башнями Кремля. Наш царь Ивашка испугался и убежал в леса северные, а оттуда написал хану, что готов поступиться Астраханью в обмен на союз с Русью. Но, благодарение Богу, супостат отказал в союзе. Он уверовал, что сможет без всяких условий прибрать и Астрахань, и Казань, и Москву, — и выдал загодя своим купцам грамоту с льготою торговли по всей Волге.

Как только наступило тяжкое время, государь перестал чинить неудобства казакам, снял все караулы по Волге и зазывал гулебщиков себе в помощь за жалованье. Часть волжских атаманов польстилась на обещания царя, но Ермак, как всегда, не захотел идти в услужение злохитростному и лживому тирану. Пользуясь случаем снискать милость царя, купцы Строгановы наняли за счет своей казны тысячу казаков и отправили их на Оку для защиты Москвы. Те же атаманы, что остались с Ермаком, продолжали войну с ногаями, наказывая их за вылазки на Русь, и при случае отбирали товары у купцов и послов. Помню, как мы напали на английские корабли близ Астрахани небольшим отрядом, в сто пятьдесят душ. Сначала стрельба шла с обеих сторон, а когда баграми зацепились и в их ладьи попрыгали, то тут враз казаки взяли верх. Хотя и потеряли мы четырнадцать человек убитыми и тридцать ранеными, но англичане, ради спасения своих жизней, отдали нам все корабли, все товары — сукна разноцветные, посуду оловянную и другое добро.

Царь гневался, что мы многие грабежи и убытки чинили его казне, и посылал малые отряды, чтобы нас унять. Но мы их прогоняли. Теперь же, когда бунтует черемиса, государь решил разделаться разом с нею и с нами. Потому и сидим мы теперь в этом курене…

Закончив столь длинное повествование, Савва сжал ладонями голову и сказал:

— Устал я, братцы. Где моя былая сила? Эх…

Учтиво поблагодарив старика, пообещав проявлять о нем заботу, Черкас и Брязга удалились. Они долго не могли уснуть, припоминая события из сказки.

В это время Ермак провожал в дальний и опасный путь конные отряды Якова Михайлова и Грозы Ивановича.

Глава 6

Строгановы

7085 год от сотворения мира.

Февраль 1577 г.

С сентября, первого месяца 85-го года, на именитое купеческое семейство Строгановых стали обрушиваться непредвиденные бедствия.

Сначала во время сна умер шестидесятилетний Григорий Аникиевич, который никогда не болел, был полон энергии и строил многие планы на будущее, надеясь дожить, как и его отец Аника, до восьмидесяти годов. Поэтому смерть его явилась для всех полной неожиданностью и ввергла в глубокое уныние шестнадцатилетнего сына Никиту. Этот юноша, в отличие от отца, был слаб не только телом, но и духом, пребывая в постоянной меланхолии. Его не интересовала ни торговля, ни ратные дела, а тем более управление огромной вотчиной, растянувшейся на 146 верст по реке Каме, от крепости Кергедон, стоящей на Орловском волоке и названной слободою Орел, до устья реки Чусовой.

Через пять месяцев, в феврале этого же года, слег в постель с тяжелым недугом Яков Аникиевич, брат Григория. Ни семейный доктор, ни привезенные заморские врачи не могли толком определить суть болезни, беспомощно разводили руками, предполагая внутреннее гниение, и говорили, что все в руках только Бога. Семен Аникиевич, самый младший из братьев, пятидесятилетний сухопарый старик с козлиной бородкой, неотступно хлопотал у постели больного. Он поил его настоями и отварами трав, в которых знал толк, но никаких улучшений не мог добиться. Яков умирал медленно, с болями в груди и животе.

Его сын Максим, тридцатилетний здоровяк, который уже поднаторел в делах отца, взвалил на себя все заботы по управлению, и лишь в особых случаях спрашивал совета у больного.

Яков лежал на пуховой постели в хоромах Чусовского городка, который из бывшего небольшого острожка превратился за последние десять лет в настоящую крепость, то есть с того времени, как государь Иван Васильевич пожаловал ему земли от устья Чусовой вниз по Каме на двадцать верст до Ласвинского бора. Городок отстоял от устья на сто верст — и это было не случайно. Верховья Чусовой и ее притока Сылвы были заселены племенами, добывающими охотой драгоценные меха. Там же склоны каменного хребта были богаты железной рудой, свинцом и серебром.

Чувствуя, что жить ему осталось недолго, Яков собрал у своей постели Максима, Никиту и Семена Аникиевича.

— Я умираю и хочу напоследок завещать вам свои думы, — сказал он, медленно подбирая слова. — Говорить мне тяжко, и поэтому не перебивайте и слушайте…

Он помолчал, собираясь с мыслями и силами, и продолжал:

— Когда умер отец Аникий, мы, братья, потеряли былую связь семьи, обретя свободу и радуясь ей. По этой причине сундуки у каждого из нас не пополнялись, а скудели. Суров и жесток был отец, но он пекся, чтобы все мы плыли по одному руслу, к одной цели. Но мы утратили благостные традиции…

Взяв с прикроватного столика ковш и отхлебнув водицы, Яков поморщился от внутренней боли и заговорил о старине:

— От отца Аникия были мы наслышаны о наших дедах и прадедах. Роду мы знатного, татарского, но все двести лет, со времени, как избрали отечеством ростовские земли Руси, покинув Золотую Орду и перейдя под руку Дмитрия Ивановича Донского, нас не зовут иначе, как мужиками. От этой обиды ни один правитель не пожелал нас защитить, хотя мы и заслужили титулов. Когда прародителю нашему, мурзе Спиридону, ордынский хан сострогал мясо с костей и замучил до смерти — за что и прозвали нас Строгановыми, — то мог бы князь Донской возблагодарить сына Спиридонова, но он не сделал этого. Потом, когда Лука, внук Спиридона и дед нашего отца, откупил из казанского плена великого князя Руси Василия Темного, то и тот его ничем не пожаловал, а его сын великий князь Иоанн Васильевич и вовсе забыл об услужении купеческой казной. В то время дед Лука был в Новгороде и вел торговлю с иноземными странами, а великий князь, за непокорность новгородцев, опутал цепями городскую знать и купцов, собираясь лишить их жизни. Тогда-то Лука от страха смерти и казни убежал со всем домом в Великий Устюг, а оттуда уже отец Аники и ушел на реку Вычегду, где в двадцать четвертом году стал соль варить. На этой соли и выросло богатство.

— Отец, — прервал его Максим, — ты слаб и устал. Может быть, после еще поговорим?

— Нет… Вдруг завтра уже ничего не смогу сказать… Помолчи, сынок. Твой дед, а мой отец, не только соль варил на Вычегде, а занимался еще обширной торговлей, основывая фактории на Кольском береге, на Северной Двине, на Волге и в Печорском крае. Тогда-то он понял, какую выгоду может дать мягкая рухлядь: соболь, лисица и другие пушные звери, — и стал присматривать место на Каме. Он не стал испрашивать царского позволения, а тайно вступил в переговоры с Казанским ханством, которое имело большой интерес к купцам. Так появилась торговая контора здесь, на Чусовой. Когда же Казань пала, отец послал к царю Григория, чтобы просить пустынные земли на Каме.

А я с прошением был в Москве спустя десять лет, за два лета до смерти батюшки. Недолго Господь ссудил мне хозяйствовать на своей вотчине… Государю оказались на руку наши прошения, он способствовал закреплению восточных рубежей, разрешая переселение россиян, чтобы пашни пахивать и хлеб растить, да варить соль, да остроги строить и ратных людей держать, да пушки лить и селитру добывать. Ни один князь да боярин не имеют таких прав на Руси, какие нам даны, какую льготу по освобождению от налогов имеем на двадцать лет. Оградил нас государь и от пермских наместников, чтобы самим судить и казнить вотчинных холопьев. И в опричнину нас взял. Мы в благодарность тоже старались, добывали гагачий пух для постелей его и жен, всякие заморские диковины, собирали ясак с местных племен в его казну, соболя да лисицу, но так и не дождались титулов — остались мужиками. Ныне же наступает тяжелое время: через лето кончается льгота и приедут писцы описывать имущество для налога, татары, вогулы и остяки — данники царя — отказали давать ясак, находясь под запретом и страхом смерти от сибирского салтана Кучума, прибравшего себе и нашу факторию на Тахчее за Каменным Поясом. Как оправдаемся теперь перед государем, когда сами домогались того, что утрачено? Принеси-ка, Максимушка, цареву грамоту и зачитай, а мы еще раз подумаем — как нам быть?

Максим принес грамоту, подписанную государем 30 мая 7083 года, и стал читать:

«Яз царь и Великий князь Иван Васильевич всея Руссии Якова да Григория Оникиевых детей Строганова, по их челобитью, пожаловал: на Тахчее и на Тоболе реке крепости им поделати и снаряд вогняной, и пушкарей, и пищальников, и сторожей от сибирских и от ногайских людей держать, и околь крепостей у железного промысла, и у рыбных ловель и у пашен по обе стороны Тоболы реки и по рекам и по озерам и до вершины дворы ставити, и лес сечи, и пашни пахать и угодья владети…»

От волнения Максим вспотел и смахнул со лба капли пота. Глубоко вздохнув, он собрался продолжить чтение, но Яков прервал его и сказал:

— Ты, сынок, не все читай, а еще то место, где о других реках сказывается.

— Добре, батя, сейчас отыщу, — Максим поводил пальцем по строкам и прочитал:

«… также есми Якова и Григория пожаловал: на Иртыше и на Оби и на иных реках, где пригодитца, для бережения и охочим на опочив крепости делати и сторожей с вогняным нарядом держати. А на сибирского хана Якову и Григорию, забирая охочих людей, и остяков, и вогулич, и югрич и самоедь, с своими наемными казаки и с нарядом своим посылати воевати, и в полон сибирцев имати…»

— Помнишь, брат, — вступил в разговор Семен Аникиевич, — помнишь, как Кучум рать с князем Лыченициным разбил, захватив все пушки и зелье, как не убоялся царского посла, сына боярского Третьяка Чубукова и служилых татар с ним поголовно перебить, как все наши деревни и починки здесь, на Чусовой, ханский воевода Маметкул пожег и людей угнал в полон — помнишь? Нам себя бы защитить… Что, если спросит государь: «О чем вы думали, мужики — головы бараньи?» Чем оправдаемся?

— И я к тому речь веду, — сказал Яков Аникиевич. — Если спросит царь, то скажите… А может, и без спросу опередите его, говоря, что хан Кучум-богатырь, как зовут его татары, призвал к себе конницу Ногайской Орды и пелымского князя Кихека, у которого семь сотен вогульских воинов, что хан имеет какие-то планы против Руси, о чем мы догадываемся, засылая в Сибирь своих лазутчиков. Пошлите царю такой донос и отпишите, что ясак собрать невозможно.

— Мы собрали уже тысячу соболей, пятьдесят лисиц и десять бобров, — известил Максим.

— Об этом умолчите… Утаите от царской казны, — посоветовал Яков. — Мы и так скоро ничего не сможем собрать. Одна надежда, что вы не оставите затею ходить в Обь реку с Северного моря и там торговать с племенами, опередив англичан, которые туда настроены влезть. Но держите это в великой тайне от государя. А о доносе на Кучума хочу еще совет дать. Если царь все же осерчает, то валите все промашки на меня и Григория. Какой спрос с покойников? Под эту опасность от хана — просите разрешения казаков нанимать, чтобы сберечь вотчину от разорения и от татар, и от окрестных племен, которые бунтуют.

— Где их взять, казаков-то? — сказал Семен Аникиевич, выразив сомнение. — Все служилые казаки под государевой рукой в Ливонии воюют, а на вольных, воровских, он запрет наложил. Да и пойдут ли они к нам в услужение?

— Может, и пойдут. А государю необязательно знать — каких вы казаков наймете.

— А вдруг чердынский воевода под подозрение нас подведет? — высказался неожиданно Никита.

— Отрадно слышать от тебя умное слово, — сказал Яков Аникиевич. — Ты всех ближе к нему в своей слободе, да мы роднее. Нужно князя Ивана Михайловича Елецкого не забывать одаривать по праздникам и всякому случаю, чтобы не терять нынешней дружбы. Он и не выдаст. И Пелепелицину, что состоит товарищем при нем, не дозволит доносы писать.

— Дело не только в этом, — вмешался Семен Аникиевич, — доходы наши чуть ли не вдвое сократились, половина варниц стоит без людей после разорения черемисою и вогуличами, неурожай был на зерно. Если ранее мы на Астрахань отправляли восемнадцать тысяч пудов зерна, то ныне только около десяти. Как сможем содержать войско казаков?

— Сможете, если хорошо подумаете, — уже как-то вяло отвечал Яков Аникиевич. Силы оставляли его. — Не каждый день у нас война идет, а казаки народ мастеровой. Среди них и землепашцев много. Вот и поднимите земли пустые, непаханые, которые у нас без дохода на семьдесят верст лежат по Каме. А за кабалу хлебом расплатитесь…

Однако Семен Аникиевич не был удовлетворен. Он стал нервно подергиваться, вскакивать с места, потрясая бородкой и размахивая руками, забыв, что находится у постели умирающего. Он возражал, возвращаясь к сказанному:

— Очень накладно обойдутся нам казаки. Не станут они, придя на защиту вотчины, брать в руки мотыги вместо сабли. Надо просить государя, чтобы повелел Чердыни защитить наши вотчины. А мы подождем лета, пока Брюнель не вернется с Оби с мягкой рухлядью.

— И то дело… Неустанно прокладывайте морской путь на Обь… — тихо произнес Яков Аникиевич, впадая то ли в сон, то ли в забытье.

Все сородичи приумолкли и призадумались. Их мысли невольно обратились к персоне Брюнеля.

Несколько лет назад уроженец Брюсселя, голландец Брюнель прибыл по торговым делам в Холмогоры. В то время англичане сумели уговорить государя Ивана Васильевича на выдачу им грамоты на беспрепятственное плавание по Северному морю и торговлю на российских берегах. Остальным государствам на это был дан запрет. Англичане, увидев незаконного конкурента, не замедлили известить о контрабандной торговле Москву. Брюнель был арестован с обвинением в шпионаже и посажен в тюрьму в Ярославле, где просидел около пяти лет.

Строгановы, часто закупая по тюрьмам пленников для использования их в своих вотчинах в качестве рабочих, заинтересовались знатным мореходом и выкупили его для службы у себя, поручившись за него перед властями. Они долго присматривались к нему, не решаясь посвящать его во все свои дела. Поскольку торговлю с сибирскими племенами, свои экспедиции за Каменный Пояс они держали в тайне, Брюнель не сразу попал в круг посвященных, а только после того, как снискал доверие. Сначала Строгановы взяли его с собою на Обь при поездке туда сухопутьем через страну самоедов, а затем — морем, с плаванием по реке Печоре. Уверовав в Брюнеля, Строгановы поручили ему строительство морских кораблей на верфях в устье Двины и налаживание регулярной торговли по морю. Для строительства корабле!! Брюнель нанял русских плотников, а для присмотра за ними поставил пленных шведов.

В это лето Брюнелю было поручено закупить пушнину на Оби, отвезти ее в Дордрехт и там продать. Барыши ожидались великие.

Первым прервал молчание Семен Аникиевич. Он искоса взглянул на тяжело дышащего брата и сказал, обращаясь к племянникам:

— Торговля на море — наше общее дело. Каждый должен вкладывать деньги и получать долю своей прибыли. Сегодня самый раз поручить Брюнелю нанять искусных лоцманов и моряков для двух новых кораблей. На это потребуется щедрое вознаграждение, дабы соблазнить иноземных спецов покинуть свое отечество и отправиться на Русь в услужение нашему дому.

Ковыряя в носу, Никита сказал:

— Море морем, а у меня сегодня всего девяносто два двора и семь варниц стоит. Трубы соляные и кладези песком засыпаны, некому соль варить и кули таскать, дрова сечь к соляному варению. Давайте пошлем приказчиков в Устюг и Вологду, чтобы наняли казачих работниц и ярыжек. А пленных можно выкупить у горных черемисов, которые бунтуют и наших людей побрали. Они много не запросят, так как кормить накладно до лета, а потом на рынок их везти — не ближний путь и опасливый. Это мне мой управляющий советует, но без вас я решать не стал.

— Резон говоришь. Так и поступим сообща, — одобрил Семен Аникиевич.

— А я согласен с отцом, что казаков нанимать надо, — сказал Максим. — Как по весне льды уйдут, так и отправлю посольство на Волгу. Что касается походов на Обь через море студеное Мангазейское, так я казны не пожалею. Туда бы казаков послать, чтобы потопили аглицкие суда, если сунутся.

Услышав, как больной вскрикнул и застонал во сне или беспамятстве, Максим и Никита понимающе переглянулись и на цыпочках вышли из покоев. Семен Аникиевич взял было сосуд с отваром, но передумал, не желая будить страдальца, и быстрыми шажками вышел вон.

На следующее утро Яков Аникиевич преставился. Его отпевал иерей в господской церквушке. В отличие от хором, где удобство проживания брало верх над роскошью, храм Божий блистал золотыми украшениями, золототкаными пеленами, узорчатыми решетками и мозаикой, церковными чашками и паникадилами тончайшей ювелирной работы. Проститься с покойным прибыл князь, воевода из Чердыни, пермский наместник государя Иван Михайлович Елецкий.

Так как смерть прибрала Якова Аникиевича зимой, то, по русскому обычаю, его не спешили хоронить, отложив погребение на восьмой день. Умерший покоился под закрытой крышкой гроба, а священник осуществлял каждодневно литургию и панихиды. К поминкам Строгановы стали заранее готовиться, составляя списки приглашенных и перечни блюд к поминальным обедам: на третий день, девятый, двенадцатый и сороковой. Все веровали, что в третий день ангел Господень приводит душу на поклонение Богу. С этого дня начинаются путешествия ее с ангелом, который показывает ей блаженство рая и муки ада. В девятый и двенадцатый дни ей дается отдых. Душа, еще сохраняя земные привязанности, слетает в те места, где жила с телом, и посещает его в гробу. А на сороковой день ангел приводит ее снова к Богу и ей назначается место по заслугам.

На восьмой день, перед тем как опустить гроб в могилу, открыли крышку, чтобы родственники могли проститься с Яковом Аникиевичем, а затем допустить к прощанию всех желающих.

Перед погребением священник вложил в руки покойного отпустительную грамоту. Когда захоронение было завершено и на семейном кладбище появилась третья каменная плита, священник поднес образа. Каждый трижды подходил к образам и целовал их, и трижды ел кутью, захватывая ее пальцами из большой чаши.

Князь Елецкий прибыл за два часа до похорон, преодолев по заснеженной пустыне триста верст. Он приехал в роскошных расписных санях-розвальнях, запряженных тройкой вороных скакунов. Спереди и сзади его сопровождало по двадцать пять конных стрельцов. Князя поселили в лучших покоях усадьбы на втором этаже, а стрельцов распределили по домам дворовых людей.

На следующий день состоялся поминальный обед.

Для дворни, служилых и ратных людей раздали десять ведер браги, выкатили две бочки некрепкого смородинного меда и выдали разные соленья, разрешив собираться на поминки только по своим домам или на открытом месте, в стороне от хозяйских строений, дабы избежать пожара от хмельной неосторожности обращения с огнем. Большинство поминальников предпочло последнее, стремясь к объединению, и расположилось на снегу большими группами у ярко вспыхнувших костров.

В гостиной палате, для приглашенных приказчиков и любимцев, было составлено несколько дубовых столов и расставлена оловянная посуда, что считалось роскошью. Сами Строгановы вместе с князем Елецким уселись за отдельный стол из орехового дерева на резных ножках. Все выглядело, как и подобает в богатых домах. Но особенность сервировки господского стола обращала внимание своей необычностью. Князь не однажды бывал и на царских, и на боярских трапезах, но никогда не видел, чтобы перед каждым едоком ставили блюдца и клали ложку с вилкой, да еще все из чистейшего серебра. Обычно все кушанья разносились на больших блюдах и в чашах, из которых ели, как из общего котла, а гости всегда приходили со своими ложками, которые постоянно носили с собою, засунув их за пояс рядом с кинжалом. В то же время, если количество и изысканность блюд, которые подавали на поминальном обеде у Строгановых, и проигрывали в сравнении с царскими трапезами, то, несомненно, значительно превосходили угощения у именитых сановников, князей и бояр, многие из которых не всегда могли позволить себе покупку новой шубы, изнашивая одну и ту же десять, а то и пятнадцать лет, а ели и пили у них из простой деревянной посуды с позолотой по краям, или, в лучшем случае, из оловянной.

Семен Аникиевич, взяв на себя старшинство на поминальном обеде, начал с того, что подозвал служку и громко, чтобы слышали все, распорядился:

— А ну-ка, братец, все на стол мечи, что есть в печи! Любил Яков и попить, и поесть — так и мы не оплошаем в память о нем.

Обслуга из двадцати человек, ожидающая команды, тут же забегала, засуетилась, загружая столы кувшинами, чашами, ендовами, черпаками, кубками и чарками. От разнообразия и обилия хмельного пития у всех захватывало дух. Была тут и романея, закупленная в Архангельске у ганзейских купцов, и венгерское вино, и греческое, и канарское — мальвазия, и вишневая наливка, и мед черемховый и малиновый, и, в довершение всего, установили на полу огромную бочку с пивом, обвешенную черпаками, а рядом с князем водрузили на стол литой бочонок из серебра с четырьмя ручками, наполненный старым медом.

Вслед за напитками последовала ароматная просфора из отборной пшеничной муки, которая несколько поуменьшила восторги гостей, напомнив, что собрались-то все не по случаю праздника, а на поминки. Из жаркого, как было принято, первыми появились румяные лебеди, восседающие на блюдах с головами на изогнутых шеях, за ними последовали гуси под хреном, начиненные гречневой кашей, и неизменные зимние кушанья: запеченные рябчики и тетерева, приправленные молоком, и куропатки на вертелах. К зайцам, так же запеченным целиком, подали репу, нарезанную кружками; баранина плавала в чесночном соусе, чесноком были нашпигованы оленьи, лосиные и медвежьи окорока. Рыбных блюд было немного: копченый балык из осетрины, стерляжья уха и зернистая икра осетра с уксусом. Соленые рыжики, грузди, огурцы и яблоки заполняли с десяток деревянных корытц.

Все, что попадало на столы, поедалось с удивительной поспешностью и прожорливостью. Тосты следовали один за другим с минутными перерывами, служки наполняли кубки до самых краев, как только они пустели, а осушать их, не ставя на стол, следовало одним махом. От такой попойки гости быстро хмелели и впадали в беспамятство, их подхватывали под руки и уводили домой.

Семен Аникиевич, словно коршун, следил цепким взглядом за всем происходящим, то и дело подзывал к себе старшего по обслуге и отдавал краткие распоряжения. Когда, наконец, помещение опустело, Семен Аникиевич удовлетворенно осклабился и сказал:

— Теперь можно без холопьев помянуть Якова, а потом в беседе да неспешной трапезе приятно скоротать время.

В эту минуту хозяева и князь были в полной трезвости, так как сообща следовали задуманной хитрости. В то же время Елецкий не догадывался, что обилие и изысканность питейных напитков и еды, растраченных на приказчиков, это не признак щедрости и душевной широты хозяев, а лукавство, желание поразить воображение именитого гостя. Главное, чтобы нужный человек уверовал в твое могущество, а потом и поплакаться можно ради выгоды.

Трижды помянув Якова, выпив за здравие каждого из присутствующих, Строгановы и князь повели непринужденный разговор. Со стола были убраны объедки и поданы свежие блюда: куропатки и рябчики на вертеле, гусь, запеченный с яблоками, и потроха лебяжьи под медвяным взваром. Одновременно принесли десерт: пироги с творогом и яйцом, вытянутые хворосты, пастилу из яблок, сваренный в сахаре изюм и имбирь, разные взвары из винных ягод с медом, и изготовленные из сахара фигурки лебедей, орлов и теремов.

Обилие сахара и блюд с его использованием особо выставлялось напоказ, подчеркивая зажиточность, так как этот продукт завозился из западных стран и являлся редким лакомством.

Воспользовавшись замечанием Елецкого, что хозяева не одним хлебом-солью богаты, Семен Аникиевич удрученно покачал головой и сказал:

— Было богатство, было — да уплыло. Теперь еле концы сводим. Еле-еле душа в теле, как говорят. Совсем худо стало…

— Что так? — недоверчиво спросил Елецкий.

— А сам посуди-рассуди, Иван Михайлович. Ранее вся прибыль на торговлю шла — мы и горя не знали. Не было такого воровства, как в нынешнее время. Теперь воздаем хвалу Господу, ежели из трех караванов хоть один до места дойдет. Одна отрада, что на Вычегде соль варим, где промыслы никто не разоряет, да на морских путях в Архангельск разбойников нет. А тут, погляди, везде пепелища. Из двадцати семи соляных варниц добрая половина стоит. А на них — ой, сколько капиталу загублено! Нет спокойствия от окрестных племен. Недавно еще один острожек поставили — это уже пятый по вотчине.

— Где же этот острог соорудили? — заинтересовался Елецкий. — Я его на карте у себя помечу.

— А на Сылве. С той стороны остяки повадились наши починки разорять. Вот куда денежки текут. Нам бы рудознатцев да хлебопашцев брать в кабалу, а мы ратных людей ищем, всяких воротников и сторожей. А где их взять теперь, ежели наш государь царь всех мужиков да казаков на Ливонскую войну прибрал?

— Желаючи — можно и найти, — убежденно сказал Елецкий. — Помню, как от вас на Оку тысяча казаков пришла, когда крымские татары на Москву двинулись.

— Так тому уже пять лет сроку, — возразил Семен Аникиевич. — Мы тогда все свои деревни обобрали ради защиты Руссии, а после пришлось по тюрьмам пленных себе скупать, чтобы возместить потерю. С тех времен и начались наши беды…

Прервав беседу, вошел караульный казак и смущенно затоптался у порога.

— Что тебе надобно? — грозно спросил Максим. — Али ты не знал, что тут отца поминаем? Как посмел?

После такого окрика казак не растерялся, а, напротив, выпрямился и произнес с достоинством:

— А вот и посмел, так как гонец с Сылвы прибыл. Там остяки снова объявились, но семьи успели укрыться в остроге. Служилые в ярости и хотят выйти из крепости для боя. Спрашивают — как им поступить?

Семен Аникиевич и Максим переглянулись.

— Что делать будем? — спросил Максим.

— Ума не приложу… Из острога нельзя высовываться, ибо людей потеряем от лучных выстрелов. И так там стража мала. Пусть попугают нечестивцев огненным снарядом, не жалеючи зелья.

— Слыхал, что дядя сказал? — обратился Максим к казаку.

— Как не слыхать? Слыхал… По мне бы — так я на драку пошел проучить саблей, чтобы наперед отвадить.

— Пока от драки воздержимся. О том и передай приказ. А днями я приеду с сотней конников. Тогда и порешим, как наказать воров. Если потребуется, то и до их юрт доберемся и освободим пленников, и жен отберем у них в науку, и выкуп запросим немалый, и жилища их в отместку сожжем. Ступай!

— Хороша ложка к обеду! — сказал казак и удалился.

Семен Аникиевич посмотрел в глаза князю.

— Убедился, Иван Михайлович, что без вранья мои слова? — спросил он. — Сегодня мы живы, а что завтра с нами будет — один Господь Бог знает. Не мог бы ты, князь, как воевода Пермского края, оказать нам помощь ратью из гарнизона, чтобы обидчиков наказать?

Елецкий горестно усмехнулся, скривив губы.

— О какой рати можно речь вести? Так — небольшой отряд. Царь считает, что сибирский хан — данник его, хотя все вовсе и не так, и жалеет казны на порубежную охрану. Оттого у нас и стрельцов мало, и живем бедно. Как тут помогать? Себя бы защитить.

— От кого, князь? Племена-то все тут, на Чусовой да Сылве.

— А про пелымцев забыл? Они в любую минуту под Чердынь могут прийти по наказу Кучума. У них с той стороны хребта свой выход есть, который держат в тайне. Те пелымцы куда пострашнее ваших остяков. Остяки и воевать-то не умеют, а пелымцы искусные воины.

— Худо, худо… Где же нам защиты искать? — запричитал Семен Аникиевич, бросив лукавый взгляд на князя. — Если бы не запрет государя, то можно было бы воровских казаков на службу сманить. Они-то самые лучшие воины. Они, может быть, и постарались бы заслужить тут прощение царя.

Елецкий изучающим взглядом обвел лица Строгановых, улыбнулся и сказал:

— Вы сами за себя в ответе. А я ничего не знаю и знать не желаю.

— Да и откуда знать? — поддакнул Семен Аникиевич. — За триста поприщ-то? Были бы мы ближними соседями, так и за столы чаще садились бы, и все друг о друге знали. А так… Даль-то какая! Небось, Иван Михайлович, пока доехал к нам в санях по морозу, то насквозь прозяб? К слову сказано, наши искусницы шубу соболью пошили. Может, по плечу тебе придется?

Сказав о шубе, Семен Аникиевич поспешил сменить тему разговора.

— Я обещал одну диковину показать… — он сделал загадочное лицо и достал из-под полы небольшой пузырек с прозрачной жидкостью. — Вот она, диковина… Это водка. Говорят, что ее изготавливают аравийские схимники из простой воды с помощью философского камня, а пьют понемногу, даже каплями, как лекарство.

Елецкий взял пузырек, откупорил его и понюхал содержимое.

— А это не брага? — спросил он.

— Попробуй, попробуй! Тогда и скажешь, — поощрил Семен Аникиевич. — Налей себе чарку!

Елецкий налил и выпил мелкими глотками.

— Крепка-а, — сказал он одобрительно, — и не воняет, как брага.

Семен Аникиевич радостно всплеснул руками.

— Вот видишь, видишь — я же говорил, что диковина. Дам тебе, князь, в дорогу такой же пузырек. Ну, а еще и бочонок романеи для преодоления скуки в пути. Когда еще свидимся? А то приезжай просто так, без причины. Отдохнем, попьем, на зверя с пищалями сходим. Не все же одними делами заниматься.

— Князь может ко мне наезжать, — вмешался в разговор Никита, — до меня всего-то сто поприщ. Ты, Иван Михайлович, не смотри, что я мал да вял. Обещаю подрасти скоро. А вял я оттого, что скука. Даже басурманы обходят стороной мою крепость.

— Тьфу! Типун тебе на язык! — возмутился Семен Аникиевич и не удержался, выругался крепким словом, после чего перекрестил рот. — Ты, Никитушка, племянничек, чем беду звать, повели-ка своим оружейникам пищали впрок делать. Авось скоро понадобятся.

— Повелю. Однако я приглашаю князя крепость мою осмотреть и подсказать — где слабина в обороне есть. Потом из пушек попалим по цели. А лебедей жарить и мои повара умеют.

— Тебе, брат, только бы развлечение найти. Пора детские игры бросать и делами заниматься, — упрекнул Максим. — Я, к примеру, хотел бы от князя по очень важному делу совет получить.

— О чем совет? — заинтересовался Елецкий.

— О сибирской стороне. Отписал нам царь Иван Васильевич, чтобы мы там крепости строили, с салтаном Кучумом воевали и сибирцев в полон брали. А какие у нас силы есть для этого? Не попадем ли в опалу от своей немощи?

— У нашего государя можно в опалу попасть и от ладанки на шее, — грустно заметил Елецкий. — Как мочь одолеть целое государство без великого войска? На это и царь Иван Васильевич не рассчитывает. Кучум ему писал как-то: если хочешь, мол, то подружимся, а если воевать надумаешь, то повоюемся. Если царь всея Руси не может с ним управиться, то какое волшебство вам поможет?

— Пожалуй, нет такого волшебства, — согласился Максим. — Будем думать, как свои деревни и починки уберечь. О том и отец советовал… А какие слухи из Москвы идут?

— Слухи самые дурные. В январе на осаде Ревеля погиб старший полководец, князь Иван Васильевич Шереметьев. Теперь государь грамоту разослал во все концы Руссии, собирает войско несметное, хочет сам на Ливонию пойти.

— Ой-ой-ой, — схватился за голову Семен Аникиевич. — Это значит, что беда и нас не обойдет. Опять ущерб казне.

— Да-да, — подтвердил князь, — готовься сундуки открывать.

Пробеседовав таким образом еще несколько часов, изрядно захмелев и отяжелев, хозяева и гость разбрелись с помощью слуг по своим спальням. Засыпая, Семен Аникиевич умильно бормотал: «Так-так, князюшка… Теперь ты весь наш, светлейший… Не продашь… Не выдашь… Ох-хо-хо…»

На следующее утро дворовые высыпали за ворота провожать гостей. Благодарные стрельцы обнимались с мужиками, успев за ночь подружиться, и неуклюже залезали на коней, находясь еще во власти остатков хмеля.

Погода обещала быть благоприятной для возвращающихся в порубежную крепость Чердынь. Безоблачное небо отдавало нежной бирюзой, низкое солнце слепило глаза и рассыпалось мерцающими звездочками по снежной безбрежности. Черным пунктиром по белизне выстроились всадники. А в центре, в розвальнях, сидел Иван Михайлович Елецкий, развалясь в новой собольей шубе, с бочонком романеи под ногами.

Глава 7

Куда сердце зовет

7086 год от сотворения мира.

Весна 1578 г.

Зима не показалась длинной, так как атаманы не давали повольникам заскучать от безделья. Только всплески крепких морозов и бесноватых метелей временно загоняли людей в землянки. В остальное время шла интенсивная подготовка к предстоящим походам. Между теми казаками, которые собирались вернуться на низовья Волги, распределили лошадей, и с этого времени за каждой из них ухаживал свой хозяин. Коней досыта кормили, холили, накрывая попонами из войлока или сукна, затыкали щели в загонах, ликвидируя сквозняки, не давали застояться в стойлах, делая разминки верховой ездой.

Ежедневно, не менее двух часов, проходили учения и тренировки по сабельному бою, метанию копья, стрельбе из лука, бою на бердышах и простой рукопашной борьбе. Пристрелкой огневого оружия занимались весьма редко, экономя порох. Однако пищали регулярно чистили и смазывали жиром. За грязное оружие нерадивого пищальника подвергали наказанию: либо сажали на цепь, либо всыпали десяток ударов плетью.

После того как вернулись от чувашей экспедиции Ивана Грозы и Якова Михайлова с зерном, Ермак выделил группу умельцев по выпечке хлеба и поручил ей заготовку сухарей. Для хранения сухарей, защиты их от влаги, изготавливали бочки с отверстиями и притертыми деревянными пробками.

Не было на зимовье такого человека, для которого не находилось бы полезного дела. Все, что делалось зимою, обеспечивало и повседневные потребности, и предстоящий поход.

Атаманы и есаулы, сделав свой выбор на лето, вели себя уверенно и целеустремленно, чего нельзя было сказать о всех повольниках. Среди казаков шло брожение, возникали горячие споры, высказывались сомнения по поводу правильности намерений своих начальников, некоторые требовали собрать общий круг. Но атаманы оставались невозмутимы и говорили смутьянам, что никого не неволят идти за собой, что у каждого есть свободный выбор: Волга, Яик или Кама, а других путей нет. Если же есть такие, что желают уйти на Дон или еще куда-то, то пусть отделяются в ватагу и гуляют по своему усмотрению.

Иван Кольцо, собрав своих казаков, заявил:

— Можете решать — в какую сторону идти. Если большинство не хочет на Волгу, то я слагаю с себя атаманство и уйду один, или с теми, кто со мною заодно. Остальные пусть идут под руку Ермака. Не забывайте, что он старейшина, и любой атаман, коего вы изберете, будет под его властью. Если моя власть вам опостылела, идите под другую.

Казаки растерялись от такой категоричности заявления. К Ивану Кольцо привыкли, его уважали и любили и не хотели другого атамана. Он был и смел, и удачлив, и расчетлив в совершении военных хитростей, и дерзок в завязывании открытого боя. Он не докучал своим повольникам мелкими придирками, разрешал им делить добычу и играть в азартные игры. Это нравилось его казакам, и они насмешливо отзывались об общей казне ермаковцев. Кроме того, все знали, что старшинство Кольцо признают Никита Пан и Савва Волдыря. Поэтому, когда возникла потребность выбора, повольники не захотели пожертвовать своею привязанностью и сохранили верность своему атаману. Так, в трудную минуту, имея в соперниках всеми признанного старейшину волжского казачества, Кольцо одержал победу.

Подобным образом поступили и другие атаманы, не желающие идти на Каму. Поэтому вскоре всякое брожение угасло.

К Ермаку и его атаманам в основном примкнули новые гулебщики, опасающиеся царских пушек и виселиц. Ермак не отказывал никому в таком желании, но предупреждал, что обратной дороги уже не будет, а в случае побега беглеца ожидает наказание смертью.

Сформировав из добровольцев две сотни, Ермак повелел приступить к изготовлению дополнительных стругов.

Неподалеку от берега, присмотрев полтора десятка больших деревьев, казаки свалили их, обтесали и стали долбить, изготавливая колоды. Эти колоды служили основаниями стругов. К ним с боков прибивали длинные доски, доводя длину судна до 10 метров, а ширину от двух до трех. Осадка такого струга не превышала одного метра, а борта возвышались над водой не более чем на 70 сантиметров. С каждого борта размещали по девять весел, а на корме и носу, которые одинаково заострялись, ставили по рулевому веслу, что позволяло в реке, стесненной берегами, или во время боя не терять время на разворачивание. Посреди струга укреплялась мачта для паруса, который использовался только при попутном ветре. Палубу не делали. Ее отсутствие позволяло удобно распределить по дну от двухсот до трехсот пудов груза и разместить двадцать человек.

Эти плотбища на общем фоне зимовья представляли собой самое привлекательное зрелище. Казаки, избравшие конный путь, с завистью смотрели на вдохновенные действа плотников и других спецов. Там весело стучали топоры, визжали длинные пилы, распиливающие на подставах бревна на доски, витал смолянистый дух свежих опилок, булькала в котлах смола для осмолки днищ и бортов, изготавливались мачты и весла, у походного горна выковывал оснастку кузнец. И над всем этим скоплением звуков не умолкала задорная перекличка, шутки-прибаутки и громкие выдохи: э-эх! у-ух-нем! Азарт, с каким работали повольники Ермака, внушал уважение, а обилие всевозможного инструмента и оснастки вызывало невольное восхищение:

— Ну и атаман! Все-то он додумал до мелочей!

— Всех-то нужных спецов собрал в дружину!

— Всяк-то у него умеет и хлеб посадить в печь, и в руках держать меч.

— Недаром по Волге и морю Хвалынскому слава летит впереди атамана Ермака!

— Почему тогда он бежит на Каму-реку, в глухие земли, а не на юг в чертово пекло?

— А ты подумай, баранья башка!

Наступил март, и сразу появились первые признаки ростепели.

Атаманы Кольцо, Барабоша, Никита Пан и Савва Волдыря забеспокоились, повелели казакам собирать пожитки и готовиться к выступлению не позднее утра следующего дня.

Иван Кольцо, не скрывая дурного расположения духа, мрачный, забрел накануне вечером в землянку к Ермаку и сказал:

— Пришел прощаться, друже. Никого не желаю видеть, кроме тебя. Давай выпьем напоследок чего-нибудь покрепче.

— Можно и покрепче, — согласился Ермак. — Брага годится?

— В самый раз!

Одним махом они выпили по полному ковшу и закусили солеными груздями. Переведя дух, Кольцо с досадою сказал:

— И сдалась тебе эта Кама!

— Каждый туда идет, куда сердце зовет, — ответил Ермак.

— Не могу я смириться с тем, что хочешь родимую Волгу-матушку бросить, — с горечью произнес Кольцо.

— Разумей, Иван, что нет уже былой воли в задушевном крае. Пора в других местах удачу искать.

— Вроде бы и прав ты, а не могу себя пересилить… Мне и с Барабошей не очень-то любо гулять, и с его дружками. Одна удача, что Волдыря да Никита согласились со мною пойти.

Ермак заглянул в глаза Кольцо, улыбнулся и сказал:

— Ой, Иван, не лукавь. Обидно тебе верховодство свое уступать. Оттого и Барабоша не по душе, и со мною на Каму отказался идти. А зря! Мы сумели бы сговориться и поделить власть. От этого дружба не поубавилась бы, а сила возросла.

— Либо от Бога ты, друже, либо от дьявола. Откуда прозорливость такая? Но теперь поздно об этом говорить…

— Говорить никогда не поздно. Вспомни, сколько бед подстерегало нас, когда малыми ватагами ходили и без опыта воинского. А теперь любой наш казак десятерых стрельцов стоит. Если объединимся в большое войско, то никакие татары и царские рати нам не страшны.

— Возразить не могу… Но вдруг не приглянется тебе Кама?

— Тогда на Волгу вернусь.

— Добре. А если не вернешься, то меня жди. Сколько ныне людей уводишь?

— Без малого две тысячи душ.

— Ясно… Зимовать-то где будешь?

— На Сылве, за пределами вотчины Строгановых, ближе к хребту каменному. Те места мне с детства знакомы.

— Не продадут ли тебя купцы воеводам?

— Думаю, что убоятся. В дружбу к ним лезть не собираюсь, но пороха, свинца и хлеба от них затребую при случае. А остальное и сами добудем. Может быть, в том крае и станицу поставим на долгие лета, как было на Хопре и Медведице. У многих повольников мечта есть семьями обзавестись, хлебопашеством заняться, скотину разводить. Таким людям грех не помочь.

— Не понимаю я, — в раздумье произнес Кольцо, — как в тебе уживаются жестокость и доброта?

— Жестокость для войны, для безопасности товарищества требуется, а для мирной жизни — доброта. Бедственно живут люди — их и пожалеть можно. Ты, Иван, сам знаешь, что Мурашкина мы побьем, если он вынудит нас на бой. Но жаль стрельцов. Все они холопья боярские, все от ярма стонут. Не по своей воле пришли они бунт унимать и гулебщиков ловить. Так что лучше уберечься нам от стычек.

— И то правда… Утешил ты меня малость. Пойду спать. Утром рано выступаем. Успеть бы до стругов своих добраться — пока их паводок не смыл.

Кольцо ушел, а Ермак, выйдя из землянки, окликнул Черкаса, который в это время готовил смену ночных разъездов.

— Предупреди ребятушек, чтобы сегодня были очень внимательны, — наказал ему Ермак. — Вдруг под общую суматоху кто-то вздумает улизнуть.

Однако ночь прошла без происшествий. Ермак прилег на лежанку, но так и не смог уснуть. Думалось о том, что разошлись пути-дороги у волжских атаманов. К добру ли это? А за час до рассвета запела труба, оповещая подъем и начало построения.

Все население зимовья высыпало из землянок на проводы уходящих. Конные сотни выстраивались в одну линию, распускали знамена и поочередно, по сигналу, заступали на лесную тропу, ведущую к югу. Их сопровождала музыка и бой барабанов.

Теперь в полуопустевшем городке остались только казаки — сторонники Ермака. Излюбленной темой разговоров стали приметы наступления весны.

Март — месяц капризный. То весновей подует и снега осадит, и звонкою капелью тишину разбудит, и сосульки повсюду развесит, то вдруг такой морозец завернет, что надевай семеро порток. Это зимушка-зима бахвалится перед весною, морозом гордится и на нос садится. И тут кто-нибудь добавляет:

— Как зима ни злится, а весне покорится.

— Зима весну пугает, да все равно тает.

Прилетел 9 марта первый гость из-за морей далеких — и не смог ускользнуть от зоркого глаза:

— Прилетел кулик из заморья, принес весну из неволья.

И так каждый день что-то услышишь:

— Грач на горе — весна на дворе.

— Чайка прилетела — скоро лед пойдет.

— Трясогузка-ледоломка лед разбивает.

— Чибис прилетел — на хвосте воду принес.

— Гуси летят высоко — воды будет много.

А 25 марта — на Благовещенье — «весна зиму поборола». В лесу еще снега полным-полно, а на Самаре уже лед оголился, полыньи заголубели, береговая кромка льда трещиной отделилась — вот-вот оживет река.

С нетерпением ждали повольники того часа, когда откроются для плавания излюбленные речные просторы.

И такой час наступил.

Внезапно ночью людей разбудил грохот, похожий на пальбу из пушек. Наспех накинув на себя зипуны, казаки повыскакивали из жилищ и устремились к берегу.

Самара, словно пробудившийся дракон, рвалась из тесного логова, дыбилась остроконечными горбами и ревела. Огромные льдины, наползая друг на друга, с треском ломались, подпрыгивали вверх и ныряли вглубь, уступая место другим. Гигантские заторы мгновенно поднимали уровень потоков, которые с разрушительной силой подмывали и обрушивали высокие берега, выворачивали с корнями деревья. Все, что попадало в реку, проносилось мимо в адской круговерти среди льдин.

Ермак набросил на плечи овчинную шубу, в которой ходил всю зиму, надел баранью шапку и пошел к яру. На полпути его нагнал Мещеряк, а затем присоединились Иван Гроза и Яков Михайлов.

На яру, слева и справа вдоль обрыва, стояли плотной стеною повольники. Зрелище пробуждения грандиозных сил стихии магически согнало сюда лихое казачье племя. Это зрелище будоражило воображение, захватывало дух, сулило новый поворот судьбы.

— Бурно пошла река, — прервал молчание Мещеряк. — Дня через два станет чисто. Можно будет струги спускать.

— Пора, пора! — обрадованно сказал Иван Гроза. — Засиделись мы в берлогах!

— Коней жалко… Ох, жалко! — с горечью произнес Яков Михайлов. — Рука не поднимется забивать.

— Хорошие кони, — согласился Ермак, — мне тоже их жалко. Забьем только самых худых двадцать голов.

— А остальных куда денем? — удивился Михайлов. — В лес отпустим? Так пропадут ведь!

— А ты подумай, Яков. Сам говорил, что в семидесяти поприщах башкирцы живут.

— Гей! Верно! Дней за пять обернусь. К ним можно пройти мимо водных преград.

— От башкирцев что-то и привезешь на тех двадцати лошаденках, что отберешь для забоя.

— У-у-у, — разочарованно протянул Гроза. — Опять отсрочка!

— С отплытием все равно нужно подождать, — сказал Ермак. — Пусть Мурашкин на своих ладьях скатится к Иргизу — тогда и мы из Самары выйдем. А пока поставим наблюдателей на Волге.

Через два дня река полностью очистилась от остатков льда, но уровень воды возрастал с каждым часом, а быстрое течение продолжало свою разрушительную работу. Еще продолжали проплывать деревья, ощетиненные голыми ветвями, устремляясь к волжским разливам.

Повольники маялись в ожидании приказа о сборах в дорогу. Вместо освобождения погребов и лабазов, вместо спуска на воду стругов поступила команда забросать суда ветвями и прекратить хождение по берегу. Когда вернулся Яков Михайлов от башкирцев, то и тогда не произошло никаких изменений.

Время шло, наблюдатели несли круглосуточную службу, а по Волге не прошло ни одного судна. Это раздражало атаманов, а Иван Гроза, потеряв всякое терпение, сказал возмущенно Ермаку:

— Я уже чувствую себя полным дураком. Этот царский осел Мурашкин бражничает в Казани, вместо ловли гулебщиков, а мы тут жиреем от безделья.

— А ты донос царю отпиши. Пусть он воеводе башку отрубит, — отшутился Ермак.

Яков Михайлов поддержал Грозу:

— Мне тоже не по нутру долгая отсидка. Если встретим судовую рать, то и силой померимся. Чего мы убоялись?

— Никто никого не убоялся, — возразил Мещеряк. — По уму — ладьи должны были вслед за льдами пойти. Значит, причина есть и нужно ждать. Чую, что они вот-вот пройдут.

— Нет у Мурашкина ума, — настаивал Гроза. — Вы сидите, а я один пойду. Потом догоните.

— Никуда ты не пойдешь, пока я не скажу! — отрезал Ермак. — Не позволю зря губить казаков! На Каме нет гулебщиков для пополнения отрядов. Сегодня каждого человека нужно беречь. Если ты, Иван, пойдешь вверх раньше срока, то всех нас подведешь под подозрение. Царю быстро донесут, что казаки побежали на Каму.

Иван Гроза махнул рукой и сказал:

— Поступай как знаешь! Пойдем, Яков, меду попьем.

— Попейте, попейте, — смягчился Ермак. — И потерпите.

В тягостном ожидании прошло еще три дня, а на четвертый, в полдень, прискакал наблюдатель и сообщил, что к Самарской луке приближаются каторги с пушками по бортам.

Ермак немедленно объявил тревогу. Он повелел готовиться к бою, если вдруг судовая рать вздумает свернуть в Самару, хотя в такую возможность он мало верил. Полторы тысячи казаков зарядили пищали и стояли наготове в тылу берега. Десятника Окула с его людьми послали на конях к устью, чтобы получать регулярные сведения о продвижении царских судов.

Первое поступившее сообщение успокоило Ермака. В Самару направилась только небольшая ертаульная ладья. Казаков предупредили об этом и попросили соблюдать тишину.

Ертаульное судно медленно продвигалось под кручею, с трудом преодолевая встречное течение. Разведчики всматривались в лесные дебри, задрав головы, оглядывали берега, но ничего подозрительного не замечали. Об этом успело позаботиться половодье, смыв всякие следы присутствия людей. Сочтя свои усилия бесполезными, ратники развернули ладью и ушли обратно на Волгу. Вскоре и все каторги продолжили свой путь к низовью.

— Вот и настало время сборов, — сказал атаманам Ермак, весело подмигнув Ивану Грозе.

Глава 8

Баловство

7086 год от сотворения мира.

Апрель — август 1578 г.

Как только раздался призывный клич к сборам в дорогу, так враз Самарское зимовье забурлило неуемным кипением радости и рабочей суеты. Немедленно был сооружен пологий спуск с высокого берега, по которому струги, посаженные на поката и придерживаемые веревками, скатывались на воду. Монах Савва выдавал на каждое судно норму съестных припасов, порох и свинец, и повольники, захватив оружие, свои котомки с запасными рубахами и шароварами, поделками из дерева, садились за весла и отплывали в сторону.

Пока шла подготовка к отплытию, Ермак с несколькими плотниками обходил покидаемое зимовье. Двери домов, бань и погребов уже были наглухо заколочены, но он хотел убедиться, что городку не угрожает саморазрушение и он может при случае еще послужить казачьим отрядам. Жаль было бросать такое богатство, но такова неизбежная судьба вольницы.

Как только Ермак зашел на флагманское судно, прозвучали удары колокола, оповещающие о начале движения. Девяносто шесть стругов, подгоняемые быстрым течением Самары, выстроились в линию и устремились к устью. Вскоре, словно стая белых лебедей, они под парусами, раздутыми попутным южным ветром, поплыли по волжским просторам в сторону неизведанных и загадочных земель.

Апрельский день сиял лучами низкого солнца. Многоверстные разливы, накрывшие пойменные луга, казались безбрежными морскими далями с пенными гребешками волн. Упругий ветер сшибался с могучим током вод и рождал радужные переливы в рассеянных веерах брызг.

Помогая ветру, гребцы налегали на весла, разглядывая с любопытством и близкий крутой берег, вдоль которого шли струги, и залитые половодьем земли с торчащими из воды деревьями, среди ветвей которых утки находили старые гнездовья для выведения потомства. Во всех направлениях видны были огромные стаи перелетных птиц, качающихся черными и белыми точками на волнах, а на заиленных островках жировали гуси. Там же кору тальника и вербы грызли зайцы.

— Видать, в этих краях мы с голоду не помрем, — говорили казаки.

Забыв свое ворчливое недовольство на зимовье во время долгого ожидания, теперь они высказывали одобрение мудрости старшего атамана, ловко обманувшего царского воеводу. Начало весны, пробуждение жизненных сил природы вселяло в людей ощущение бодрости и веры в благополучное будущее, и не страшили мысли о неведомых землях. Путешествие до устья Камы всем казалось приятной прогулкой. Там была граница тревог, от которой в восьмидесяти верстах оставалась в стороне Казань, а войдя в Каму, можно уже не оглядываться назад.

В отличие от Волги, на Каме были на виду оба берега, веселящие многочисленными ручьями, сбегающими из глубоких логов. Первый привал, минуя устье, решено было сделать в ближайшей лагуне, защищенной от течения и ветра, чтобы дать людям отдых от трехдневного беспрерывного перехода. Столько времени потребовалось для прохода участка, где не исключалась возможность встречи с частью царских судов. К счастью, этого не произошло. Хорошим помощником был непрекращающийся попутный ветер, а самоотверженные усилия повольников в попеременной гребле и сне на своих местах у весел позволили исполнить замысел Ермака.

Расставив шатры и соорудив наспех шалаши, большинство казаков завалилось спать, но те, кто успел вздремнуть в стругах, нашли себе занятия. Одни стали ловить рыбу, а другие, взяв оружие, отправились осматривать окрестности в надежде подстрелить какую-нибудь дичь. Перевалив за гряду, поросшую осинником и ельником, они обнаружили большое круглое озеро удивительной голубизны, а когда приблизились к нему, то замерли в изумлении.

В этой глуши, на берегу озера сидела девушка — совсем юная, светлая, ясная, как утро. Это казалось чудом, миражом. Казаки, молодые детины, не верили своим глазам и терли их кулаками. Но видение не пропадало: девушка продолжала сидеть, и все ее существо было пронизано неизъяснимой мукой. Печально-молчаливые поклоны прошлогодней осоки, окружающей ее, казалось, вторили движениям горестного покачивания склоненной головки.

— Эй! — негромко окликнул ее один из казаков, боясь испугать.

Но она все же испугалась, вскочила на ноги и, расширенными от ужаса глазами, смотрела на странных чужеземцев.

— Не бойся, милая. Мы не причиним тебе вреда, — сказал десятник Карчига, похрипывая от волнения.

Девушка уловила в его голосе сочувствие, но продолжала смотреть с недоверием.

— Она тебя не понимает, — сказал казак-башкирец и выступил вперед, заговорив на своем языке.

После короткого разговора она вдруг подбежала к нему, уткнулась лицом в плечо и заплакала, громко всхлипывая.

— Что? Что она сказала? — спрашивали казаки, обступившие их.

Башкирец объяснил:

— За озером есть деревня. На нее напали чуваши, разорили и пожгли, а отца, мать и брата девицы угнали. Ей же удалось убежать.

— Отведем страдалицу к Ермаку, — прохрипел Карчига. — Он увидит ее и решит наказать обидчиков. У меня уже руки зудят.

Весть о происшедшем событии быстро облетела лагерь и вызвала всеобщее возмущение. Ермак, выслушав рассказ казаков, ласково провел рукою по волосам девушки и сказал:

— Успокойся, дитя, вызволим мы твоих родных.

Девушка доверчиво смотрела на большого, сильного человека, пообещавшего свое покровительство, и неожиданно, схватив руку, погладившую ее, прижалась к ней влажной от слез щекою.

— Ну-ну, не плачь, — сказал Ермак, — тебе следует отдохнуть.

Сопровождаемый завистливыми взглядами повольников, он отвел ее в свой шатер и указал на постель из овечьих шкур. Затем, выйдя, спросил атаманов:

— Кто из вас, браты, желает установить справедливость?

Готовность изъявил каждый, но Иван Гроза уговаривал:

— Братцы, дайте мне разогнать кровь по жилам. Терпежу уже нет.

— Ступай, Гроза Иванович, — согласился Ермак, — постарайся мирно освободить пленников. Ну, а если воевать начнут, то прояви всю строгость — мужчин побей, а городище их спали огнем. Возьми в плен десяток человек и приведи ко мне.

Богдан Брязга нетерпеливо топтался за спиною Грозы и тыкал его кулаком. Тот недовольно морщился и, не выдержав, обернулся и сказал:

— Хватит меня тыкать! Чего тебе надо?

— А ты не догадываешься?

— Да догадываюсь, догадываюсь!

— Значит, ты согласен?

Гроза отмахнулся от него рукой, как от надоедливой мухи.

— Иди и готовь своих казаков.

— Гей! — обрадовался Брязга. — Чую, что боя не миновать. Шибко свирепы чуваши, чтобы покориться.

На рассвете сотня казаков покинула стан, взяв по две заряженных пищали. Девушка рассказала, как найти ее деревню, где можно взять проводников, знающих путь к городку чувашей. Высунув голову из-под полога шатра, она с любопытством разглядывала молодых здоровяков, отправляющихся в поход.

Поселение башкирцев располагалось за озером, на берегу которого уже побывали казаки. Карчига показал Грозе и Брязге место, где была найдена девушка. Отсюда пролегала хорошо заметная тропа, ведущая к деревне. Она вывела к узкой речушке с чистою водою, бегущей среди холмов, и к пепелищу. По нему ходили одинокие старики и дети, которые сумели утаиться и остаться в живых. Десятка два трупов еще лежало на земле, и птицы смерти витали над ними. Но жены защищали от них своих погибших мужей и торопливо рыли могилы.

Появление казаков не напугало пострадавших жителей, а удивило и вызвало любопытство. Около тридцати человек сошлось на лужке, выстроившись перед казаками. Горе сделало их безразличными к своей дальнейшей судьбе.

Башкирец-толмач объяснил горемыкам, что казаки намерены вызволить их родных из плена, что о беде узнали от девушки из их племени и теперь просят проводника для похода на злодеев. Обрадованные поселяне тут же решили, кому идти с отрядом, и предупредили, что следует проявить особую осторожность, приближаясь к городку чувашей, у которых зоркая стража и меткие лучники. Один из стариков выступил вперед и сказал:

— У чувашей много коней, и их нужно захватить, чтобы не дать возможности для боя или побега. Это можно сделать только при внезапном нападении. Если не будет внезапности, то и пленников не спасти. Их перебьют в первую очередь.

Заверив старика, что его советы не будут забыты, Гроза сказал двум проводникам, мужчине преклонного возраста и подростку, чтобы они заняли место впереди отряда, и оповестил о начале движения.

Шли не менее трех часов по лесной тропе среди холмов. Проводники то и дело оборачивались и прикладывали пальцы к губам, напоминая о необходимости соблюдения полной тишины. Лес изобиловал пернатым населением, которое спокойно воспринимало бесшумную цепочку людей. Тетерева, восседая на ветвях деревьев, безбоязненно вертели головками, посматривая то одним, то другим глазом на безмолвные существа, а глухари, не вспархивая, убегали с тропы за кустарники, уступая дорогу. В лесу царили мир и гармония.

Внезапно проводники остановились и движением рук подозвали к себе Грозу и Брязгу. Указав на высокое дерево, они объяснили, что с него можно осмотреть городок чувашей.

Брязга сбросил с себя зипун, поплевал на ладони и быстро, по-кошачьи, взобрался на высокую лиственницу. Отсюда ему открылась вся территория городка, окруженная высоким земляным валом со сторожевыми башнями по углам. На противоположной стороне видны были амбары, около сотни коней на привязи, а неподалеку от них несколько человек оковывали пленных башкирцев. Насчитав восемь десятков хижин, Брязга спустился с дерева и сказал Грозе:

— На дальней стороне полоняне, кони и амбары. Давай сделаем так: я со своими казаками зайду с тыла и буду ждать сигнала. Как только ты дашь залп из пищалей, я перескочу вал и тоже пальну и захвачу коней. Ты этим воспользуешься для атаки. Думаю, что второго залпа не потребуется, лучше приберечь заряд для боя внутри города. О том, что я на месте, извещу тебя, прислав гонца. И, прошу, чтобы не вызвать гнев Ермака — постарайся провести мирный переговор. Вдруг чуваши сдадутся?

— Черта с два они уступят! Но я попытаюсь. Попытка — не пытка. Ступай, братец.

Брязга махнул своим казакам рукой и растворился в дебрях, а Иван Гроза приказал остальным продвигаться вперед ползком, прячась за деревьями. Таким образом удалось приблизиться к валу на расстояние выстрела.

Примерно через час прибыл гонец от Брязги. Добравшись по-пластунски до Грозы, он известил, что их отряд разделен на две группы. Одна из них перелезет через вал под прикрытием амбаров и захватит коней, а другая прикроет пленных, напав на чувашей.

Грозу Ивановича раздирали сомнения — стоит ли выдавать себя, затеяв мирные переговоры? Не лучше ли разом сокрушить врага, застав его врасплох? Но верх взяло данное обещание. К ближайшей сторожевой вышке был направлен толмач. Он окликнул караульщика и высказал требования: освободить полонян, впустить в город казаков и покориться. Тогда все останутся живы. В случае отказа — городок будет сожжен, а мужчины уничтожены.

Через несколько минут городок превратился в растревоженный муравейник. Чуваши выбрали войну. Вдоль вала, как из-под земли, вырос частокол голов с озлобленными лицами, и туча стрел полетела в лесную чащу, не причинив никому вреда. Иван Гроза крикнул казакам, чтобы хоронились за стволами деревьев, тщательно прицелились и, сделав залп по команде, сразу бросились в атаку, взяв с собою только по одной заряженной пищали. Из них стрелять по своему усмотрению, достигнув вала, и вступить в рукопашный бой.

Когда прогремел залп, частокол из голов сразу значительно поредел. Оглушенный враг пришел в невероятное замешательство и от потерь, и от необычного, ужасающего грохота. Чуваши отпрянули от укрытия, что дало возможность казакам беспрепятственно преодолеть пятидесятиметровое расстояние и оказаться на гребне вала.

В этот миг прогремел залп с противоположной стороны городка, ему вторил залп казаков Грозы. Чуваши, оставшиеся в живых, бегали в панике между хижинами, но через некоторое время они обрели свое обычное хладнокровие и вступили в рукопашную схватку, а некоторые, прячась за стенами домов, пускали смертоносные стрелы. Богдан Брязга, овладев конями, носился по городку с полсотней казаков, и залежавшиеся в чехлах сабли теперь сверкали с искрометной быстротой над головами врагов.

— Богдан, поджигай избы! — крикнул Гроза. — Из них бьют лучники!

Орудуя саблей, он споткнулся о лесину, похожую на мачту, обрадованно схватил ее, вогнав обратно в чехол стальной клинок, и, выплескивая богатырскую силушку, так замахал этим грозным оружием, что чуваши разлетались, словно горох, в разные стороны.

Однако никогда еще повольники не встречали столь яростного сопротивления. Казалось, что все население предпочитало смерть жизни в плену. Жены убитых и их дети хватали луки, разбросанные всюду, и пускали стрелы в казаков. Но те щадили жизнь отчаявшихся, обезоруживали их и сгоняли под присмотр освобожденных башкирцев. Одна из женщин, в одночасье овдовевшая, вырвалась из рук казаков и вбежала в двери полыхающей хижины.

Когда битва была завершена, в живых осталось не более одной десятой населения мужчин. Они, связанные, лежали на земле среди груды трупов и посылали проклятия победителям. Шестерых казаков, убитых стрелами, взвалили на лошадей и привязали ремнями. Из амбаров, которые сохранились, вытаскивали кули с зерном, вяленую рыбу и мед и также готовили к погрузке, делая переметы. Удачной добычей была и отара овец.

Победители проявили милосердие и оставили часть продуктов и овец женщинам и детям, а перед самым уходом вернули еще и десяток коней. Всех же пленных мужчин забрали с собой, пообещав женам и матерям, что отпустят их, если они примут условия атамана Ермака.

К закату дня экспедиция вернулась в стан на берегу Камы.

Гроза и Брязга, дополняя друг друга, подробно рассказали Ермаку о своих действиях и о том, как отчаянно бились жители чувашского городка, включая женщин и детей, как одна из жен бросилась в огонь, предпочитая смерть унижению. Яков Михайлов, Мещеряк, Черкас, Галкин, Ильин и другие сотники, которые присутствовали при этом, слушали рассказчиков в угрюмом молчании. Никто из них не испытывал радости от победы, унесшей многие жизни непреклонных поселян и жизнь шестерых товарищей.

— По-другому мы не могли поступить, — сказал Гроза, завершив печальное повествование.

— Мы сделали так, как поступали с ногаями за ограбление Руси, — добавил Брязга. — Мы освободили сотню башкирцев от рабства и взяли немалую добычу.

Проницательно взглянув на лица соратников, Ермак сказал:

— Не велика добыча, но дорога — более двух сотен убитых. А у нас впереди еще немало городов да деревень. Понимаете меня? Не кипятись, Гроза Иванович. Сядь на место. Все тобою сделано как должно, но досада раздирает нутро… С тех пор, как пало Казанское ханство, все его люди: и башкирцы, и чуваши, и черемисы, и лашкирцы да зыряне — теперь жители Руси. Мне понятно, когда они бунтуют против царских наместников от непосильного ярма, но когда они бьют и грабят друг друга — это не можно оправдывать. По уму — они должны жить в мире и биться только против общего врага.

— Добре, батько, добре, — прервал его Брязга. — А когда мы, русские, грабим русских купцов — это как?

— А так, сынок, — без полного ума! Мы никогда не грабили наш простой люд, деревни да пахарей! — отрубил Ермак. — А купцы, как и бояре, сосут народную кровушку.

— Верно! Я знал, что ты так ответишь.

— Зачем тогда спрашивал?

— Да чтобы другие послушали.

Гроза возмутился:

— Ты что, Богдашка, за дураков нас считаешь?

— Ни в коем разе, Гроза Иванович! Мне хотелось для успокоения души, чтобы все услышали, что не воры мы, как зовут нас дьяки, бояре да царь. Разве сам царь не ворует, когда ходит войною?

Ермак раскатисто расхохотался. Вслед за ним захохотали и остальные, смахивая со щек слезу.

— Молодец, Богдан! Разбавил ты весельем нашу мрачность, — одобрительно произнес Ермак. — Однако и надоумил меня на баловство, полезное товариществу… — он умолк и, сощурив глаза, озорно поглядывал и выжидал.

— Не томи, батько, говори, что удумал, — взмолился нетерпеливый Брязга.

Лицо Ермака вновь приняло суровое выражение, и он стал объяснять:

— Я уже сказал, что впереди по Каме и речкам, впадающим в нее, мы немало встретим деревень и городищ с разными племенами. Могут ли они встретить нас войною, как эти чуваши?

— Еще как могут! — воскликнул Брязга.

— Я тоже так думаю. Но мы не будем бежать мимо, будем гулять по Каме до осени, не торопясь прежде времени на Сылву. Станем мы, братцы, покорять эти племена, приводить их к шерти под высокую руку государя царя всея Руси.

Иван Гроза от удивления открыл рот. Вид у него был настолько ошарашенный, что Брязга не выдержал, прыснул в кулак и посоветовал:

— Гроза Иванович, поостерегись, а то ворона в рот влетит.

— Заткнись! — рявкнул Гроза и спросил Ермака: — Это что — шутка?

— Нет, не шутка, друже. Но я не зову вас идти в услужение к царю.

— Тогда я ничего не понимаю, — растерянно сказал Гроза, втянув в плечи бычью шею.

Брязга вновь не удержался, чтобы не съязвить:

— Это часто с тобой происходит, батько. Тугодум ты, тугодум.

Теперь все с трудом сдерживали смех, прикрыв ладонями рты. Гроза разъярился.

— Сгинь! Не то высеку тебя, малец! Благодари Господа, Богдашка, что не в моем полку ходишь. И впредь не тычь меня в спину — не возьму на бой.

— Брось шутковать, Богдан. Повеселились — и хватит, — строго сказал Ермак.

Брязга нахмурился, вздохнул и покаялся:

— Прости, Гроза Иванович, не хотел я тебя обидеть. Это бес меня попутал. Я уважаю и люблю тебя как друга.

— Хорош друг… И остальные хороши, зубоскалы, — примирительно буркнул Гроза.

Все взоры вновь устремились на Ермака.

— Подведя под шерть иноверцев, — продолжил он, — мы соберем ясак и оставим его себе, а царь пусть благодарит нас милостиво за усмирение непокорных. Ясак с жителей будем брать без ущерба для их жизни. Так, походя, прокормим наши полки, да и запасы прибавим к зиме.

— Как же мы подведем их под смирение? Войною? — спросил Мещеряк.

— Нет, Матвей, постараемся не войною, а миром. Без нужды не будем кровь проливать, да и своих людей сбережем. В этом нам помогут спасенные башкирцы и плененные чуваши. Пошлем их впереди себя — пусть поведают всем, какое лихо их ждет, если не покорятся. Не только своя, но и чужая беда раскрывает глаза.

— Мудро, — сказал Яков Михайлов, — мне по душе такое баловство. Остается только склонить к этому чувашей.

Все присутствующие встретили задумку Ермака одобрительным гулом.

— Теперь все ясно, — сказал Гроза, — с этого и нужно было начать. А то загадки какие-то.

— Вижу, что сомнений ни у кого нет, — подвел итог Ермак. — Можете расходиться и рассказать казакам о нашем плане, а я с Матвеем, Черкасом и Саввою займусь пленниками. А ты, Богдан, еще мне понадобишься сегодня. Приходи с Карчигою, когда я вернусь в шатер.

Взяв толмача, Ермак отправился к чувашам. Повязанные, они сидели на земле, охраняемые двумя повольниками. Подошедших встретили глаза, из которых выплескивалась волчья ненависть и злоба. Невольно возникала мысль, что с этими дикарями никогда не найти общего языка.

Некоторое время Ермак молча рассматривал их своим беспощадно-пронзительным взглядом, но не заметил и тени страха.

— Вы храбрые воины и заслуживаете уважения, — сказал он.

Обернувшись к одному из охранников, Ермак спросил:

— Есть и пить давали им?

— Не было такого приказа.

— Тогда зови кашевара. Пусть каждому даст по миске ячменной похлебки и по ковшу воды.

Когда пришел кашевар, Ермак сказал, чтобы пленным развязали руки. Проголодавшиеся чуваши не замедлили схватить миски и приступить к еде. Но нашлись и такие, которые бесстрашно швырнули варево под ноги атаману.

Ермак остался невозмутим. Он нагнулся, вырвал пучок травы и обтер заляпанные сапоги.

— Вас следует наказать смертью за наглость, но вижу, что вы глупы, — сказал он бросившим миски.

Повелев охранникам связать покрепче буянов и оттащить их в сторону, Ермак спросил оставшихся:

— Знаете ли вы города вверх по Каме? Бывали ли там?

— И бывали, и знаем, но тебе не скажем. Лучше смерть, — ответил один из чувашей.

— Злоба ваша мне понятна, — сказал Ермак, — но вы сами виноваты, затеяв войну. Один из русских богатырей-победителей сказал: «Кто поднимет на нас меч — тот от меча и погибнет». Запомните это. Если бы вы встретили нас миром, то и люди, и жилища остались бы целы.

— Мы не верим тебе!

— Зря, упрямцы, не верите. Мы и без вас найдем все городки и поселения, но не хочется оставлять за собою обугленные гари. Сами видите, какое несметное войско у нас. Кто сможет нам противиться? Мне помощь ваша нужна, чтобы не попали под разорение города.

После этих слов между пленными возник горячий спор. Наконец тот же чуваш спросил:

— На какую помощь ты желаешь склонить нас, атаман?

— Я хочу, чтобы вы и побитые вами башкирцы забыли обиды и поклялись жить в мире на все времена, чтобы вы сообща стали моими послами в города и деревни по Каме и по рекам, впадающим в нее. Там вы расскажете обо всем, что здесь случилось, и передадите мое слово не причинять вреда тем, кто примет нас с миром. Но пусть готовят ясак без большого ущерба для себя и обещают дать клятву на верность царю всея Руси. Что скажешь?

Снова поспорив между собою, чуваши приняли предложение Ермака.

— Теперь назовете города? — спросил он.

— Все названия мы не знаем, — ответил чуваш, выступающий в роли главного из них, — но самые большие города нам известны. Первый по пути Рыбный, за ним Чертово городище, потом Алабуха, Сарапуль и Оса. Деревень много по разным речкам. Кроме наших с черемисою и башкирцами, есть поселения лашкирцев и зырян, а на Вятке — вятичей. Но к ним мы не можем пойти.

— Будь по-вашему, — согласился Ермак. — Утром я дам вам коней и отпущу. Но прежде возьму с вас клятву. Ваше дело — опередить наш ход. Через три дня пойдем на Рыбный.

Чуваш попросил, кивнув головой в сторону непокорных:

— Не казни их, пощади. Беда озлобила нас.

— Беду сами вы накликали. Однако беды мучат, да уму учат. Дождемся утра.

Удовлетворенный разговором с пленными, Ермак сказал Мещеряку:

— Теперь сделаем так: пусть Брязга и Карчига с казаками берут коней и скачут к башкирцам, чтобы завтра привести их сюда для клятвы.

— А с молодкой как быть?

— Пора отвезти ее к родным.

— Что еще?

— Отправишь Брязгу и приходи ко мне в шатер с Черкасом и монахом. Савве скажи, чтобы взял с собою свиток, чернила и перья. Будем писать клятву для иноверцев.

Выслушав суть присяги, изложенной Ермаком, и замечания Черкаса, Савва склонил голову над столом и стал старательно выводить буквы, украшая их завитками. Писание было одним из его любимых занятий, и он, посапывая от удовольствия, не спеша водил по бумаге гусиным пером. Закончив работу, Савва отложил в сторону перо, потер ладонь об ладонь и спросил:

— А не сменить ли нам саблю на крест христианский? Они же не казаки вольницы.

— Ты считаешь, что они глупы? — удивился Ермак.

— Истинно глупы, живя в невежестве.

— Э-э-э, братец, ты мыслишь, как царские приказные дьяки. Крестом можно всю затею испортить. Не станем покушаться на их веру в идолов, ибо так мы большего достигнем. Читай писание, а мы послушаем.

Савва гордо выпрямился и прочитал:

«Мы, чуваши и черемиса, да башкирцы, идем на все лета по воле богов наших под высокую царскую руку Великого князя Иоанна Васильевича всея Руссии и даем слово не изменять и ясак давать, и на русских людей никакого зла не мыслите, между племенами раздору не чинить и недругам государским не спускать елико боги наши помощь сподадут, и в иные орды и улусы не отъезжать, и во всем правом постоянстве стояти, и клятву свою подтверждаем целованием кровавой сабли».

— Складно получилось, — одобрил Ермак, — можно и всех наших голов звать.

Собравшиеся сразу заметили, что их старейшина пребывает в приподнятом настроении духа. Глаза его поблескивали озорными огоньками.

— Чую что-то веселое, — сказал Гроза.

— Так и есть, — подтвердил Ермак, — веселое, но полезное Руси и нашему товариществу. Огласи, Савва, грамоту!

— Да-а-а, — протянул Гроза после услышанного, — впервой будем брать добычу без боя. А не заскучаем?

— Боев нам у Камня хватит, — успокоил его Ермак. — А пока побережем повольников. И так в малом деле шестерых потеряли.

Ночь была прохладной и звездной. Пока наступление лета ощущалось только в полуденное время, когда пригревало солнце, а с заходом его, пронизывая суконные кафтаны, зябкий ветерок гулял по спинам. Поэтому повольники набрасывали на плечи зипуны и грелись у костров. Сотни огней вспыхивали по всему стану с наступлением темноты.

Ермак любил звездное небо. Выйдя из шатра, он по привычке отыскал путеводную звезду в хвосте Большой Медведицы, прошелся взглядом по Млечному пути, перевел взгляд на россыпь костров и подумал, что, должно быть, зарево от них видно за десятки верст, но запрещать их уже нет необходимости. Вспомнив о пленных, которые мерзнут на ветру, он подозвал караульного и послал его укрыть чувашей пологом из парусины. Потом, после некоторого колебания, зашел в шатер к Савве и спросил:

— Много ли у нас еще браги?

— Не очень. Ведра по два на струг.

— Маловато, но скоро пополним запас. Как думаешь — устали казаки?

— Ой, устали за три дня.

— Тогда скажи атаманам и сотникам, что разрешаю от устали и для согрева по три чарки на брата.

— Эх, обрадуются ребятушки! Может быть, и нам с тобою выпить чуток?

— Можно и выпить для веселия духа. Готовь закуску и накрывай стол, как только с делом управишься.

Но во время ужина веселье отсутствовало. Ермак был молчалив и задумчив, пил и ел рассеянно, чем поверг Савву в уныние.

— Худо можется, и кость не гложется, — проворчал он сердито. — Вот и старайся после этого…

Ермак посмотрел на него далеким взглядом и спросил:

— Ты мне что-то сказал, друже?

— Сказал спасибо, что ешь ретиво.

Ермак повертел поджаренную на костре баранью ножку, которую держал за косточку, и понял обиду монаха. Ножка была почти цела и успела остыть.

— Не сердись, отче, — виновато произнес Ермак. — Куда хуже, когда в работе отстаем, а за едой обгоняем.

Савва радостно встрепенулся и парировал:

— По пище и работа свищет.

А Ермаку тоже не нужно было лезть в карман за словом.

— Работай до поту, так и поешь в охоту, — ответил он и поднял кубок.

Они выпили, и Савва поспешил удержать разговор.

— Скажи-ка, велеречивый атаман, — вкрадчиво начал он, — какая новая задумка пленила твою голову? Не…

Ермак не дал ему договорить.

— Посмотри, Саввушка, внимательно на мои волосы. Что ты зришь?

— Черноты поуменьшилосъ.

— То и есть. А седые волосы в трясину не затянут, они не к лихости, а к думкам располагают.

— Не остерегаешься ли ты обмана? Ведь лжецы всегда щедры на клятвы, а у глупца всегда хватает ума, чтобы вредить.

— Чем нам могут навредить эти чуваши? Укрыться в леса, отказавшись от посольства? Но они не сделают этого, побоясь прогневить своих богов, они постараются отвратить беду от единоверцев. Об этом-то я и думал.

— Что-то ты не договариваешь, Ермак Тимофеевич, — не унимался Савва. — Вдруг твои послы посоветуют сородичам готовить оборону и засады? Народ-то злохитростный — эти чуваши. Что скажешь?

— Скажу, что от тебя так просто не отвяжешься, — произнес Ермак, усмехнувшись, — так и быть, откроюсь полностью. Завтра я сделаю так, чтобы послы не только карой могли пугать поселян, не только силой огневого оружия, но рассказали бы и о нашем милосердии к побитым, и об уважении к их вере, и о воздании почести за храбрость, и о щедрости казаков.

— Твоя правда, атаман. Чувашей одним испугом не покорить. Они напролом идут, голов не жалея. Бывает, что доброе, ласковое слово пуще дубины. Когда только зад хлещешь, то в голову не вбиваешь. Но что означают твои слова о почестях и щедрости?

— Сначала похвалю их за храбрость, потом примем клятву в торжестве, с боем барабанов и залпом из пищалей, а затем каждому дадим коня. Пусть это навек запомнится и другим будет передано. Можно на прощание по кубку браги им поднести.

Наступивший день начался с построения полков. Они образовали контур большого квадрата, подобного глухой крепостной стене без входа и выхода, над которой всплескивали красочные полотнища знамен. Внутри квадрата с одной стороны расположились шеренги из тридцати казаков с пищалями, за ними казаки с конями на поводу и впереди строя пять барабанщиков, а с другой стороны — чуваши с башкирцами, перед которыми со свитком в руках и двумя толмачами, слева и справа, стоял Савва, а за его спиной пятидесятники Брязга и Галкин с обнаженными саблями.

Виновники этого торжества как завороженные взирали на происходящее и с восхищением разглядывали удивительных богов, изображенных на полковых и сотенных знаменах.

В самом центре на возвышении, сооруженном из бревен, была видна крепкая, словно литая, фигура Ермака.

Ермак поднял руку — и сразу умолк гул голосов. Стало слышно, как свищет ветер и шумит под яром полноводная Кама.

В следующее мгновение, заглушая посторонние звуки, прокатилась над головами людей барабанная дробь.

И снова наступила тишина, в которой зазвучал жесткий голос Ермака:

— Казаки! Удальцы! Пролитие крови — недоброе дело. Но в ответ на смертоносные стрелы гремят наши пищали и разит врага карающий меч, а кто встречает нас не войною, а миром, те живут в благости и без страха. Браты! Посельники по Каме уже давно не ханские данники, а данники Руси. Однако они не платят ясак царю, и не приведены к шерти после взятия Казани. Вот мы и сделаем это, взяв с поселян прокорм для товарищества. Но предупреждаю, что тех, кто польстится на грабежи или на женок с дочерьми, буду наказывать смертью. Смотрите, братцы, перед вами стоят безумные чуваши, погубившие свой город. Но они храбрые воины, а храбрецы держат слово. Сейчас они дадут клятву и завтра отправятся по Каме на ладьях нашими посланцами мира. Приступай, Савва!

Вновь пробили барабаны, и Савва зычным голосом стал произносить слова клятвы, а толмачи, чуваши и башкирцы вторили ему. Затем казак Ясырь подвел на веревочке овцу.

Савва сказал присягнувшим:

— Эту овцу мы приносим в жертву вашим богам, чтобы удача не отвернулась от вас, чтобы боги сменили гнев на милость.

Ясырь повалил овцу и заколол ее кинжалом. Брязга и Галкин смочили кровью свои сабли и пошли по рядам башкирцев и чувашей, поднося клинки для целования.

Когда этот ритуал был завершен, грянули три залпа из пищалей. Заржали испуганные кони, взвиваясь на дыбки. По полкам прокатился одобрительный гул. Чуваши изнывали от нетерпения обрести свободу, но, считая позорным выставлять свои чувства на всеобщее обозрение, стояли как изваяния, гордо подняв головы.

Сначала наделили конями башкирцев, говоря каждому:

— Атаман Ермак жалует тебя подарком.

Башкирцы дождались, пока очередь дошла до последнего из них, и только потом покинули лагерь казаков. По-иному поступили чуваши. Получив коня, каждый из них тут же уносился прочь.

Необычный замысел Ермака, который он назвал баловством, вполне удался. Население городов и деревень, наслушавшись рассказов посланцев, не проявляло враждебности, безропотно давало клятву и относилось к казакам доброжелательно. Ребятишки бегали по лагерю, как по собственному двору, затевали игры с повольниками, которые ласково теребили их волосы и учили вырезать из дерева фигурки зверей, а смуглые, черноволосые молодки восхищенно смотрели на это и призывно поглядывали на бравых молодцов. Казаки, подавляя в себе порывы к любовным утехам, очень гордились, насилуя свою плоть, и держались в стороне от соблазна. Всякий раз, на новом месте, Ермак не скупился напоминать повольникам, что не потерпит блуда.

— Кто готов променять вольницу на бабу, — говорил он, — тот пусть берет ее в женки и остается жить в племени, а за блудовство буду награждать пятью десятками плетей. Заносить заразу в дружину я не дам. Вот когда найдем место, где без оглядки можно жить, возвращаясь из походов, тогда и женок себе заведете, и детушек нарожаете.

Но не всякому это было по нраву, и находились такие, которые окольными путями добирались до условного места любовных утех. Только как ни таились молодые ходуны-греховодники, а все же попадались и получали сполна обещанное.

Большая часть наказанных обычно ищет сочувствия, и поэтому между пострадавшими протаптываются дорожки. Вот и стали собираться обиженные в сторонке, изливая друг другу душу, и поносили жестокие законы: и те, кто хлыста испробовал, и те, кто в цепях побывал после принудительного мытья.

— Какая это вольница, если атаманы отбирают у нас нашу собственную волю? — рассуждали они между собой.

Излюбленным предметом их разговоров становилось перечисление невзгод и лишений, которые они претерпевают по вине своих начальников. Это и гребля на стругах без сна и отдыха, и путешествия по пустынным рекам среди болотин и дремучих лесов, и темные столбы комарья и гнуса, от которых невыносимо чешется все тело, и зимние трескучие морозы, и многое другое, чего нет в излюбленном волжском низовье. А наслушавшись в деревнях страшных сказов о здешних леших местах, они убеждали друг друга, что Ермак ведет их прямо в логово самого сатаны. Но таких было совсем немного, считанные единицы. Подавляющая масса казаков и не мыслила выражать недовольство законами дружины, теми неудобствами, которые казались ничтожными по сравнению с боярским ярмом.

Осуществив свои планы, покорив от имени царя бунтующее население по Каме с большой выгодой для своего товарищества, Ермак направил казачью флотилию к месту зимовья.

26 сентября 1578 года струги вошли в русло реки Сылвы.

Глава 9

Царские заботы

7086–7087 гг. от сотворения мира.

Январь — ноябрь 1578 г.

В то время, когда Ермак со своею дружиною, однажды пролив кровь злобных чувашей, совершал плавание по Каме, покоряя города без применения оружия, воевода Мурашкин безуспешно искал горную черемису и казачьи отряды, и вымещал свою досаду на ватажках беглецов, которые по неопытности попадали в его руки. Этих несчастных он вешал на виселицах, установленных на плотах, и пускал их плыть по воле течения для устрашения всякого люда на Волге.

Мурашкин одержимо ловил слухи, доползающие до Казани из Москвы, и с содроганием ждал того дня и часа, когда царь призовет его для отчета. Но о нем словно забыли в Москве.

После возвращения из победоносного похода на Ливонию Иван Васильевич целиком погрузился в свое любимое занятие — казнить тех, кто был под рукою. Выбивая под страшными пытками несуществующие вины, он казнил князя Никиту Романовича Одоевского, Петра Куракина, боярина Ивана Бутурлина, несколько окольничих и других лиц, в числе их дядю и брата одной из бывших цариц — Марфы. Тогда же был замучен любимец Ивана — князь Борис Тулупов. Его посадили на кол и с варварским бесстыдством истязали перед его глазами старуху мать. Затем был замучен любимец, врач Елисей Бомелий. Ему выворотили из суставов руки, вывихнули ноги, изрезали спину проволочными плетьми и потом в этом виде привязали к деревянному столбу и стали поджаривать.

Вместе с тем царь вспомнил недосягаемого Курбского, бежавшего в город Вольмар, в котором в честь победы Иван Васильевич устраивал пир, и написал ему письмо, хвастаясь и величаясь своими успехами, а также чванился смирением, называя себя блудником и мучителем, и советовал Курбскому покаяться.

Пребывая в эйфории, Иван Васильевич был самоуверен и не подозревал, что своим коварством во взятии польских городов в Ливонии он навлек на себя и Русь величайшие беды. Его авантюра не могла остаться без отмщения со стороны Батория, давшего при восшествии на престол обещание возвратить Польше то, что было в руках московского царя. Баторий отправил к нему посольство с требованием вернуть отнятые города, на что Иван Васильевич отвечал, что кроме Ливонии и Курляндии он требует еще Киев, Витебск, Канев и другие города, так как считает Великое княжество Литовское и королевство Польское своим родовым наследием от полоцких князей.

Царь приказал своим боярам говорить от его имени польским послам оскорбительные речи в адрес Батория: «Ваш король Стефан не ровня нам и братом быть не может. Мало кого выбираете вы себе в короли! А этот недостоин такого великого сана. Можно бы и хуже что про него сказать, да не хотим для христианства».

Несмотря на это, Баторий не ограничился одним посольством и послал другое, снова предъявляя царю Ивану невозможные требования, выигрывая тем самым необходимое время для подписания со Швецией оборонительного и наступательного договора по захвату Ливонии. А Иван Васильевич думал только о том, как бы воспользоваться преимуществами, достигнутыми в недавнем быстротечном военном походе. В марте 1578 года он согласился подписать перемирие на три года с хитрой оговоркой, запрещавшей полякам вмешиваться в ливонские дела. На основании этой оговорки царь направил к Вендену войско в восемнадцать тысяч человек. Но время было упущено из-за распрей между воеводами — кому командовать всем войском. В результате поляки и шведы успели соединиться и ударили с тыла на россиян, едва успевших построиться. Их разбили наголову.

Неудача постигла царя и в переговорах с ханом, требовавшим себе Астрахань и большую сумму денег. Возник момент, когда татары были готовы выступить против России, поддержав Батория. Но спасло то, что татары вынуждены были выступить против персов по настоянию Константинополя.

После многочисленных убийств воевод, князей и бояр, между именитыми подданными, оставшимися в живых, возникли распри и споры по поводу того, кто более достоин занять то или иное освободившееся место. Ко вреду государства царь много времени тратил на междуусобия воевод, которые не боялись изъявлять самого дерзкого упрямства, не слушались Ивана Васильевича, когда он назначал им роль в войске не по их родовому старейшинству. Царь решал тяжбы, держа постоянно под рукой разрядные книги. Подобное происходило и в службе придворной.

Когда был казнен крайчий, шурин царя Собакин, царь возвысил Бориса Годунова, назначив его на освободившееся место. Князь Василий Сицкий, сын которого не хотел служить рядом с Годуновым за одним столом государевым, стал судиться с любимцем царя. Но Иван Васильевич своею грамотою объявил преимущество Бориса перед Василием, так как дед Годунова в старых разрядах стоял выше Сицких.

Для решения подобных дел уходило немало времени, что давало Баторию возможность, не теряя ни минуты, набирать рекрутов и формировать сильную армию на европейский лад, хорошо оснащенную огнестрельным оружием.

Были и личные заботы у Ивана Васильевича.

Похоронив заживо Василису Мелентьеву, насладившись казнями и устав от оргий, царь силой забрал себе в женищи Наталью Коростову, которая так и не получила звания царицы.

Еще до похода в Ливонию Иван Васильевич подыскивал себе невесту для нового брака, и его выбор пал на Наталью. Но ее дядя, новгородский архиепископ Леонид, приехал в Москву и решительно заявил царю, что скорее убьет свою племянницу, чем отдаст ее на поругание. Несмотря на то, что такие смелые слова были произнесены в присутствии приближенных государя, последний сохранил невозмутимость и накормил Леонида отменным обедом. Когда же трапеза закончилась, архиепископа неожиданно для всех связали и зашили в медвежью шкуру. Этот тюк вынесли из палаты, положили среди площади и натравили на него десяток злых псов. В несколько мгновений медвежья шкура и зашитый в нее Леонид были растерзаны в клочья.

Несмотря на сопротивление, Наталья стала добычей царя.

Через несколько месяцев после возвращения Ивана Васильевича из Польши Наталья таинственно и бесследно исчезла. Ходили слухи, что она погребена в подземелье Кремля. И снова царь занялся поиском очередной жены.

Занимаясь личными, внутрикремлевскими и государственными делами, связанными с проблемами на западе, царь не проявлял интереса к восточным рубежам. Послав в те края одного из своих пятисот стольников на укрощение бунтующей черемисы и воровских казаков, он считал, что этого вполне достаточно, и не опасался каких-либо неприятностей со стороны Сибирского ханства. Он помнил, что угроза с востока возникает только в случаях военных неудач Руси на западе или с южными татарами. Последний раз это случилось пять лет назад, в 1573 году, когда племянник Кучума Маметкул совершил набег на ряд деревень и починков Строгановых в Пермских землях, но затем, после поражения крымского хана в походе на Москву, наступило затишье. Затишью способствовали и распри между правителями Орды.

Но благоденствие Ивана Васильевича длилось недолго. Поляки на западе, а сибирские татары на востоке — готовились к войне с Русью.

Последовавшие в скором времени катастрофические неудачи в борьбе за Ливонию захлестнули все мысли царя.

Глава 10

Беглецы

7087 год от сотворения мира. 26 сентября 1578 г.

Черные труднопроходимые леса покрывали необозримые прикамские просторы. Только у берегов рек и озер, да болотных топей, отступали могучие ели.

Вбирая в себя многочисленные быстрые притоки, несла свои воды в Чусовую и Каму река Сылва.

На десятки верст вдоль ее берегов простирались безлюдные пустоши, угрюмые в гробовом молчании глухие урманы, пойменные луга, разрисованные затейливой мозаикой озерков, рыжие трясины, всхлипывающие пузырями.

В этой неприкаянной земле одиноким и затерянным казался острог, прилепившийся к лысому пригорку недалеко от устья Сылвы. Обнесенный высокими крепостными стенами из бревен, с башнями по углам, обмазанными глиной и обложенными камнями, острог впечатлял своей неприступностью и способностью отражать любую осаду. Но в сумерках, в окружающей безмятежной тишине, он казался лишь утомленным от безделия великаном с турьими рогами, равнодушно созерцающим глазницами бойниц ненасытных халеев да стайки уток, проносящихся неизвестно куда. Казалось, что все тут брошено и предано забвению.

Но это первое впечатление было обманчивым. За острогом, при пристальном разглядывании, угадывались контуры домов с лохматыми крышами, а близкий берег убеждал в обитаемости мрачного места. Береговые устройства указывали на то, что местные жители занимаются и ловлей рыбы, и гоняют сюда скот на водопой, и совершают разъезды на лодках. А едва различимые желтые огни за стенами башен наводили на мысль о существовании недремлющей стражи.

Мимо острога, высвечиваемые рассеянным лунным светом, проплывали бесшумные остроносые струги, похожие на летящие многокрылые призраки, выстроившиеся в одну линию чуть ли не на версту.

Однако, несмотря на проворность хода, каждое судно было нагружено сполна. Под ногами людей лежали бочонки с сухарями и порохом, кожаные мешки с зерном, ящики разной величины, плотницкий инструмент, тюки парусины для пологов и шатров и другая поклажа для походной жизни. Рядом с каждым гребцом были прислонены к лавке по две заряженных пищали и сабля. В одежде путников не было большого различия. Они носили кафтаны из толстого сукна зеленого или серого цвета, легкие шерстяные шаровары и высокие овечьи шапки.

Казаки крепко и дружно налегали на весла, стремясь как можно скорее добраться до места назначения и приступить к строительству жилья. Без жалоб и упреков они сгибали и разгибали спины, слаженно работая мускулистыми руками, пока впереди не вспыхнул факел, подавая сигнал остановки для отдыха. Все лодки разом свернули к берегу и ткнулись носами в песчаную отмель.

Зная, что время дорого, повольники не стали тратить его на разведение костров и приготовление пищи. Как не раз бывало, они, не покидая своих мест, утоляли голод сухарями, размачивая их в забортной воде, и тут же заваливались спать.

Когда могучий храп уже витал над отмелью, к флагманскому судну подошла ертаульная лодка.

Два человека, сблизив над бортами головы, повели разговор.

— Впереди никаких подозрений, — сказал Мещеряк, прибывший из разведки. — Я уверен, что местные племена обитают близ Камня, в самом верховье реки.

— Я тоже так думаю, — ответил Ермак. — Но осторожность не помешает. Не следует ловить туземные стрелы. В случае засады хоронитесь за бортами, а огневым боем отвечайте только при крайней нужде. С будущими соседями нам лучше установить мирные отношения. Если мы их перебьем, то с кого возьмем рыбу и мясо диких зверей?

— Добре, атаман. А как быть с острогом? Сомневаюсь, что нас не заметили.

— Может, и заметили… Пошли-ка туда разведку — пусть дня два-три понаблюдают. С острога непременно гонца отправят в усадьбу на Чусовой.

— Так и сделаю. Назначу Окула с Карчигой.

— Назначь, но только так, чтобы никто об этом не знал. Накажи им почаще оглядываться назад. Савва говорит, что будто появились смутьяны, подбивающие казаков на побег. Если они решатся на это, то только теперь, пока мы не дошли до места и не разгрузили струги. Сотников и пятидесятников нужно предупредить, чтобы доглядывали за своими людьми, а если упустят кого, так Окул должен их схватить.

Выразив согласие, Мещеряк оттолкнул свою лодку от струга и поплыл на поиск Окула, а Ермак бросил на лавку мешок с ячменем, который в пути заменял ему подушку, и откинулся на спину. Как всегда перед сном, он стал перебирать детали плана на ближайшие дни, но туман дремы окутал сознание, и последняя промелькнувшая мысль вылилась в вопрос: «Быть может, эти дальние и глухие места станут не временным прибежищем, а родным домом вольницы на многие лета?»…

В этот же самый час, как и предполагали только что атаманы, от Сылвинского острога отплыла быстроходная долбленка. Посыльный начальника стражи вез срочное донесение в усадьбу Строгановых о появлении большого неизвестного войска.

Для Строгановых такое известие не могло стать неожиданностью. До них уже доходили слухи, что некто Ермак, казачий атаман, движется с дружиною в сторону Чусовой, покоряя города бунтующей черемисы, башкирцев, чувашей и вятичей. Еще тогда, собрав семейный совет, они решили не ставить об этом в известность ни Елецкого, ни царя Грозного, и попытаться уговорить казаков стать на охрану их вотчины.

Строгановы, которые постоянно засылали лазутчиков в Сибирь и имели сведения обо всем, что там происходит, последнее время были очень обеспокоены. Дело в том, что после разорения их деревень Маметкулом, племянником сибирского салтана, в 1573 году, Кучум в скором времени потерял престол, уступив его своему старшему брату Ахмед-Гирею, и отбыл для участия в борьбе, которую вел его покровитель и союзник бухарский шейбанид Абдулла-хан с казахским правителем Хакк-Назаром. Но в этом году Ахмед-Гирей был убит своим тестем, государем казак-киргизов Шигай-ханом, и Кучум вторично завладел правлением. С этого дня нависла угроза новых вторжений татар в пределы Пермских земель. Рассчитывать на защиту со стороны чердынского воеводы, исходя из горького опыта, Строгановы не могли, и видели только один способ спасения от нашествий — это наем казаков.

27 сентября 1578 г.

Утром над лугами и водою нависла густая дымка тумана, которая не помешала сигнальному колоколу известить казаков об отходе. Лодки немедля отплыли на середину реки, и над черными просмоленными бортами, словно перья взмахивающих крыльев, заработали сотни весел. Преодолевая встречное течение, казачья армада двинулась навстречу своей новой жизни.

По мере продвижения стругов все реже и реже встречались пойменные луга и трясины, все выше и выше становились берега, все громче звенели серебряные струи ручьев, берущих начало от каменных гор. На мелководьях и перекатах встречались: то одинокий бродяга лось, то олени, пришедшие попить водицы, то бурый хозяин тайги, занятый ловлей рыбы.

Живописные, но суровые картины по-разному воздействовали на людей. Одни с опаской поглядывали на чащобы и скалы, другие, а таких было большинство, пребывали в состоянии обычного любопытства к новым местам, испытывая радость свободы и веру в будущее, к которому ведет их главный атаман Ермак.

По-иному оценивали обстановку те, кто решился на побег.

Заговорщики, а их было около трех десятков, взвешивали шансы опасной затеи и строили планы по осуществлению задуманного.

Организатором этой группы людей был казак по прозвищу Шалый. До того, как примкнуть к отрядам, объединенным под знаменами Ермака, Шалый с кучкой головорезов носился на конях между Доном и Волгою, попадая то под стрелы кочевников, то под пули царских стрельцов. Потеряв две трети людей, он искал надежное укрытие, и нашел его, присоединясь к Кольцо, когда тот вместе с другими атаманами направился на Самару. Услышав там о богатстве северных племен, он решил идти с Ермаком, надеясь разжиться за счет грабежа. Но его надежды не оправдались: в походе по прикамским городам Ермак беспощадно казнил обидчиков населения.

Чувствуя себя связанным законами товарищества, Шалый задумал вырваться на простор безнаказанной самостоятельности и не упускал возможности приумножить число своих сторонников, сколачивая в недрах дружины собственный отряд. Действуя с великой осторожностью и хитростью, он особое внимание уделял пострадавшим от цепей и розг, склоняя их к предательству.

Во время очередной стоянки на Сылве Шалый известил единомышленников о необходимости срочной сходки на совет и указал место сбора. По одному, пробираясь окольными путями, они собрались вне видимости дружинников и уселись на землю, образовав плотное кольцо вокруг своего главаря. Шалый сразу приступил к делу — он сказал:

— Братцы, настал срок утекать из этой чужеродной и гибельной земли. Думаю, что царские ладьи уже убрались в Казань, а Ермак еще не взял нас на подозрение. Следует пользоваться случаем, пока струги не разгружены, а путь на Ахтубу не преградили льды. По течению мы быстро скатимся до низа Волзы, где нам и черт не помеха. Вопросы есть?

— Есть! Как нам уйти тайком?

— Уйдем, как только вся дружина выйдет на берег для ночлега. Сигнала я давать не буду: сами должны додуматься. Соберемся в хвосте нашей змеюки и угоним два крайних струга.

Один из заговорщиков деловито поинтересовался:

— А сдаваться будем али нет, если за нами учинят погоню?

— Кто вздумает такое, тот пусть сразу прыгает в воду, а не то порубаю, — зло ответил Шалый. — Погони разом не будет, если средь нас не сыщется предатель. А для надежности мы сперва недалеко отойдем и затаимся на время в дебрях.

— Добре, — поддержал чей-то голос, — откладывать затею нельзя, а то останемся без еды и пороха.

Остальные, наиболее решительные, подхватили:

— Нельзя!

— Нельзя!

Но один из новичков неуверенно произнес:

— Может быть, попросить Ермака, чтобы отпустил нас добром?

— Просить бесполезно, — сурово отрезал Шалый. — Ермак не станет добровольно рисковать безопасностью всей дружины.

— Скажи, Шалый, а что будет, если мы попадем в руки стрельцов? — спросил тот же человек, который высказывался о погоне.

— Что ты все каркаешь, как могильная птица? — разъярился главарь. — Может, отступиться хочешь? Так я тебя проучу!

— Не кипятись, Шалый, я тоже не лыком шит. Могу и сам кому хошь шею свернуть, — невозмутимо отпарировал уверенный в себе повольник. — Ты лучше ответь на вопрос.

Затаив злобу, пересилив себя, Шалый сказал:

— Со стрельцами будем драться до последнего дыхания. А если они застанут нас врасплох и схватят, то извернемся, сославшись, что убежали от воровского атамана Ермака, так как хотим послужить царю-батюшке.

Расходились заговорщики неудовлетворенные состоявшимся разговором, грызли их всякие сомнения, а некоторые и впрямь решили отступиться.

28 сентября 1578 г.

На третий день пути погода катастрофически испортилась. Небо затянуло серою мглою, и заморосил холодный дождь. Лобовой ветер, попутный течению реки, гнал высокую волну, бросая в лица гребцов снопы брызг, которые леденящими ручейками стекали за воротники.

В короткое время все промокли насквозь.

Выбрав подходящее место для ночлега, Ермак объявил привал. Измотанные повольники повыскакивали на берег и, углубившись в лес, стали наскоро сооружать укрытия от непогоды: шатры, шалаши, пологи, под которыми разжигали костры.

Пока все были заняты устройством ночлега и приготовлением пищи, заговорщики, как было условлено, украдкой покинули стан и сошлись у зарослей кустарника на яру против крайних опустевших стругов, около которых виднелись две ссутулившиеся фигурки стражников с натянутыми на головы холстинами.

К досаде Шалого, явились не все — он недосчитался семерых. Сдерживая ярость, опасаясь предательства и провала побега, он сказал:

— Нельзя, братцы, терять ни минуты. Возможно, Ермаку уже донесли на нас. Двух караульных у стругов я беру на себя, а вы мигом занимайте места у весел.

Тут двое отделились от ватаги и заявили, что не будут участвовать в побеге.

— Свяжите нас, — сказал один из них, — на том и разойдемся. Когда нас найдут и спросят, то мы ответим, что в темноте не разглядели нападавших. А то и отпустите с миром, мы не выдадим.

— Я уже говорил, что никого не неволю. Будь по-вашему, — доброжелательным голосом заявил Шалый, незаметно толкнув в бок своего давнишнего приятеля-головореза. — Только для надежности лучше уж свяжем вас. Сдайте свои пищали и сабли, а то атаманы не поверят вам.

Отступники сложили на землю оружие и завели за спину руки, давая себя связать. Однако подручник Шалого отбросил в сторону ремни, выхватил из чехла саблю и рубанул одним махом две шеи.

Оглядев с кривой ухмылкой вытянутые лица оцепеневших заговорщиков, Шалый спрыгнул с яра и мигом разделался с караульными у стругов.

Теперь беглецов осталось только двадцать человек и второй струг мог сыграть роковую роль. Поэтому, отведя от берега лишь одно судно, беглецы бесшумно ускользнули, доверившись воле течения. Когда же место привала осталось далеко позади, два десятка весел заработали в полную силу.

В этот же день, на восходе солнца, к укрепленной усадьбе Строгановых на реке Чусовой прибыл гонец из Сылвинского острога. Громким стуком в ворота крепостной стены он переполошил всю стражу.

— Что нужно? — спросил один из них сквозь смотровую щель.

— Срочное донесение к старшему господину, — ответил посыльный.

— От кого?

— От воеводы с Сылвы.

— Давай сюда послание.

— Не могу. Сказано передать самому из рук в руки.

— Тогда жди. Не велено впускать или выпускать кого-либо без личного разрешения хозяина.

Воротник застыл в раздумье, почесывая в затылке и решая сложную проблему: «Разбудишь — можешь нагоняй получить… Не разбудишь — может быть еще хуже, так как донесение, если верить, срочное».

Выбрав из двух зол меньшее, недовольно ворча, он поплелся к хоромам. Через несколько минут воротник вернулся бегом и впустил гонца.

На крыльце усадьбы посыльного уже ожидал слуга, который провел его в приемную.

Глава дома, Максим Яковлевич, стоял посреди просторной комнаты в черном бархатном халате, расшитом серебряною нитью.

Осмотрев с ног до головы вошедшего, Строганов отрывисто сказал:

— Давай бумагу!

Сначала он бегло пробежал глазами по листу, а затем снова внимательно перечитал и отдал приказание слуге:

— Буди дядю Семена и Никиту, пусть немедля идут сюда.

Когда слуга ушел, Максим Яковлевич, испытующе глядя на посыльного, спросил:

— Тебе что-нибудь известно, что изложено в письме?

— Ведомо, — не моргнув, ответил гонец. — Я был в карауле и первым заметил, что по реке движется большое войско. Потому меня и послали с вестью.

— Насколько большое войско?

— Я насчитал два по сорока и еще половину сорока больших стругов. На таких казаки ходят.

— Почему ты решил, что это казаки?

— А у них всегда по каждому носу стоит рулевое весло. Это для быстрого маневра, чтобы, меняя ход, не разворачиваться.

— А ты смышленый. Как звать-то?

— Аника Багор, сын Якова.

— Смотри-ка, — удивился Максим, — я тоже сын Якова, а дед мой — Аника. А почему тебя Багром прозвали?

— А я до вашего найма три лета в казаках по Волзе ходил, приноровился багром сдергивать с коней ногайцев — вот и кличку получил такую.

— Забавно… Так-таки сдергивал?

— Угу. Багор в левой руке, а сабля в правой. Очень ловко получалось.

— Так-так… Вот что, Аника, для твоего же блага говорю: держи рот на крепком замке, никому ни слова о том, что видел. Ясно?

— Яснее не бывает. Буду нем, как рыба.

— Надеюсь… А теперь иди на кухню, там тебя накормят.

— Благодарствую, нужда в том есть, — сказал Аника и указал ладонями с растопыренными пальцами на ширину своего могучего тела.

Аника ушел, а из внутренних покоев появились с заспанными лицами Семен Аникиевич и юный Никита Григорьевич. Позевывая, они уселись в кресла и поочередно прочитали донесение. Вялость сразу покинула их.

Семен Аникиевич спросил племянника:

— Что будем делать?

— Мы будто уже договаривались — не выдавать казаков. Считаю, что самое лучшее — это ничего не делать, — предложил Максим.

— Верно, — согласился Семен Аникиевич, — ничего не делать, что может нанести вред станичникам. Они нам этого не простят, коли огласку сделаем. Думаю, что войско в две тысячи удальцов не стало бы от татар хорониться. Они от своих, русских, от Мурашкина упрятаться решили. Не хотят родную кровь холопскую проливать.

— Как же нам быть с отпиской государя? — встревоженно спросил Никита. — Прознает царь — не сносить нам головы.

— А ты уж и убоялся! — насмешливо сощурив глаза, сказал Семен Аникиевич. — Пока жареный петух в задницу не клюнул — ты соглашался, а теперь сомневаешься. Почему царь должен прознать? А прознает от кого — так мы и не видали, и слыхом не слыхивали.

— А вдруг они сами вылезут наружу?

— Это в зиму-то? Не-е-т. Пересидят тихо в убежище, а по весне опять уйдут в низовья. Попробуй их там сыскать в разливах. Нам бы придержать на лето казачков, чтобы от набежчиков защитили, да тоже боязно. Как бы в разорение не впасть от такой тьмы разбойничков. Вот если бы они на кабалу согласились… Да-а… Нет, племяннички, будем пока сидеть и ждать…

— А вот ждать-то не следует, — возразил Максим. — Надо как-то намекнуть им, что знаем, а не выдали.

— Хитро! Что же дальше?

— Когда в доверие войдем, тогда и переговоры вести будем. Сами знаете, что от разорения со стороны татар и вогуличей как-то оберечься требуется. Вдруг казаки согласятся на наем?

— Тогда нужно составить план и по нему действовать.

— Я к тому и веду. День думайте, а вечером порешим. Спешить-то некуда.

Гонцу было велено ожидать обратной отписки. Анику не только накормили, но и наградили ковшом меда. Насытившись, он вышел погулять по усадьбе.

Площадь господского городка была намного больше Сылвинского острога, да и крепостные стены впечатляли необыкновенной мощью. Один только их вид уже не раз отпугивал воинственных гостей. Они сооружены были из широких срубов высотою более двадцати метров, обложенных снаружи каменными глыбами. Каждый угол многоугольника этой стены замыкали глухие башни, ощеренные стволами пушек, способными по всем сторонам света держать под обстрелом обширную территорию. Посад, примыкающий к усадьбе, был обнесен тыном из высоких кольев и рвом, заполненным водой. Внутренняя площадь усадьбы представляла собою хорошо распланированный и благоустроенный городок. Рядом с двухэтажными хоромами стояли церковь и колокольня, разукрашенные и словно игрушечные, что вызвало на лице Аники выражение детского восторга. Площадь и дорожки были вымощены камнем. На небольшом расстоянии располагались погреба и амбары, а за ними конюшня. Далее чернело большое посевное поле, часть которого занимали ленточные грядки, на которых виднелись навозные кучи. За огородом, в сараях и загонах, находился скот. Эта часть хозяйства была отнесена на такое расстояние, чтобы неприятные запахи не достигали хором и садика с клумбами и качелями — единственного средства развлечения купеческих жен и дочерей, проводивших большую часть времени в светлице за художественным шитьем.

Рабочие и прислуга имели добротные бревенчатые дома, крытые тесом. Дома были разбросаны, размещаясь вблизи с обслуживаемыми хозяйствами. Совсем обособленно располагались казармы гарнизона, склады оружия и пороховые погреба.

Аника, впервые попавший в усадьбу на Чусовой, ходил и удивлялся на каждом шагу. Оказавшись у строений гарнизона, он с завистью стал рассматривать ближайшую казарму.

— Эй, кто таков? — раздался за его спиной окрик.

Аника обернулся. Перед ним стоял стражник, нацеливая в его грудь пищаль. Аника улыбнулся и сказал:

— А такой же, как и ты, братец. Только из гарнизона на Сылве.

— Оружие есть какое?

— Не-е. Господский слуга взял, пока дожидаюсь отписки.

Продолжая смотреть с сомнением на крепкого в плечах детину, стражник сказал:

— Такой, как ты, и кулаком может зашибить.

— Могу, — согласился Аника, сжав огромные кулаки и рассматривая их, будто впервые. Потом посоветовал: — Бери, братец, для караула бердыш да лук, а эту штуку оставляй в казарме, — он пальцем ткнул в дуло пищали, — пока зажжешь фитиль — тебя и зашибут.

Стражник опустил пищаль, смущенно потер нос, туда-сюда, и, кивнув в ту сторону, в которую только что смотрел незнакомец, спросил:

— Что скажешь?

— Зависть берет. У нас хуже.

— А служба как?

— Иноверцы стали часто объявляться, дома жгут, но крепости боятся. Пальнем из пушки — они и разбегаются.

— Все веселее живете. Будет время — приходи, поговорим еще.

— Будет ли? А теперь пора вертаться. Вдруг ищут уже.

Аника ушел к хоромам, сел на лавку в садике и стал ждать.

Между тем день близился к закату, и Строгановы собрались, как было условлено, для выработки плана сближения с казаками.

Семен Аникиевич, погрузившись в мягкое кресло с персидскими подушечками, надул щеки, шумно выпустил воздух и произнес:

— Ну и дела-а-а. Не знаю, что и сказать.

— Чем же ты, дядя, занимался целый день, если ничего не надумал? — возмутился Максим.

— Из трав мази и настои готовил.

— Нет ли у тебя настоя для мозгов?

— Максим, ты такой же нетерпеливый грубиян, как твой дед.

— Оставь в покое деда, царство ему небесное. Чем он тебе не угодил?

— А тем, что была крепка власть Строгановых и доходы росли, а как помер батюшка, разделив вотчину между Григорием и Яковом, так все на убыль пошло. А померли братья — и того хуже стало. Ты спроси сначала этого молокососа Никиту, а потом меня спрашивай.

— Почему меня первым? — обидчиво спросил Никита.

— А потому, что ты, как снулая рыба, как бездумная улитка, которой ни до чего нет дела, — распалился Семен Аникиевич. — Тебе достался Орел-городок, от которого зависит судьба всех наших земель. Там делаются пищали и порох, а хозяина нет. Лодырь и бездельник! Только и можешь ныть да слюни пускать.

— Остановись, дядя! — рявкнул Максим. — Что ты напал на него? Придет время — и одумается Никита. Он ведь еще совсем молод!

— Когда он одумается, уже поздно будет беду отвести. Сибирский салтан к войне готовится, наущает бунтовать племена, а ты ему время даешь.

— Все! — воскликнул с несвойственной ему решительностью Никита. — Завтра же к себе съеду!

— Съезжай! Только не думай, что я тебя в покое оставлю!

— Хватит! Давайте о деле говорить, — снова вмешался Максим.

— О деле — так о деле, — спокойно сказал Семен Аникиевич, будто бы ничего не произошло. — Кое-что я надумал. Следует заслать в казачий стан лазутчика, чтобы выведать их планы.

— Полезное предложение. Что еще?

— Еще о доверии, о котором ты упомянул, Максимушка. Нужно найти повод для послуги им. Может быть, нужда у них есть в чем-либо, в зелье или еде — так стоит малость помочь.

— Без кабалы, в убыток себе, я помогать не стану, — твердо заявил Максим.

— А зря: можешь и больше потерять, если они вздумают сами взять. Им не впервой будет купцов грабить. Надо усладить прежде, а потом и кабалу предлагать. Ну, а если от них возникнут неудобства всякие, то надо постараться внушить им, что земли за Камнем хотя и дикие, но обильны сокровищами. Бьют, мол, и грабят они ногаев — так почему бы не пограбить Кучума. А нам это всяко будет на пользу. Побьет их салтан — избавимся от разбойников, побьют казаки его — нам дорога откроется. Укрепимся на Тоболе, Иртыше и Оби — на что имеем пожалование государя. Если Ермак, а я уверен, что это он, уйдет за Камень, то никто не узнает о нашем укрывательстве и сговоре. Если же он согласится послужить нам и смирит бунтарей, побьет набежчиков татар, защитив границы Руси, то слава и благодарность государева достанется нашему дому.

— Добре, дядя. А ты говорил, что сказать нечего, — подвел Максим итог.

— Тогда отсылай на Сылву гонца со словами: доносить, что увидят, а деяний против казаков никаких.

Напутствуя посыльного, Максим в завершение напомнил:

— Не забывай, Аника, что я наказал тебе ныне. Рот на замке держи.

Сходив после этого на вечерню в церковь, попросив Господа о защите от лиха, Строгановы, успокоенные, разошлись по своим спальням. Они никак не могли предположить, что не пройдет и трех дней, как новые события сами дадут им в руки повод оказать казакам послугу.

30 сентября 1578 г.

Ночью, как и прошлый раз, загромыхали железные ворота усадьбы на Чусовой. Аника, не ожидая переговоров с воротником, орал во весь голос:

— Отворяй, окаянный! Буди господ!

— Это ты, што ль, опять, бес тебя забери? — спросил удивленно стражник, громко позевывая.

— Отворяй, коли узнал!

— Не-е. Пойду господ спрошу.

Через несколько минут Аника предстал перед всполошенными Строгановыми. Кафтан на его левом плече был в крови.

— Ты ранен? — спросил Семен Аникиевич.

— Царапнуло маленько.

— Снимай одежку.

— С раной потерпится, — небрежно отмахнулся Аника.

— Я сказал — скидывай!

Семен Аникиевич осмотрел рану и сказал:

— Кость цела. Сейчас залечим и перевяжем. Кто это тебя?

— Рассказывай все по порядку, — вмешался Максим.

— Я же сказал — царапина. А вышло так… Попал я в перестрелку между казаками. Меня послали разведать — как далеко ушло казачье войско. Прошел я верст десять, а то и больше, и вдруг приметил впереди малый струг на шесть весел — и враз докумекал, что это ертаульщики. Стал я, хоронясь у самого берега, за ними идти, а тут впереди, навстречу ертаульной ладье, скатывается по течению двадцативесельный струг. Гребцы весла побросали и пищалями ощерились. Ертаульщики тоже за пищали схватились, и несет их течением мимо меня. Ну, думаю, пора в острог поспешать, воеводу оповестить о том, что на реке делается. Выплыл я на показ, а тут стрелять начали — меня и задело. Однако чувствую, что слегка царапнуло — и загреб во всю силу. Моя-то долбленка словно стрела летит, а их струги… Дело понятное — волочатся. Воевода весь гарнизон на реку вывел, цепь натянули поперек на ужине, ратников с пищалями расставили по обоим берегам, а для острастки — из пушки в воздух пальнули. Теперь все повязаны и вашего указа дожидаются.

Строгановы переглянулись, сразу оценив ситуацию и поняв друг друга. Максим спросил Анику:

— Если на малом струге были ертаульщики, то на большом кто такие?

— Беглые из дружины.

Никита присвистнул и с презрительной усмешкой сказал:

— Представляю, какие там порядки, если свои же от своих бегут.

— Кто-нибудь убит или поранен? — спросил Семен Аникиевич.

— Убит один ертаульщик и двое ранено из беглых.

Максим позвал слугу и распорядился, чтобы готовили судно для его поездки на Сылву.

— Я тоже еду с тобой, — сказал Семен Аникиевич.

— А я остаюсь, — заявил Никита, — какого лешего нам всем там делать?

— Тебя никто и не просит, — презрительно процедил сквозь зубы Семен Аникиевич. — Какая там в тебе нужда?

В остроге на Сылве в кабинет начальника стражи привели Окула и Шалого. Максим приступил к дознанию.

— Ну, а теперь рассказывайте: по какой причине вы устроили сражение в моих владениях?

Окул, опустив голову и глядя исподлобья на допросчика, молчал, не изъявляя желания что-либо рассказывать. Зато организатор побега Шалый, думая, что имеет преимущество, заговорил с охотой:

— Боярин, я и товарищи, что со мною, одумались, не желая вести разбойную жизнь с казаками, захотели вернуться с повинной под волю государя и послужить ему. Отпусти нас с миром. Можем и к тебе в наем пойти.

Семен Аникиевич шепнул на ухо Максиму:

— Это разбойник из разбойников. Все он врет.

— Я тоже так думаю. Разберемся…

Максим перевел взгляд на Окула.

— Это беглецы, как я понял, — сказал он, — а тебе, казак, поручено их поймать. Так ли?

Но Окул продолжал молчать. Тогда Строганов обратился вновь к Шалому:

— А что за дружина, от которой ты побежал? Кто атаман?

— Дружина очень большая, в ней и без нас могут обойтись, одних атаманов и есаулов два десятка, но главный над всеми Ермак.

— Что-то не слыхал о таком. Откуда Ермак? Как такое войско собрал?

— Это мне неведомо. Знаю только со слов казаков, что грабил он на Волге и море Хвалынском персов, бухарцев, купцов русских да послов государевых с ущербом для царской казны. А я недавно к дружине примкнул — о чем сожалею. Не сторонник я затеи Ермака.

— Какой затеи?

— Схорониться, чтобы под службу царю не попасть и по Каме племена пограбить, да и купцов тоже.

Окул не выдержал. Сжав кулаки, он прохрипел:

— Ну, погоди, вошь поганая, я еще доберусь до тебя.

— Так-так… — проговорил Максим и обратился к Семену Аникиевичу: — Что скажешь, дядя?

— Вели увести этого, а молчуна оставь.

Когда Окул остался один перед допросчиками, он сжался и приготовился к схватке, решив, что лучше умереть в драке, чем болтаться на виселице. Скосив глаза, он примерил — за сколько прыжков достанет стражника у двери, чтобы сшибить и вырваться наружу. А там — как Бог поможет. Но, к его удивлению, дело приняло неожиданный для него оборот. С лица молодого господина вдруг сошло выражение суровости, и он дружелюбно сказал:

— Знаешь, казак, нам уже три дня известно, что ваше войско ушло вверх по Сылве. Мы вам не судьи, никому о вас говорить не намерены. Беглых от дружины мы сейчас передадим тебе повязанными. Вези их Ермаку. Пусть он сам решит — что делать с предателями.

Окул слушал, открыв от удивления рот. Не сразу поняв, что вместо петли на шею ему предлагают содействие, он, еще сомневаясь, спросил:

— А ты не шутишь, боярин?

Максим рассмеялся и сказал Семену Аникиевичу:

— Вели, дядя, принести нашему гостю угощение.

Слуга принес на подносе ковш с медом и какую-то снедь. Когда Окул осушил ковш, вытерев губы рукавом и отказавшись от закуски, Максим стал объяснять:

— Не боярин я, казак, а купец и промышленник. Называй меня просто господином. С казаками наше семейство всегда водило дружбу, и многие у нас охотно служили, и теперь служат по охране вотчины от басурманов, коие и наши, и ваши враги. Царь далеко, а мы с вами одни в пустоши. Какой ляд мне шутить? Передай от Строгановых своему главному атаману, что мы на вашей стороне. Если какое вспоможение понадобится, то пусть скажет. Договоримся по-соседски об условиях. А пока могу предложить тебе и товарищам твоим место для отдыха и сна, а беглецов на время в ямы посадим и под охраной подержим. Утром могу своих служилых дать на ладьях в помощь, чтобы в дороге не случилось чего.

Окул высказал благодарность, но отказался от соблазнительного предложения, попросив только нужное количество веревок и хлеба.

Прикрутив беглецов к лавкам, Окул с казаками покинул Сылвинский острог.

Глава 11

Казнь

7087 год от сотворения мира.

3 октября 1578 г.

Когда беглецов доставили в лагерь, там в полном разгаре велись работы по строительству городища.

Увидев приближающиеся струги, повольники побросали лопаты, топоры и пилы, и заполонили весь берег. Каждому хотелось взглянуть на тех, кто безжалостно порубал своих товарищей. Совершенное преступление было неслыханным событием за все многолетнее время плавания по рекам и гуляний по Полю. Ветераны не помнили ничего подобного.

Беглецов, со связанными за спиною руками, вывели из стругов и повели по живому коридору из дружинников. Преступники шли, склонив головы и потупив взоры, ибо когда они бросали взгляд по сторонам, то не находили сочувствия, а встречали гневное осуждение. Вслед за ними несли убитого разведчика. Один только главарь Шалый держался нагло, скривив губы в презрительной ухмылке и глядя поверх голов. Никто не подозревал, что он еще рассчитывает на подходящий случай, чтобы вырваться из пут и сбежать.

К поляне, на которой разместили преступную ватагу, подошел Ермак и другие атаманы. Ермак спросил:

— И кто же у вас затейщик, разбойнички?

Солидарное молчание было ему ответом. Он пожал плечами.

— Не хотите говорить — и не надо. В этом нет большой нужды. Лучше спросим казаков — какое наказание вы заслужили?

Ермак крикнул:

— Гей, братцы, что будем делать с предателями и душегубцами своих товарищей?

Толпы повольников, стоящие вокруг плотным кольцом, всколыхнулись взрывом негодования. Раздались возгласы:

— Смерть змеенышам!

— Порубать их, как они порубали!

— Удавить петлею! Враз на сучках развесим!

— Утопить гадов!

И еще, и еще, и еще выкрикивались всякие кары.

Ермак обвел взглядом беглецов.

— Слыхали приговор казаков?

— Понятно, слыхали, — удрученно ответил один из ватажников, — ты, атаман, не терзай нас дознаниями, а вели порешить всех разом, в сей час.

Шалый привскочил.

— Ты что, шакал, отвечаешь за всех? — вскрикнул он злобно. — Я, к примеру, дознания хочу! И другие, может, хотят, чтобы оправдаться.

— Чем же ты оправдаешься? — спросил Ермак, глядя в лицо Шалому пронзительным взглядом.

Шалый извернулся и встал на ноги, всем на удивление. Его звонкая речь, смелая и наглая, ударила по толпе.

— Казаки! Брательники! Али не надоели вам атамановы строгости? Али привыкли вы к холопству? Такой ли вы жаждали вольницы? Для того ли вы бежали от ярма боярского, чтобы под новое попасть? Только и слышите запреты: «Браги-меду не пей!», «С бабою не любись!», «Поселян инородцев не шарпай!», «Добычу отдай в общую казну!» Разве это вольная жизнь? Где же она, волюшка желанная? А от такой, какая заведена атаманами, не лихо и наутек броситься! Помилуйте, братцы, за что же нас казнить?

Богдан Брязга не выдержал и подскочил к нему, выхватив саблю и выговаривая сквозь зубы слова:

— Ах ты, гнида поганая! За что казнить, спрашиваешь? А за что ты брательников сгубил? Вот и я срублю тебе голову!

— Погоди, Богдан, — осадил его Ермак, — потерпи малость.

Брязга, нехотя, отступил.

— Верно, атаман, — подхватил Шалый, — усмири этого щенка. Я требую дознания, а завтра и суд можно собрать.

— Суд уже собран, — сказал Ермак, указав на толпы казаков. — А ты, видать, и есть главарь?

— Он! Он, Шалый! — крикнул тот же беглец, который просил скорой смерти. — Это он и вот тот, подручник его, срубили станичников из-за спины, не спросив остальных. Однако мы все в ответе и заслуживаем смерти.

— Как тебя зовут? — спросил Ермак.

— Микола Тихий.

— Не шибко ты тихий, как вижу, но готов миловать тебя за правду.

Микола встрепенулся радостно и сказал:

— Если миловать, атаман, так всех, кроме убивцев. А для одного себя не могу принять твое прощение.

Ермак в раздумье потеребил бороду и решительно произнес:

— Ты прав — вы все в ответе. Никого не помилую. Но не будет справедливости в одинаковой смерти убивцев с остальными… А ну-ка, Шалый, погляжу-ка я — что за рубака ты не за спиною, а лицом к лицу.

Ермак обернулся, поискал глазами и крикнул:

— Гей, Окул, поди сюда, развяжи главаря и дай ему саблю.

У Шалого бешеной радостью вспыхнули очи. Он поспешно схватил протянутое ему оружие, поджался, изготовившись к прыжку, и завертел головой, выискивая противника. Он никак не предполагал, что противник уже стоит перед ним. Это был Ермак с обнаженным изогнутым персидским клинком.

Шалый побледнел, лоб его покрылся испариной, а на кончике уса повисла капля. Он снова завертел головой: нет ли прорехи в толпе? Но круг по-прежнему был замкнут. Шалый заглянул в глаза Ермаку, скривив рот в уродливой улыбке.

— Что же ты топчешься, убивец? — с усмешкой спросил Ермак. — Али спину тебе показать, герой?

К Ермаку рванулся Брязга.

— Батько! Дозволь мне сразиться с ним!

— Не мешай! — сердито оттолкнул его Ермак. — Это мое дело!

Шалый воспользовался заминкой и в два прыжка оказался у цели, нанося удар саблей.

Ермак, словно каменная глыба, не сдвинулся с места, легко отразив серию ударов. Шалый отскочил.

Ермак похвалил:

— Хорошо дерешься. Тебе бы в самый раз с басурманами сражаться.

— Тогда прости наши вины, — сказал Шалый.

— Жаль, но должен тебя наказать…

Шалый напал вновь. Многосотенная толпа зрителей, затаив дыхание, наблюдала за поединком. Было так тихо, что слышалось, как в лесу постукивает дятел. Отбивая удары, Ермак сказал:

— Умрешь-то ты заодно со своей братвой, а перед тем получишь то, что заслужил.

После этих слов Ермак дважды молниеносно взмахнул клинком — и тут же сабля Шалого полетела в сторону, а отрубленная кисть руки упала в траву. Из живого обрубка хлестала кровь.

Ермак поморщился и сказал Савве:

— Займись им, чтобы дожил до казни.

Шалый обезумел от боли и ужаса; он поднял отсеченную кисть и стал приставлять ее к обрубку. Савва крутился возле него и не знал, как подступиться, чтобы не замараться кровью. Наконец он нашел простой выход — стукнул Шалого по голове рукоятью кинжала. После этого Савва перевернул Шалого на спину, убедился, что тот жив и, упав, не свернул себе шею, и стал туго затягивать ремнем запястье.

Следующим, кому назначалась подобная кара, был подручник главаря. Поняв, что очередь дошла до него, он припал к земле щекой, глядя на Ермака слюдяным взглядом.

Ермак усмехнулся и сказал:

— Богдан, ты саблей хотел помахать — так он твой.

Брязга подошел к подручнику и пнул его ногой в бок.

— Вставай, гад! — приказал он.

— Не встану, — ответил подручник. — Можешь меня лежачего рубить, а саблю в руки не возьму.

Брязга растерялся и разочарованно спросил Ермака:

— Что мне с ним делать, батько? Он не хочет драться.

Ермак пожал плечами, бросив:

— Если желаешь, то отруби ему руку на колоде.

Озадаченный Брязга махнул рукой и присоединился к Мещеряку, который все это время, стоя в сторонке, наблюдал за происходящим и ожидал развязки, поглядывая, время от времени, на Ивана Грозу. Тот, хотя и казался невозмутимым, сгорал от зависти, что не он, а Ермак так искусно наказал главаря предателей.

Полюбовавшись растерянностью Брязги, Ермак обратился к Окулу:

— Тащи, друже, двадцать кулей. Не будем поганить землю, на которой нам жить. В реке потопим преступников.

Всем повольникам было разрешено оставить на время дела и присутствовать при казни.

Необычная, многосотенная вереница людей растянулась вдоль берега. Казаки шли вниз по течению к месту, где под обрывом крутил водоворот. Осужденные шли понуро, смирившись с неизбежной судьбой. Один только Шалый, которого поместили замыкающим своей преступной группы, вышагивал бодро, вызывая всеобщее удивление. Левой рукою он поддерживал обрубок правой, с уже запекшейся кровью, и, казалось, что-то напевал. Даже Савва, врачевавший многих и шарахнувший его по темени, повидавший виды, был в изумленной растерянности и бормотал себе под нос: «Ну и бесовское отродье… Бес, ей-ей — бес».

Когда пришли на место, Окул и Карчига разложили кули вдоль кромки яра и засыпали в каждый добрую порцию песка. Затем они проверили — надежно ли связаны руки у беглецов. Только однорукий Шалый не имел пут, так как сочли, что в его положении в этом нет необходимости.

Осужденных на смерть поочередно подводили к кулям. Савва говорил каждому:

— Покайся, грешник, и Господь примет тебя.

Жертва каялась, влезала в куль, который натягивали до пояса и крепко перевязывали. Затем за пазухи одежды также набивали песок и обреченного сталкивали с яра.

Шалому предстояло умереть последним, чтобы устрашиться гибелью всех своих сообщников, а также любимого подручника. Ему даже разрешили присесть на пенек.

Шалый бесстрастно наблюдал за происходящим, а когда очередь дошла до него, покорно поплелся к обрыву.

— Ты жаждуешь покаяния и отпущения грехов? — спросил его Савва. — Если покаешься, то Господь примет тебя и ты не попадешь в ад.

— Жаждую, — ответил Шалый, — ковш браги и еды перед этим.

Он толкнул Савву на Окула, влепил затрещину Карчиге и бросился с обрыва вниз головой.

Все оцепенели. Такого никто не предвидел. Ермак и атаманы подошли к обрыву, а Окул и Карчига, да еще с десяток казаков изготовились открыть стрельбу из пищалей. Ермак остановил их:

— Не стреляйте, братцы. Пусть плывет, если сумеет выплыть.

Шалый выплыл, и его понесло по течению.

— Все равно ему не выжить без руки, — сказал Ермак. — Шалый сам выбрал себе смертное мучительство.

— А я думаю, что такая тварь сумеет выжить, — возразил Брязга.

И он оказался прав.

Отплыв на небольшое расстояние, Шалый выбрался на берег. Поскуливая, посмеиваясь и смачно ругаясь, он отдышался, отлежался, и стал освобождаться от мокрой одежды, когда убедился, что за ним нет погони. Отжав, как мог, шаровары, кафтан и рубаху, он развесил их на кустах и осмотрел руку, вернее то, что от нее осталось. Спасительный ремень, наложенный монахом, сделал свое дело — срез на култышке выглядел терпимо. Превозмогая боль, бьющую толчками пульса, он заставил себя сосредоточить внимание на разработке плана выживания. Положение было отчаянным, казалось, безнадежным, но Шалый не терял присутствия духа и уверенности в свою изворотливость. Решив, что его ждет неминуемая гибель, если он не обеспечит себя необходимым для поддержания сил, чтобы продолжить путь, он стал дожидаться ночи, задумав отчаянный ход — проникнуть в лагерь Ермака, где его никак не могут ждать. Кому придет в голову мысль о такой наглости?

Когда в казачьем стане все погрузились в сон, кроме караульных, Шалый, обойдя сторожей, прокрался к одному из окольных шалашей и выкрал саблю, нож, топор, пилу и моток веревки. Оттащив добытое богатство в лес, он вновь пустился в рискованное путешествие. В поисках еды он заглянул в котел над затухшим костром и обнаружил в нем на стенках жалкие остатки ячменной похлебки. Он собрал их ладонью и жадно проглотил. Затем ему неимоверно повезло — снаружи шатра какого-то есаула или сотника стоял бочонок с сухарями. По-змеиному, ползком, Шалый добрался до него и с особой осторожностью, чтобы не хрустнула какая-нибудь ветка, укатил его в кусты. Собрав в одном месте все украденное, связав веревкой каждый предмет и прикрепив их к бочонку, Шалый перекинул через левое плечо лямку и заковылял вдоль реки, подальше от лагеря.

Ему потребовалось два дня упорного труда, чтобы соорудить плот. Столкнув его по покатам в воду, Шалый пустился в плавание по уже студеной реке.

Пропажа сабли, инструмента и сухарей привела в замешательство потерпевших. Опасаясь неприятностей от начальства, предполагая чью-то злую шутку и надеясь, что еще не все потеряно, бедняги обшаривали каждый куст в округе, но поиски были бесплодны. Тогда доложили о случившемся Богдану Брязге, надеясь на его защиту перед Ермаком. Брязга немедля, смекнув о причине пропажи, побежал к Ермаку и выпалил с торжеством:

— Я был прав, батько. Шалый спасся и обокрал нас ночью. Дозволь заняться розыском.

— Не дозволяю, — сказал Ермак, нахмурив брови. — У нас есть дела поважнее, чем ловить смертника.

— Ты хочешь дать ему волю? — удивился Брязга.

— Он получил свое и для дружины уже не опасен, — уклончиво ответил Ермак, задав, в свою очередь, вопрос Брязге: — Скажи-ка, а чьи караулы он сумел обхитрить?

— Мои, — сказал растерянно Брязга.

— Так ты спроси со своих казаков, спроси. И проверь — может, у нас ночью и татары побывали?

Брязга проглотил справедливый упрек и ушел с тяжелым чувством. Ох, и досталось же от него караульным! Несколько дней Богдан не мог успокоиться, досадуя, что упустил Шалого.

Между тем, беглец, несмотря на ноющую рану и ярость от потери руки, ликовал, восседая на своем плавучем сооружении и направляя его движение рулевым веслом. Быстрое течение стремительно приближало его к роковому месту — Сылвинскому острогу, который было необходимо миновать ночью, чтобы вновь не попасть в руки Строгановых. Только эта мысль беспокоила Шалого, но он был уверен, что теперь-то сумеет остаться незамеченным.

Так, видимо, и произошло бы, если бы не случайность, если бы Шалого не преследовал рок.

Благополучно миновав острог, прогнав плот под прикрытием крутого берега, Шалый за первым же поворотом реки оказался лицом к лицу с Аникой Багром, который возвращался с Чусовой от Строгановых с их очередной отпиской.

Бросив рулевое весло, Шалый схватился за саблю. Плот тут же стало разворачивать. Увидев угрожающее действие, Аника взял на изготовку багор. Приблизившись, он узнал главаря беглецов, приметил окровавленную култышку и понял, что этот разбойник опасен и хитер, коли сумел снова улизнуть в подобном виде. Но теперь-то ему никуда не деться, даже с саблей.

Как только лодка ткнулась носом в плот, а Шалый вскочил на ноги, Аника изловчился, зацепил его багром за штанину и резко дернул. Шалый упал на искалеченную руку, взвыл от боли и выронил саблю, которая, спружинив от бревна, улетела в воду. Аника, не теряя момента, зацепил крюком лодку за плот, прыгнул на него и всю тяжесть своего грузного тела обрушил на Шалого. Тот, не желая покориться, впился зубами в плечо напавшего и попытался дотянуться до голенища сапога, в котором был спрятан нож, но не успел им воспользоваться. Аника, осерчав от укуса, стукнул Шалого кулачищем по темечку.

Прикрутив пленника веревкой к бревну, пересев в лодку, Аника продолжил свой путь к острогу, ведя плот на буксире.

Вновь, в который уже раз, Анику отправили с новым донесением в господскую усадьбу.

Строгановы выслушали рассказ о поимке разбойника и о том, что дало дознание. Шалый утверждал, что Ермак пощадил всех беглецов, оставив их в отряде, а ему, как затейщику побега, отрубил в наказание руку и отпустил с миром. Потому он просит, чтобы не чинили ему препятствий и дали возможность продолжить свой путь.

— Не верю я этой сказке, — пришел к заключению Семен Аникиевич. — Думаю, племянники, что Шалого следует вернуть Ермаку. Если он раз его отпустил, то и в другой не станет удерживать, а у нас уже дважды в долгу будет, коли разбойник сбежал.

Максим и Никита согласились с дядей и тут же сочинили отписку на Сылву, в которой предписывалось отправить пленника на шестивесельной лодке с тремя гребцами под стражей Аники. Кроме того, Аника должен был выступить в качестве посла, вручить Ермаку поминки: три пуда соли, пять кулей толокна и бочонок вина.

Версты за три от городища Ермака ладье преградил путь ертаульный струг, внезапно появившийся из потайного укрытия. Окул издали узнал посланца и приказал казакам опустить пищали. Подойдя к ладье, караульщики с удивлением и радостью обнаружили связанного Шалого.

— Это ты его поймал, Багор? — спросил Окул.

— Случай помог, — признался Аника, — а иначе — поминай как звали. Говорит он, что Ермак отпустил его на все четыре стороны.

— Как бы не так. Убег он! Вот будет подарок атаманам!

Первыми увидели прибывших Мещеряк и Брязга, которых оповестил дозорщик о приближении чужого судна в сопровождении Окула. Брязга, увидев Шалого, возликовал и спросил его:

— Не хочешь ли, змееныш, сразиться со мною? Я буду держать саблю в левой руке, чтобы все на равных было.

— Тебе далеко до Ермака, вонючий козел! — огрызнулся Шалый. — Только драться с тобою я не буду по своей воле. Небось, досталось тебе — что меня проспал? — и он, презрительно ухмыльнувшись, пошел под стражей к Ермаку.

По дороге Анику поразила окружающая деловая суета. Стучали топоры, визжали пилы, радовали глаза свежие срубы. Огромный город словно вырос из земли в виде рядов изб, куреней, лабазов, погребов и амбаров. Воздух пьянил смолистым, хвойным ароматом древесины. А на ветру над головами людей развевались красочные знамена.

Ермак, увидев Шалого, сердито спросил:

— Кто это надумал притащить его ко мне? Не ты ли, Богдан?

— Ты што, батько? Я твоего запрета не нарушал. Это купцы Строгановы решили одарить тебя.

— Хорош подарок! Лучше бы они себе его оставили. Кто же изловил его?

Брязга подтолкнул в спину Анику, который выступил вперед и, как бы оправдываясь, сказал:

— Да он сам выплыл на меня на своем плоту и за саблю схватился. Вот я его маленько помял и скрутил.

— Кто же ты таков, молодец? — спросил Ермак, окинув оценивающим взглядом внушительную фигуру человека, смахивающего на казака.

— С острога я, по найму у Строгановых, Багром кличут.

— Значит, купцов оберегаешь? Не тошно?

— Было бы тошно, если бы не мастеровые да крестьяне, что у острога живут. Разоряют их инородцы, а мы, казаки служилые, защищаем их, из пушек палим.

— Только-то?

— Мало нас для драки за стенами, а их, бывает, приходит сотня, а то и две.

— И это все?

— Все.

— Скука, — заключил Ермак.

— Скука, — подтвердил Аника Багор.

— Иди тогда в наше товарищество.

— Я не могу пока. У меня друг в остроге.

— Это хорошо, что уважаешь дружбу. Если погодя надумаете вдвоем, то приму. Что велели Строгановы сказать мне?

— Велели сказать, что у них рот на замке и они готовы вспоможение оказывать посильное, если потребуется. Поминки тебе прислали.

— Если так, то пусть примут от меня в ответ ковер персидский и чашу золотую. А Шалого больше не лови: он получил уже свое.

Брязга подскочил и возмущенно выпалил:

— Батько, не жалей гада! Отдай его мне.

— А я и не жалею. Пусть убирается ко всем чертям. А ты, со своими караульными, не зевай по ночам. Сам знаешь, что с ворами делать.

Шалого освободили от пут и отпустили, как он говорил недавно на дознании у Строгановых, на все четыре стороны.

Яков Михайлов, который присутствовал при этом, спросил Мещеряка:

— Как ты думаешь — почему он его отпускает?

— Думаю, что его грызет сомнение от поединка с этим шакалом. Сожалеет, что не сдержался.

Шалый, осознав, что волен идти куда угодно, избежав кары, нерешительно, словно сожалея о чем-то, потоптался на месте и медленно пошел к лесу. Там, недолго думая, он выбрал путь на восток и зашагал в сторону Каменного Пояса. Он решил, что его единственное спасение — это разыскать местных жителей, так как надвигалась зима.

Брязга был очень раздосадован, но надеялся, что пути с Шалым у него еще пересекутся.

Глава 12

Первые встречи

7087 год от сотворения мира.

Зима 1578/1579 г.

Зимняя стужа и снегопад, хотя и ожидаемые, обрушились внезапно. С вечера одного из ноябрьских дней вдруг запуржило, заметелило и, будто бы на радость после ночи, под утренним солнцем заискрилась ослепительная белизна. Сылва еще нехотя сопротивлялась, пронося мимо сало, но готова была вот-вот успокоиться и уснуть, замедляя свой ход. Неизбежный сюрприз природы повольники успели встретить по достоинству. Нарядные в убранстве пушистого одеяния, стояли добротные дома и курени, сделанные будто на века.

Начало зимы, так же как и первые вздохи весны, горячили кровь и своею новизною побуждали к долгожданным деяниям. Казаки знали, что впереди их ждут походы на лыжах к Камню и встречи с неведомыми племенами.

Ермака беспокоили эти встречи. Беспокоили по той причине, что он не хотел проливать кровь ради грабежа простых невинных людей, а желал установить добрососедские отношения, чтобы устойчиво пополнять запасы продовольствия для прокорма своего многочисленного войска. Разорение этих племен не входило в его планы. Но как удержать казаков, которым была обещана добыча в северных землях? За Камнем живут татары, враги местного населения, их постоянные грабители. С ними-то и нужно драться, отбирать награбленное. Следует вразумить казаков…

Так думал Ермак и решил сделать тщательный отбор людей для первого похода, а во главе его поставить волевого и уравновешенного Якова Михайлова.

С Михайловым шла долгая беседа, обсуждались детали предстоящей экспедиции. Ермак советовал:

— Ты, Яков, старайся не саблей махать, а языком делать дело. Прихвати с собою для поминок таганки, сбрую, ножи, материю и ясак бери как бы в обмен, без ущерба для вогуличей или остяков. Обещай им защиту от татар, а если те объявятся, то побей их, улус разори, разрешив казакам добычу взять. Но мирных людей не обижай и женок их не трогай.

— Не беспокойся, атаман, — заверил Михайлов, — сделаю так, как ты желаешь.

Узнав о выборе Ермака, Брязга пристал с просьбою:

— Яков, брат, сверши доброе дело — приведи мне красивую девку. Господа Бога буду молить за тебя.

— Ты что — ошалел, Богдан? — возмутился Михайлов. — Ермак не потерпит блудовства.

— А кто сказал, что я думаю о блуде? Я, может, женку хочу завести. Многие казаки только о том и думают. Вон ведь какой городище отстроили! А батько еще пообещал Савве поставить к весне часовню. Вот и сообрази: стало быть, поселение наше задумано Ермаком не на одно лето.

Яков Михайлов недоуменно скривил губы.

— А ты, видно, прав. Я и не разумел этого. Будь по-твоему — добуду тебе красавицу.

— Ой, брательник, у тебя сердце доброе, и удача сама пойдет в руки.

— Брось, Богдашка, льстить. Я и так постараюсь.

— Уж постарайся, Яков. Эх-ма! Отпустил бы меня батько с тобою!

— Не мечтай, не отпустит. Тебе караульная служба назначена.

— От этой службы у меня одни неприятности, — сокрушенно сказал Брязга. — Буду просить батько, чтобы замену сделал.

— Пустое! Любит тебя атаман — вот и держит при себе.

Брязга возмутился:

— Что я, девка какая? Мне не любовь нужна атаманова, а ратные дела.

— Не кипятись, еще навоюешься, — сочувственно сказал Михайлов. — Может быть, скоро тебе и повезет.

Через несколько дней Брязге действительно повезло — его караульщики захватили на реке вогулича. Тот, не таясь, несся в оленьей упряжке, привскакивая в нартах, размахивая хореем и покрикивая: «Хэй! Хэй!» Увидев вооруженных людей, преградивших ему путь, он за несколько десятков метров резко натянул поводья. Снежная пыль догнала нарты, окутала их облачком, из которого выплыло смуглое морщинистое лицо, озаренное широкой улыбкой.

— Рус! Рус! Казаки! — воскликнул радостно вогулич.

— Чего ты нам обрадовался? — удивился Окул, возглавлявший караул.

— Рус — холосо, а татары — плохо, — последовало объяснение.

— А не лазутчик ли ты?

— Зачем лазутчик? Я Елын, я много-много ездящий, я все знай, и язык ваш знай.

— Откуда же и куда едешь так быстро?

— Холосо быстро, не люблю медленно. В деревне у острога был, лисицу на таганок менял.

В доказательство, что говорит правду, вогулич вытащил из-под ног сосуд, сияющий начищенной бронзой, выказывая всем своим видом неподдельное восхищение. Таганок стоил того не только сверканием, но и формой в виде большого кубка на изящной ножке с устойчивой основой-кругом.

Решив, что встреча со всезнающим вогуличем — это большая удача, Окул похвалил его за выгодную мену и пригласил в гости к главному атаману.

— Холосо, холосо, — тут же согласился Елын, довольный тем, что он не пленник, а гость.

Когда нарты въехали в городище, повольники сбежались со всех сторон, чтобы посмотреть на необычную для них повозку и ее хозяина.

Вогулич был маленького роста, так что пятиметровый хорей, который он держал вертикально, опасаясь задеть кого-либо, казался высоченным. Судя по всему, этот человечек чувствовал себя уверенно, даже горделиво, став объектом всеобщего внимания. Облачен он был в глухую одежду из меха, спадающую ниже колен, с капюшоном из шкуры с головы оленя, на котором торчали ушки. Чуть выше колен его шуба, без разрезов и пуговиц, была окольцована широкой лентой, красиво расшитой меховой мозаикой, а из-под капюшона выбивались тонкие черные косички, реденькая бороденка и добрый, веселый взгляд.

Три оленя, запряженные цугом, вызывали у повольников невольную жалость. Они были низкорослы, худосочны, с ветвистыми рогами, которые, казалось, обременяли их своею тяжестью.

— На таких верхом не поедешь. Хребтина у них слабая — враз сломается, — высказался Гаврила Ильин, возвышающийся словно великан над вогуличем.

— Сломается, обязательно сломается, если ты сядешь, — согласился Елын. — А с нартами шибко бегут, холосо.

Раздался громкий хохот повольников, а Ильин, сначала опешивший, затем сам весело расхохотался, представив себя верхом на такой скотине.

В этот момент через толпу пробился Брязга и крикнул:

— Раздвиньтесь, братцы! Батько вогулича к себе зовет!

С не меньшим восхищением, чем при взгляде на свой таганок, Елын теперь восторгался всем, что встречалось на пути.

— Ай, какой больсой город, шибко больсой! — обращался он к Брязге. — Мой паул совсем маленький.

Елын протирал рукавицей глаза, думая, что их запорошила поземка и играет его воображением. Вот у огромной сосны стоит чернобородый богатырь, Най-Отыр, Небесный отец Торум, внезапно спустившийся на землю и острым взглядом осматривающий нежданного пришельца. Но в глазах Най-Отыра нет осуждения, в их глубине Елын угадывает доброжелательность и чистоту помыслов. Если это Бог, то не злой. Но оказывается, что это человек, атаман-богатырь, у которого столько воинов, сколько рыбы в реке.

Из оцепенения Елына вывел приветливый взмах рукой, которым Ермак подзывал гостя. Он положил ему ладонь на плечо и повел в избу, где Савва уже хлопотал у стола, расставляя миски с едой и ковши с медом.

— Садись на лавку, Елын, — сказал Ермак. — Ты, наверное, утомился в пути и хочешь есть?

— Спасиба… спасиба… — пробормотал вогулич, поразившись, что богатырю уже известно его имя и в его честь накрыт стол.

Елын присел бочком на лавку и отбросил на спину капюшон. В избе было жарко, но он не собирался снимать меховое одеяние. Его косички-жгутики рассыпались по плечам, а глаза спешили охватить все детали внутри помещения.

Через два маленьких окошка, обтянутых рыбьими пузырями, пробивался тусклый свет, но зато шустрые языки огня в печи разгоняли сумрак, причудливо поплясывая отблесками на стенах и потолке.

Не обнаружив каких-либо признаков роскоши, Елын удивился.

— Татарские салтаны и мурзы не так живут, — сказал он разочарованно.

— Так то салтаны, а я казак, — усмехнувшись, ответил Ермак. — И еда у меня простая. Али не та она для тебя?

— Та, та, — торопливо сказал Елын.

Он взял ломтик хлеба, положил на него кусочек мяса, подошел к печи и бросил в огонь; возвратясь на место, пояснил:

— Нельзя есть — пока не накормишь Най-Анки. Поделись с ней — и она будет оберегать твой юрт.

Понимающе кивнув головой, Ермак повторил содеянное Елыном, а тот удовлетворенно заявил:

— Теперь можно есть. Тебе, Ойка Ермак, будет удача. Ты шибко умный.

Раз-другой отпробовав меда, Елын почувствовал себя разомлевшим, раскованным и словоохотливым. Его речь потекла плавно, как ручей по руслу без перекатов:

— Я люблю ездить, люблю ходить по юртам и все знать. Такими были мои предки: отец, дед и дед деда. Раньше деды жили на земле, где солнце пряталось от людей на семь дней, на Большой реке, Пащарас, вогульского Ойки. Ойка переплыл Большую реку без весла, загребая руками, а остальные люди плыли за ним на калданках. Бежали они от злобных, диких людей, ростом с собачий хвост, и приплыли сюда на Сылву, где разошлись семьями, выбрав места для своих юрт. По этим юртам отец мой ездил, дед ездил, а теперь я езжу — и каждого из нас всегда звали Елыном. Люди везде ждут меня. Они хотят знать: какие есть перемены, на какой стороне им стоять, ждать ли нападения или увеличения ясака. Жадность русских купцов беспокоит всех вогулов, а с другой стороны татары Мурзака приходят из-за Камня и разоряют паулы, уводят жен и дочерей, отбирают добытого в лесу зверя. Мурзак ходит под властью Кучум-хана, который не позволяет давать русам ясак. Хитрыми лисицами пришлось стать вогулам, вертим хвостами на обе стороны.

— Как же вам это удается? — спросил Ермак, как бы между прочим, скрывая возникший особый интерес.

Он зачерпнул из ендовой очередной ковш меда для Елына и добавил сочувственно:

— Тяжко вам приходится.

— Тяжко, ой тяжко! Совсем нехолосо! — подхватил Елын. — Наш Номин, князец, наказал Кусину, дары собирающему, делить добычу с утайкой, припрятав ясак для русов в стороне от юрта. Но мы и от Кусина прячем, так как он обманывает даругу купцов, а те насылают ратников на наш паул. Поэтому мне поручили тайно отвозить ясак. Я отвожу два по сорока соболей, а они говорят, что мало, требуют еще сорок. А где их взять? Если татарам не оставить, то жди набега. Тяжко, ой тяжко, Ойка Ермак.

Наступило минутное молчание. Елын отхлебнул из ковша медку и принялся за еду, а Ермак размышлял: «Вогулич наверняка говорит правду. Если это так, то от их юртов можно получить немалую дань. Нужно только завоевать доверие и не потерять его». Поймав взгляд Елына, он спросил:

— А что, если я возьму под защиту от татар и купцов твой паул и другие? Будете мне вполовину меньше отдавать?

Вогулич будто оцепенел от такого предложения, перестал есть и расширенными от удивления зрачками уставился на атамана.

— Али не устраивает? — поинтересовался Ермак.

— Ой, как холосо! Ой, как устраивает! — восторженно воскликнул Елын. — Добрую весть повезу в паулы и скажу людям: — Най-Отыра послал нам Торум.

— Пусть будет так… Может, и впрямь ваш Торум сговорился с нашим Господом. Ответь-ка мне: много ли воинов у Мурзака?

— Один татарин говорил мне, что в том улусе черных людей триста человек и еще сорок. Все они воюют, когда Мурзак пошлет. Плохой он человек, хуже росомахи, живое сердце из груди вырывает всякому, кто слово не так сказал. Боятся его и свои татары, и мы боимся. Плохо будет вогулам, плохо, когда он узнает о твоем заступничестве, если его не убить.

— Не тревожься, Елын, — сказал Ермак, — пошлю я триста казаков, а ты укажешь дорогу к улусу этого зверя. Затравим его в логове. Не убоишься?

— Зачем бояться, если с тобой пойду?

Ермак нахмурил брови.

«Прав Елын, — подумал он, — в такой поход следует мне самому вести брательников. Что подумают инородцы и казаки, когда устранюсь от драки с татарами? Ведь по-другому все поворачивается, нежели вначале думалось…»

Больше всего атамана беспокоил вопрос о возможностях передвижения войска в условиях суровой зимы, и он спросил об этом вогулича:

— Скажи-ка, друг, а как провести людей по снегам глубоким, по кручам каменным? На лыжах пройдут?

— Пройдут, если лыжи правильно смастерить.

— А ты посмотри у казаков их поделки и помоги им. Будем готовиться к походу.

Приняв решение, Ермак сразу прервал трапезу, сославшись на неотложные дела.

Теперь, с утра до темноты, Елын обходил избы казаков, безжалостно бракуя имеющиеся лыжи, и наставлял, как нужно их делать.

— Лыжи широкие — это холосо, — говорил он, — но задние концы надо тоже распарить и загнуть вверх. Однако в гору на них не пойдешь без оклейки мехом. Пойдете на голых лыжах по реке до паула, а там есть олений камус и клей из рыбных пузырей. Там и завершим работу.

Казакам понравился подвижный и неуемный вогулич. Делая сани для поклажи, повольники старались перенять и опыт Елына в изготовлении нарт, которые были очень легкими и прочными. Их немногочисленные детали соединялись деревянными втулками, штырями и связками из корней кедра. Таких корней у казаков не было, и поэтому Михайлов сказал, чтобы их заменяли ремнями из кожи. В подготовке к экспедиции участвовало почти все население городка. Настроение у всех было приподнятое.

Мрачным во всеобщей веселой суете был только Брязга. Он норовил чаще попадаться на глаза Ермаку, выражая всем своим видом упрек и уныние. Наконец, сердце атамана дрогнуло и он, как бы между прочим, спросил:

— Почему, Богдан, не подсобишь Михайлову? Али нет желания со мною к вогулам идти?

Брязгу будто ошпарило кипятком. Он сорвал с головы шапку, с силою бросил ее под ноги и сказал:

— Эх, батько, жестокий ты человек! Зачем так долго мучил?

— А я не знал — хочешь ты или нет, — ответил Ермак, лукаво улыбнувшись в поднесенную к губам ладонь.

Брязга подхватил с земли шапку и бегом бросился к Михайлову.

— Фу, Яков! — выдохнул он, подбежав. — С вами иду!

Михайлов ничуть не удивился и спокойно напомнил:

— Я же говорил, что быть тебе при атамане. Ты для него вроде сына. Это понимать надо…

И вот настало утро, когда три сотни удальцов двинулись в путь по заснеженной ленте реки. Обоз состоял из трех десятков саней, имеющих по две лямки, с помощью которых казаки попеременно тащили свою поклажу. Она была довольно громоздкой, но зато могла обеспечить достаточную защиту от зимней стужи и голода. Нельзя, как полагали казаки, заранее знать — сколь долго продлится этот поход по незнакомой земле. В каждой санной повозке лежало снаряжение для обеспечения нужд десяти человек: шатры, пологи, овечьи шкуры, топоры и пилы, запас свинца и пороха, походные котлы, съестные припасы и дары для вогуличей.

Колонна, растянувшись чуть ли не на версту, двигалась не спеша, делая привалы через каждые два часа, хотя погода и благоприятствовала путникам. Легкий морозец только бодрил, а низкое солнце, рассыпая по снежному простору разноцветные звездочки, вселяло хорошее настроение. Справа и слева от цепочки людей незначительное свободное пространство окаймляли леса, которые казались безлюдными, но, следуя неизменному правилу, каждый казак имел при себе одну заряженную пищаль, а вторая покоилась в санях.

Во время шествия Михайлов и Брязга наравне с повольниками впрягались в лямку и тянули сани, а Ермак то объезжал войско на нартах, то устремлялся вверх по реке, прокладывая колею и осматривая прибрежье. Елын охотно направлял оленей туда, куда указывал атаман, и был очень доволен, почувствовав себя нужным человеком для Ермака и всего его войска.

Когда пришло время располагаться на ночлег, Елын предложил:

— Юрткве, Ойка Ермак, холосо будет, если я не буду спать, быстро поеду в свой паул и пригоню олешек для саней.

Атаман задумался: «Нет ли тут подвоха? Не хитрит ли вогулич?» Но, рассердившись на себя за такие мысли, сказал:

— Заманчивое предложение. Идти по глубокому снегу тяжело, тем паче на голых лыжах да в лямке. Нет такой привычки у казачков. Олени да дополнительные сани нам пришлись бы ко времени. Но как отнесутся к этому твои поселяне? Не осудят ли тебя?

— Не осудят. Я им хорошую весть привезу о твоей защите и малом ясаке. Все согласятся служить такому Най-Отыру, на своих нартах поедут со мною и олешек дадут.

— Убедительно толкуешь. Когда же ждать вас?

Елын потер рукавицей лоб, напрягаясь в подсчете.

— Два дня, если тут будешь отдыхать.

— Теперь не до отдыха.

— Тогда быстрее — завтра к вечеру.

— Добре… Езжай!

— Хэй! — крикнул Елын и ударил оленей хореем.

Вскоре сумеречная даль поглотила быстролетные нарты, провожаемые сотнями глаз.

На крыльях радости летел Елын к соплеменникам. Полная луна, повисшая над горизонтом, заглянула ему в лицо и, словно зацепившись за ветвистые рога, какое-то время неслась вместе с упряжкой.

— Не сбежит ли вогулич? — высказал опасение Яков Михайлов, подойдя к Ермаку и сбрасывая с ног лыжи.

— Не думаю, — ответил атаман, теребя и оглаживая по привычке курчавую бороду, — нельзя жить без доверия.

— Оно-то так, но одно дело Елын, а другое — население паула. Все инородцы хитры и себе на уме. Можно и на засаду нарваться.

— Не посмеют, — уверенно возразил Ермак, — не пойдут против силы, а главное, они умеют ценить добро.

— Хочу, чтобы ты оказался прав, атаман.

Следующий день прошел в тревожном ожидании. Дорога без суетливого вогулича, без его покрикиваний и резвых оленей казалась скучной. Всех волновал вопрос: выполнит ли обещание Елын и не наведет ли на казаков татар?

Эти предположения были напрасны, но Елыну пришлось немало поработать языком, чтобы убедить односельчан, что казачье войско идет к ним с добрыми намерениями и не будет чинить обиды. Он без устали, чуть ли не каждой семье, пересказывал о своих беседах с Ермаком, рассказывал, как тот ласково его встретил, называл другом и настоящим Най-Отыром славного атамана. А трудности у Елына возникли из-за однорукого русского, которого приютил паул. Тот выступил противником оказания помощи казакам, лгал и охаивал как только мог Ермака, призывал встретить его с оружием в руках. Однако односельчане поверили Елыну, а не чужаку.

Когда сорок оленей и десяток нарт, ведомых погонщиками, двинулись на встречу с казаками, с другой стороны паула отбыла одинокая нарта с русским. Злобно ругаясь, он погнал оленей к ставке князьца Номина.

Всеобщее возбуждение и ликование прокатилось по цепочке лыжников, как только вдали возникли быстродвижущиеся черные точки. Радовались тому, что вогулич оправдал доверие и не будет надобности проливать кровь.

Теперь все нарты и сани тянули олени, и повольники, освободившись от лямок, весело перебрасывались шутками или вдруг зачинали очередную песню о родных южных просторах, о вольной жизни.

До того как стемнело, в первом удобном месте отряд расположился на ночлег. Казакам было чему поучиться у вогуличей. Те быстро очистили от снега широкую полосу, уложили на нее длинный ствол лиственницы, обложили его березовой корою, мелкими сучьями и мхом. После этого не составило труда поджечь сушняк по всей длине бревна, которое как бы лениво восприняло языки огня и стало медленно гореть, раздавая тепло по обе стороны, где тут же были сооружены постели из оленьих шкур.

Ермак подозвал Елына к костру, где также сидели Михайлов и Брязга, и протянул вогуличу миску с ячменной похлебкой. Елын, громко чмокая от удовольствия, опорожнил посудину, собрал остатки крупинок пальцем и облизал его.

Наблюдая за его действиями, Ермак спросил:

— Как ты думаешь, друг, сможем ли мы на твоей земле найти столько еды, чтобы прокормиться до весны?

— Эх, Ойка Ермак, шибко большое у тебя войско, а в наших паулах еды мало. Повезу тебя на Юрт Кукана, много рыбы имеющего, но, боюсь, и ее не хватит на всех. Будем на охоту ходить, стрелять лося, олешек да зайцев. Этих-то много в березовых чащах…

Подумав, Елын добавил:

— Большие запасы у Номина, но он не даст. А у Мурзака и меда шибко много, но на него идти теперь нельзя.

Ермак опешил, удивился и спросил:

— Почему нельзя? Ты же сам побуждал на него идти.

— Да, говорил. Но на лыжах путь далек и опасен.

— Нам, казакам, не привыкать к опасностям.

— Лучше переждать до весны, — упорствовал Елын. — Шибко холосо на лодках плыть.

— Не понимаю, — сказал Ермак, нахмурив брови, — что тебя заставило переменить мысли? Говори правду!

— Скажу, скажу! Только не сердись, Ойка Ермак. Думаю я, что по пути засады будут. Не хочу, чтобы ты зря казаков загубил.

— Почему вдруг возникли такие опасения? — спросил Ермак.

— Русский живет у нас в пауле. Он не любит тебя, Ойка Ермак, и грозился донести Номину и Мурзаку о нашем сговоре.

— Откуда взялся этот русский и за что невзлюбил меня?

— Он говорит, что это ты ему руку отрубил.

При этом упоминании Брязга сорвался с места и, сорвав с головы шапку, досадливо и с упреком воскликнул:

— Эх, батько, я же говорил, что этого гада нельзя было миловать! Пусть только попадется мне еще — не упущу, порубаю шакала на куски!

— Плохой он человек, злой, — подтвердил Елын, — я много в людях понимаю. Но моим словам не стали верить братья, пожалели его и, приютив, согласились отдать в жены самую красивую девушку. А она не поддалась ему, приняла побои и убежала в соседний паул.

— Да-а, задал ты думку… — Ермак помолчал и усмехнулся. — Ну и живуч же этот Шалый. То, что он знает о нас, — это на пользу. Пусть потешит татар сказками, а наше дело походное да гостевое… А если до драки дойдет, то и повоюемся.

Далее разговор вернулся к обсуждению способов добывания еды, после чего все улеглись спать вдоль тлеющего бревна. Последним улегся Брязга, поскольку на нем по-прежнему лежала обязанность обеспечения караульной службы. Он долго не мог уснуть, фантазируя о том, как разделается с Шалым, когда встретится с ним лицом к лицу.

Паул Елына располагался в густом лесу, в верховье одного из притоков Сылвы, куда в полдень свернул отряд, а к исходу дня уже прибыл на место.

Увидев рубленые дома, вросшие срубами в землю, покрытые жердями и берестою, казаки удивились.

— Глянь-ка, как наши курени! — воскликнул Окул.

— И лабазы на высоких пнях, как в нашем городище, — добавил один из повольников, стоящих рядом.

Гаврила Ильин развел в стороны ручищи и пробасил:

— Ну, браты, а я думал, что увижу только чумы!

О размерах паула трудно было судить, так как и дома, и хозяйственные постройки располагались на большой территории среди гущи деревьев, были хаотично разбросаны и отстояли друг от друга на значительном расстоянии.

Из-за кустов и толстых стволов ельника выглядывали чумазые лица ребятишек, а за ними мелькали силуэты женщин, бросающих любопытствующие взоры на статных бородатых молодцов.

На поляну, соблюдая независимый вид, стали выходить мужчины, похожие на Елына: в таких же малицах, такие же, в основном, низкорослые и с косичками. Все они были вооружены луками и копьями, предостерегающе направленными в сторону казаков.

Видя их настороженность, Ильин крикнул:

— Не бойсь! Мы с добром пришли!

Его поддержали погонщики оленей, которые уже успели свыкнуться с добродушными русскими. Они загалдели наперебой, подавая руками призывающие к общению знаки.

Дети первыми, словно только этого и ждали, разом покинули свои укрытия и ринулись к удивительным воинам-чужестранцам. Они восхищенно рассматривали и поглаживали малиновые чехлы, в которых покоились мечи и сабельки, щупали суконные шаровары, охотно позволяли взять себя на руки, чтобы дотянуться до бараньей шапки, не похожей на их ушанки, или потрогать длинные кончики усов.

Казаки, казалось, зачерствелые рубаки, растрогались: кое-кто смахивал умильную слезу, некоторые расплылись в умильно-глуповатой улыбке и ковырялись в карманах, выискивая гостинец, коим чаще оказывался залежалый сухарик. Неожиданно дети всколыхнули в них воспоминания о своем детстве, о родителях и пробудили нечто спящее — естественную тягу к семейной жизни.

У взрослого населения паула, наблюдавшего за происходящим, развеялись всякие сомнения относительно миролюбивых помыслов русов, и оно сменило свою настороженность на радушие гостеприимных хозяев. С участием вогуличей за какой-то час возник на окраине поселка лагерь из трех десятков чумов, покрытых оленьими шкурами и оборудованных внутри каменками для костров, которые тут же запылали, выбрасывая через верхние отверстия жилища клубы дыма.

Когда в медных котлах, подвешенных над огнем, стала закипать вода, к чумам подошли поселяне, обвешенные вязанками вяленой рыбы и мяса, а кое-кто притащил даже большие куски свежей оленины. Само собой все вылилось в совместный пир. Кубки с брагой и ковши с крепким медом ходили по кругу, сближая хозяев и гостей. Казаки помнили совет Ермака и не упустили случая одарить каждого вогулича подарком, чем доставили им большое удовольствие. Особый восторг выказывали те, кому достался обоюдоострый нож.

В чум, возведенный в центре лагеря, где поселились Ермак, Михайлов, Брязга и монах Савва, заглянул Елын, отодвинув полог на входе и просунув голову.

— Входи, гостем будешь, — пригласил Ермак.

Елын пролез в чум и сказал:

— Спасибо, но я к себе вас зову вместе с попом. Хочу с шаманом его познакомить.

— Хорошо, — согласился Ермак и спросил: — А где сейчас русский безрукий?

— Сбежал, однако, к Номину. Нужно стражу поставить за паулом.

— Уже со всех сторон поставлена, — успокоил Брязга и, переводя взгляд туда-сюда на Ермака и Савву, предложил: — Давайте медку с собою возьмем на такой случай.

В знак согласия Ермак кивнул головой Савве — хранителю хмельного пития.

Дом Елына, как, впрочем, и все другие, был срублен из осиновых бревен, не боящихся влаги и не загнивающих в соприкосновении с грунтовой водой. Сначала вошедшие попали в широкие сени с кладовой, отгороженной жердями, и с полкой на противоположной стороне для всякой домашней утвари. Прямо по ходу была низкая дверь, которая вела в просторную жилую комнату. В ней, справа от входа, в огромном чувале со стенками из спекшейся глины тлели угли, а на них стоял большой таган, в котором уже булькало какое-то варево, источающее запах мяса. На полатях, занимающих левый дальний угол, сидели две женщины, мать и дочь, и изготавливали нитки из каких-то высушенных стеблей, разминая волокна костяными скребками. Не поднимая глаз на гостей, женщины продолжали заниматься своим делом, пока Елын не прикрикнул на них. Получив выговор, они очистили стол от мусора и стали расставлять глиняную посуду, снимая ее с полки над нарами.

— Неприветливая у тебя женка, Елын, — сказал Ермак. — Чем мы ей не угодны?

— Угодны! — уверил хозяин. — Только маленько боится. А так — холосая она, приветливая, но опасается — вдруг дочку кто обидит.

— Э-э, если так, то успокой ее. Крепкий наказ у меня казакам, запрет на баловство. Если такой объявится обидчик в твоем пауле, сам утоплю в проруби.

Елын передал слова атамана женщинам, после чего лица их посветлели и они уже без прежней скованности засуетились у стола.

Брязга с изумлением пялил глаза на мать и дочь, испытывая жестокое разочарование. Широкоскулые, узкоглазые, низкорослые, с незначительными признаками талии — они полностью разрушали его представление о туземных красавицах. Вот только соблазнительно развитые бедра… Но этот невыносимый запах пота! Нет, избавь, Господь, от подобной женки. Неужели все вогулки похожи на этих двух и не найти ни одной, близкой его былому воображению?

Он положил руку на рукоять сабли, сжал ее, словно прося прощения за измену. Решив, что покончил с глупыми помыслами, Брязга обернулся в сторону булькающего котла, втянул в себя воздух и сказал, молодецки щелкнув пальцами:

— Эх, у меня и аппетит — пока шапка не слетит!

Ермак взглянул на него с удивлением, ухмыльнулся и нарочито серьезно сказал:

— За то спасибо, что ешь ретиво!

Внимание Михайлова привлекли серебряные изделия, расположенные на той же полке, где стояла глиняная посуда. Это были кубки разной формы и величины, расписанные изображениями невиданных фантастических птиц и зверей, и большая, литая из серебра, чаша, окантованная золотом.

— Откуда это? — спросил он Елына.

Елын снял с полки четыре кубка и чашу, расставил их на столе, поцокал от удовольствия языком и сказал с гордостью:

— Сорок соболей и десять лисиц отдал за них купцам, которые приходили на верблюдах. Боюсь, однако, что даруги Мурзака отберут, если увидят. Спрятать надо.

Гости с любопытством рассматривали содержимое чаши. Она наполовину была загружена серебряными монетами с примесью земли и до краев заполнена водой.

— Эта вода изгоняет из тела болезни, — пояснил Елын. — Ее пить надо… Однако пора есть.

Еда, поданная на стол, произвела впечатление. Сберегаемые для угощения особых гостей деликатесы, мозги и языки оленей, были разложены на блюдах. Появился и крепкий ягодный напиток. Елын хитро улыбался и, после настойчивых вопросов, признался, что подобное зелье выменивает на пушнину в деревнях у Строгановых.

После нескольких кубков выпитого наступил момент, когда Елын, прочно прилипнув к скамье, ступил на привычную тропу хвастовства. Он вновь пересказывал о том, как много ездит и много знает о всех, кто живет в округе, даже за Каменным Поясом. Атаманы молча слушали и мотали на ус интересующие их детали хмельных признаний. Оказалось, что помимо припрятанных на стороне соболей в каждом доме есть их достаточный запас на случай прибытия купцов из южных стран. Накопилось у жителей и немало заморских изделий из серебра и золота. Но очень много этого добра в Юртах у Кусина, дары берущего, и у именитого Номина, к одному из которых, видимо, и сбежал однорукий. Кусин и Номин находятся под защитой Мурзака, и никто не решается им противостоять. Они жадны, имеют злобных воинов, часто обирающих вогуличей, которые живут охотой на пушного зверя. У этих князьцов есть большие стада оленей и овец. Есть и лошади. А еще они имеют по нескольку жен вогулок и красавиц татарок. Вообще в их паулах живет немало воистых татар.

Брязга вслушивался в откровения Елына с пристальным вниманием, не упуская ни одного слова. Он уже предвкушал предстоящие события, творцом которых станет батько. Ведь удача сама идет в руки к Ермаку. Как можно упустить такой случай?

Ермак, как видно, принявший уже некое решение, сказал:

— Елын, утром собери всех мужчин на поляне. Как принято у вас давать клятву?

— Целуем голову медведя или проходим между половинами разрубленной собаки.

— Собаку жаль… Пусть будет медведь, — сказал Ермак.

— А крест не заставишь целовать? — спросил Елын, бросив взгляд на Савву.

— Не заставлю. Я не хочу отрешать вас от своей веры и обычаев. Ваших богов я не стану обижать и сердить.

Елын обрадовался.

— О, Ойка Ермак! Наши боги станут оберегать тебя и твое храброе войско! А вот татары силою навязывают вогулам свою веру, но мы сопротивляемся и прячем за болотами свое капище.

— Это по уму, — одобрил Ермак. — А мне можно посмотреть ваше святое место?

— Один я не могу дать согласие. Нужно спросить у шамана.

— Давай спросим. Когда он придет?

— Он уже давно здесь, — подал голос Савва. — Странный человек.

Все присутствующие разом оглянулись и увидели пожилого мужчину в нарядной парке, который сидел на чурбаке против чувала, глядя на огонь и что-то нашептывая.

— Аням! — окликнул его Елын. — Почему не идешь к столу?

Шаман устало и медленно покачал головой и сказал с упреком:

— Зачем помешал, Елын? Мой дух уже шел в верхний мир, чтобы узнать правду о казаках, а ты вернул его обратно.

— Ты же сам говорил, что камлание будет утром, — оправдался Елын.

Шаман вздрогнул, вскочил на ноги и, растопырив пальцы, стал будто бы что-то бросать в огонь чувала, бессвязно приговаривая:

— Уйди… унеси… Спаси от бед — пока их нет… Болтливый язык беду зовет…

Ермак нахмурил брови.

— Уймись, старик! На всяку беду страху не напасешься! — сказал он гневно. — Лучше отведи нас завтра к святому месту и покажи там свое умение. Теперь же иди сюда да выпей браги. На обеде — все други да соседи.

— Иди, Аням! Иди! — подхватил Елын. — Отдам я завтра в жертву своего олешку.

Шаман уселся рядом с Саввой и, не ожидая уговоров, одним махом опрокинул в рот содержимое большого кубка.

— Лихо пьешь, — заметил Ермак. — Чем еще можешь удивить?

Почувствовав в голосе атамана иронию, шаман бесстрашно впился колючим взглядом в его лицо и сердито сказал:

— Не хочу удивлять: духи этого не любят.

— Да, да — не любят, — подтвердил Елын. — Духи разговаривают с Анямом, рассказывают ему о всем, что спросит, а он передает это людям, помогает больным — такая его клятва. Если шаман откажет в помощи, то духи от него уйдут, отберут удачу на охоте, могут ударить по лицу тынзяном и наслать болезни.

— Он и мне не может отказать в помощи, если я попрошу? — спросил Ермак.

— Не может! — категорично заявил Елын.

— Это хороший у вас закон… — проговорил Ермак после раздумья, внимательно разглядывая шамана.

Несмотря на слишком морщинистое лицо Аням производил впечатление не дряхлого старца, а еще здорового и крепкого человека. От него будто веяло какой-то непостижимой внутренней силой.

— Скажи, Аням, ты можешь определять судьбу человека? — поинтересовался Ермак.

— Да, могу, — твердо ответил шаман. — Если не боишься, то давай руку.

Он взял протянутую ему кисть руки, покачал головой, удивляясь ее размерам, и стал внимательно разглядывать борозды и черточки на ладони, проводя по ним пальцем.

— Тяжелая у тебя судьба, очень тяжелая, — сочувственно произнес Аням. — Однако обретешь ты великую славу… После смерти, — добавил он, закрыв глаза. — Умрешь ты не от старости, а от дурного случая. Но не скоро…

Все присутствующие были поражены предсказанием.

Ермак тихо спросил:

— А не врешь ли ты?

— Я вру?! — возмутился Аням. — Моя душа может терять тело и улетать в верхний мир, в царство духов, которые все знают и помогают мне, оберегают и дают силу.

В доказательство сказанного, он соскочил с лавки, подбежал к чувалу и голыми руками выхватил из него угольки, сжав их в кулаки. Подойдя к столу, он вывалил их в блюдо, где они продолжали еще тлеть, и показал обомлевшим зрителям ладони. На них не было ни единого следа ожога.

Чувствуя себя победителем, Аням степенно занял прежнее место на лавке, поднял кубок и торжественно сказал:

— Я великий шаман! Завтра пойдем на капище, и я вымолю у духов удачу казакам. Нужно наказать Номина.

Теперь, поглядывая на всех искоса, Аням отхлебывал из кубка небольшими глотками и усердно закусывал. Когда он насытился, Савва завел с ним разговор о лечебных травах, проложив тем самым путь к доверительным отношениям.

Пиршество закончилось после полуночи, хозяева и гости расстались довольные друг другом.

Ранним утром Елын и шаман собрали всех соплеменников на поляне, где на высоком помосте уже была помещена шкура медведя. После того как Савва произнес слова клятвы, а шаман повторил их, вогуличи поочередно стали подходить и целовать медвежью голову.

Эта церемония не заняла много времени. Сразу после нее все мужское население и полсотни казаков из отряда Брязги, которых взял с собою Ермак, отправились к капищу, а Михайлову выпала доля охраны паула, где остались старики, женщины и дети.

Войдя в гущу леса, Елын предупредил, что следует идти за ним след в след, не отступая ни на шаг в сторону и не касаясь ветвей, тянувших колючие лапы к тропинке, так как можно попасть под стрелу настороженного лука или угодить в яму с кольями.

Казаки с опаской вглядывались в дебри, сгибали спины под низкосвисающим лапником сосен, и вздохнули облегченно, когда вышли на просторную поляну.

В центре поляны стояла одинокая, сказочной величины лиственница, которая, казалось, упирается в небо. Обхватить ее ствол смогли только три человека, взявшись за руки. Остальные казаки с любопытством осматривали удивительное дерево. На его корявых сучьях висели рога оленя, какая-то чаша, стрелы, истлевшие кусочки шкур и цветных тряпочек.

Под деревом валялись котлы и изделия из рогов. На самой вершине чернело орлиное гнездо. Зарубки на стволе, очищенном от коры, напоминали изображение лягушки, от которой, как объяснил Елын, произошел его род. Ниже лягушки был орнамент, напоминающий соболя, и множество узоров медвежьих лап.

— Это святое дерево, — гордо сказал Елын и засунул руку в пасть большого дупла, находящегося на уровне груди человека.

Он вытащил горсть трухи вместе с сияющими драгоценностями в виде бус, серег, колец и монет. Показав их казакам, он бросил сокровища обратно и сказал:

— Дайте лесным духам то, чем сами дорожите, и они защитят вас от врагов и дадут удачу.

Между тем, метрах в пятидесяти от дерева, на сухой выжженной плешине, шаман Аням вел приготовления к камланию. Там уже пылал небольшой костер, вокруг которого было разложено шаманское одеяние, железный обруч с прикрепленными к нему рогами оленя, опутанными нитью с разноцветным бисером и привязанными лоскутками цветной материи. Тут же находилась и большого размера деревянная плаха от распила когда-то могучего кедра, хранящая темные пятна крови жертв, приносимых в дар высшему богу Торуму, давшему добрым и злым духам свободу.

В левой руке Аняма был бубен, который он держал за два перекрещивающихся бруска, прикрепленных с обратной стороны. Вся внутренняя часть бубна была искусно выжжена, изображая какие-то знаки и символы магической силы, а края украшали разноцветные лоскутки, которые безудержно трепетали под воздействием ветра.

Из серебряной чаши Аням зачерпнул ладонью маленькую толику воды и разбрызгал ее по всей площади бубна. Затем он выхватил из костра уголек, поджег с его помощью кусочек трута, и окурил им бубен и свое лицо. Уголек и трут он положил в блюдце из свинца, и тут же подхватил с плахи колотушку.

Все вогуличи и казаки обступили шамана широким кругом, предоставив ему простор для священнодействия. Наступила торжественная тишина.

Аням поднял над головой бубен и сильно ударил в него колотушкой, рассыпая по поляне целый каскад звуков, охвативших присутствующих таинственной силой.

Сквозь непрекращающийся грохот вырвался наружу зычный голос шамана:

— Я слышу, духи, слышу — вы уже здесь! Смотрите, люди, смотрите — ваши духи пришли к вам! Спросите их — где ваша смерть? Спроси, Ойка Ермак, какой тебе идти тропой. Слушай, что скажут тебе духи, и запомни их слова.

Шаман вдруг резко подпрыгнул, оборвав стук, и, положив бубен с колотушкой на землю, растопырил пальцы и будто бы стал что-то бросать в огонь. Потом неожиданно обернулся, остановил свой взгляд на Брязге и подозвал его вместе с четырьмя казаками.

Аням расставил казаков вокруг плахи, попросив положить на нее руки, и стал быстро натирать их своими ладонями, обойдя каждого. Затем он отошел в сторону и пристальным взглядом впился в плаху. И тут казаки со страхом почувствовали, что плаха начинает подниматься, отрываясь от земли. Они со всей силой стали давить на нее, но безрезультатно. Какая-то сверхъестественная сила противостояла казакам.

Тогда шаман подозвал Ермака, потер ему ладонями руки и посоветовал присоединиться к товарищам. Ермак уперся обеими руками о плаху, и она, поддавшись, одним краем коснулась земли.

— О, Ойка Ермак, духи благосклонны к тебе! — воскликнул шаман. — В казаках — твоя сила, а в тебе — сила всех казаков. Вы неразделимы. И нет пути назад — откуда ты пришел в наши земли. Но духи говорят, что не здесь твоя тропа, а севернее, и имеет она прямой путь к злохитростному Мурзаку, которого ты побьешь, взяв хорошую добычу. На реке Чусовой ты найдешь свою удачу, она будет идти рядом с тобой. Но помни, что там обитают вогулы и остяки, которые будут воевать против тебя с сибирским салтаном. И не бери вожами зырян, они обманут.

Казаки были поражены. Они смотрели на Аняма со страхом и глубоким почтением. Ермак впал в задумчивость. Весь обратный путь до паула он обдумывал слова, сказанные шаманом, который доказал свою сверхъестественную силу и мудрость.

Оставив в пауле Якова Михайлова с сотней казаков, Ермак отбыл в свой лагерь на Сылве.

Михайлову была поручена охота на зверя с жителями паула, сбор ясака и отправка продовольствия на Сылву. Запас рыбы он должен был взять в юрте Кукана, о котором упоминал Елын, а заморские чаши, кубки и драгоценности отнять у Кусена, юрт которого располагался неподалеку.

Свою миссию казаки Якова Михайлова осуществляли исправно, да вот только одного не предусмотрел Ермак — что души, зачерствевшие в походах и сражениях, начнут мягчеть под воздействием соседствующих домашних очагов. Первые же казаки, прибывшие с обозом, привезли с собой и вогульских дочерей, испрашивая разрешения обзавестись семьей.

Ермак, яростный противник блуда, не препятствовал казакам в добрых намерениях, разрешал брать в жены туземок, которые с охотой, ради замужества, принимали христианскую веру. Пришлось, по настоянию Саввы, срочно сооружать часовню для проведения соответствующих обрядов.

Оженившихся Ермак подменял другими казаками для Якова Михайлова, чтобы сохранить сотню. Он надеялся, что тяга к ратным делам возьмет верх, но ошибся. Тяга к нормальной человеческой жизни оказалась сильнее. Вскоре семейных дворов на Сылве насчитывалось около двухсот. Атаман с нетерпением ждал того часа, когда сможет увести свое войско от этой «беды».

Это время настало — пришла весна.

Глава 13

В Кашлыке

7086 год от сотворения мира.

Лето 1578 г.

В то время как Ермак шел по Каме на Сылву, приводя к шерти проживающие там племена, Кучум-хан вернулся в Кашлык после четырехлетнего отсутствия. Государь киргизов Шигай-хан, благодарный ему за войну против казахского правителя Хакк-Назара, убил Ахмед-Гирея, расчистив тем самым путь в Сибирь Кучуму.

Еще полный сил и энергии, сорокалетний правитель стал принимать безотлагательные меры по укреплению государства и собственной власти. Опасаясь внутренней междоусобицы, Кучум привел с собой конные отряды, которыми наделили его владыки Востока: Бухарский покровитель Абдулла-хан, Тинахмет из Большой Ногайской Орды, на дочери которого Кучум женил своего старшего сына Алея, ургенческий сеид Дин-Алиходжу, муж дочери Кучума, и его спаситель Шигай-хан. Таким образом, правитель Сибири имел свою личную гвардию в пять сотен воинов.

Вместе с Кучумом прибыл и его гарем, состоящий из семи жен, а также с ними малолетние сыновья.

Большое беспокойство возникло у хана, когда он узнал, что Строгановыми построен на Тахчее укрепленный городок и что они имеют разрешение русского царя создавать крепости на Тоболе, Иртыше и Оби. Хан не сомневался, что недалек час, когда русские предпримут активные действия, чтобы овладеть Сибирью. Осознавая свою слабость, в случае войны с Русью, Кучум стал активно готовиться к противостоянию ей. Прежде всего он послал отряд и сжег городок на Тахчее, перебив его жителей, а затем занялся строительством собственных укреплений.

Поскольку хан не любил держать своих жен в одном месте, а тем более под одной крышей, он стал каждой из них создавать городки, превращая их в крепости.

Старшую жену, узбечку Симбулу, потерявшую с годами былую привлекательность, Кучум поселил в 15 верстах от Кашлыка, в местечке Абалак, что означает — «старейший». Нередко зимою хан наезжал сюда и проводил время в долине под горою, в пойме Иртыша, неподалеку от Епанческих юрт. Рядом с Абалаком было озеро, богатое рыбой, которая вылавливалась и подавалась к ханскому столу. Наезжая в эти места, хан стремился повидать своего сына Какая, воспитываемого матерью, которого очень любил.

Другая жена Кучума, дочь именитого казанского сановника Девлетим-бея, жила в Бицик-Туре, напротив летней резиденции хана на мысе Чувашский. Оба городка стояли на высоком и крутом правом берегу Иртыша, полукольцом окружая Княжий луг, расположенный против устья Тобола в виде ровной площадки треугольной формы. Весенние разливы заливали его водой, но к лету вода спадала, оставляя небольшие озера и сеть мелких речек, текущих в Иртыш. Там в высокой траве и кустарнике водилось много дичи, и потому Княжий луг был излюбленным местом сыновей Кучума, увлекающихся соколиной охотой.

Главная резиденция хана находилась в древнем городище угров — Сибири, переименованном затем в Искер, что означает — «старый» или «священный», но названный Кучумом Кашлыком — «скатом горы».

Этот скат, расположенный с севера и востока от речки Сибирки, служил неплохой преградой для непрошеных гостей, но с западного поля доступ был свободен, и поэтому улусные люди рыли там глубокий ров и отсыпали земляной вал, обнося его палисадом, из-за которого можно было бы забрасывать врага стрелами, копьями и камнями. Через ров к крепостным воротам Кашлыка был перекинут деревянный мост, легко убираемый или сбрасываемый вниз в случае опасности. Через мост шла широкая тропа к речке Сибирке и колодцу, вырытому на склоне оврага.

Сам ханский городок был небольшим и рассчитан только на то, чтобы в нем могли разместиться его приближенные, прислуга и стража. Но на случай вражеского нападения в городке могло укрыться и войско. К городку примыкало поселение, в котором жили «черные» люди и воины.

Настоящую крепость построил хан для своей любимой юной жены, бухарской красавицы Сузге, дав название городку — Сузгун. Крепость располагалась на вершине горы, которая с двух сторон обрывалась крутыми ярами, а от Кашлыка к ней шел пологий подъем, разрезанный глубоким оврагом, по дну которого бежал звонкий ручей. Шатры Сузге были обнесены высоким тыном из остроколья с бойницами для стрельбы из лука, окованные железом ворота имели надежные запоры.

Так Кучум-хан расселял своих жен, создавая одновременно укрепленные городки и заботясь о собственной безопасности.

Однако он не был удовлетворен только этими мерами. Главное, что у него не было большого боеспособного войска. Местная татарская знать, вогульские и остяцкие князьки, которые были обязаны по первому его требованию пригнать улусных людей, в случае войны, могли в любой момент подвести, предать, бросить на произвол судьбы как чужака, за которого его считали. Трижды он пытался привести их к мусульманской вере, но не добился своего. Они предпочитали деревянных идолов неизвестному им Магомету. Единственной надежной опорой были только прибывшие с ним воины и конница, возглавляемая Мухаммедом-кули, или сокращенно — Маметкулом.

В 1574 году, до прихода в Сибирь его брата Ахмед-Гирея, Кучум посылал в Прикамье Маметкула, чтобы побить русичей и разрушить их крепости. Но в Чердыни и Орле-городке его встретили огневыми снарядами, напугав и нанеся большой урон коннице, после чего отважный военачальник пограбил посады, взял пленных и вернулся обратно, сказав хану:

— Не побить нам русского царя без пушек и другого огневого оружия.

Вспомнив об этом, Кучум направил послов в Тавриду, поручив выпросить несколько пушек и «зелье» для них, но получил отказ. Тогда он обратился к казанскому мурзе Мурату, своему тестю, и стал обладателем двух пушечек под двадцатифунтовые ядра, из которых, при всех стараниях, не сумел произвести ни одного выстрела.

И все же Кучум не сдавался, желая перевооружить свою армию. Посвятив в свои замыслы очень узкий круг приближенных, он выписал из Бухары оружейников и рудознатцев, которых тут же перевез и поселил тайно на одном из островов Тобола, назвав это место Алтын-Кыр, то есть «золотая земля», что соответствовало сверканию песка на всей его поверхности. Организовывать в столице изготовление огнестрельного оружия и пороха он не желал, так как это могло получить широкую огласку. Более того, чтобы скрыть производство от посторонних глаз, он поместил его под землею на значительную глубину, выложив вентиляционную трубу из кирпича, уходящую вниз, а вход в мастерскую у подножия холма закрыл кованой дверью и расставил вокруг стражу из верных людей.

Организация столь сложного производства требовала неимоверных усилий и значительного времени. Железную руду в этих местах можно было добывать только из болот и в очень ограниченных количествах, что издревле было известно местным племенам, изготавливающим оружие путем переработки болотной криницы, а компоненты для пороха еще следовало найти в недрах Каменного Пояса и доставить на место.

Пока шли все эти приготовления, на поверхности острова кузнецы ковали в небольшом количестве мечи, топоры и наконечники для копий и стрел.

Стараниям Кучума не было предела. Он упорно стремился наверстать упущенное время, мало внимания уделял женам, редко развлекался с наложницами, но часто встречался с представителями местной знати. Его внимание было приковано и к тому, что происходит на западе, выигрывает ли русский царь войну или терпит поражение. Он вынашивал мысли о разорении прикамских крепостей с помощью сибирских татар и пелымских племен, оставаясь пока в стороне. Для этого, на его взгляд, подходили такие самоуверенные и самовлюбленные дураки, как Бекбелий Агтдаков, Аблыгерим и Кихек. Их и решил хан подтолкнуть к набегам в ближайшее время.

Так действовал и думал Кучум-хан, готовясь к войне с Русью.

Глава 14

Неизбежная тропа

7087 год от сотворения мира.

Март — апрель 1579 г.

Зима не принесла Строгановым каких-либо неожиданностей. Враждебные племена, усмиренные холодом и глубокими снегами, умерили свой пыл и не были склонны удаляться от паулов на большие расстояния, предпочитая отсиживаться в тепле у чувалов, кроме, конечно, вылазок на охоту или ловлю рыбы подо льдом. Зная об этом по многолетнему опыту, Строгановы большую часть времени уделяли подготовке к весне и лету: рубили для строительства лес и таскали бревна санными упряжками, заготавливали дрова, ремонтировали струги и изготавливали новые, развозили по полям навоз и выполняли другие работы, заставляя трудиться в поте лица население своих городков, невзирая на погодные условия, осуществляя наравне с приказчиками личный контроль. Если лето и осень кормят зиму, то зима не должна оставаться в долгу — так считали Строгановы, освобождая весною от разных работ хлебопашцев и других спецов, которых в Прикамье у них около трех тысяч душ, и привлекая такое же количество пришлых сезонных рабочих.

Но зимние дни были коротки, а ночи — длинны. Поэтому вечерами Строгановы собирались вместе и вели долгие беседы не только о текущих делах, но и о грядущих временах, о которых всегда думали с тревогой. Более всего их беспокоили мысли о неизбежных набегах инородцев, наносящих ощутимые уроны казне.

Обычно разговоры велись во время длительного застолья в господских хоромах на Чусовой, куда регулярно наведывался Никита, скучая от безделья в Орел-городке, где все хлопоты по хозяйству взвалил на плечи управляющего и приказчиков. Никита испытывал постоянную досаду и злость на чердынского воеводу Елецкого, который так и не навестил его, предпочитая общаться со старшим братом и дядей. Самолюбивый Никита только и ждал случая, чтобы как-то отомстить. Но как? Во всяком случае, своей инертностью и показным безразличием он всех выводил из терпения, что уже было отрадно его душе.

Так прошла зима, и наступил март. В один из вечеров Максим вдруг без всяких обиняков сообщил, что подготовил послание Ермаку, в котором предлагает взяться за обереговую службу в вотчине, стоящей на восточных рубежах Руси, нарушаемых агарянами, дабы послужить отечеству и снискать прощение государя за грабежи и «воровскую» жизнь.

Как ни странно, но Семен Аникиевич сразу согласился на призыв казаков, сделав целый ряд оговорок.

— Максимушка, — ласково заговорил он, — письмо может ненароком попасть в чужие руки, и тогда нам не оправдаться перед царем Грозным. Лучше подобрать толкового посланника и все передать на словах. А доносить об этом князю Елецкому не нужно. Он и обязан нам, и не выдаст, но у него в помощниках ходит змей Пелепелицын. Он может навредить и нам, и князюшке, чтобы занять его место. Поэтому все должно быть в величайшей тайне, даже от наших холопьев, которые в злорадстве могут учинить донос. Царь хотя и далеко, но руки у него длинные. Потому рисковать не следует. Все нужно обставить так, будто Ермак сам к нам заявился, а не по вызову. И сулить атаману не следует лишнего, а пообещать самую малость — расплатиться за службу хлебушком да солью, а остальное, мол, пусть добывает привычным «воровским» способом, пограбив вогулов да остяков, которые не дают нам мирной жизни. Конечно, пороха и свинца им придется дать, а, быть может, еще и пищали, если потребуют.

— Погоди, дядюшка, погоди, — прервал Семена Аникиевича Максим. — Я и сам это знаю. Ты лучше скажи — кому можно довериться? Кого послать, чтобы мог язык за зубами держать и чтобы по дури не наврал чего?

— Есть, Максимушка, такой, есть. С Сылвинского острога Аника. Припоминаешь? Багром кличут.

— Ты думаешь, он не выдаст?

— Уверен. Хотя поручи ему пока не возвращаться. Пусть у Ермака в казаках походит да разузнает — что и как? Уж коли вернется, то с дружиною. Мы ведь не знаем еще — захочет ли Ермак пойти на кабалу?

А сколько у него ртов в войске? — вдруг спросил Никита.

Максим и Семен Аникиевич оторопели. Максим, закатив глаза на потолок, предположил:

— Тысячи две наберется.

— А почем ты его рты считаешь? — спросил Семен Аникиевич. — Али боишься, что хлебушко весь съедят?

— А ты подсчитай, дядюшка, авось, не повредит.

— И подсчитаю. Не без этого. Только какой дурак задаром согласится на военную службу?

— А я вот другое подсчитал, — сказал Никита. — Если две тысячи человек расставить от Орла до Чусовой, то они за два месяца перепашут все сто семьдесят шесть верст пустоши.

Семен Аникиевич аж подскочил на лавке — так ему идея понравилась.

— Да ты, Никита, поди, не глуп, а прикидываешься! — воскликнул он.

Максим тоже отнесся с вниманием к словам брата.

— А что — дело говорит Никита, — сказал он, наморщив лоб. — Попробуем уговорить казаков на такую кабалу за тот же хлебушек.

А Никита был доволен своей выдумкой, всполошившей родственников, и, не медля, бросил в бочку с медом ложку дегтя:

— Не думаю я, что Ермак будет пахать вместо того, чтобы саблей махать. Это я просто пошутковал, чтобы вас повеселить.

— Насмехаешься? — гневно зыркнув на брата, сказал Максим. — А мы это всерьез приняли и теперь не отступимся.

Семен Аникиевич вдруг нахмурил брови и щипками пальцев прошелся по своей козлиной бородке.

— У меня другое сомнение есть, — сказал он. — Вдруг мы тут напраслину разводим. Намекали мы Ермаку на вспоможение зимою, если потребуется? Говорили, а он не попросил. Или в сытости живет, кормясь от вогуличей, или навострился на Волгу идти, а с нами не желает связываться.

— Не могу судить о том, — ответил Максим. — А потому велю утром заложить сани и покачу на Сылву в острог. Отправлю Анику к Ермаку, а далее — будем ждать его слово.

Утром, загрузив в двое саней съестные дары и полдюжины бочонков вина и меда, Максим отправился в путь, взяв для охраны двадцать вооруженных всадников. К вечеру он был уже на месте.

Аника Багор не стал отказываться от назначенной для него роли, но попросил согласие на то, чтобы взять с собою друга Мишу Драчуна, столь же статного, как и Аника, но любящего «почесать» кулаки, за что и получил соответствующую кличку.

В последний момент Максим усомнился в должном воздействии устного приглашения казаков и вручил Анике письмо, которое захватил с собой, наказав при этом, чтобы было оно вручено из рук в руки Ермаку, и никому более.

Лагерь казаков был не близок, дорога по руслу Сылвы — дальняя, но пригодная для быстрой езды. Мартовское солнце днем и легкий морозец ночью хорошо постарались, образовав крепкий наст. Лошадки, запряженные цугом, бежали резво.

Делая короткие остановки, чтобы поесть и попить горячей водицы с тертой ягодой, накормить лошадей и дать им немного передохнуть, Аника и Миша экономили время тем, что поочередно дремали на ходу, не прекращая движения даже ночью. Таким образом уже на третьи сутки, в полдень, они наткнулись на казачий разъезд.

— Эге! Опять ты, друже! — воскликнул Окул, признав в одном из путников Анику Багра. — Куда путь держите?

— К атаману Ермаку с поминками от Строгановых, — ответил Аника, умолчав о письме, следуя наказу Максима.

— А с тобою что за детина?

— Дружок мой, Миша Драчун.

— Это гоже, если по делу. Нам такие нужны, — сказал Окул и рассмеялся. — Ежели будете ночевать, то приходите в мой курень, место найдется.

— А мы насовсем к вам по зову Ермака, — сказал Аника, расплываясь в улыбке.

— Это еще краше! Проситесь в мою десятку, бо у меня убыль. Оженились двое. Провожать не буду, так как сам дорогу знаешь.

Ермак встретил посланцев приветливо, но, прочитав письмо, нахмурил брови и спросил:

— Тебе ведомо — о чем пишет купец?

— Еще как ведомо! Заставил выучить слово в слово, а потом вдруг письмо вручил. Стало быть, передумал.

— Чего же он убоялся?

— Об этом не знаю, но наказал все в тайне держать.

— Угу… В тайне, значит… Хитер купец! О чем сам-то думаешь?

— Я же сказал… Может, и вправду чего-то боится? И чего мне думать-то, если я вертаться не буду, — сказал Аника и вопросительно заглянул в глаза Ермаку. — Не прогонишь чай? Сам ведь звал.

— Не прогоню. Мне такие парни очень нужны. Только не оженись, как другие.

— Не-е, у меня и мыслей нет. Хочу под твоею рукой походить на инородцев. Уж очень я на них зол.

— Тогда добре. А что привез?

— Поминки купеческие, меда да вина.

— Заходи вечером, отпробуем да побеседуем.

— А как с Окулом быть?

— А что с ним?

— Обещание дал в курень его заявиться.

— Тогда с Окулом и приходи.

Аника Багор был удивлен и восхищен простым обращением атамана. «Под таким и послужить — благо», — подумал он, удовлетворенный своим выбором.

В этот день, 6 апреля 1579 года, погода резко изменилась. Вот-вот начнут таять снега и вскроется Сылва. Напророчил шаман Ермаку реку Чусовую, туда же и Строгановы зовут. Другого выхода нет, на Сылве оставаться нельзя: растеряет он тут все свое войско. Одни оженятся, другие — сбегут, как те, которых он утопил в реке. Нельзя, нельзя засиживаться тут. Нужно сделать так, чтобы казацкая кровушка играла не от любовных утех, а перед лицом опасности, чтобы сабля острая не ржавела в чехле.

Пришло время, пора идти на Чусовую, к перевалу через Камень, где, как сказал шаман, пролегает его тропа.

Неизбежная тропа!

Глава 15

Лукавство

7087 год от сотворения мира.

Май — июль 1579 г.

Долго думал атаман над тем, как поступить, чтобы «и волки были сыты, и овцы целы», думал, как других учил — с полного ума.

На Сылве оставаться нельзя. Нет — можно, если всем разом перейти к мирной жизни, начать землю пахать и скотину выращивать, а татар шарпать от случая к случаю. Но долго терпеть они не будут этого, соберут силы и ударят, и пожгут — и прощай спокойная жизнь. От чего приехали — туда и вернулись… Да и ходить-то с Сылвы за Камень — не находишься. Труден переход, длинен путь по горам и волока нет, да и до татар дорога длинная. Все говорит за то, что дружине другая тропа нужна, по которой и от царских воевод можно быстро уйти. Нужно теперь же покинуть Сылву, пока запасы еды не оскудели. Но где взять наперед хлебушка, пороха да свинца? Без этого далеко не уйдешь и силы поубавишь, а края тут неведомые да дикие. Можно зря людей погубить… Может быть, сразу откликнуться на призыв купцов? Тоже нельзя. Это значит показать свою безвыходность. Купцы и верх возьмут, диктовать условия будут. Но без Строгановых не обойтись, без их закромов дружине не выжить, а силою взять опасно: сразу сбегутся сюда царские воеводы из Казани, Чердыни и Иргиза, обложат со всех сторон и заставят биться с братьями по крови. Да и купцам нельзя полностью довериться. Недаром призыв казаков в тайне держат, боятся, что слух может и до Москвы дойти, и несдобровать им тогда за «воровских» казаков. Тогда они и выдадут, и вид сделают, что в ловушку нас заманили.

Нет… сначала надо свою тропу через Камень найти, а потом уже вести беседы со Строгановыми. Пусть думают, что и без них обойтись можно.

Вспомнились Ермаку годы молодые, вспомнилась калданка легонькая, на которой он по Чусовой плавал и разбойников снабжал, — и отлегла от сердца тяжесть. Есть выход!

Приняв окончательное решение, отозвал Ермак из вогульского паула Якова Михайлова, и стали все казаки готовиться к походу, а семейные им завидовать. Многие запросились обратно в сотни свои, но Ермак сурово им выговаривал:

— Поздно, братец, одумался. Думать надо было до того, как бабу свою обрюхатил. Негоже сирот плодить. Создайте тут товарищество свое, выберите атамана да есаула, и не пускайте в землю Пермскую всякого, кто с войною идет. Чую, что вы и тут не заскучаете.

В начале июня шесть десятков стругов, больших и малых, покинули берег обетованный и ушли на реку Чусовую.

12 июня 1579 года флотилия Ермака причалила к берегу, рядом с плотбищем купцов. Строгановы встретили атамана со всеми почестями, как знатного гостя, выйдя на причал и выстрелив из пушек. В господские хоромы к накрытым столам были приглашены все атаманы, есаулы и сотники. Ермак не остался в долгу и распорядился принести из своей казны ковры да материи заморские — персидские, чаши и кубки серебряные, нитки бус из чистого жемчуга да кольца и браслеты купеческим женам и дочерям. Не сдержался атаман, щедро раскошелился, хотел козырнуть богатством и независимостью.

Купеческие хоромы удивили Ермака своей скудостью и невзрачным видом. Большой зал, в который вошли гости, был обшит тесом, потемневшим от времени, и только одна передняя стена имела обивку розовым бархатом под иконостас, где находился большого размера образ Богоматери, по бокам и снизу которого светились огоньки цветных лампад, да еще чуть в стороне висели часы в узорном украшении. Слева и справа по стенам висели бронзовые подсвечники с обгоревшими свечами и восковыми сосульками, стояло несколько кресел, перед которыми на полу лежали медвежьи шкуры. Столы и лавки для приема гостей были изготовлены из дуба с резными ножками, на манер бухарских. Была тут и большая печь, встроенная в стену, с открытым огневищем, от которой пахло горелым кизяком.

Осенив себя крестным знамением, Семен Аникиевич торжественно произнес:

— Помолимся, атаманы, всемилостивому преблагому Богу, в Троицы славивому, и Пречистой Его Богоматери, и всем небесным силам и святым угодникам. Ведомые Им, прибыли вы к рабам Его, дабы очиститься от грехов в ратных делах, снискав прощение государево Иоаново.

Ермак вышел вперед, перекрестился и сказал:

— Не понять тебе, купец, души казацкой. Не ради прощения мы пришли, так как постоять за себя умеем, а ради битвы с врагами нашими, что Русь грабят. Не терпим мы любых обидчиков простого люда, будь они хоть агаряне, хоть бояры или купцы русские. Вы ведь и сами немало кровушки людской попили — вам и грехи замаливать надо.

— Не те речи мы желали услышать в своей сердечности к казакам, — сокрушенно вымолвил Семен Аникиевич. — Не выдали мы вас воеводам царским, рискуя животом своим, и беглых тебе вернули на суд. Зачем обижаешь нас?

— Ладно, покончим с этим, — сурово сказал Ермак. — На упреках далеко не уедешь, а поживем — и увидим вашу доброту и ласку.

Максим, довольный, что неприятный разговор кончился миром, пригласил всех к столу.

Теперь Строгановы, осажденные Ермаком, говорили о чем угодно, но только не о деле. Они ждали того часа, когда все разойдутся и можно будет поговорить с Ермаком с глазу на глаз. Строгановы жаловались на сокращение доходов, говорили о том, что из Москвы должны прибыть писцы, чтобы обложить их налогами, так как срок двадцатилетней царской льготы истек, жаловались на самого царя, который занят войной в Ливонии и не интересуется тем, что творится на восточных рубежах Руси, где все тяготы падают на них — Строгановых. Признались они и в том, что Москва запрещает нанимать неслужилых казаков, но они вынуждены идти на это, рискуя своей головой, дабы быть готовыми дать отпор Кучум-хану, который готовится к войне, и унимать бунтующие племена, находящиеся по эту сторону Камня.

Ермак понял, что Строгановы ждут окончания трапезы, чтобы приступить к обсуждению главного, к чему готовили его своими жалобами. Дав знак захмелевшим товарищам, что пора удалиться, он сразу определил канву дальнейшего разговора, сказав:

— Над вашим предложением в письме я хорошо подумал и решил, что ни вам, ни мне нет повода спешить. Хочу вначале разведать — так ли опасны племена, чтобы вести с ними большую войну. Слыхал я, что ходят они с верховьев Чусовой. Вот и хочу побывать там и проверить, а вы мне вожей знающих дайте, да пороху и свинцу на случай стычек. А когда вернусь, мы все и порешим.

— Да мы и так все знаем и расскажем, — сказал Семен Аникиевич, недовольно поморщившись. — Нет необходимости ходить, а надо тут заставы ставить, а малыми отрядами набеги делать и добывать себе все необходимое, к чему вы привычны. Кроме хлеба, конечно, который мы дадим.

— Так-так… Мы одумались, а вы казаков на «воровские» дела хотите настроить, и чтобы задаром вас оберегали?

— Почему же задаром? Хлебушек потом-кровью дается, а у вас ртов не счесть.

— А ты уже и рты наши подсчитал? Смотри, чтобы они сами в твои амбары не кинулись, воровские ведь казачки. Благо, если сюда царские воеводы не нагрянут, а то не избежать вам разорения. Мы-то за Камень уйдем, а вы тут с пустыми амбарами останетесь.

— Эх, не о том говорим! — сказал Семен Аникиевич и упрекнул Максима: — А ты что молчишь, племянничек? Сам ведь приглашение писал.

— Пускай идут к Камню, — сказал Максим и махнул рукой. — Авось, споткнутся и обратно заявятся.

— Уж мы не споткнемся, — заверил Ермак. — А вернемся — так подобру. А теперь хочу немедля отплыть, так что постарайтесь насчет вожей, пороха и свинца. Можно и хлебушка малость — этак по полпуда на рот.

— Хороша малость! — сказал Максим и засмеялся, взявшись руками за выпуклый животик. — Быть по-твоему — все дадим. Авось погодя окупится твоими стараниями.

Ермак, довольный тем, что добился своего, тут же вышел из-за стола, собираясь уходить, но Максим удержал его.

— Сделай милость, Ермак Тимофеевич, последуй за мной. Хочу познакомить тебя со своей Маринушкой, и рукоделием полюбуешься.

Они поднялись по спиральной лесенке на второй этаж и вошли в светлицу. Это помещение полностью соответствовало своему названию: оно было просторным и светлым, имея окна с южной, восточной и западной стороны. Стены были сплошь обиты желтым шелком, оконные простенки украшали изящные трехрожковые серебряные подсвечники, а на северной глухой стене висели разные полотна — одно краше другого, — изображающие и луговые цветы, и «древо жизни», и солярные знаки, и лики святых, и коренастые крестьянские фигуры. И все это: то на фоне забранного серебром в виде светоносной пелены, то на бархате разных расцветок. Особое внимание привлекали многофигурные композиции, повествующие об исторических событиях, эмоциональная сцена оплакивания — «Положение во гроб», соименные семье Строгановых лики святых, а также на малиновом бархате греческий крест, обсыпанный колосьями и фруктами.

Вдоль стены на подставах висела шелковая одежда с чудесными золотыми узорами, лежали шелка, завезенные из Китая, жемчуга, золотые и серебряные нити.

Но, пожалуй, самым дивным украшением светлицы были сами молодицы, сидящие кружком на низких скамеечках с подушечками.

— Маринушка, поди сюда, — позвал Максим свою жену, — познакомься с атаманом Ермаком Тимофеевичем.

Одна из молодиц отложила шитье, соскочила со скамеечки и резвыми шажками подошла к мужчинам.

Стройная, с толстой длинной косой русого цвета, с желтовато-зеленоватыми глазами — она была похожа на сказочную красавицу наяду, омытую ключевой водой и источающую свежесть. Румянец, который вспыхнул на ее щеках, просочился сквозь белила и сделал ее еще более привлекательной. Она смело подставила губы для поцелуя и замерла в ожидании.

Ермак, всегда бесстрашный и уверенный в себе, вдруг растерялся.

Не зная, как поступить, он оглянулся на Максима.

Максим рассмеялся, подперев руками животик.

— Целуй, целуй — пока она не передумала! — поощрил он.

Эх, лучше бы не целовал ее! Сердце кольнуло, перед глазами возникла Алена, первая юношеская любовь. Ермак отхлынул, почувствовав, как по спине пробежали мелкие иголки, и сказал:

— Рад выразить восхищение твоему искусству рукоделия. Ты околдовала меня.

Ему захотелось поскорее уйти, убежать, но Максим придержал его еще на минуту, сказав жене:

— Пообещай Ермаку Тимофеевичу вышить полковое знамя.

— С большою охотою вышью, — певучим голоском заверила Марина, — а ты захаживай поглядеть на работу.

С тяжелым чувством покидал Ермак купеческие хоромы, сожалея о поцелуе, всколыхнувшем давно погребенное. Его бесило, что брюхатенький купчик завладел таким сокровищем, как Марина. А та в этот момент прислушивалась к громкому биению сердца и думала: «Не уснуть мне сегодня ночью, буду вспоминать Ермака и его поцелуй».

И все же Ермак был доволен, что добился своего.

— Спасибо за хлеб-соль, — сказал он Максиму, — но не забудь распорядиться, чтобы подпустили нас к амбарам и погребам, и направь ко мне вожей.

Призвав к себе с плотбища двух зырян, Максим сказал им:

— Слушайте внимательно и ничего не напутайте. Вы пойдете с казаками, которые хотят найти путь через Камень. Убедите Ермака, что самая короткая дорога лежит через речку Межевая Утка. Пусть он там мели посчитает, а ближе к осени укажете ему на Серебрянку. Хочу, чтобы он развернулся и здесь зимовал. И предупреждаю, что кара будет великая, если вдруг проговоритесь. Посажу вас в яму лет на десять.

На следующее утро Ермак направил всю свою флотилию вверх по Чусовой. Чем выше поднимались струги, тем труднее было грести. Вначале приходилось преодолевать сильное течение, а затем последовали мелководные перекаты, часть из которых прошли волоком, впрягаясь в лямки. Наконец и это оказалось невозможным.

Ермак, выйдя на берег, осмотрел реку, теснимую высокими утесами, где пеше и волоком не пройти, и вдруг крикнул:

— Гей, детушки! А ну-ка сымайте паруса и делайте из них запруду!

Казаки разгадали замысел атамана и проворно принялись за дело. Связав паруса в одну ленту, они перегородили ею реку — и уровень воды сразу стал подниматься. Таким образом благополучно миновали один перекат, потом следующие, пока не дошли до устья Межевой Утки, на которую указали зыряне. Однако, пройдя по речке не более версты, наткнулись на мель, преодолеть которую не помогли даже паруса. Тогда Ермак отправил на разведку легенькую лодочку с четырьмя гребцами, поручив им обследовать русло реки. Вернувшись, разведчики доложили, что река непроходима, а зыряне стали ссылаться на то, что выпало мало дождей и нужно какое-то время подождать. Но Ермак сразу заподозрил неладное и взял вожей за грудки.

— А ну-ка признавайтесь, бесовское отродье, чему вас купец научил? — прогремел он грозно. — Сейчас упакую вас в мешки и утоплю рядом с мелью.

Зыряне не на шутку перепугались и выложили все, чему их учил Максим Строганов, пригрозив посадить в яму на десять лет.

— Вот пес какой! — возмутился Ермак. — Не выдам я вас, а вы правду говорите — куда далее идти?

— Подниматься выше по Чусовой до речки Серебрянки. Через нее и путь на перевал, — отвечали зыряне.

Пользуясь испытанным способом, казаки продолжили движение по Чусовой и на вторые сутки добрались до устья Серебрянки. Ее прозрачные и чистые воды стремительным потоком неслись между теснин, достигающих двухсотметровой высоты и образующих узкие коридоры, которые местами сужались до десяти метров. Казалось, что не хватит сил преодолеть это чертово ущелье, извергающее в лица каскады серебристых брызг. Но смекалка и упорство Ермака позволили в конце концов достигнуть устья притока Кокуй.

— Это вам, братцы, не с татарами драться, — пошутил Ермак, когда усталые казаки распластались на травке.

По берегам Кокуя тянулось плато, поросшее лесом, очень живописное и удобное для длительного пребывания на нем.

Передохнув и основательно подкрепившись горячей похлебкой, которую быстро приготовил Савва, выпив для бодрости медку, Ермак с атаманами отправился обследовать перевал. Путь через него оказался невелик, но труден. Густые дебри перемежались то с нагромождениями камней, то с заболоченными низинами. Стало понятно, что струги тут не перетащить, разве что малые, что на той стороне придется строить новые. Но и не это главное. Перед взорами атаманов открылась бескрайняя таежная пустыня, пестрящая сотнями ручьев, озер и болот, поражающая своей мрачностью и негостеприимством. И каждый невольно подумал, что нельзя сломя голову устремляться в этот ад.

— Ну что, браты, — прервал затянувшееся молчание Ермак, — пора возвращаться. Будем думками обмениваться.

Когда пришли к привалу и уселись на бережку, Ермак объявил:

— Будем тут зимовать, други. Не готовы мы на дальний и опасный поход в неведомые земли. Сначала надо разведку послать. Так?

— Так, так, — согласились атаманы, а Яков Михайлов высказал сомнение: — А не хуже ли будет? Сдается мне, что поубавится наше войско без пользы, убегут некоторые. Где весною пополнение взять?

— О том же и я горююсь, — признался Ермак. — Зато останутся самые надежные. Попробую и от купцов соблазнить тех, кому ярмо в тягость.

— Значит, к ним опять пойдешь? — спросил Иван Гроза.

— К ним. Надо будет еще вытянуть из них запас: хлеб да крупы, порох и свинец. Кто знает — как скоро потом вернемся из земель сибирских.

Возьму с собою пятнадцать стругов и три сотни казаков, а ты, Гроза Иванович, здесь будешь верховодить. Зыряне говорят, что поблизости немало людей живет, которые и зверя добывают, и рыбу ловят. Так ты уж постарайся миром все порешить, а не получится — так войною.

— Не сомневайся, постараюсь, — заверил Иван Гроза.

Побыв несколько дней на Кокуе, где начали строить городок и обносить его валом с острокольем, Ермак отплыл в вотчину Строгановых, взяв с собою Богдана Брязгу и Черкаса Александрова. Обратная дорога была похожа на развлекательное путешествие, струги быстро скатывались вниз по течению, что сопровождалось веселым улюлюканьем казаков. Главное умение состояло в том, чтобы не напороться на валуны и скалы, торчащие из воды.

В городке на Чусовой Строгановых не оказалось. Старший приказчик объявил, что Максим и Семен Аникиевич уехали на Каргедан, в Орел-крепость к Никите, по какому-то важному делу.

28 июня 1579 года Ермак прибыл в крепость Орел.

Строгановы, как и в прошлый раз, встретили атамана с почестями. Никита, польщенный тем, что Ермак не остался на Чусовой, а прибыл к нему, всячески обхаживал гостя. Ему представился удобный случай «насолить» дядюшке и братцу, считающим его легкомысленным недорослем, но с которым им приходится считаться как с наследником и полновластным хозяином, обладающим производством пищалей и пушечек, а также огневых снарядов и зелья. Без него не смогут его спесивые родственники противостоять бунтарям и набежчикам. Откажет он в огневых снарядах — и замолчат их пушечки, не даст пороха — и будут они отстреливаться стрелами из луков. Никита, конечно, не может этого допустить, но такая власть тешит его. Царство небесное батюшке, который помер не ко времени, но зато не успел вытравить из своего отрока юношеские помыслы и сердечность. Как-никак, а холопы и служилые гарнизона не жалуются на молодого хозяина.

Не в пример старшему брату, Никиту интересует более оружие, нежели соляные варницы, резвые кони и запах конюшен, а не хрустящая на зубах соль. Поэтому-то он с завистью поглядывал на бравых молодцов-казаков, с восхищением заглядывал в рот велеречивому атаману, припоминая сказки об Илье Муромце и его дружках.

При показе крепости Ермаку, который устроили Строгановы, чтобы похвастать своим могуществом, Никита воспользовался моментом, оттянул атамана в сторонку и шепнул ему на ухо:

— Не возвращайся сейчас на Чусовую, останься у меня — и ты не пожалеешь. Эти, — он указал на дядю и брата, — только и мыслят обманом, а я помогу бескорыстно.

— Останусь, — пообещал Ермак, — потом и побеседуем.

После обхода крепости Ермака, Черкаса и Брязгу пригласили откушать — «чего Бог послал», а послал он с избытком.

Семен Аникиевич, пощипывая бородку, сразу же заговорил о деле. Подняв кубок, он предложил выпить за здравие всех присутствующих и успешное бережение вотчины от злохитростных недругов, добавив при этом:

— Я так разумею, Ермак Тимофеевич, что твое возвращение на Чусовую можно толковать как согласие на призыв.

— Так и не так, — осадил его атаман. — Бережением я займусь, а на Чусовую не пойду.

Лицо у Семена Аникиевича сморщилось, и, глядя на него, Ермак подумал, что оно похоже на куриную задницу.

Никита аж зажмурился от удовольствия, а Семен Аникиевич ошарашенно спросил:

— Почему не пойдешь?

— Резону нет, — ответил Ермак и подмигнул Никите. — Сам рассуди: на Сылве у меня две сотни сабель и пищалей — чем не преграда для злого умысла?

— Они же оженились все! Сам говорил.

— А кто сказал, что они воинское умение потеряли? Погоди, придет время — еще благодарение им скажешь. А на Серебрянке я укрепленный городок строю ради вас, переход через Камень перекрыл для татарвы. А вот крепость Орел могут обойти все, кому не лень: и черемиса камская, и татарва пелымская. О том твои же люди меня надоумили. Буду тут рядом городок строить.

— А кто же будет ходить на бунтовщиков, которые отказываются ясак платить? — спросил Максим.

— Вы мне и поможете в этом — раз интерес такой есть, — невозмутимо ответил Ермак. — Позволите мне отряд собрать из своих охочих людей.

Семен Аникиевич после этих слов даже с места соскочил.

— Что же такое получается? — возмущенно спросил он. — Мы тебя нанимаем — мы же тебе и людей даем? Так дело не пойдет!

— Не пойдет — так не пойдет, — спокойно согласился Ермак. — Тогда и разговору нет. Сниму свои заставы.

— Погоди, дядюшка, — вмешался Максим, — может, Ермак Тимофеевич и дело говорит. Почему бы не набрать для него людей с Вычегды? Там, не трогая землепашцев, можно взять без ущерба немцев, литовцев, татар и ногайцев, выкупленных нами из царских тюрем и у черемисы. Они-то и воевать умеют, и постараются, чтобы прощение заслужить и на родину вернуться.

— Меня это устроит, — сказал Ермак. — Давайте грамоту на Вычегду и коней. Я сам отбор сделаю.

— И сколько коней понадобится? — поинтересовался Максим.

— Чтобы туда доехать, и полсотни хватит, а на обратный путь всех на коней посадить придется.

Почувствовав, что купцы готовы идти на уступки, Ермак решил не терять инициативы и сразу взялся за разрешение злободневного вопроса, обращаясь к более сговорчивому Максиму:

— Ты обещал хлебом-солью нас обеспечить — так теперь самое время. Чтобы смочь отвести беду, нужно иметь хорошую еду. Уж будь ласков — выдай пшеницы, овса да толокна на две тысячи ртов. Да не забудь, что осенью потребую на зиму запас. Меда-то я у вас не прошу, хотя надо бы.

Ермак озорно смотрел на кислые физиономии купцов и не сомневался теперь, что все получит сполна. Никита же смотрел на родственников со злорадной ухмылкой.

— Многовато просишь, — неуверенно произнес Семен Аникиевич. — И откуда у тебя столько ртов?

— Да ты, дядюшка, и сам считал ведь, — выдал Никита. — А в благодарность за сговор мог бы и медку дать, и маслица.

Зло зыркнул на него Семен Аникиевич и оправдался, глядя в глаза атаману:

— Я не оттого, что жалеючи, а от надобности Астрахань обеспечить по указу государя. Нагнал он туда уймищу ратников для гарнизона.

— Мне до царева указа дела нет, — заявил Ермак, — у меня свои гарнизоны для вас поставлены.

— Ладно-ладно, — скороговоркой проговорил Максим, махнул рукой и положил ее на животик. — У меня от споров несварение желудка может произойти. Посылай своих казаков на Чусовую, так как хлебные запасы все там, а тут держим самую малость на дневные расходы.

На следующий день Максим и Семен Аникиевич, в сопровождении Брязги с пятью десятками казаков, отбыли на Чусовую.

Никита только и ждал этого, чтобы вцепиться в Ермака.

— Пойдем из пушечек постреляем, — предложил он и пожаловался: — Предлагал я то же самое воеводе чердынскому князю Елецкому, так он пренебрег.

Ермак с охотою принял участие в баловстве юноши, чем снискал его особое расположение.

— Благодарствую, что ты внял моей просьбе и остался, — сказал Никита. — И здорово ты моего дядюшку осадил! Опостылел он мне своими поучениями. А тебе скажу теперь: бери пороха и свинца — сколько душе угодно. Не дядьке и братцу мои запасы считать. Тут я хозяин!

— Спасибо, сынок, за щедрость, — сказал Ермак. — За добро и я добром отплачу, когда случай представится.

— Научи меня сабельному бою, — попросил Никита.

— Враз не научить, так что потерпи до времени.

С выездом на Вычегду Ермак задержался дней на двадцать, пока не вернулся Брязга, который доложил, что хлеб и крупы доставлены на Кокуй, где казаки не сидят без дела, а продолжают отстраивать городок и с какими-то вогуличами ловят рыбу.

Одну неприятную весть привез он: на Чусовой появились царские писцы, чтобы обложить налогами купцов, и ненароком наткнулись у амбаров на казаков. Начались расспросы, но Богдан отослал их к Строгановым: они, мол, все и объяснят. Прикинув, что писцы попадут в Москву не ранее сентября, Ермак оставил Брязгу на воеводстве, а сам вместе с Черкасом и сорока казаками уехал на Вычегду, прихватив от Никиты в помощь одного из приказчиков.

Глава 16

В Чердыни

7087 год от сотворения мира.

Лето 1579 года.

Пермский наместник царя Ивана IV, главный воевода гарнизона Чердынской крепости, князь Иван Михайлович Елецкий, чувствовал себя брошенным на произвол судьбы государем всея Руси, отобравшим у него большую часть пушкарей и стрельцов ради своей сумасбродной затеи прибрать к рукам Ливонию, что длилось уже два десятка лет.

С болью в сердце Иван Михайлович следил за тем, что происходит на западных рубежах отечества, где временную эйфорию от предательского завоевания польских и литовских городов сменила паника царя и трусливое бегство. Он с горечью вспоминал погубленных талантливых военачальников, замученных царем до смерти. Ему рассказывали, что Иван Васильевич совсем оплошал, часто засыпает во время застолья, спрашивает вдруг о том, почему нет за столом Вяземского, которого казнил, или Бориса Годунова признает за Бельского. «Выжил из ума государь, выжил, — думает Иван Михайлович, — и не он, а дьяки решают за него многие вопросы повседневности».

Известно также Елецкому, что и Кучум-хан зорко следит за всем, что происходит на западе, дожидаясь поражения Москвы, чтобы осуществить свои планы захвата Прикамских земель. Что тогда делать ему — воеводе без войска? Сможет ли устоять крепость Чердынь?

Грустные мысли Елецкого прервал царский гонец, прибывший сухопутьем с конным отрядом. Он привез грамоту царя. Это навело на мысль, что государь уже в Москве, а не на поле брани. Из грамоты Иван Михайлович узнал, что некий атаман Иван Юрьев Кольцо вместе с атаманами: Митей Бритоусовым, Барабошей и Никитой Паном, пребывающим на реке Яик, учинили разгром столицы ногайского князя Уруса — Сарайчик. Ногайский правитель жаловался Ивану: «Приходили государевы казаки сего места Сарайчик, воевали и сожгли». На что царь ответил указом во «все украйные городы»: «изловить воров, доставить в Москву и в присутствии ногайского посла повесить».

Елецкий прочитал, криво усмехнулся и подумал: «Молодцы казаки. Бьют они нехристей ненавистных и тем Русскую землю спасают», гонцу же сказал: «Передай государю нашему, что исполню его волю, если воры объявятся в Пермской земле», а про себя решил: «Если придут сюда, то не выдам. Пусть с пелымцами да сибирцами повоюют».

Гонец распрощался с князем, отказавшись от отдыха и застолья, предполагая его скудость, и поскакал с указом к Строгановым, рассчитывая там на обильную еду и питье.

Елецкий долго сидел и размышлял после отъезда гонца. До него дошли уже слухи, что на землях Строгановых объявились какие-то казаки. Однако те, что пограбили Сарайчик, не могли так быстро поспеть. Значит — пришли другие. А Строгановы молчат. Ну и пусть! Не станет он вмешиваться. Воровские они или не воровские — значения не имеет. Если ищут тут убежища, то не станут бесчинствовать, а, наоборот, защитят против татарвы. Строгановы не дураки, не станут доносить себе во вред, а ему, чердынскому воеводе, от этого только польза. При этом он вспомнил, как обхаживали его купцы, намекая на необходимость привлечения казаков для защиты вотчины, наградив его шубой и бочонком отменного вина. Нет, не выдаст он их.

Только об этом подумал Иван Михайлович, как к нему в кабинет пожаловал его помощник Пелепелицын. Несмотря на долгую совместную службу, между ними не было теплых отношений. Оба испытывали взаимную неприязнь и терпимость. Пелепелицына снедала зависть от того, что к Елецкому государь был благосклонен. Поэтому любой навет на него мог обернуться непредсказуемыми последствиями. Завидовал он и тому, что купцы с Елецким общаются охотно, а с ним ведут себя сдержанно, говорят с неохотою и не одаривают. Он только и ждал случая, чтобы навредить Строгановым.

Когда Пелепелицын спросил о цели приезда гонца, Елецкий недовольно поморщился, но протянул ему царскую грамоту.

Пелепелицын внимательно прочитал, хмыкнул в усы и спросил:

— А тебе разве неведомо, Иван Михайлович, что в вотчине Строгановых объявился какой-то атаман Ермак с казаками?

— От тебя и узнаю впервой, — глядя прямо в глаза помощнику, соврал Елецкий, хотя, зная о казаках, действительно только теперь узнал имя атамана. — А какое нам дело до этого, если Ермак не значится в грамоте? Строгановы сами в ответе перед государем, а доносы я писать не намерен.

— Но государь может обвинить нас в укрывательстве.

— Вот ты и напиши, а они оправдаются. Ты разве забыл, какие права получили купцы от царя? Пиши, если живота своего не жалеешь.

Покорежился Пелепелицын и отступился. Побоялся на себя одного ответственность брать.

После этого разговора решил Елецкий немедля Строгановых навестить, чтобы все узнать, увидеть, а потом не оплошать, если придется перед царем оправдываться. Да и Пелепелицыну не мешает ненароком рот заткнуть.

Собрался Иван Михайлович в дорогу, а тут Семен Аникиевич сам пожаловал. Прибыл он с целым обозом, нагрузив телеги съестными припасами, медом и вином. Пелепелицын сразу закрутился вокруг да около, словно ворон, почуявший поживу. Однако Елецкий поручил ему присмотреть за приготовлением к застолью, разобрав поминки, а сам уединился со Строгановым в кабинете.

Семен Аникиевич, как только они остались с глазу на глаз, сразу заохал и заахал, пощипал бородку и признался, что всю свою оплошность переложил на плечи Ивана Михайловича.

— Как так? — спросил Елецкий настороженно.

— А так, — ответил Семен Аникиевич, — я совсем голову потерял. Ко мне по призыву казаки объявились, а тут вдруг писцы царевы. Еле отбрехался. А следом гонец с грамотой о воровских казаках, да на моих наткнулся, и дознаваться стал: кто да откуда? Я объясняю, что служилые они, а гонец не верит. Пришлось на тебя сослаться, что тебе все ведомо, что защитников от агарян нашли, так как твой гарнизон оскудел из-за войны с Ливонией и у нас нет сил отражать набеги басурманские. Приутих он пока, но и тебя теперь спросит. Вот я и поспешил, а Максим на Чусовой поит их медами да винами. Уж ты поддержи и не выдай! А мы в долгу не останемся.

Елецкий побарабанил пальцами по столу, поразмыслил и сказал:

— Ладно, брехать — так брехать сообща. Свинья не съест, а Пелепелицыну и знать не обязательно. Скажешь, что ранее обещался приехать. Каков он — Ермак?

От неожиданности Семен Аникиевич поперхнулся слюной и закашлялся.

— Так ты знал уже? — спросил он изумленно.

— То, что я знал, — так это не беда, хотя мог и меня ранее предупредить. А вот то, что Пелепелицын знает… Да черт с ним! Ему тоже сбрешем.

От умиления мордочка Семена Аникиевича сморщилась и стала, как в прошлый раз, похожа на то место у курицы, о котором подумал Ермак. Он стал рассказывать:

— Необычный он человек — этот атаман Ермак. Умен и грамоту знает. Сдается мне, что не из простых он людей, так как будто бы Германом его зовут. Казаки слушаются его как отца родного, и никаких тебе проказ или буйств. С людьми обходителен, но грозен и велеречив. А лет этак за сорок, а силища еще богатырская, и в воинском деле разумеет, заставы уже наставил. Войско у него — две тысячи душ. Нужен он нам, но и опасен. Снабдили мы его по запросу.

— Серьезный мужик — по твоему рассказу, — сказал Елецкий в раздумье. — Если и вор, то с большой дороги. Интересно посмотреть на него. Был бы он служивый — я бы знал о нем. Видать, из вольных казаков.

— А ты приезжай и поговори с ним.

— Обязательно приеду.

— Меня еще вот что беспокоит, — сказал Семен Аникиевич, — не ожидаешь ли ты со своей стороны татар пелымских?

— Как не ожидать? Всегда настороже. Пелымские князьцы малопредсказуемы, воистые и Кучуму послушны. Он постоянно их подстрекает, чтобы на Чердынь шли войною да Соль Камскую разоряли. А ретивых там достаточно: Кихек и Аблыгерим, да еще Бекбелий Агтаков. Давненько что-то из-за Камня не вылезали — вот я и опасаюсь. Тебе бы казаков своих предупредить, чтобы дорогу перегородили на случай набега. Они басурманов от Орла погонят, а я их тут ударю. Сообща легче будет отбиться.

— Да Ермак уже свою заставу расположил под Орлом, а я еще возражал. Теперь вижу, что прав он.

— Ты смотри, — удивился Елецкий, — все-то предусмотрел твой атаман! Не прост он, не прост. Не упусти его.

Очень остался доволен беседою Семен Аникиевич, разблагодушничался и пообещал еще обоз прислать. Все было бы ладно, если бы Пелепелицын не портил настроение во время застолья.

— Кончились для вас вольготные времена, — напомнил он, подразумевая писцов, которые прибыли для обложения налогами. — Теперь будете свои сундуки перетряхивать.

Семен Аникиевич, пренебрегая издевкой, гордо заявил в ответ:

— У нас никогда сундуки не оскудеют. Помимо здешних мест, есть еще Вычегда-кормилица, есть флот, который возит аглицкие и немецкие товары, да и тут с восточными странами имеем дело. А потому не беспокойся за нас, пей вино, привезенное мною.

Довольный собою за свой ответ, Семен Аникиевич подмигнул Елецкому, как бы говоря: вот и осадил я твоего помощника.

Вскоре он засобирался отъезжать, сказав:

— Писцам и гонцу цареву любо у нас пришлось. Максимушка один с ними хлопотится, пора и мне честь знать.

По пути к дому Семен Аникиевич мечтал: «Вот бы Ермака уговорить, чтобы послал на север отряд и стал топить аглицкие суда, которые ходят к Оби за мягкой рухлядью».

Но у Ермака были свои планы, и он упорно их осуществлял.

Глава 17

Возвращение на Кокуй

7088 год от сотворения мира.

Осень 1579 г.

Вернувшись с Соли Вычегодской, Ермак был приятно удивлен. Богдан Брязга не только выполнил обещанное, но и превзошел все ожидания, успев соблазнить из строгановских острогов и городков шестьдесят человек, пожелавших служить под рукой Ермака. Все складывалось как нельзя лучше, да вот только истощились хлебные запасы. Казаки работали усердно, от зари до зари, но и в еде себе не отказывали, дабы силушка не пошла на убыль. Каждый съедал за день не менее двух-трех фунтов ржаного хлебушка и толокна. Возникла необходимость снова раскошелить купцов, чтобы и рацион не убавить, и на зиму запас сделать, что было обещано.

За лето близ крепости Орел возник казачий городок из нескольких десятков землянок. Однако по просьбе Никиты Богдан смог и пашню распахать на семьдесят верст, сделав Строгановых большими должниками.

Дождей в этом году выпало в меру, осень стояла благодатная, инородцы не беспокоили, прослышав, видимо, о казаках. Поэтому урожай выдался отменный, заполнив до отказа закрома пшеницею, рожью и овсом. В срочном порядке загружались и уходили в Астрахань суда. С Вычегды также поступали грузы. Словом, Строгановы были довольны и не чинили препятствий казакам, пока дело не дошло до расплаты в запас на зиму.

Ермак, взяв все пятнадцать стругов, отплыл из Орла на Чусовую, чтобы лично потребовать и получить все необходимое для дружины, замыслив увести всех людей на Кокуй, включая двести сорок человек, набранных им в вотчине на Вычегде. Сформировав полк из иностранцев, присоединив к ним шестьдесят человек, соблазненных Брязгой, Ермак своей волей, без голосования, назначил командовать им Черкаса Александрова. Держать всю эту массу новобранцев в пределах вотчины Строгановых он считал неразумным, опасаясь иметь убыль от побегов, тогда как с Кокуя убежать будет практически невозможно.

Заявившись в господские хоромы, Ермак сразу потребовал выдачи на каждый рот по три пуда муки ржаной, по пуду сухарей, по два пуда круп и толокна, по пуду соли и масла. О порохе и свинце он не стал ничего говорить, так как уже взял у Никиты запас года на два, да еще три сотни пищалей.

Максим и Семен Аникиевич стали кочевряжиться, не желая признавать казаков с Сылвы и Кокуя, говоря, что те зря хлеб проедают. Спор дошел до того, что Ермак ударил кулаком по дубовому столу и проломил доску, пригрозив:

— Не отдадите положенное добром — силой возьму, а вас оставлю в одиночестве.

Волей-неволей, а купцам пришлось распахнуть амбары и выдать все сполна, что требовал атаман.

Желая в отместку уязвить его и устрашить, Семен Аникиевич извлек из ларца цареву грамоту и зачитал громогласно. Ермак слушал с интересом, не выказывая никакого волнения. Когда купец умолк, он сказал:

— Молодец Иванко! Жаль, что меня там не было. Наказал бы я мурзу Уруса, по вине которого царь отрубил голову Никитке Благому. И ты еще злорадствуешь, купец, что казаков, которые побили врагов Руси и твоих набежчиков, царь приказал повесить? Нет у нас правды и справедливости!

— Правда в том, что бить ногайцев следует по указу царя, а не самовольно, — изрек Семен Аникиевич.

— А ты чем тут занимаешься? По указу царя нас призвал? Али как? Погоди! Не знаю, что Митя Бритоусов и Барабоша мыслят, а Иванко Кольцо обязательно сюда пожалует, чтобы со мною свидеться. Он-то не станет с тобою нянькаться, как я, враз поставит к стенке и расстреляет, ежели откажешь в чем.

Напугав таким образом купцов, и зная о неприязни к владельцу крепости Орел, Ермак сказал небрежно:

— Не по душе мне с вами беседы вести. Куда приятнее с Никитой. К нему, что ли, вернуться?

Максим засуетился.

— Ты погоди-ка уезжать, — сказал он. — Маринушка хочет самолично знамя шелковое тебе вручить. Сама ведь изготовила и вышила апостола Якова, чтобы оберегал тебя в битвах.

Слуга тут же побежал за Мариной.

И вот спорхнула красавица с крутой лесенки, и на вытянутых руках поднесла свернутое синее полотнище. Развернул его Ермак, подивился рукоделию, поцеловал руки искусницы и сказал:

— Быть этому знамени всегда во главе передового полка, который сам вожу. Раз от чистого сердца сделано, то и удача будет в ратных делах.

Но стоило выйти атаману во двор, как радость сменилась гневом. Возле конюшен господских выездных коней, расположенных ближе к дому, чем прочие, приказчик нещадно хлестал кнутом мужичка, стоящего на коленях.

Ермак с ловкостью тигра подскочил к приказчику, выхватил у него кнут и со всего плеча прошелся по сальной спине мучителя, приговаривая:

— Ну, каково? Ну, каково? Нравится под кнутом? Пошто мужика бьешь?

Мужичок и вовсе испугался.

— Отпусти его, атаман! Он еще пуще разъярится и отомстит.

— Если отомстит, то я саблю пущу в ход, — пригрозил Ермак, отбросив в сторону кнут и поднимая с колен бедолагу. — Кто ты? И за что такое наказание терпишь? — спросил он.

— Лошадь господская охромела, а я причину не знаю, — сказал мужик. — Живу тут при конюшне, так как бездомовный еще. Маюсь со времени, как с Тахчеи убег от татарских сабель.

Максим и Семен Аникиевич все видели с крыльца. Они выговорили приказчику, чтобы впредь наказывал холопьев в стороне от посторонних глаз, и прогнали его прочь. А Ермаку Максим сказал:

— Негоже тебе вмешиваться в наши дела. Мы тут и судьи, и палачи. На то государь право дал. Даже пермский наместник не может указывать нам.

— А я вот могу! Не позволю при мне глумиться над людом. А тут и провинности не вижу. Знаю — засечете его, а потому забираю с собой. Будет вожом у меня, так как знает ходы за Камень. Вы же отказать не можете, обязаны вожей давать. Пойдем, страдалец, — позвал мужичка Ермак.

Мужичок оказался словоохотливым и смышленым. Как только исчезла угроза и Ермак завел его в свой шатер, который поставил на берегу, он не стал дожидаться расспросов и заговорил сам:

— Никогда не забуду твоего заступничества, атаман. Верой-правдой буду служить тебе до смертного часа, — тут он хохотнул и сказал: — А здорово ты отходил ирода! Пускай знает, каково битому быть. Скажу сразу, что зовут меня Прошкой, а люди кличут Князем, — тут он опять хохотнул. — Забавно? Это от того, что я на Тахчеях при конях состоял. Татары так прозвали. У них-то как повелось: кто имеет три десятка коней — тот и князь. А у меня хоть и чужие кони были, а кличку дали. А в вожи ты меня удачно выбрал. Я все пути-дороги знаю от Камня до Тахчеи и Тобола.

— Тогда расскажи об этих путях, — попросил Ермак.

— Враз расскажу все, как есть, — отозвался Прошка. — Значит, так… После волока спускаться в Сибирь надо по рекам Журавушке и Баранче. Идти трудно, воды бурные, но на плотах можно одолеть. Так верст два по сорока будет. А на стругах там не пройти. Сначала попадешь в Ница-реку, потом в Тагил, из него в Туру, а потом и Тобол будет.

— Много ли там племен живет? И какие? — спросил Ермак.

— Есть племена, но малые у них становища, душ по тридцать-сорок. По Нице и Тагилу только вогуличей и встретишь, любят на оленях ездить, а по Туре и Тоболу татары плавают в ладьях и на конях скачут. А Тобол впадает в Иртыш, и там царство у устья, и много татар, а Иртыш падает в Обь, а Обь-река уходит в море двумя устьями, а по ней живут остяки и самоеды, ездят на оленях и псах и кормятся рыбами. А по степи калмыки и мунгалы, и казачья орда, ездят на верблюдах, а кормятся скотом.

Ермак слушал с восхищением. Везет же ему в это лето! Всегда бы так! Не человек, а сокровище этот Прошка. Полную картину нарисовал. Узнать бы еще о городах татарских — где стоят? И можно будет набежать, взять богатую добычу и уйти обратно на Русь. А к тому времени и Мурашкина царь отзовет.

Утром Ермак занялся отправкой на Кокуй груза. Его набралось столько, что нужны были все шестьдесят судов, а не пятнадцать, которые были под рукой. На них нарастили борта, загрузили до отказа и отправили с Брязгой, которому было велено быстро обернуться и пригнать остальные суда.

Ермак уже твердо решил не оставлять людей на зимовку в вотчине Строгановых, а переправить всех к перевалу через Камень, чтобы по весне времени не терять, а зимою походить на лыжах к вогулам и татар пошарпать. Но не только это было причиной уйти всем на Кокуй. Писцы и царский гонец вряд ли умолчат в Москве о казаках. Если придут сюда воеводы, то уже не смогут его достать, так как он уплывет по сибирским рекам. Вот только бы Кольцо не попал под горячую боярскую руку. Надо кого-то оставить, чтобы указал ему дорогу в Сибирь…

В сентябре, с последним караваном стругов, Ермак покинул строгановскую вотчину, оставив возмущенных купцов в полном унынии. Однако, придя в себя, Семен Аникиевич сказал Максиму:

— А знаешь — это, быть может, и к лучшему, что мы избавились от опасного соседства.

Ермаку снова повезло. Прошли обильные осенние дожди, и уровень воды в верховье Чусовой и на Серебрянке значительно повысился, так что струги прошли без прежних хлопот по сооружению запруд из парусов. В дороге пробыли всего семь дней.

По прибытии на место, Ермак собрал на совет наиболее близких товарищей: Грозу Ивановича, Матвея Мещеряка, Якова Михайлова, Черкаса Александрова, Богдана Брязгу, Гришу Ясыря, Алексея Галкина, Гаврилу Ильина и Гаврилу Иванова, Окула и Карчигу.

Настроение у всех было приподнятое, все были рады приходу главного атамана. Гроза Иванович высказался:

— Заждались мы тут тебя, Ермак Тимофеевич. Однако видим, что времени ты зря не терял, справился с купцами и подмогу привел. Теперь все у нас есть, и пора о деле подумать.

Ермак обгладил бороду, посмотрел весело на друзей и сказал:

— Истосковался я по вам, братцы. Что мог, то и сделал, но вижу — и вы тут постарались: хорош город, хороша засека. Можно теперь и планы строить на завтра. Близко время, когда станем на лыжи и пойдем татарву крушить с вогуличами, которые с ними в сговоре. Разузнал я, что богатства у них немалые от торга с бухарцами, да меха драгоценные накоплены, да кони и овцы есть, да рыба и мясо звериное. Будем более от них кормиться, а свои запасы на весну беречь. А как реки вскроются, так спустимся с Камня по ту сторону и поплаваем по Сибири. По нраву ли такая затея?

— По нраву! По нраву! — раздались возгласы. — А то скоро сабельки ржаветь начнут.

Гроза Иванович расправил плечи, поводил ими и сказал:

— Что-то кровушка застоялась. Али побороться с кем?

— А ты со мною поборись, — ответил Гаврила Ильин, — только свирепость свою поумерь.

Решили для потехи устроить соревнование по борьбе между силачами.

— Только меня не втравливайте в это, — сказал Ермак, — годы уже не те для игрищ.

С этого дня все ждали с нетерпением наступления зимы. Когда же выпал снег и сковало льдом водные преграды, Ермак послал за Камень разведку из двадцати казаков.

Глава 18

Божья кара

7088 год от сотворения мира.

Зима 1580 г.

Строгановы, которые знали от своих лазутчиков о приготовлениях Кучума к войне, поспешили известить об этом царя, а заодно и постараться получить его согласие на наем казаков. По столь важному делу в Москву выехал Семен Аникиевич, взяв большое количество подарков не только для Ивана Васильевича, но и для его любимцев, от слова которых многое зависело.

Однако приезд в столицу пришелся на самое неблагоприятное время. Царя в Москве не было. Он пытался хоть как-то сохранить свои недавние успехи в Ливонской войне.

Осенью русские воеводы двигались на Вейден, но были окружены и наголову разбиты соединенными шведскими и польскими войсками. Главные предводители сложили головы в битве: князь Василий Сицкий, окольничий Василий Воронцов и многие другие. Некоторые военачальники попали в плен, а другие бежали.

Царь тем временем с большим войском выступил в Новгород и по пути услышал о разгроме, учиненном Баторием, который после этого подступил к Полоцку, где 29 августа венгерская пехота зажгла его стены.

Не надеясь удержать Полоцк, воевода Петр Волынский со своими стрельцами направил послов к Баторию с извещением, что они сдаются. Но другие воеводы, и с ними полоцкий владыка Киприян, не хотели сдаваться, решив взорвать себя. Однако их не допустили до этого, вытащив из церкви Святой Софии, и привели к королю. В результате многие перешли на службу к Баторию, а несогласные пойти на предательство были отпущены на все четыре стороны. Возвращаясь в Москву, они были уверены, что царь их казнит.

Вслед за Полоцком был взят город Сокол, а воевода Федор Шереметьев попал в плен. Другой же воевода, Борис Шеин, был убит. Кровопролитие шло нещадное, русские бросали оружие, не желая сражаться, но их кололи и били.

В то же время военачальники Батория: Константин Острожский забирал города Северской области, а Калита опустошал Смоленскую область. Но они имели строгое приказание не мучить мирных жителей и не истреблять их полей. Стефан Баторий объявил в манифесте, что воюет с московским царем, а не с народом.

К довершению несчастий шведы захватили Карелию и Ижорскую землю.

О новом поражении своих войск царь услышал, находясь в Пскове с огромной армией. Но он отбросил мысли о дальнейшем сопротивлении, пришел в ужас, и, утратив высокомерие, ушел в Москву, где не стал казнить беглецов, боясь народного восстания.

Назло ему Курбский прислал язвительное письмо, в котором писал: «Вместо храбрых и опытных мужей, избитых и разогнанных тобою, ты посылаешь войско с каликами, воеводишками твоими, и они, словно овцы или зайцы, боятся шума листьев, колеблемых ветром. Вот ты потерял Полоцк с епископом, клиросом, войском, народом, а сам, собравшись с военными силами, прячешься за лес, хороняка ты и бегун! Еще никто не гонится за тобою, а ты уже трепещешь и исчезаешь. Видно, совесть твоя вопиет внутри тебя, обличая за гнусные дела и бесчисленные кровопролития!»

Напрасно Иван Васильевич направлял послов к Баторию, наущая их терпеть бесчестье и брань, чтобы добиться мира. Но Баторий не шел на уступки, вел себя гордо и обещал снова идти на Ивана.

При такой катастрофической обстановке царь не мыслил портить отношения с Кучумом, страшась, что и тот может приступить к военным действиям и отнять Прикамье и Казань. Поэтому челобитная Строгановых была категорически отвергнута, а купцам было приказано, чтобы не тревожили сибирского хана, а тем паче не пускали в свои земли воровских казаков, которые только и умеют постоянно ссорить его с ногаями да татарами.

Думая, что за многие прегрешения его пришла Божья кара, Иван Васильевич махнул на свои неудачи рукой, уверовав, что время все перемелет, а преблагой Бог поможет, если ему усердно молиться. Он облачился в одеяния игумена и трижды в сутки стал посещать придворную церковь. Но осилить себя не мог в одном — в пристрастии к женскому полу.

В то время, когда Баторий брал у него города, Иван Васильевич отпраздновал разом две свадьбы. Сначала он женил сына Федора на Ирине Годуновой, сестре Бориса, присвоив ему боярское звание. Правда, царь метил сам взять себе в жены Ирину, но так случилось, что он выбрал Марию Федоровну Нагую.

К этому моменту царь успел избавиться от Натальи Корыстовой, которая пользовалась его расположением всего несколько месяцев, не получив звания царицы. Куда она исчезла, никто не знал.

Ирину Годунову нечаянно спас от сомнительного брака князь Одоевский, посланец царя к королю Баторию, который вернулся с плохими новостями, оскорбительными для Ивана Васильевича, и искал повода для смягчения его гнева. Хорошо зная пристрастия своего государя, Одоевский нашел хороший способ отвлечь внимание царя от неудачной миссии рассказом о красоте боярыни Марии Нагой, которую повидал по пути в Москву, посетив проездом опального боярина Федора Нагого, находящегося в ссылке. Ивана Васильевича увлек рассказ, и он приказал немедленно вернуть в Москву Нагого со всем его семейством.

Мария действительно блистала совершенством русской красавицы. Высокая, изящная, с косой до талии, большими голубыми глазами, она пленяла всех, кому приходилось ее увидеть. Но Мария была уже просватана за боярского сына, которого любила. Когда она узнала, что царь хочет взять ее в жены, она разрыдалась, умоляла не разлучать ее с женихом или сразу убить. Но отец не хотел перечить царю и дал согласие на брак. Девушка упала в обморок, а Иван Васильевич усмехнулся и сказал:

— Стерпится — слюбится.

А через неделю состоялся церковный обряд венчания, но без патриарха и епископов. Свадебный стол ломился от всяких блюд, вино лилось рекой. Посаженным отцом Ивана был его сын Федор, а дружкой со стороны невесты — Борис Годунов.

Но свадебное торжество быстро сменилось унынием и унижением. Еще раз отправил царь посольство к Баторию, взывая о приостановке военных действий для заключения мира, называя Стефана братом. Однако польский король, потешаясь малодушием врага, отправил в Москву гонца Лопатинского с письмом, в котором говорилось: «Как смел ты попрекать нас басурманством, ты, который кровью своей породнился с басурманами. Твои предки, как конюхи, служили подножками царям татарским, когда те садились на коней, лизали кобылье молоко, капавшее на гривы татарских кляч. Ты себя выводишь не только от Пруса, брата Цезаря Августа, но еще производишь от племени греческого. Если ты действительно из греков, то разве от Тиеста, тирана, который кормил своего гостя телом его ребенка! Ты не одно какое-нибудь дитя, а народ целого города, начиная от старших до наименьших, губил, разорял, уничтожал, подобно тому, как и предок твой предательски жителей этого же города перемучил, изгубил или взял в неволю. Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач!»

Дурное настроение царя очень тревожило Семена Аникиевича. Как оправдаться, если государь узнает о Ермаке? Пусть его нет в грамоте, которой осуждены атаман Кольцо с товарищами, но и это не спасет от опалы. Хорошо, что Ермак ушел на Кокуй. А вдруг вернется? Пока его нет, можно сказать, что казаки пограбили и ушли, а куда — неведомо.

Подумав, Семен Аникиевич послал гонца к Максиму с письмом, в котором обрисовал обстановку в Москве, известил об отказе найма казаков и просил известить Ермака о соблюдении осторожности, рекомендуя ему не показываться пока на Чусовой.

Эти старания были напрасны. Ермак и не думал возвращаться.

Глава 19

Сами царями будем

7088 год от сотворения мира.

Январь 1580 г.

Прошло полмесяца, а разведка не возвращалась.

Атаманы попеременно наведывались на восточный склон Каменного Пояса и часами простаивали там, вглядываясь в таежную даль. Заснеженная пустыня была безмолвна и не подавала никаких признаков жизни. Быть может, где-то в дебрях и урманах сложили свои головушки казаки, сраженные татарскими стрелами. Ждать их или уже не ждать?

Разведчики были посланы из полка Ивана Грозы, и поэтому он больше других нервничал, ходил мрачным и отмалчивался.

Так прошла еще неделя, после чего Ермак разрешил выступить в поход. Было примято решение, что пойдут три сотни под началом Грозы Ивановича и Мещеряка. Провожая их, Ермак сказал:

— Не идите по зарослям, а держитесь речек, но и деревья осматривайте — нет ли зарубок? Разведка должна была знаки оставить. А татар не щадите, если те захотят воевать. Берите добычу и сразу возвращайтесь.

— Не сомневайся, все сделаем как надо, — заверил Гроза.

Поначалу, по речке Журавль, спуски были очень круты и казаки часто падали, зарываясь в снег. Но по Баранче, все шестьдесят пять верст, прошли более гладко и вышли к руслу, впадающему в реку Нейва. Там сразу увидели городок, обнесенный высоким валом, но без остроколья.

Татары или вогуличи — издалека невозможно было разобрать — забегали, подняли тревогу, и буквально через несколько минут вся верхняя линия вала ощерилась наконечниками копий и стрелами луков. Казаки знаками пытались дать понять, что готовы вести мирные переговоры, но в ответ несколько стрел, пущенных из луков, не долетев, воткнулись в снег и деревья.

Гроза Иванович, более склонный к войне, нежели к миру, удовлетворенно расправил заиндевевшие усы и крикнул:

— Гей, детушки! Рубите ветки и делайте себе защиту от стрел.

— Давай я обойду их с тыла, — предложил Мещеряк. — Враз и ударим с двух сторон, и убежать не дадим.

— Валяй, — согласился Иван Гроза. — Бери сотню.

Мещеряк пошел в обход, а оставшиеся казаки, прикрываясь пучками веток и перебегая от дерева к дереву, стали не торопясь приближаться к валу.

Осажденные непрерывно забрасывали неприятеля стрелами и громко воинственно кричали, стараясь или напугать врага, или приободрить себя. Но казаки, посмеиваясь и перебрасываясь шутками, упорно продвигались вперед. Когда они приблизились на расстояние ружейного выстрела, Гроза Иванович сказал:

— Пора и нам их попугать. Стреляйте разом, браты!

Раздался залп. Ему, словно эхо, вторил другой, с обратной стороны городка. Это означало, что Мещеряк подоспел ко времени и можно идти на штурм.

Татары, оставшиеся в живых, оглушенные необычным для них грохотом, несущим смерть, в панике отхлынули от вала, предоставив казакам возможность почти беспрепятственно проникнуть внутрь городка и вступить в рукопашный бой.

Среди татар были вогуличи, «черный люд», используемый на тяжелых работах. Они сразу побросали оружие и сдались, не желая отдавать жизни за защиту своих поработителей. Некоторые татары тоже побросали копья и луки, но остальные, опомнившись, начали отчаянно сражаться. Однако в искусстве сабельного боя и силе они значительно уступали опытным воякам, и вскоре все были перебиты. Только один еще, коренастый и широкий в плечах татарин, продолжал отражать удары наседавших на него казаков.

Иван Гроза, разбросав вокруг себя с дюжину посеченных им татар, остановился, чтобы смахнуть со лба пот, и увидел коренастого рубаку.

— А этот неплохо отмахивается, — похвалил он и спросил стоящего с поднятыми руками вогулича: — Кто таков этот басурманин?

— Наш мурза, — ответил вогулич. — Ой, какой плохой! Это он выследил и сгубил казаков.

— А ну-ка, братва, расступись, — гаркнул Гроза Иванович и, как таран, пошел прямо на татарина.

Казаки отскочили в сторону, а Гроза Иванович со всего плеча шибанул своим тяжелым мечом по сабельке мурзы — и разбил ее на две части.

— Теперь вяжите его, — сказал он казакам.

Мурзу связали и поставили перед атаманом.

— Как же тебя, ирода, казнить, чтобы другим неповадно было против русских людей душегубничатъ? — спросил Гроза Иванович, продолжая размышлять. — Голову срубить — эка новость? Ага, придумал! Ну-ка, детушки, наденьте ему на грудь кольчугу железную, да самую толстую. Пусть плененные нами полюбуются, чтобы другим рассказать об оружии нашем грозном и о расплате за преступление. Ставьте его к стенке, а семеро из пищалей стреляйте через броню.

Семь пуль пробили броню, и мурза упал замертво.

— Видали? — спросил Гроза Иванович у пленных. — Теперь я отпускаю вас. Идите и расскажите всем, что видели. И о том скажите, что покарал мурзу Иван Гроза, сверстник атамана Ермака.

С помощью тех же татар и вогуличей, стали увязывать в тюки добычу и грузить на лошадей и оленей. Добра набрали много. Были тут и соболи, и лисицы серебристые, и белки, и сокровища, завезенные из восточных стран, и мед, и рыба вяленая, и мясо звериное, и стадо овец. Не было только хлеба, но это пока и у самих было.

На обратном пути Гроза Иванович говорил Матвею Мещеряку:

— Вогуличи не воистые, а татарва и на руку слаба, и духом бедна. Расскажем все, как есть, Ермаку. Пусть весною ведет нас по сибирским рекам. Здесь от царя далеко, а Бог будто бы на нашей стороне.

Когда отряд вернулся на Кокуй и Ермак узнал все подробности похода, то он сказал:

— Самой судьбою велено нам в Сибирь идти. Там сами и царями будем.

Крушение царства

Книга вторая

Глава 1

Пути неведомые

7088 год от сотворения мира.

Май — июнь 1580 г.

Пришла ослепительная весна. Растаяла тишина. Воздух наполнился звуками пробуждения от зимнего сна — томными стонами деревьев, рокотаньем ручьев, пересвистами рябчиков, песнями и пощелкиванием глухаря. На север полетели косяки гусей и журавлей, посылая приветные крики. Крутые вершины Каменного Пояса, поросшие кедрами и лиственницами, омывались синевою небес, а путь на восток, к перевалу, пугал преградами непроходимых зарослей.

Многие повольники, уже побывавшие на восточном склоне хребта, успевшие обозреть искрящиеся дали, восторженно говорили о предстоящем походе, но были и другие, охваченные страхом перед неведомыми землями, которые предостерегали:

— Берегись бед, пока их нет!

Они уже смотрели в обратную сторону.

Ермак таким людям не препятствовал. Он только хмурил брови и говорил:

— На всяку беду страху не напасешься. Иди прочь!

Ратуя за боеспособность войска, он без сожаления избавлялся от малодушных. Казнить беглецов, как на Сылве, уже не было необходимости. Они не могли нанести вреда дружине, находящейся вне досягаемости царских воевод.

Некоторые беглецы, как бы в оправдание, говорили, что идут к купцам Строгановым послужить в их крепостных гарнизонах. Аника Багор, в ответ на такие изречения, только презрительно усмехался, а Карчига вспыхивал от возмущения и поносил отступника самыми смачными выражениями. Одному из них он сказал:

— Ах ты, заячья душа и бараньи мозги, тебе снеди захотелось с господского стола? Тогда нагуливай аппетит и проваливай не евши!

Отступник взъярился после таких слов и выхватил из чехла саблю.

— Ну, скрипун, старое дерево, получай! — крикнул он и замахнулся для удара.

Но тут подоспел Гришка Ясырь, перехватил руку, вывернул, отобрал саблю и сказал:

— Может, донести Ермаку, чтобы казнил тебя?

— Не стоит дурня казнить. Он и без нас себе беду найдет. — смиренно сказал Карчига. — Видал, небось, как этот богатырь кашу уплетал? Пусть лучше катится отсель не евши да без сабли.

Уходили по всякому — кто открыто, кто тайком, чтобы оружие не отобрали.

Однако таких было немного, да и то только из ватаг гулебщиков, примкнувших недавно к товариществу, а старая казачья гвардия пребывала в твердости намерений и была готова идти куда угодно за Ермаком и сражаться хоть с самим чертом. Они говорили:

— Покуда есть хлеб да вода, все не беда. Вот пошарпаем татарву, а тогда и на Русь вернемся.

Первого мая, для обсуждения условий перехода через перевал, у Ермака собрались атаманы: Иван Гроза, Матвей Мещеряк и Яков Михайлов. Мещеряк сразу предложил расширить круг участников совещания. Он сказал:

— Привыкли мы, братцы, гулять по полю. А тут кручи да пропасти и речки бурные. Не так-то легко одолеть все это. Давайте позовем да послушаем, что скажут нам товарищи.

Никто не стал возражать, и монаху Савве было велено позвать Черкаса Александрова, Алексея Галкина, Богдана Брязгу и двух Гаврил — Иванова и Ильина. Когда все собрались, Ермак изложил свои мысли:

— Тяжел, братцы, и подъем на перевал, и спуск. Чащобу и бурелом одолеем топорами, в глубоких и топких падях положим стлани, а вот как справиться с каменистыми путями пока не додумался — по такой щетине струги на катках не потянешь. Правильно сказал Матвей — это не приволжская степь. Думайте думку, други!

— А что тут думать? — изрек Гаврила Ильин, поведя могучими плечами, и похлопал по не менее могучему плечу Гаврилы Иванова. — Вот мой ответ. Казацкие спины все выдюжат.

— Не уверен, но испытать можно, — сказал Ермак.

— Пустая затея, — махнул рукой Яков Михайлов.

Все остальные сидели с кислыми лицами и молчали. Отважился только Мещеряк:

— Жалковато бросать струги. Давайте все же попробуем их протащить. Ведь на той стороне спускаться надобно с грузом.

На этом предложении и закончили совет.

Да — крепки казацкие спины, но слишком тяжелы огромные струги, чтобы удержаться на ногах. Ноги подкашивались, лямки врезались в тела, но это на ровных участках, а на подъемах из глубоких впадин струги скатывались назад с крутизны, увлекая за собой людей.

— Бросайте их, брательники! — распорядился Ермак. — Потом новые ладьи поделаем.

— Атаман Яков Михайлов, который тоже тянул лямку, упал лицом в грязь, выругался и сказал:

— Дело говоришь, друже. Мы на этих двадцати пяти поприщах все бороды сотрем.

— Сюда бы быков, но и они не вытянут, — отозвался Иван Гроза, сбрасывая с себя петлю.

Монах Савва, зорко наблюдающий за переноской грузов, доложил Ермаку:

— За один раз все не перенести. Авось за два хода управимся.

— А сколько людей этим занято?

— Сказав, что придется сделать два хода, я учел и тех, кто освобождается из-под пятидесяти стругов.

К Ермаку подошел Мещеряк и стал убеждать:

— Не вели бросать малые ладьи, Ермак Тимофеевич. Мы их осилим. А за грузом сколько надо раз сходить — столько и сходим. Жалковато бросать. Послужили они нам добре.

— И мне жаль. Ладно, тащите их.

Как ни было тяжко, а все же перебрались на восточный склон хребта на третий день, но без семидесяти больших стругов. Все пожитки сложили на берегу речки Журавль.

Савва запричитал:

— Эх-ма! Журавушка, бурная реченька! Сохрани и помилуй, Господи! Помоги скатиться по ней, не растеряв снеди.

— Уж мы постараемся! — откликнулся Мещеряк. — До реки Баранчи — рукой подать. А вот далее еще шестьдесят пять верст до Тагил-реки. Не так-то просто одолеть лихие воды. Без плотов не обойтись, а на лодки набои нужно делать.

— И откуда ты все знаешь? — удивился Савва. — Ведь Гроза Иванович не сказывал об этом, вернувшись из похода.

— Так он зимою ходил по этим местам, когда все было под снегом. А узнал я о речках от людей Строгановых, которые побывали за Камнем.

Здесь же, где сложили поклажу, стали изготавливать плоты. За неделю навязали их две сотни, грузы крепили надежно, ставили по два руля из затесов, рулевых подобрали опытных и ловких. Когда все было завершено — ринулись отважные кормчие, четыре сотни казаков, в бушующие струи. Остальные дружинники пошли по крутым берегам, отстав от пловцов на многие версты.

Из реки Баранчи плоты вынесло на середину русла Тагила, где их подхватили паводковые воды и понесли дальше. Но здесь уже не страшны были берега, отстоящие друг от друга почти на пятьдесят сажен, и не было подводных преград.

При первой возможности кормчие подвели плоты к защищенной от быстрого течения бухточке и стали дожидаться подхода товарищей.

Когда собрание разместилось на берегу в полном составе, Ермак и Иван Гроза для поиска подходящего места уселись в шестивесельную ладью и повели плоты вниз по реке. Через три версты они достигли устья речки Медвежьей, которая впадала в Тагил с той же стороны, и увидели удобную площадку у Медведя — камня Магнитной горы, где и решили остановиться.

На другом берегу рос дремучий лес. Вековые деревья с толстыми стволами и разлапистыми ветвями хвои, словно призывали под свои кроны для устройства плотбища.

Иван Гроза, пристально вглядываясь в окрестности, сказал:

— Мне кажется, я тут был зимою на лыжах, когда шел на Ниццу, чтобы побить Мурзака. Лучшего места нам не найти.

— Поставим здесь городок, — согласился Ермак, — и будем изготавливать струги.

Казаки, довольные тем, что самое трудное препятствие преодолено, дружно принялись за привычное дело. Они перетащили на берег грузы и сразу приступили к обустройству стана. В первую очередь следовало обеспечить сохранность пороха и съестных запасов, для чего были сделаны погреба и амбары. Потом, чтобы укрыться от непогоды, выставили жерди и обтянули их пологами из парусины. Пригодились и плоты. Из них стали сооружать крепостные стены.

— Береженого и Бог бережет, — увещевал Ермак казаков, которые, напрягаясь, с помощью веревок и подпорок, выставляли тяжелые плоты в вертикальное положение.

— Басурманы горазды польститься на поживу, если рядом обитают, — заметил Яков Михайлов.

Только Иван Гроза не одобрил решения по устройству тына.

— Зря время тратим и казаков напрягаем, — сказал он, недовольно скривив губы. — Мурзака я побил, а других тут не видал. Да и кто осмелиться напасть на столь великое воинство?

— Напасть не нападут, — согласился Ермак, — но вдруг из чащобы залетят сюда лучные стрелы. Наш тын — тому защита.

Не утерпел Мещеряк и вмешался в разговор.

— Ты, Гроза Иванович, храбрый казак, но еще и атаман, который должен печься о том, чтобы твои люди не теряли жизни зазря. Они в бою пригодятся.

— А ты меня не учи уму-разуму, Матвей. Лучше разведкой займись, — огрызнулся Гроза.

— Не печалься — займусь. Однако если тебе не нравится почивать в крепости, поставь свой шатер перед тыном.

Ермаку надоела перепалка между атаманами.

— Хватит, братцы, волю давать языкам! — проговорил он жестко. — Все будет делаться так, как я скажу. На то вы и выбрали меня командовать дружиною. А теперь пора изготавливать струги. Ставьте как можно больше людей, способных на эту работу.

На другом берегу Тагила застучали сотни топоров и заухали, падая, лесные гиганты.

В то время как все были заняты работой, Савва тоже не сидел, сложа руки. С тетрадью, гусиным пером и чернильницей монах обошел погреба, амбары и лабазы, пересчитывая съестные припасы. Недовольный результатом, он сказал Ермаку:

— Атаман, не допускай повольников к излишествам. Ограничь поедание хлеба, круп да толокна. Поберечь надобно. Пусть с реки рыбой кормятся, а с леса зверем.

Ермак внял совету и велел организовать артельки.

Богдан Брязга ликовал. Его на время освободили от караульной службы, поручив ловлю рыбы и организацию охоты. Он воспользовался этим, назначил Окула и Карчигу, опытных в рыбном промысле, возглавлять артельку, а сам с Аникой Багром, Гришкой Ясырем да еще с десятком казаков стал обшаривать окрестности в поиске крупного зверя и в тайной надежде найти поселение инородцев. Напутствуя его, Савва просил:

— Уж ты постарайся, Богдан, добыть медведя. Его сало очень хорошо залечивает раны, что нам пригодится в войне с басурманами.

Медведя найти он не успел, так как верстах в трех от стана наткнулся на вогульский паул. Увидев десятка два мужчин, вооруженных луками, изготовленными к стрельбе, Богдан пальнул из пищали в воздух, после чего напуганные вогулы исчезли в зарослях.

Казаки беспрепятственно вошли в городок. Жители — старики, женщины и дети, вышли из заземленных домов, покрытых дерном, и с любопытством разглядывали необычных пришельцев, не проявляя страха. Один из маленьких ребятишек, набравшись смелости, подошел к Брязге и, когда Богдан присел перед ним на корточки, стал ощупывать его одежду и бороду. Богдан погладил мальчика по головке и взял на руки. Тут же остальные дети ринулись к казакам, которые, казалось, сами превратились в детей, умиляясь, разрешая потрогать сабли и пищали, подбрасывая малолеток над головой или взяв за руки, крутили их вокруг себя, оторвав от земли.

Увидев, что незнакомцы никому не причиняют вреда и даже играют с детьми, вогуличи вернулись в паул.

Хорошо, что Брязга прихватил с собою толмача, надеясь на подобную встречу. Завязалась мирная беседа, из которой выяснилось, что недалеко есть еще такое же поселение, а татары ушли, когда зимою был убит Мурзак и многие из его людей. По этому поводу вогулы изъявляли радость, устав от непомерного ясака и работы на жестокого, ненавистного мурзу.

— Теперь можете не страшиться, что вернутся татары. Мы идем на них с большим войском, — заверил Брязга. — А с вас я возьму посильные поминки, и поможете мне добыть медведя да лося. Еще скажите — далеко ли плыть до татарских поселений?

— Как только пойдете по реке Туре, там и встретите, — ответил старейшина.

На следующий день, ранним утром, вогулы, хорошо знающие свои угодья, повели казаков на охоту. Когда обложили медведя и загромыхали пищали, инородцы в страхе попадали на землю вниз лицом, обхватив головы руками. Казакам пришлось их поднимать и успокаивать. Вогуличи никак не могли понять — какими невидимыми стрелами намертво сражен столь опасный зверь?

Сначала сообща медведя тащили до паула, связав ему лапы и просунув между ними длинную жердь, чтобы взять ее на плечи. По прибытии в поселение вогулы сняли с медведя шкуру вместе с головой и когтистыми пальцами, заверив Брязгу, что отделают ее и сами принесут в лагерь казаков. Однако Брязга напомнил, что предстоит охота на лосей и через день-два он придет снова.

Разделав тушу на куски, заполнив ими кули, которые брали с собой, казаки покинули паул, взвалив ношу на плечи. Помимо этого, они несли и поминки — три десятка соболей, первую дань Сибири.

С гордой невозмутимостью вошли в лагерь охотники, направляясь к шатру Ермака. Впереди шел Богдан Брязга со связкой шкурок, искрящихся в солнечных лучах. Со всех сторон, бросив работу, сбежались повольники и толпою сопровождали героев дня.

Ермак вышел из шатра, услышав приближающийся гул, и веселым прищуром глаз встретил торжественное шествие.

— С победой тебя, Богдан? — спросил он, усмехнувшись. — У тебя такой вид, будто ты с десяток татарских голов срубил.

— Эх, батько, разочаровал ты меня, — сказал Брязга невозмутимо. — Али не рад соболям?

— Очень рад! И где же ты их нашел?

— А на тропе в лесу! Смотрю — валяются, я их и подобрал.

В это время подоспел Савва, и Брязга изрек:

— Ты, Саввушка, лекарь наш полковой ненаглядный, медведя просил? Вот тебе медведь! Бросайте ему под ноги кули, ребятушки!

— Что — и вправду медведь? — удивился монах.

— А ты думал, я шутки вышучиваю? Забирай и делай мази для ран из сала. Только мясо потом отдай в полковой котел, сам не съешь.

Ермак обвел грозным взглядом толпу и повелел:

— Гей! По местам, брательники! Работа не ждет! А ты, Богдан, заходи в шатер, расскажешь про свои баталии.

Внутри шатра вдоль стен стояли лавки, пол был застлан полотнищем парусины, слева находилась лежанка из травяной подстилки и потертой верблюжьей шкуры. Брязга, усмехнувшись, сказал:

— Пора, батько, менять верблюда на медведя. Такой подарок скоро получишь. Тут Сибирь все-таки!

— Ладно, сказывай про соболей.

— Искал я по всяким лазам да перелазам крупного зверя, а нашел городок вогулов. Навели они меня на медведя да поминки дали. А сказали еще, что недалече есть другой паул. Однако оба невелики — по десять семей каждый. Завтра поведут меня на лося. А татар поблизости нет. Те, что были, сгинули после побоища Грозы Ивановича. Вогулы говорят, что ранее, чем на реке Туре, не встретим мы этих басурманов. Не любы они вогуличам.

Ермак с большим интересом выслушал Брязгу и похвалил:

— Хорошая разведка получилась у тебя, сынок.

Брязга рассердился не на шутку.

— Перестань, батько, сынком меня называть. Перед товарищами совестно. Будто я маленький, а не зрелый казак.

— Не кипятись, Богдан. На людях не буду, а с глазу на глаз еще не раз сынком назову. По душе это мне. А теперь скажи — как встретили вогулы твое появление с казаками?

Брязга решил умолчать о выстреле из пищали и ответил:

— Сначала испугались, а потом подобрели, когда увидели, что казаки с детишками играют.

Ермак опустил голову и после минутного раздумья проговорил:

— Старею я, сынок… Начинаю понимать, что во всяком повольнике таится тяга к семейной жизни, о которой они сами не догадываются. Рады были казаки с детишками повозиться?

— Рады, батько.

После ухода Брязги, Ермак позвал атаманов и поведал им о встрече Богдана с вогулами.

— Если все инородцы таковы, то нам не составит труда погулять по этим лешим землям, — сказал Иван Гроза.

— Не загадывай, друже. С вогулами проще, а вот татары — злобны и воисты. Сам успел убедиться.

— Обломаем! Огнем спалим! Не место на земле басурманскому роду-племени!

— А я не так думаю, — возразил Ермак. — Не все татары по духу схожи. Их у нас и в дружине немало. Добрые казаки. Нам следует не только сабельками махать, но и искать согласия. Ведь у них и семьи есть, о которых они пекутся. Пощадим курени черного люда — тем и обратим их к миру. Зачем нам обретать ненависть?

Яков Михайлов поддержал Ермака, напомнив его слова:

— Без добродетели нет ни славы, ни чести, — и добавил: — Без нужды не стоит казацкую кровушку проливать.

Иван Гроза досадливо махнул рукой.

— Да ну вас, миролюбцы! Можно подумать, что вы тут жить собрались. Казаки как говорят: «Пошарпаем татарву и уйдем на Русь». Ты сам, сверстник, сказал, что татары злобны. А от злобы их можно освободить только вместе с отсеченной головой. Мало ли татары казаков сгубили? Кто с атаманов наших живьем кожу сдирал? Бил я их и буду бить без жалости!

— Угомонись, Гроза Иванович, — примирительным тоном сказал Ермак, — дождешься еще сечи. Другое меня тревожит — где теперь Иванко Кольцо? Если на Яике, то худо. Ногаи могут навести на него воевод. Все же я жду, что он к нам придет.

— Кольцо молодец! — подхватил Гроза. — Он не думками богатеет, а войною.

— Возможно, он на Ахтубе, — предположил Мещеряк.

— А я думаю, что, погромив Сарайчик, он убежал в наш городок на Самаре, — сказал Михайлов.

— Быть может, и там, — согласился Ермак. — Раз стало опасно оставаться на Волге, то он должен объявиться на Каме. Так мы с ним договаривались. Потому я строго наказал вожам указать ему путь за Камень по нашему следу.

Беседу атаманов прервал Савва. Откинув полог, прикрывающий вход в шатер, он просунул голову и сообщил:

— Чую, что дождю быть. Спину заломило.

Он не ошибся — вечером пошел дождь.

Май выдался капризным, теплые дни внезапно сменялись холодными, лужицы ночью покрывались корочкой льда, налетали метели, обеливая округу, а потом снова пригревало солнце, расстегивая пуговицы на кушаках и сбрасывая с голов бараньи шапки. Однако, несмотря на непогоду, ко дню Троицы восемьдесят стругов и несколько больших плотов для поклажи было изготовлено и спущено на воду. На головном судне, в носовой части, был устроен невысокий тын с бойницами, а на корме по дугам натянут полог. В этой каюте атамана стоял сундук, в котором хранились соболи — поминки от двух паулов, а на полу лежала шкура медведя с оскаленной пастью.

Ранним утром Савва прочитал молебен, обращаясь к Пресвятой Богородице, чтобы сберегла жизни казацкие на новых неведомых путях, после чего грозная флотилия покинула городок на Тагиле, растянувшись извилистой змеею почти на версту. На мачте струга Ермака развевалось шелковое знамя с ликом апостола Якова, вышитого Маринушкой, женою Максима Строганова.

Река сама несла суда стремительным течением. Опережая их на версту, словно на крыльях летела юркая ертаульная лодка с десятью казаками. Разведчики зорко всматривались в берега, но они были безлюдны.

Поравнявшись с песчаной косой, за которой были густые заросли тальника, Ермак решил сделать кратковременный привал.

Звонко пропела сигнальная труба, и все суда свернули к берегу.

— Не для отдыха, а для дела выбрал я это место, — сказал Ермак атаманам, подошедшим к головному стругу для выяснения причины остановки среди дня. — Неровен час — могут и татары объявиться, не сегодня так завтра. Следует подготовиться к такой встрече и защитить себя от лучных стрел. Поставьте всех людей вязать из прутьев щиты. Заодно пора проверить — нет ли течей в ладьях? Пакля и деготь для этого есть.

Обезопасив себя таким способом, казаки продолжили спуск по Тагилу, делая привалы только в конце дня под кронами деревьев, где, сидя у костров, можно было посудачить о предстоящих событиях.

Более всего мучил вопрос — каковы намерения Ермака? Что он имел в виду, сказав об этом лешем крае: «Там сами царями будем». Не хочет ли он завоевать эту страну для казацкой вольницы? Вернутся ли они на Русь или нет?

Струги продвигались довольно быстро, несомые попутным течением.

Прошка, которого Ермак спас от плетей у Строгановых и взял с собой в качестве проводника, сказал, оглядывая берега:

— Эта река малообитаемая. На ней есть вогульские паулы, но они упрятаны от глаз. Тут некого опасаться, так как татары живут на Туре.

— Беспечность — всегда есть опасность, — возразил Ермак.

На третий день из мутного Тагила суда вынесло на Туру, сверкающую серебром. Плыть стало веселее. Весенние воды, залившие пойму вширь на две версты, еще не успели схлынуть, но уже обнажились перешейки, ощетиненные лозняком, кустарником и редколесьем осинника, а вдали голубели необозримые озера. Зато правый берег был крут и покрыт густыми урманами хвойных лесов. Его линия была очень извилиста, поворот следовал за поворотом, образовывая рисунки подков.

Ермак вел суда по изгибам излучин, придерживаясь безопасного расстояния от берега. Такая предосторожность вскоре себя оправдала.

На одном из крутых поворотов к северу, на яру, казаки увидели несколько десятков воинственных всадников. Оглашая окрестности громкими криками, они стали обстреливать струги из луков. Однако стрелы не достигали цели и падали в воду далеко от бортов.

Претерпев неудачу, всадники развернули коней и скрылись в чащобе леса, оставив несколько человек для наблюдения за стругами. Мещеряк крикнул с ертаульной лодки:

— Гей! Позволь, атаман, сделать разведку!

Ермак скрестил руки, что означало запрет на какие-либо действия.

— Подождем немного. Мне любопытно угадать помыслы татар, — сказал он Савве.

Монах тут же высказал предположение:

— Думаю, что басурманы пошли сухопутьем нам наперерез. Их поселение, должно быть, где-то рядом. А иначе — чего бы им так суетиться?

— Наверное, ты прав. Прошка! Тебе известно о каком-нибудь городке в этих местах?

Прошка задумался и неуверенно произнес:

— Слыхал я, что на Туре есть опасный городок, Епанчин юрт.

— Епанча — это князь?

— Нет — мурза Кучум-хана. Он охраняет его владения от пришельцев.

Брязга, не спускающий глаз с преследователей, вскочил с лавки и воскликнул:

— Батько! У мурзы не может не быть много добра и еды. Нельзя упускать такой удачи!

— Не горячись, Богдан. Вдруг татары одумаются и встретят миром. Кровушку пролить — дело не хитрое, всегда успеем.

Брязга оглянулся на струги со своими молодцами, словно искал поддержки, и разочарованно сказал:

— Ты, батько, стал шибко милосердным к басурманам.

— Не тебе судить — о чем я разумею! — жестко сказал Ермак. — Сиди да помалкивай!

Брязга обиделся, снова уселся на лавку и проворчал:

— Скукотища одна от нашего похода.

Яр, вдоль которого плыли струги, оказался долгим. Две ночи провели казаки на островах, поглядывая на высокий берег, где трепетал огонь костра и слышалось ржание лошадей. Это раздражало казаков, а пуще всего Богдана Брязгу.

— Позволил бы Ермак Тимофеевич, мы их мигом бы скрутили и доставили сюда для дознания, — говорил он Ильину и Иванову, подсев к их костру. — При вашей силище да ночью их можно голыми руками взять. Наверное, так думает и Гроза Иванович. Собрались бы вы, братцы, да сообща и поговорили с батько, а то он меня не хочет слушать.

Казаки сочувствовали Богдану, так как у самих чесались руки. Но рассудительный Ильин сказал:

— Ермак уже послал бы кого-нибудь и без подсказки. Видать, задумка у него какая-то есть. А может быть, не хочет на засаду нарваться.

Гришка Ясырь, проходя мимо, остановился, поморщился, прижав ладонь к боку, где сквозь пальцы сочилась кровь, и назидательно проговорил:

— Дельно разъяснил тебе Гаврила, горячая ты голова. С тех пор, как вызволил меня Ермак из ногайского плена, не одно лето гулял я с ним по Волге, а не припомню, чтобы послал он кого на дело без ума.

— Кто тебя просит встревать? — возмутился Брязга. — Иди куда шел.

— Погоди, Богдан! — рыкнул Ильин. — Али не видишь, что Гришка ранен? — и спросил: — Кто тебя резанул?

— Да никто. Со струга скакнул и на сук напоролся. Теперь иду к монаху, чтобы рану медвежьим салом смазать.

Не добившись согласия от Ильина и Иванова, Брязга отыскал Алексея Галкина, но и тот не захотел попусту беспокоить атамана. Оглядевшись, Богдан увидел вблизи кряжистую спину. «Это Аника Багор. И как я о нем не вспомнил? Подходящий медведь», — подумал Брязга и подошел к нему.

Аника сидел на пеньке возле догорающего костра и ел сухарики. Он доставал их из узелка, рассматривал, прежде чем отправить в рот, потом с хрустом разжевывал и запивал полбой из медного горшочка.

— Бери и ешь, — сказал он Богдану, протягивая сухарь.

— Я не пировать к тебе пришел, а за помощью, — сказал Брязга.

— За какою? — спросил Аника, не переставая жевать.

— А ты посмотри на тот берег.

— А чего смотреть? Я и носом чую, что татары едят баранину.

— А тебе не хочется баранины?

— Хочется.

— Тогда пойдем к Ермаку и попросимся сходить к басурманам. Повяжем наглецов и поедим из их котла.

— Не могу.

— Почему же?

— У меня Мещеряк атаман. А помимо него я ни гу-гу с Ермаком.

Теперь последнею надеждой у Богдана был Иван Гроза. А тот будто бы ждал единомышленника, крепко сжал его плечи массивными кистями рук и пробасил:

— Молодец, малец! Хорошая затея! Нынче мои ребята в охране. Ермак и не догадается о нашей вылазке.

Брязга присел, чтобы высвободить плечи, и упрекнул:

— Ты думай, дядя, прежде чем человека своими клешнями хватать. А без согласия Ермака я не пойду. Он за это меня на цепь посадит.

Гроза разочарованно фыркнул.

— На меня у него прав таких нет, а тебя точно закует. Ладно, идем к нему бить челом.

У костра, рядом с Ермаком, сидели Яков Михайлов и Мещеряк. Все трое, как и прочие на стане, ели полбу, макая в нее сухари. У котла с черпаком в руке стоял Савва, отмахиваясь от гнуса. Словно ожидая сочувствия, он сказал:

— Матерь Божья! Нет терпежу от этих кусачих тварей!

— Грешен ты, Саввушка. Вот и кусают они тебя, — съязвил Брязга.

— У тебя самого рожа распухла, — отпарировал монах.

— Садись к огню, Гроза Иванович. Составишь нам компанию, — пригласил Ермак. — А ты, Богдан, иди к своим казакам. Надоел ты мне за день. Чую, что в тебя опять черти вселились.

Гроза рассердился.

— А ты, сверстник, чуешь, зачем мы вместе пришли? Отчего не спросишь?

Веселый огонек в глазах Ермака исчез, взгляд стал колким.

— То, что ты сверстник, я помню! А спрашивать не желаю! Все равно на берег к татарам не пущу!

— Да ты кудесник, батько! — изумился Брязга.

— Погоди, Богдан! — рыкнул Гроза. — Дай спросить. Нам что — язык не нужен для дознания?

— Нужен, — сказал Ермак. — Но я решил подождать до того, как городок объявится. Хочу узнать — на какие хитрости способны татары? Будут ли препятствия чинить? Если у своего поселения нападут, побьем их и увидим, как они воюют. Это нам пригодится. Ну, а если захотят помириться — приведем к шерти и возьмем ясак. Зачем же загодя затевать войну, силою взяв языка?

— Теперь понятно, — пробурчал Гроза, хлопнул Богдана по плечу и ушел.

Брязга недовольно поежился и уставился на Савву. Принюхиваясь, он сказал:

— Чую, что пахнет взваром из душистых трав, а меня жажда мучает.

Монах зачерпнул кружкой из таганка темноватую жидкость, протянул ее Брязге и сказал:

— Испей, Богданушка, во здравие. Луговые травки мозги прочищают.

Богдан невозмутимо принял кружку, отхлебнул из нее и умильно произнес:

— Колдун ты, Саввушка! Ну, ублажил! Сам-то, верно, каждый день лечишь голову? И как — помогает?

— Отстань от монаха, Богдан! А то — по шее получишь! — пообещал Ермак.

— Уже и на шутки есть запрет, батько? Ты видел, как я сплю? Раскинусь на луговой травушке-муравушке под открытым небом, а под головой сума переметная. А Саввушка под пологом в мягкие шкуры зарывается. Из-под них одна борода торчит, и…

Ермак стал приподниматься с лавки, прихватив с земли таловый прут. Брязга тут же осекся, сунул в руку Савве кружку и направился в расположение своей полусотни.

Многие повольники уже спали. Но Окул и Карчига сидели у костра, дожидаясь своего неуемного пятидесятника.

— Батько не разрешил сходить на тот берег, — сказал им Брязга. — У него другая задумка по татарам.

— Тогда почивать пора, ночь уже на дворе, — сказал Окул.

В ответ Карчига прохрипел:

— Вот на Волзе теперича ночь — как ночь. А тут солнце катится за лесом — и белым-бело. Уснуть не могу. Всегда так будет?

— Прошка говорит, что к зиме все переменится, — сказал Брязга. — Тьма возьмет верх.

Подстелив под себя овчины, товарищи улеглись вокруг догорающего костра.

Июньское утро, еще влажное и прохладное, пробудило казаков звуками медной трубы. Люди доели похлебку, оставленную с вечера в котлах, и стали занимать свои места на стругах. От берега отходили один за другим, выстраиваясь в линию.

К полудню флотилия достигла конца долгого яра и свернула по руслу вправо, где крутой берег образовывал большую вогнутую дугу. Здесь, наконец, открылся вид на городок, обнесенный земляным валом и чесноком. В этом месте реку раздваивал длинный остров, от которого до яра было не более семидесяти саженей.

Пять десятков наездников на низкорослых лошадях с лохматыми хвостами, похожими на метлы, выстроились на берегу и кричали:

— Аллах вар! Аллах сахих!

Ермак велел направить к татарам ладью с послами.

Алексей Галкин, стоя во весь рост на носу струга с белым флагом, зорко наблюдал за действиями уланов — и не напрасно. Когда те выхватили из саадаков луки, он тут же крикнул гребцам:

— Остерегись! — Но сам не успел укрыться за щитом из тальника. Спасла кольчуга.

Сотни стрел обрушились непрерывным дождем на послов и на все струги.

Ермак поднял над головой руку с обнаженным клинком, что означало — атаковать неприятеля. Тут же пропела сигнальная труба и прокатилась дробь барабанов. Все знали, как действовать в этом случае. Десять стругов во главе с головным выстроились в ряд и стремительно понеслись к берегу. За ними с небольшим разрывом последовали остальные. Приблизившись на расстояние выстрела, гребцы передней линии бросили весла и схватили оружие. Раздался залп двух сотен пищалей. Затем последовал залп из второго ряда стругов, а из первого уже выскакивали на берег и взбирались по круче атаманы и казаки.

— За мной, детушки! — крикнул Ермак, и воздух вздрогнул от сотен возгласов: — Ура-а-а!

Однако на яру уланов уже не было, они исчезли. Метались только кони, потерявшие седоков, дергались в судорогах раненые лошади, и валялось десятка два убитых татар. Со стороны городка не наблюдалось какого-либо движения, а ворота были распахнуты. Посланные туда разведчики донесли, что в поселении нет ни одной живой души.

Ермак обошел дома, амбары и лабазы. Всюду пустота — ни пожитков, ни еды. Земля в городке была избита копытами животных и изрезана следами колес. Не оставалось сомнений, что население заранее покинуло свои жилища, не надеясь на благополучный исход противостояния большому войску.

— Тут не думали о мире, — сказал Мещеряк. — А, затевая войну, татары не ожидали быстрого поражения. Пожалуй, я выловлю коней и попробую отыскать обоз. Наверное, к нему поскакали уланы.

— Их уже не догнать, не сегодня ушли жители, — сказал Ермак, — но разведку все равно следует сделать.

Не успел он договорить, как в ворота на скакуне влетел Брязга и закружил вокруг атаманов.

— Позволь, батько, устроить погоню! — прокричал Богдан.

— Позволяю, но под началом Матвея. Далеко, братцы, не забирайтесь.

В это время на берегу казаки разделывали убитых коней и складывали мясо в кули, отгоняя мух, а Гроза, Михайлов и Черкас — собирали оружие татар.

— Хороши сабельки и луки, — заметил Черкас, а Гроза сказал: — Сытые морды у этих уланов. Жаль, что распугали их. Так хотелось посечь им головы.

— Еще будет время отвести душу, — успокоил его Михайлов. — Убежали они оттого, что силенок маловато. Теперь же разнесут весть по всей Сибири, и тогда не заскучаешь, Гроза Иванович.

Мещеряк и Брязга отловили всего десяток коней, раздали их самым лихим казакам и помчались к лесу. Однако в дебри вело несколько троп, все они были истоптаны копытами лошадей, и невозможно было определить — по какой из них ушли беглецы. Пришлось отказаться от погони.

Разгоряченный быстрой ездой, Брязга подскакал к Ермаку и доложил о неудаче. Потом, упрекая, сказал:

— Не послушал меня вчера — вот и остались без языка. А как бы он теперь пригодился.

Ермак и без того был раздосадован. Ему нужен был язык, чтобы узнать о следующих поселениях и воинских силах татар. Поэтому он не ответил на упрек, а приказал:

— Сожги городок, Богдан. Дотла!

Стоя в стороне, насупив брови, Ермак наблюдал, как один за другим вспыхивают дома и лабазы. Когда все заполыхало одним гигантским пламенем, он проговорил себе в бороду:

— Это вам в науку, басурманы! За войну!

Глава 2

Переполох

7088 год от сотворения мира.

Июнь — июль 1580 г.

Мурза Епанча испытывал злобу затравленного хищника, уводящего поредевшую стаю от погони. В то же время его переполнял суеверный страх. Оглушающий грохот еще стоял в ушах, еще мерещились огненные вспышки, несущие смерть невидимыми стрелами, пробивающими нагрудную броню. Он видел, как в одно мгновение замертво пало два десятка храбрых воинов, как обезумевшие кони растаптывали их тела, а некоторые скатились с яра в речную стремнину. Это вселило ужас и обратило уланов в паническое бегство.

— Шайтан, шайтан! — выкрикивал Епанча, оскаливая рот и плетью хлеща скакуна.

Вынырнув из чащобы леса на пойменный луг, мурза натянул удила и оглянулся. Из-за вершин деревьев к лазурному небу поднимались черные клубы дыма.

— О, Аллах! Горе мне, горе! — произнес он сокрушенно.

Ему было жаль свой городок Чинигиду. Зачем он напал на пришельцев, не зная об их намерениях? Быть может, следовало встретить незнакомцев не стрелами, а дарами, откупиться ясаком и сохранить свое положение? Но как потом оправдаться перед ханом, чтобы сохранить голову? Раскаяние и сомнения терзали Епанчу, но то, что сделано, было уже непоправимо. Он решил, что следует немедля оповестить все улусы и самого Кучума о появлении грозного войска.

Епанча вспомнил, что, обезглавив род тайбугинов убийством Едигера и Бекбулата, данников Руси, Кучум не стал преследовать местную родовую знать, привлекая ее на свою сторону для покорения сибирских племен. Хан не отобрал у него юрт, расположенный недалеко от Кашлыка, столицы царства. Однако Епанча побаивался близкого соседства с жестоким властелином и предпочел перебраться на Туру. Оставаясь вассалом нового правителя, но поселившись столь далеко от него, он обрел некую свободу и право пренебрегать требованиями Чингыза, мурзы улуса Чинги-Туры, который хвастливо называл себя ханом Тюмени. Несмотря на собственную беду, изгнанник злорадно думал о том, как напугает зазнайку, как запылает его одряхлевшее городище. Утешив себя такими мыслями, Епанча подумал, что быть большой войне, если ладьи пришельцев пойдут на Тобол.

Пока мурза размышлял, вокруг него собрались остатки разбитого войска, три десятка перепуганных уланов. Он произнес перед ними короткую гневную речь о пришельцах, предвещая их скорую гибель, затем хлестнул плетью коня и направил его по тайной тропе.

— Алла! Алла! — завопили уланы и устремились вслед за мурзой.

Делая короткие привалы, четыре дня добирались всадники до Чинги-Туры, преодолев двести верст. В дороге Епанча не раз возвращался к мыслям о женах и детях, о семьях уланов, корил себя за их судьбу, но считал, что поступил правильно, заведомо отправив обоз к рыбному озеру, скрытому от глаз, где стоят летние берестяные юрты. Там старики, женщины и дети будут в безопасности и переждут трудное время.

Встреча с Чингызом была неприятной. Мурза презрительно ухмылялся, слушая сказ о пришельцах и их оружии, а дослушав, сказал:

— Я не стану бежать от невидимых стрел, как трусливый заяц. Я встречу их с саблей в руке.

Намек на трусость уязвил Епанчу. Он схватился за рукоять клинка, но одумался и сквозь зубы выдавил:

— Зарежут они тебя, как глупого барана. А я не заяц, а волк, и хочу собрать великую стаю.

— На все воля Аллаха! — заявил горделиво Чингыз.

Епанча не стал уговаривать его покинуть Чинги-Туру и пойти на соединение с улусами Тобола. После непродолжительного отдыха он продолжил путь.

На Тоболе, против устья Туры, стоял городок Тархан-Калла, вольного человека, освобожденного от дани Кучуму, который подчинялся только правителю Бухары и собирал для него пошлины на привозные товары из восточных стран. Епанча прибыл в тот час, когда Тархан, восседая в шатре на пуховых подушках, услаждал себя танцами наложниц под звуки чонгура.

Не в пример Чингызу, весть, которую привез Епанча, очень напугала знатного бухарца. Его одутловатое лицо покрылось испариной, он поднял руки вверх и умоляюще произнес:

— О, Аллах! Защити и убереги!

— Давно ли, досточтимый Тархан, был у тебя даруга[1] от Кучум-хана? — спросил Епанча.

— Дворцовый мурза Кутугай появился вчера, а сегодня утром ушел в Чинги-Туру собирать ясак по окрестным аилам. Он нужен тебе?

— Было бы лучше, если с плохой вестью явится в Кашлык он, а не я.

— Понимаю. Голова хороша на плечах, а не на колу, — посочувствовал Тархан.

— А каковы твои намерения? — поинтересовался Епанча.

— Не могу сразу решить. Воевать у меня некому. Есть только слуги да наложницы. Закопаю казну и буду надеяться на Аллаха.

Тархан положил ладони на вздутый живот и добавил:

— С голоду не умру. Если отберут овечек, буду питаться рыбой и дичью. А убивать меня нет причины. Я человек мирный. Это Маитмасе, Кашкаре и Варваре есть чего терять. Ты их и подними на войну.

Довольный своей речью, успокоивший самого себя, Тархан скривил недоуменно губы и приказал слугам принести для гостя араку и кушанья, а наложницам подал знак — продолжить танцы.

Набив желудок жирной бараниной, захмелев, Епанча вышел из шатра.

На мутном небе не было видно ни одного проблеска звезд. Солнце, не успев скрыться за стеной леса, уже готовилось приступить к новому путешествию, окрашивая горизонт кровавым заревом.

Убогий городок был загроможден землянками и берестяными чумами.

Только дом Тархана стоял обособленно и имел ухоженный вид. Из-за тына, где расположились уланы, доносилось фырканье лошадей и потрескивание костров.

«Этому разжиревшему бездельнику на все наплевать, — подумал Епанча. — Даже страх его не расшевелил. И все же его совету следует внять и призвать улусы к совместному противостоянию пришельцам».

О многом можно поразмышлять во время долгой скачки. Но о чем бы ни думалось, а мысли возвращали Епанчу к одному и тому же вопросу — чье это войско и какова его цель вторжения в Сибирь? Если сравнить с тьмою[2], которую может собрать хан, то уничтожить горстку наглецов не составит труда. В приступе злобы Епанча воскликнул:

— О, Аллах, ты лучше знаешь, как нам поступить. Пролей на неверных твой бич наказания! Клянусь зарею и десятью ночами — я отомщу за Чинигиду!

Вниз по Тоболу, от устья Туры, первым был улус мурзы Маитмасы.

Вынырнув из леса, наездники придержали скакунов, так как открылось поле, засеянное ячменем, а за ним кормовые луга и пасущиеся на них овцы и кони.

«Овец более тысячи, — определил Епанча, — и арпы[3] будет урожай немалый. Не допустит Маитмаса разорения своего улуса».

Обогнув поле, чтобы не повредить посевы, уланы выехали на наезженную арбами дорогу, которая вела к отдаленным постройкам. Дорога была пуста. Но не успели всадники покрыть полпути, как навстречу заклубилась пыль, выбиваемая копытами сотенной конницы.

Ее предводитель был облачен в воинское одеяние — в длинный юшман с кольчужными рукавами. А на голову была надета мисюрка, с сеткой, закрывающей шею.

— Пусть Аллах наградит тебя удачей в бою, Маитмаса! — крикнул Епанча, когда воинственный начальник осадил коня в десяти шагах.

— Кто ты такой, что без спроса вторгся в мои владения? — угрожающе спросил мурза.

— Ты не узнал меня? Я — Епанча из опасного городка[4] на Туре. Неизвестное войско сожгло мои дома и теперь плывет на судах к Тоболу. Плохую весть я несу по улусам и Кучуму.

— Тогда следуй за мной, — сказал Маитмаса.

Сидя в шатре, Епанча делился своими наблюдениями и постигшим его несчастьем:

— Три дня и три ночи я наблюдал, как плывет по Туре неизвестное войско, а когда оно подошло к Чинигиде, я выпустил по ладьям сотни стрел. Но это не помогло. У тех людей в руках были посохи, из которых с грохотом извергался огонь и дым, и летели невидимые стрелы, пробивая броню. В один миг замертво пали двадцать уланов, а живые в страхе поскакали прочь.

Городок остался без защиты и был сожжен.

— А на каких судах плывет рать? — спросил Маитмаса.

— В каждом по двадцать гребцов, рулевые весла на носу и корме. На знамени изображен лев и рогатый конь.

— Это казаки, — уверенно сказал Маитмаса. — Они великие воины. Их ладьи называются стругами. Вместо луков у них огневое оружие.

— Откуда тебе известно это? — удивился Епанча.

— Из горького опыта… — неохотно ответил мурза.

— Посвяти меня, ради Аллаха! Я все хочу знать о тех, кому собираюсь мстить!

Маитмаса испытующе воззрился в глаза Епанчи и потребовал:

— Поклянись, что никто не узнает о том, что я скажу.

— Клянусь солнцем и его сиянием! Пусть холодная могила окутает меня мглой, если я нарушу клятву.

— Тогда слушай… Мы с тобой татары иного рода, сибирские, а Кучум пришел сюда с отцом Муртазой из Бухары и силою захватил власть. Об этом ты знаешь. Много лет потребовалось Кучуму, чтобы подчинить нас и местные племена. Он этого достиг с помощью конницы киргизов и казахов, которую теперь возглавляет его племянник Мухаммед-кули. Всем кажется, что хан прочно сидит на троне, но я думаю по-иному. В свое время Кучум допустил две ошибки. Убив наших правителей, уничтожив их род, он упустил малолетнего Сеид-Ахмата, сына Бекбулата, законного наследника трона, которого удалось вывезти из Сибири верным людям. Теперь Сеид-Ахмат вырос, окреп и может в любой день и час явиться сюда с войском. На чьей ты будешь стороне в таком случае?

Врасплох застал Епанчу этот неожиданный вопрос. Он был растерян, не мог сразу сообразить, что ответить, заподозрив умысел испытать его на верность Кучуму.

— Я ничего не знал о младенце и никогда не думал о подобном, — сказал Епанча, проявив осторожность.

— Зато об этом знает Кучум и очень тревожится. Он мог бы уберечь себя от мести, если бы не совершил другой оплошности. Его союзниками могли стать урусы, но он, убив Едигера и Бекбулата, данников Руси, отказал московскому царю платить ясак. Я уверен, что урусы так просто не оставят нас в покое, желая пополнять свою казну соболями. Быть может, приход в Сибирь казаков — есть начало большой войны. Вспомни — ведь Казань и Астрахань были присоединены к Руси с помощью казаков. А о том, как они дерутся, я знаю очень хорошо. Семь лет назад я ходил на Каму с тайджи Мухаммедом, по посылке Кучума, который мечтал о завоевании Пермских земель. В этом походе мы потеряли много людей. Урусы прогнали нас, побив огнем конницу. Казаки выбегали из крепостей, яростно сражались и убивали даже тех, кто готов был сдаться в плен. Они ненавидят татар и мстят нам за все былые набеги и разорения. Поэтому у нас нет иного выбора, как сообща выступить против казачьей рати, плывущей на стругах. В одиночку и без хитрости с ними не справиться. Я сам немедля отправлюсь к Каскаре и Варваре и призову их к объединению, а ты скачи, не задерживаясь, за устье Тавды, предупреди есаула Алышая и поспеши в Искер к хану. Скажи ему, что мы преградим путь казакам.

— Да благословит тебя Аллах на удачу в битве, доблестный Маитмаса! — воскликнул Епанча. — Пусть разверзнется перед врагами земля и станет вратами ада в их смертный час!

Проводив Епанчу за пределы улуса, Маитмаса вернулся к городку и объехал его со всех сторон. Земляной вал во многих местах был размыт, а ров заплыл от наносов. Их состояние его не беспокоило с тех пор, как под властью Кучума прекратилась междоусобица.

Упрекнув себя за легкомыслие, он велел всем своим поданным немедля приступить к работе по восстановлению защитных сооружений и только после этого отправился к именитым соседям.

В это время уланы и Епанча, упоенный воинственным духом Маитмасы, погоняли коней, оставляя за собой клубы пыли из-под тяжелых копыт. Миновав улус Каскары, который вместе с улусом Маитмасы занимал пространство вдоль Тобола в десять верст, отряд Епанчи переплыл речку Варвару, ступив на землю мурзы того же имени, и, не слезая с коней, направился к Караульному Яру, отстоящему от Искера в ста сорока верстах, где в опасном городке начальствовал есаул Алышай.

Тропа, по которой скакали всадники, пролегала по левому пологому берегу между зарослями тальника, а крутой правый берег, кроме Березового яра, темнел дебрями хвойного леса, среди которого на вырубках часто встречались татарские поселения.

Место, где стоял опасный городок, Алышай выбрал не случайно. Здесь Тобол, стесненный кручами с двух сторон, был узок и стремителен. Никакому судну не удалось бы проскочить мимо под градом стрел. Но не только этим отличался Караульный Яр. С его вершин открывалась изумительная панорама пойменных просторов, разрисованных мозаикой голубых озер и проток. На огромном луговом поле, берущем начало от подножия кручи, паслись кони и тысячное стадо овец.

«Богато живет есаул. Всякий мурза позавидует», — подумал Епанча.

Выслушав вестника, Алышай сказал:

— Если казаки доплывут сюда, то тут и найдут свою погибель. Я протяну через Тобол цепь, а на берегу устрою засаду. Огневое оружие не поможет пришельцам. Струги собьются в кучу, а мы сверху из укрытия пустим в них тысячи стрел. Ни один человек не сможет уйти. Но я думаю, что Варвара, Каскара и Маитмаса не дадут казакам возможности выйти из Туры в Тобол.

Покинув Караульный Яр, Епанча не стал задерживаться в мелких поселениях, наметив следующей целью городок мурзы Бабасана, который стоял против устья реки, впадающей в Тобол с левой стороны.

Бабасан охал и ахал по поводу сожженной Чинигиды, но советовал смириться, отбросить мысли о мести и утешить себя наложницами в родовом юрте.

— Казакам сюда никогда не добраться, — говорил он, ублажая гостя аракой и лебяжьими потрохами. — Да и какая у них необходимость идти через наши заслоны, рискуя жизнями? Проще всего пограбить на Туре степные городки и вернуться на Русь. Я уверен, что так они и сделают. Если не хочешь навлечь на себя гнев Кучума, то не вселяй в него беспокойство своим сказом и страхами. Кроме того, казаки уже не могут не думать о том, где им зимовать. Не в Искере же?

Признав слова Бабасана мудрыми, Епанча решил последовать его совету — внушить хану, что вторжение кучки казаков — это их желание пограбить аилы на окраине царства.

От Бабасан до Искера оставалось преодолеть семьдесят восемь верст.

По пути, на левом берегу, в двадцати пяти верстах от столицы жил главный советник хана Карача. С этим плешивым, злохитростным стариком-коротышкой у Епанчи не было желания встречаться, и поэтому, воспользовавшись ночным временем, он проскочил мимо неугодного ему городка.

К вечеру того же дня мурза вывел своих уланов на Иртышский яр. Отсюда были видны дали левобережья, поймы ериков и речушек, зеленые островки и озера, а прямо, высоко над равниной, темным таинственным пятном выделялся Искер. Перед ним весь скат горы покрывали бугорчатые глинобитные мазанки, похожие на большие округлые комки глины, среди которых на площадке стоял длинный караван-сарай, сложенный из саманного кирпича, сверкал серп полумесяца на шесте и лежал верблюд. Это была слобода Алемасово, где жили и работали мастера — сапожники, шорники, плотники, кузнецы и гончары, обеспечивая всем необходимым хана и его вельмож.

Епанча велел уланам заняться устройством ночлега. Он не посмел вместе с ними приблизиться к городу, в котором восседает могущественный властелин. Теперь, после семисотверстного пути, он остро ощутил растерянность и страх, и оттягивал время, чтобы набраться мужества перед тем, как припадет к ногам грозного хана.

Дорога круто поднималась в гору, глубокий ров преграждал ей путь, но легкий съемный мост не был убран. Рядом беззаботно журчала речка Сибирка. Натянув удила, Епанча приостановил коня, разглядывая крепостной тын, рубленые башни и бревенчатые ворота, окованные узорчатым железом. Ему подумалось: «Когда-то здесь было древнее поселение и называлось оно Сибирью, а жил в нем вогульский князь Лятик. Но Махмет, потомок Тайбуги, прогнал князя, а его городок переименовал в Искер. С тех пор для всех сибирских татар этот город остается священным. Почему же Муртаза, отец Кучума, назвал его Кашлыком? Тьфу! И так любому человеку видно, что тут скат горы».

— Сохрани, Аллах, — прошептал Епанча, оглянувшись, словно кто-то мог услышать его мысли, и поскакал к воротам.

За крепостной стеною залаяли сторожевые псы. С воротной башни раздался окрик караульного:

— Кто приблизился к городу великого хана Кучума?

— Мурза Епанча из опасного городка на Туре! У меня важная весть для владыки!

— Хана нет. Он ушел с войском на Камыш за ячменем, толокном и рыбой. Есть только тайджи Мухаммед-кули, — раздался голос из-за ворот.

— Пропусти к царевичу! — потребовал Епанча, возрадовавшись, что хан отсутствует.

— У тайджи щедрая плеть! Жди!

Слышно было, как, удаляясь, зацокали копыта коня. Вскоре всадник вернулся, и ворота распахнулись.

— Следуй за мной, мурза, — сказал улан.

Цепким взглядом Епанча обозревал внутренние строения города. Вдоль кривых улочек теснились дома из жердей, обмазанных глиной, в отдалении виднелись тальниковые крыши конюшен, амбары и берестяные чумы. На центральной площади, за оградой, высился иглою минарет с золотым серпом полумесяца, а рядом с ним стоял большой шатер хана Кучума, крытый шелком лазурной голубизны, над которым развевался на ветру белый конский хвост. На почтительном расстоянии от ограды располагались цветные войлочные шатры вельмож, а шатер Мухаммеда-кули был украшен персидскими коврами.

Передав улану поводья коня, Епанча откинул полог, на который ему было указано, и замер на пороге в низком поклоне.

— Подойди ближе! — услышал он властный голос.

В глубине помещения на тигровой шкуре и пуховых подушках восседал могучего телосложения человек, племянник и полководец хана, облаченный в желтый парчовый халат. За его спиной на металлических поставцах стояли курильницы, источающие благовония и отгоняющие дымками комаров. Пояс, с кривой турецкой саблей и кинжалом, лежал рядом.

Мухаммед-кули пристально воззрился на Епанчу, угадывая его мысли и чувства, но, не обнаружив страха на окаменевшем лице, скривил губы и сказал:

— Давненько я не видал тебя, мурза. Даже свой юрт не посещаешь. Отчего так? Быть может, мы тебе неугодны?

Епанча побледнел, но не утратил присутствия духа.

— Почтеннейший тайджи, тебе ведь известно, что я несу сторожевую службу на Туре, — ответил он в оправдание.

— Знаю! — рыкнул Мухаммед-кули. — Но за три лета мог бы объявиться!

— Не было причин беспокоить зря великого хана и тебя, — невозмутимо сказал Епанча.

Тайджи смягчился и сказал:

— На твоей одежде дорожная пыль от быстрой скачки. Ты спешил и осмелился нарушить мой покой. На то есть причина?

— Есть, — подтвердил Епанча. — Я не давал отдыха коням, чтобы скорее донести тревожную весть.

— Тогда говори!

— На нашей земле объявились урусы, казаки на ладьях.

— Казаки? — удивился тайджи. — Ты не ошибся? Быть может, это рать московского царя?

— Нет — это казаки. Так сказал Маитмаса. Он готовится преградить путь врагу вместе с Каскарой и Варварой.

— А почему ты не остановил их? Или у тебя нет храбрых воинов?

— У пришельцев около тысячи человек, а у меня было всего пять десятков. Теперь осталось только тридцать уланов. Невидимые огневые стрелы из посохов казаков, пробивая нагрудную броню, в один миг сразили двадцать храбрейших воинов. Что я мог сделать против такой силы? Сотни моих стрел не смогли их остановить. Они выхлестнули волной на высокий яр и сожгли Чинигиду.

— Казаки застали тебя врасплох? — спросил Мухаммед-кули.

— Нет, я наблюдал за ними три дня и три ночи. Они плыли, не спеша, не налегая на весла, до захода солнца выбирали место для становища, вели себя очень осторожно, придерживаясь большого расстояния от яра. Наши стрелы, не долетая до них, падали в воду.

— Зря ты их разозлил, — сердито сказал тайджи. — Было бы полезней, если бы хитростью удалось выведать их намерения.

— Я думаю, что они пограбят аилы на Туре и вернутся на Русь, — сказал Епанча, помня совет мурзы Бабасана.

— Хорошо, если так и будет, — сказал Мухаммед-кули. — А теперь иди в свой юрт на Иртыше и жди повеления хана.

Склонив голову в низком поклоне, Епанча попятился к выходу, выскочил за полог и с облегчением произнес:

— О Аллах, ты был милосерден, сохранив мою голову!

Мухаммед-кули был встревожен. Он размышлял: «Кучум ушел в поход, забрав с собой пятьсот своих уланов, лучших воинов. Он вернется только поздней осенью. Собрать татар из улусов да остяков и вогулов невозможно в короткий срок. Остается надеяться на свою конницу и улусных людей на Тоболе. Но этих сил недостаточно, чтобы победить тысячную рать казаков, вооруженных огневым оружием. С ними и в рукопашном бою не справиться. Я видел, как они дерутся, когда ходил воевать в Великую Пермь. Но их надо остановить, выиграть время, чтобы собрать большое войско».

Приняв решение, тайджи послал слугу за ханским советником Концелием. Когда тот пришел, Мухаммед-кули рассказал ему о доносе мурзы Епанчи, об угрозе, нависшей над царством, и повелел:

— Бери сотню из моей конницы и скачи на Туру. По пути забери всех улусных воинов и черных людей. Кони у них есть в достатке. Ты должен преградить путь казакам, задержать их и не пустить в Тобол до наступления холодов. А в октябре вернется из похода Кучум и мы соберем к весне людей со всей Сибири. Приступай к сборам немедленно, не теряя ночи.

Ранним утром сотня всадников, во главе с Концелием, покинула Искер.

Глава 3

Чинги-Тура

Июль 7088 г. — апрель 7089 г. от сотворения мира.

Июль 1580 г. — апрель 1581 г.

Досадовал Ермак, что не знает наверняка имени хозяина сожженного городка, не говоря о главном — какие еще ожидать встречи с татарами и как далеко находится курень сибирского хана? Если Прошка не ошибся и здесь действительно юрт мурзы Епанчи, то знатный татарин быстро разнесет весть по улусам о появлении казачьей рати, вследствие чего могут объявиться более крупные вражьи силы.

Словно помогая инородцам, уровень воды в реке стал быстро снижаться, обнажая левый берег. Теперь пятиверстный разлив преобразовался в многочисленные озера и луга, а Тура, замедляя ход, приобретала очертания своего обычного русла. На ее плесах ширина не превышала ста саженей, а в теснинах она сужалась втрое, что угрожало стругам стать хорошими мишенями для стрел.

Опасаясь внезапного нападения, казаки шли под прикрытием тальниковых щитов, закрепив их по правому борту. Однако береговая стена соснового леса была безмолвна и не проявляла каких-либо признаков жизни.

Первое поселение, которое встретилось всего через два часа пути, оказалось пустым. Судя по всему, жители в спешке покинули свои дома, оставив большую часть пожитков и съестных припасов. Но уже в следующем городке отсутствовало только мужское население. Старики, женщины и дети, сбившись в кучу, с любопытством разглядывали необычных пришельцев.

Ермак подошел к ним и сказал на татарском языке:

— Вам нечего бояться. Мы наказываем только тех, кто выступает против нас войною. Можете позвать своих мужей и отцов. Им не будет причинено вреда.

Несколько подростков тут же побежали в лес.

Видимо, мужчины притаились совсем близко, так как не прошло и нескольких минут, как на елань вышло три десятка человек, вооруженных луками и копьями. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе, сохраняя за собой путь отступления в чащобу.

Приветливо улыбаясь, Ермак направился к нерешительным воинам.

— Кто из вас старейшина? — спросил он.

Вперед выступил человек среднего возраста, в русоволосую косичку которого был вплетен кожаный шнурок. Он внимательно, с ног до головы, окинул взглядом бородатого незнакомца в желтых сафьяновых сапогах и чекмене, опоясанном дорогим поясом, и сказал:

— Я уже знаю, что ты говоришь на нашем языке. Ответь — зачем сжег Чинигиду мурзы Епанчи?

— Мы предложили ему мир, а он выпустил в нас сотни стрел. Как бы ты поступил на моем месте?

— Если это так, то ты поступил верно. Мы не любим мурзу и не жалеем его. Кроме ясака хану Кучуму, он заставляет нас отдавать ему часть добычи, ловить для него рыбу и снабжать мясом зверей и птиц. Но зачем пришел ты?

— Я посланец московского царя и хочу освободить ваши племена от непомерного ясака, согласившись брать вполовину меньше, — сказал Ермак. — Но не пора ли тебе назвать свое имя, а мне с товарищами пройти в твой городок и все обсудить?

— Меня зовут Кумыш. Будь моим гостем, батыр. Я тоже хочу знать твое имя.

— Величай меня Ермаком. Я веду полки, не желая учинять порухи аилам, простым людям. Но к таким, как Епанча, я буду беспощаден.

Старейшина обернулся к воинам и велел им организовать достойный прием почетным гостям. Все тут же забегали, засуетились — одни вынесли из домов столы и лавки, установив их на площади, другие принесли деревянные блюда с отварной бараниной, третьи — таганки с рыбной похлебкой, ржаные лепешки и глиняные кувшины с кумысом.

В это время все казаки, кроме пяти десятков Богдана Брязги, Саввы и атаманов, продолжали сидеть в стругах, получив такой наказ. А Богдану было велено не удаляться с людьми и на всякий случай присматриваться к лесу.

Отхлебнув из кувшина, Ермак похвалил кумыс и спросил:

— Много ли у вас лошадей?

— У каждого воина есть конь, — ответил Кумыш. — Однако есть еще несколько лошадей для хозяйства и олени, которых зимою запрягаем в нарты.

— А овечки есть?

— Есть и овечки, и козы. Но больше молока мы получаем от оленей.

— Где же сейчас вся эта скотина?

— На выпасе, на лугах.

— А зерно где берете? — спросил Ермак, указав на лепешку.

— Мы распахали часть суходольной земли и сеем на ней рожь, ячмень и овес.

— Не бедно живете, — заключил Ермак. — Ясак мы будем брать или мягкой рухлядью, или живностью, или хлебом, но не в ущерб хозяйству — как вам будет способнее. Согласен?

— Как не согласиться? Мурза с нами так не разговаривал, забирал без спроса все, что захочет. А не вернется ли он? Не станет ли суд над нами вершить?

— Ты думаешь, что он сможет меня одолеть?

— Не он, а Кучум, к которому по его призыву сбегаются люди со всех аилов.

— И сколь большое войско он может собрать?

— Этого я не знаю. Но, говорят, что не меньше тьмы.

Ермак сделал вид, что ничуть не удивился. Он засмеялся и сказал:

— Теперь у него на тридцать воинов будет меньше. Ведь так?

— Так!

— С твоей помощью, Кумыш, мы можем еще сократить без крови его рать. Скажи — много ли аилов вниз по Туре?

— Наша река, ее леса и луга щедры. Они кормят нас. Многие тут живут.

Но, однако, батыр, ты не пьешь и не ешь.

Ермак оглянулся на атаманов, которые, молча, опустошали блюда с бараниной, запивая кумысом, и тоже приложился к кувшину, снова похвалив:

— Хорош кумыс! Но вернемся к нашему разговору. Сегодня ты и твои люди дадут клятву верности Руси, чтобы никакого зла на русских не иметь и быть в постоянстве с нами, а не с сибирским салтаном. Потом ты пошлешь людей на легких ладьях в аилы известить о нас правду, чтобы встречали миром, без страха, и готовы были последовать вашему примеру, а не глупости мурзы Епанчи.

— Мы дадим такую клятву, — заверил Кумыш. — Я пошлю вестников вниз по реке, но только до Чинги-Туры. Туда мои люди не войдут. Там правит очень злой человек, мурза Чингыз, который может отрубить посланцам головы и насадить их на колья.

Иван Гроза толкнул Ермака локтем в бок и сказал:

— Лжецы всегда щедры на клятвы. А у лжи есть спутница — хитрость.

— Может быть, ты и прав, Иван, но сейчас меня заботит возможность пройтись не по пустым городкам и ясак собрать. Теперь, дав клятву, татары убоятся мести Кучума и обеспечат нам безопасный тыл. Мне кажется, что Кумыш не дурак, и сделает все по уму.

— Даже у дурака всегда хватает ума, чтобы навредить, — пробурчал Гроза и спросил: — А зачем ты от имени царя приводишь к шерти инородцев?

Глаза Ермака озорно блеснули.

— Если тебе это не по нраву, то будем говорить так: — Мы разбойники и пришли вас пошарпать. А ну-ка несите все, что имеете, а не то посечем вас насмерть. Согласен?

Иван Гроза растерялся, не зная, что ответить. А Ермак, посуровев, жестко произнес:

— Можешь действовать по своим правилам! Но тогда отойди от нашего товарищества!

— Зачем ты так, Ермак Тимофеевич? — с обидой сказал Гроза. — Я хотел просто понять.

— Надеюсь, что понял теперь. Простой люд — это тебе не купцы и бояре, которых следует грабить. С людьми нужно обходиться уважительно, завоевывая доверие. А иначе все улусы поднимутся против нас.

Приведя к шерти жителей, взяв с них ясак шкурками бобров и ячменем, Ермак покинул аил, велев казакам слишком не налегать на весла.

Опережая струги, умчались вниз по течению юркие ладьи татар. Как выяснилось, до Чинги-Туры было двести пятьдесят верст, а поселений на пути к нему располагалось более десятка. Каждое из них следовало прибрать к рукам, на что требовалось немалое время.

Нигде более не встретив сопротивления, приведя к шерти все аилы и собрав ясак, 1 августа водная рать подошла к древнему городу.

Здесь уже ждали казаков. Над земляным валом появилось множество бритых голов, и на струги обрушилась туча стрел. Татары кричали:

— Урусы, убирайтесь домой! Тут вы найдете свои могилы!

В ответ над Турой пронесся боевой клич трубы, и прокатилась дробь барабанов. Прикрываясь таловыми щитами, казаки устремились к берегу.

— Гей, братцы! Стреляйте по басурманам! — отдал приказ Ермак.

Залп из пищалей утихомирил защитников города. Поток стрел прекратился. Казаки выскочили из стругов и лавиной накатились на вал. Завязалась рукопашная схватка.

Татары сражались неумело, мешали друг другу, сбившись в кучу. Некоторые, отчаявшись, ударились в бегство, а те, что не покинули поле боя, вскоре покрыли изрубленными телами площадь возле минарета. Только один широкогрудый татарин еще продолжал отбиваться тяжелым мечом и успел уложить двух казаков.

— А ну, расступись, братва! — гаркнул Иван Гроза и рванулся к достойному противнику. Не успел тот опомниться, как молниеносный удар огромной палицы выбил у него из руки меч, а второй — раздробил голову.

— Кто это был? — наивно спросил Гроза. — Чингыз?

— Ты угадал, — сказал Ермак, досадуя, что не успел вовремя удержать сверстника от сокрушительного удара. — Его следовало живцом взять, пригодился бы.

— Предупреждать надо, — оправдался Гроза.

— Теперь вижу, что это моя промашка! — выразительно произнес Ермак, отвернулся и сказал казакам: — Отнесите тела убитых к кладбищу. Пусть родные похоронят их.

Этот летний день выдался особенно жарким. В городе стояла жуткая вонища от пищевых отходов. Их кучи были усеяны большими зелеными мухами. Полчища гнуса и комаров облепляли потные лица, лезли в рот, нос и уши. Узкие, грязные улочки с убогими обветшалыми жилищами производили удручающее впечатление. Поэтому атаманы решили устроить стан за пределами земляного вала. Подходящее место нашли быстро. Это была живописная береговая елань в липовом лесу, который окружал город, простираясь на многие версты.

Пока казаки обустраивались, Ермак собрал на совет атаманов, сотников и пятидесятников. Он начал с того, что задал вопрос:

— Как поступить нам, браты? Продолжить поход или, отложив его на весну, остаться тут зимовать?

Первым откликнулся Иван Гроза:

— Чего тут думать? Пока татары не опомнились, надо идти и громить их. А зазимуем там, где зима застанет.

— Кто еще так думает? — спросил Ермак.

Все, раздумывая, молчали. Один теребил бороду, другой покручивал ус, третий чесал в затылке, остальные сидели с опущенными головами. Видимо, каждому хотелось встретить суровую зиму в тепле, а на подготовку к ней уже мало оставалось времени. Высказаться за всех решил Яков Михайлов:

— Можно, сломя голову, и далее идти по путям неведомым, рискуя животами. Никто не знает — где и какая вражья сила подстерегает нас. Да и без теплых куреней тут не выжить. Сперва следует дознание получить о сибирском салтане. Нужен язык знатного роду. Однако Гроза Иванович постарался и расколол таковому череп.

— Ну и расколол! Татарин двух наших казаков срубил! — огрызнулся Гроза.

Богдан Брязга поддержал его:

— В драке не время думками заниматься. Убивая Чингыза, Гроза Иванович товарищей спасал.

— Думать всегда надо, даже в сече, — сказал Ермак. — Яков прав — без дознания мы слепы. Казаков следует сберечь для большого сраженья с Кучумом, избегая мелких стычек, если это удастся. Мурза Епанча, наверное, уже добежал до Кашлыка и донес о нас. Хорошо бы теперь донести до хана весть, что мы, собрав ясак по Туре, хотим вернуться на Русь. Если он поверит, то не станет призывать людей из улусов в зиму, а по весне мы решим — идти ли далее в Сибирь или действительно вернуться на Волгу. Кроме того, зимуя здесь, мы приведем к шерти местных татар, оторвав их от хана, и обеспечим себя зерном и мясом. А впереди, если решим воевать, у нас будет целое лето. Однако надо добыть знатного языка. Это поручаю тебе, Матвей.

— Добуду, Ермак Тимофеевич, схожу вниз по Туре, — заверил Мещеряк.

— Можно и мне с ним, батько? — спросил Брязга.

— А тебе, Богдан, караулы расставлять. Да так, чтобы мышь не проскочила. Уразумел?

— Поменял бы ты меня на кого-нибудь в караульную службу. Хоть на время. Помнишь, как на Тагиле было? Я тебе медвежью шкуру привез.

Слова Брязги рассмешили всех. Михайлов даже слезу смахнул с лица.

— Не завидуй, Богдашка, — сказал он, — видишь — не печалюсь я, хотя хотел бы быть на месте Матвея.

— А для тебя, Яков, я уготовил другое место, — сказал Ермак. — Собери по аилам коней для разъездов. Конница нам не помешает.

— Опять без меня! — сокрушенно воскликнул Брязга.

— Ладно, пригони и для Богдана лохматых лошадей, — сказал Ермак, усмехнувшись.

— Почему — лохматых? — удивился Богдан.

— Да они тут все такие, — пояснил Яков, и снова смахнул со щеки слезу, закатившись от хохота.

— Да ну вас, изверги! — Брязга в сердцах взмахнул рукой и бросил под ноги шапку. Потом поднял ее и сказал: — Пойду караулы расставлять.

Решение о зимовке в Чинги-Туре было принято единодушно.

Утром заметили, что татары, разбежавшиеся во время битвы, вернулись в город. Одни выглядывали из-за вала, наблюдая за казаками, другие вышли из города, сбились в кучу и что-то обсуждали. Наконец, несколько человек направились к лагерю. Их привели к Ермаку. Они были удивлены и обрадованы, что батыр урусов знает их язык и с ним можно объясняться без толмача.

Татары пришли с богатыми поминками — соболями и бобрами, изъявляли благодарность за целостность их домов и семей, и просили прощения за применение оружия, ссылаясь на то, что их понудил к этому Чингыз.

— Я не держу на вас зла, — сказал Ермак. — У меня много к вам вопросов, но их задам потом. А пока хочу спросить — как можете вы жить в нечистоте и зловонии? В вашем городе нечем дышать. Поэтому возвращайтесь к себе и всеми людьми наведите чистоту. Вымойте дома изнутри, вынесите отходы за город и закопайте, уберите на улицах грязь и насыпьте песок. Когда это сделаете, мы продолжим беседу.

— Все сделаем, как ты велишь, батыр, — сказал старейшина. — Но мы хотим тебя предупредить, что не сегодня, так завтра здесь объявится даруга Кучума, его дворцовый мурза Кутугай с конной стражей. Они ведут сюда обоз, чтобы забрать для хана нынешний урожай зерна — ячмень, рожь и овес да еще вяленую рыбу.

Ермак встрепенулся и спросил:

— Тебе знакома дорога, по которой они едут?

— Конечно, знакома.

— А кони у вас тут есть?

— Недалеко, на выпасе.

— Тогда немедля пригони сюда коней, сколько есть, и покажешь, как ехать, чтобы встретить этого даругу, пока он не узнал о нас. А то вдруг да убежит. Зерно мы ему не отдадим.

Мещеряк был доволен, оседлав низкорослую, лохматую лошадку. Гарцуя перед Богданом Брязгой, он прокричал:

— А ты не поверил, что они лохматые! Но какова прыть! А? И на копыта посмотри — толстые и тяжелые. Устойчива басурманка!

Пять десятков наездников, не теряя времени, отправились на поиск обоза. С ними были вожами два татарина.

Проводив Мещеряка, Ермак целиком погрузился в текущие дела. Нужно было обеспечить безопасную стоянку восьми десяткам стругов и создать условия их надежной сохранности зимой. Опасаясь болезней от контактов с нечистоплотными жителями, он оповестил казаков о введении сурового наказания — пороть плетьми и сажать на цепь за прелюбодеяния с татарками. Кроме того, одновременно строились бани на берегу, чтобы люди регулярно мылись и не разводили вшей. Приступили также и к строительству жилья — куреней, на двадцать человек каждый. Жителей Чинги-Туры привели к шерти и обложили ясаком. А из амбаров Чингыза забрали немалое количество зерна и меда.

Выбрав время, Ермак решил расспросить стариков о древнем городе. Его интересовало — почему хан Кучум поселился на Тоболе, а не здесь? Отвечать стал старейший из них. И вот что он поведал:

— Искер, где живет хан, тоже древний город. Он стоит близко к Иртышу, по которому приплывают с товарами бухарские купцы, присылается эмиром Бухары военное пополнение людьми для личной стражи Кучума, прибывают служители ислама и ахуны. А наш город находится в стороне от удобного сообщения со странами Востока. Сюда только изредка приходят верблюжьи караваны по древнему пути. Но мы довольны, что живем вдали от хана. Он не наш, он пришелец, и силой захватил власть. Когда-то на этом месте жил богатый князь. У него было большое войско и тумен скота, и город называли Тюменью. Об этом мне рассказал отец, а ему его отец, и так из поколения в поколение. И хотя прошло уже два века, но правда сохранилась. В то время на реке Ишиме жил царь Убак. Против него восстал один из его рабов Чингис, который убил Убака и захватил царство. Верный слуга спас сына Убака, царевича Тайбугу. Тот вырос храбрым воином, и слава о нем дошла до Чингиса. Он позвал к себе Тайбугу, щедро наградил и выдал за него свою красавицу дочь. Однако Тайбуга стремился к свободе и, забрав семью, перебрался на Туру. Он овладел Тюменью и назвал город, в честь своего тестя, Чинги-Тура. Два века правил род Тайбугов в великой Тюмени. Поэтому мы, местные татары, называем себя их именем, а татар-пришельцев — чингизидами или шейбанидами, так как Кучум потомок Шейбани, сына Чингисхана. Мы не любим Кучума и ждем, когда кто-нибудь прогонит его из Сибири. Быть может, это сделаешь ты, батыр Ермак?

— У меня людей меньше двух тысяч, а у хана, говорят, тьма. Так ли это?

— Мы точно не знаем. Известно только, что у него пять или шесть сотен конных уланов, присланных из восточных стран. Остальных людей он собирает от вогулов, остяков и из татарских аилов. Но черные люди не умеют воевать. Ты убедился сам, как было легко нас побить.

Пока под надзором Грозы, Черкаса и Ермака обустраивалось зимовье, Яков Михайлов рыскал по ближайшим аилам, приводил к шерти их жителей и собирал ясак. Везде, где он побывал, татары занимались скотоводством, земледелием, промыслом пушного зверя и рыболовством. Поэтому, помимо лошадей, он собирал все, что удавалось добыть, набивая переметные сумы из лосиных шкур и рогожные мешки зерном, вяленой рыбой и шкурками зверей. Если же позволяла дорога, то он весь ясак загружал на арбы.

Дивился Яков красоте и богатству окрестных мест. Вдоль Туры, наступая на нее, теснились сосновые леса, а в глубине материка, на больших площадях произрастала липа. Татарки изготавливали из нее рогожные мешки, мочалки, туеса и корзинки, сплетали из лубка мебель. Там же, где встречались речушки и болотца, растительный мир пестрел необыкновенным разнообразием. Их берега заселяли поросли березы и осины, черемухи и рябины, черной ольхи и ивы, боярышника и шиповника, калины и черной смородины, а на песчаных дюнах стояли хвойные боры. Низины же обильно покрывали брусничники и черничники, в траве попадались урожайные места земляники и клубники.

«Вот она — страна для казачьей вольницы, — думал Яков. — Стоит ли идти дальше и воевать с Кучумом? Не лучше ли осесть в этом крае, где, как говорит Ермак, сами царями будем. Об этом стоит поговорить с ним».

После трехдневного отсутствия, на четвертый день, вернулся Матвей Мещеряк. Он пригнал обоз, привел десятерых плененных уланов и перепуганного ханского даругу.

Ермак встретил пленников с радушием, как гостей, и сразу пообещал, что завтра же всех отпустит домой. Мурзу Кутугая он привел в свой шатер, усадил за стол и стал угощать медами и винами, наполняя ими братины.

— Припозднился я тут и решил перезимовать, — сказал Ермак. — Уже близки холода, и рискованно теперь возвращаться на Русь. Сделаю это по весне. А пришел я сюда с заморскими товарами, чтобы обменять их на соболей да бобров. Однако встретили меня неласково Епанча и Чингыз, забросали стрелами. Вот и пришлось с ними повоевать. Я слышал, что ты близкий человек хану Кучуму. Давай выпьем за его здравие и долгие лета жизни.

Заметив, что Кутугай, не отхлебнув и половины из емкого сосуда, поставил его на стол, Ермак сказал:

— Нехорошо, мурза, не допивать до дна при таком тосте. Обидится хан, если узнает.

Кутугай поспешно схватил братину и залпом опорожнил ее.

Когда мурза изрядно захмелел, Ермак велел Савве принести дары для Кучума и Кутугая, которые заведомо были приготовлены.

— Передай хану, что я прошу у него прощения, — сказал Ермак. — Не получилось у меня, чтобы самому вручить владыке Сибири трезубец из чистого злата, как знак могущества трона. Поэтому посылаю его с тобой. А для его ненаглядных жен — эти парчи, шелка и запястья. И для его советников увезешь материи разные и ковры персидские. А тебя одариваю цветной казацкой одеждой из дорогого сукна. Ясак же, что ты успел собрать по аилам, оставишь здесь. Теперь скажи — много ли жен у хана и как они поживают?

— У него сто наложниц, живущих при нем в гареме, а жен всего семь. Им он построил городки в разных местах и по пятницам навещает то одну, то другую, — не задумываясь, ответил Кутугай.

— Наверное, большую стражу приходится там держать, чтобы кто-нибудь не польстился красавицами? — спросил Ермак.

— Никто не отважится к ним подступиться, — категорично заявил мурза. — Кучум тут же отрубит голову наглецу. Всю стражу, пятьсот уланов, хан держит при себе, а жен охраняют вооруженные евнухи.

— А кони у уланов хорошие? Не такие лохматые, как здесь?

— У всех арабские скакуны. Это в коннице Мухаммеда-кули лошади разные.

— Почему разные, и много ли таких?

— Более тысячи голов. А разные лошади, потому что присланы из разных улусов.

— Как же можно прокормить такое количество скотины и людей? — сказал Ермак, сделав удивленное лицо.

— Люди сами себя обеспечивают. У Кучума нет о них заботы.

— А Кучум имеет хорошую еду? Есть у него хлеб?

— У него все есть. Мурза Таузак с людьми ловит ему рыбу и добывает зверя.

— А часто воюет хан?

— У нас давно не было большой войны. Но если понадобится, Кучум всем татарам, вогулам и остякам пошлет позолоченные стрелы, и соберется великое войско, — гордо произнес Кутугай.

— Да-а… Жаль, что я не побывал у великого хана, — скорбным голосом сказал Ермак. — На Русь надо возвращаться.

Уложив мурзу спать на пуховой перине в отдельном шатре, Ермак позвал к себе Черкаса Александрова и сказал:

— Давай устроим завтра потеху для нашего гостя. Подбери десятерых ребят, и пусть они зарядят пищали большими кусками свинца. А на кустах развесят татарскую сбрую. Нужно, чтобы Кутугай донес Кучуму о силе нашего оружия.

Утром, перед тем, как проводить мурзу и уланов, Ермак повел их на елань, где уже поджидали казаки с заряженными пищалями. Следом шли атаманы, сотники и пятидесятники, предвкушая удовольствие от ожидаемого зрелища. Остальным любопытствующим было велено не отрываться от дел.

— Я решил немного тебя потешить, — сказал Ермак Кутугаю и отдал команду: — Огонь, братцы!

Прогремел залп. Оглушенные татары в ужасе закрыли уши ладонями, а Кутугай прокричал:

— Аллах бар! Аллах сахих! Что это было?

— Это и есть потеха, — объяснил Ермак. — Пойди и посмотри на сбрую.

Татары со страхом рассматривали броню, развешанную на кустах, ощупывали рваные дыры в ней и изумленно озирались на казаков.

— Твои люди великие воины, батыр Ермак, — сказал Кутугай. — Они пускают из посохов невидимые огненные стрелы, пробивающие нашу крепкую сбрую. Как это им удается?

— У нас такое оружие. Все казаки умеют им пользоваться. Мы не стреляем лучными стрелами, как вы. Но это я показал тебе для потехи. Теперь скорее скачи в Искер к хану с моими дарами, и передай ему мой низкий поклон.

Весь день Ермак мысленно возвращался к разговору с Кутугаем.

Якову Михайлову и Мещеряку он сказал:

— Ходите попеременно конными разъездами вниз по Туре верст за сто.

Но так, чтобы вас никто не видел. Мы должны загодя подготовиться, если объявится вражья сила.

Предосторожность Ермака оказалась не напрасной. В конце августа, у устья реки Пышмы, впадающей в Туру, Михайлов обнаружил стан татарского войска. Казаки, посланные в разведку, близко подползли к табуну коней и пересчитали их. Вернувшись, они доложили Михайлову, что уланов около тысячи, судя по количеству лошадей. Но кони и люди выглядят усталыми, проделав, видимо, немалый путь. Оставив десяток наблюдателей, Михайлов поспешил в Чинги-Туру.

У атаманов сразу созрел план встречи татар — врыться в землю и встретить врага огневым боем, а конным сотням Михайлова и Мещеряка зайти в тыл и ударить в спину противника. Для сражения выбрали суходольную поляну в десяти верстах от города и всю ночь копали траншеи, маскируя их дерном, кустами и валежником. Линию обороны устроили с трех сторон — по фронту и с боков, в виде глубокой подковы.

Казакам был дан наказ — стрелять преимущественно по коням. В них легче попасть и потом способнее будет схватиться врукопашную с пешим противником, нежели с всадниками. И удрать без коней татары не смогут. А стрельбу вести непрерывно, имея при себе по две пищали. Сделав выстрел из первой, сразу передавать ее помощнику для зарядки, выстрелив из второй, взять у помощника первую, и так далее. Таким образом, стрелков должно быть четыре сотни и заряжающих пищали столько же. При этом для охраны города было оставлено шестьдесят казаков.

Вражеское войско появилось в середине дня. Татары чувствовали себя уверенно, кони шли размеренным шагом, прикрытые кольчужными попонами, а все наездники были облачены в защитную сбрую. Судя по всему, они не ожидали скорой встречи с казаками, тем более на суше. Их небольшой разъезд передвигался вдоль кромки берега, высматривая, не плывут ли струги? Поэтому полной неожиданностью для них был прогремевший залп из четырех сотен пищалей. А затем выстрелы слились в непрерывный грохот, опоясывая конницу яркими вспышками и клубами дыма.

Во внезапно возникшем огненном аду, падали и бились в судорогах кони, придавливая седоков, клокотали вопли, ржание и хрипы. В узком пространстве, как в водовороте, растаптывая копытами павших воинов и спотыкаясь об убитых коней, в панике вертелась гуща обезумевших всадников, стремящихся вырваться на свободу. Кому-то это удалось и, прорвавшись сквозь линию огня, счастливчики ускакали к ближайшим лесным зарослям. Но основная масса наездников во главе с предводителем развернула коней и устремилась назад, к выходу из губительного места. Тут-то их и встретили сотни Михайлова и Мещеряка.

Трудно было устоять напуганным татарам перед внезапным стремительным напором удальцов. Казаки лавиной врезались в разрозненные ряды татар. Как молнии сверкали их клинки. Могучие всадники Гаврила Ильин и Гаврила Иванов палицами сокрушали врагов, оставляя за собою прорву. Аника Багор стаскивал уланов с коней длинным багром, держа его в левой руке, так как в правой был тяжелый меч. В схватке Яков Михайлов заметил предводителя татарской конницы и рванулся к нему с криком:

— Эгей, братва! Этого брать живцом!

Однако кто-то успел полосонуть его саблей, и он упал с коня. Убедившись, что предводитель жив, получив ранение в предплечье, Михайлов крикнул казакам:

— Отгоните от него басурманов и вынесите с поля!

Сеча закончилась так же внезапно, как началась. Всадники, оставшиеся в живых, вырвались из окружения и умчались прочь.

Осмотрев поле боя, Ермак сказал атаманам:

— Теперь надо подобрать все добро, что оставили нам татары. Тебе Гроза Иванович будет не в тягость собрать сбрую и оружие, а тебе Черкас — привести сюда городских жителей с арбами. Пусть разделают лошадей и заготовят нам на зиму вяленое мясо. А павших в бою воинов закопают в общую могилу.

Подойдя к предводителю, которого казаки положили на траву, подстелив чекмень, Ермак спросил:

— Как величать тебя, знатный господин?

— Я Концелия, советник хана Кучума. Убей меня, так как не могу сделать этого сам, чтобы избежать позора.

— Нет, ты будешь жить. Мы залечим твою рану, — ответил ему Ермак и сказал Черкасу: — Отвези его к Савве.

Теперь, после разгрома татарской конницы, Михайлову и Мещеряку было дано задание посетить все аилы, даже дальние степные, и собрать ясак ячменем, рожью и овсом, и, сколько удастся, привезти кумыса и араки.

— Без бобров и соболей мы обойдемся, — сказал Ермак, — а без хлебушка будем голодать. Чтобы дожить до мая, нам нужно пять тысяч пудов зерна и толокна.

— Все, что можно съесть, мы возьмем, — заверили атаманы. — Не откажемся и от вяленой рыбы и мяса. А то, быть может, пригоним и отару овечек.

Однажды, вернувшись из очередной поездки, Мещеряк привел к Ермаку юного татарина и сказал:

— Этот малец хочет вместе с нами воевать против хана.

Юноша производил хорошее впечатление — был строен, голубые глаза излучали отвагу, палевого цвета волосы были заплетены в косичку и перевязаны шнурком, за поясом поблескивало лезвие обоюдоострого ножа, а за плечами висел саадак. Опережая неизбежные вопросы к нему, он сказал:

— Меня зовут Салаир, я из княжеского рода и владею любым оружием. Прими меня, батыр, в свое войско для войны с Кучумом.

— Чем же тебе не угодил хан? — спросил Ермак, доброжелательно улыбнувшись.

— Он отсек моему отцу голову и насадил ее на кол в Искере.

Улыбка улетучилась с лица атамана, взгляд стал суровым и колким.

— Чем же не угодил твой отец Кучуму, заслужив столь жестокое наказание?

— Хан хотел забрать себе в наложницы мою сестру, но она сбежала за Камень с любимым человеком. За это и поплатился отец.

— Жесток хан… жесток… — в раздумье произнес Ермак и сказал Мещеряку: — Поверстай татарина в разведчики. Проверим — на что он способен.

Матвей согласился и пояснил:

— Это в самый раз для него. Он хорошо знает Тобол и сможет без препятствий проникнуть в любой городок под предлогом, что плывет в Искер с вестями для Кучума.

* * *

До того как наступили крепкие сибирские морозы, Мещеряк и Михайлов не только обеспечили безбедное существование до весны, но и создали запас зерна для предстоящего похода.

Одного не учли начальники — не организовали сбор ягод. Это привело к тому, что в разгар зимы многие казаки заболели цингой. Лечились тем, что ежедневно делали взвар из хвои и пили этот напиток. Но была и вторая беда.

То ли от нечистоты города, то ли от порчи мяса, возникла желудочная болезнь, и многие казаки навсегда упокоились в чужой земле. А плененный советник хана Концелий, поставленный на ноги Саввой, легко переносил все невзгоды и не болел. Ермак часто сажал его рядом за обеденный стол и вел беседы. Теперь главному атаману были известны все опасные места по Тоболу до самого Искера, где и какие силы может противопоставить хан казакам.

Сведения, которые Ермак почерпнул от советника и даруги хана, привели его к убеждению, что не шарпаньем татар займется теперь дружина, а завоеванием целого царства. По вечерам он стал обдумывать, как это лучше осуществить и выработал особый план действий, не делясь пока своими мыслями ни с кем.

В один из таких вечеров раздумий к нему пришел в курень Яков Михайлов и сказал:

— Уже давно хочу поговорить с тобой по одному делу, да все недосуг как-то. А дело таково… Объездил я тут все окрестные места, дивился красотою и плодородием земли, тучными стадами скота, встречая везде дружелюбие простых людей. Почему бы нам не осесть на Туре, создав свое казачье царство? Поставим острог и город и заживем припеваючи.

— Хороша твоя задумка, друже, — ответил Ермак, — но есть в ней очень слабая сторона. Не оставит нас в покое Кучум, будем постоянно с ним воевать.

— Ну и что с того, Ермак Тимофеевич? Нам это не в новость!

— И в этом ты прав, Яков. Но как будем воевать, когда иссякнут запасы пороха и свинца? Обложит нас в остроге ханская тьма — и сдохнем от голода.

— Я об этом как-то не подумал, — разочарованно промолвил Михайлов. — А жаль!

— Не жалкуй, есть у меня задумка одна, — сказал Ермак, — но пусть о нашем разговоре никто не узнает до поры до времени.

— Клятву дать?

— Не надо. Я и так тебе верю. Есть один верный путь — добраться до логова зверя и там его уничтожить.

Михайлов опешил от удивления и восторга.

— Ты хочешь сокрушить целое царство?!

— Я считаю это возможным, если делать все по уму.

До полуночи длилась беседа боевых атаманов. Ермак посвятил Михайлова во все детали разработанного им плана. Основная стратегия сводилась к тому, что следовало, елико возможно, избегать попутных стычек с татарами, сберегая казаков для основного сражения у стен Искера, сосредоточить все усилия людей на выполнение основной задачи — как можно скорее преодолеть путь к ханской столице.

Дождавшись весны, 9 мая казачья рать уселась в струги и поплыла завоевывать Сибирское царство, хотя об этом догадывались немногие, думая о том, что пошарпают татар и вернутся на Русь.

Глава 4

Позор двуглавого орла

7089 год от сотворения мира.

Весна — осень 1581 г.

В семидесяти верстах южнее Твери, на берегу Волги в окрестностях Старицы, расположилось огромное русское войско.

Благоприятная летняя погода, значительная отдаленность от фронтов военных баталий с поляками и шведами — рождали благодушие у ополченцев, занятых преимущественно хозяйственными делами. И ночью и днем, насколько обозревал глаз, горели тысячи костров, на которых варились каши и рыбные похлебки. На дороге, ведущей из Владимира, всякий день появлялись обозы с продовольствием, которые снаряжали владельцы поместий для своих ратных людей.

В центре великого стана ярким пятном выделялось кольцо из разноцветных шелковых шатров, в середине которого находилась ставка государя и полотняная церквушка.

Окруженный со всех сторон своим стотысячным войском, царь Иван Васильевич чувствовал себя в безопасности, но пребывал в душевном разладе. Большую часть времени он проводил в раздумьях, строя планы по заключению мира с польским королем Стефаном Баторием, который постоянно язвительно насмехался над ним, требовал 400 тысяч червонцев контрибуции и предлагал, во избежание пролития крови, сразиться на поединке. Он писал ему: «Курица защищает от орла и ястреба своих птенцов, а ты, орел двуглавый, от нас прячешься».

Прочитав послание, Иван Васильевич подошел к зеркалу, распахнул халат, и стал рассматривать свое дряблое тело. «Нет — не одолеть ему здоровяка Стефана, — решил он. — Нужно другими путями добиваться мира».

В который уже раз униженный, Иван Васильевич не знал, что у Батория возникли трудности в продолжении наступательных действий: поредела армия, ощущался недостаток съестных припасов, изнуренные войною поляки требовали от короля заключения договора о мире. Шуйский докладывал об этом царю, но Иван Васильевич проявил нерешительность, и упустил подходящий момент для нанесения удара.

Издевательские уловки Батория удались. Он выиграл время, занял денег у прусского герцога и других немцев, вызвал из Европы наемное войско числом в сто семьдесят тысяч и двинулся на Псков.

Но это были не все неприятности. Неудачами в Ливонской войне воспользовалась Ногайская Орда. Мурза Урус, ограбив царского посла, направляющегося к правителю для подписания договора о мире, объявил о сборе войск для вторжения на Русь. Чтобы предотвратить это, Иван Васильевич распорядился отправить туда с богатыми дарами посольство во главе со вторым воеводой Чердыни, Василием Пелепелициным. Однако в мае 15 тысяч ногайцев пересекли границу.

Боярская дума не замедлила послать гонцов «наскоро на Волгу и до Астрахани, чтобы волжские казаки над теми людьми, которые пойдут с полоном с Руси, приходили и над ними промышляли». А Посольский приказ напомнил о разгроме их столицы в отместку за сожжение Москвы и пригрозил: «Стоит только царю приказать… вас самих воевать и ваши улусы казакам астраханским и волским… и над вами над самими досаду и не таковую учинят. И нам уже нынеча казаков своих унять не мочно».

Однако ногайцы не вняли угрозам, продолжая действовать по своему усмотрению. Кроме того, они понудили подстрекательством южных вогулов и пелымцев напасть на городки купцов Строгановых.

Обращение Москвы воодушевило волжских казаков, хотя после ухода рати Мурашкина они и так продолжали активную борьбу против ногайцев, рискуя навлечь на себя новых карателей царя. Теперь же сам государь развязывал им руки.

Атаманы Иван Кольцо, Савва Болдыря, Никита Пан и Богдан Барабоша чувствовали себя вольготно, гуляя по приволжским и донским степям. Они каждую осень наведывались в Астрахань, под видом купцов, обменивали там награбленные товары на хлеб и другие продукты, и уходили зимовать в городок на Самаре, отстроенный Ермаком.

Получив поддержку Москвы, казаки с особым пристрастием стали подстерегать на переправах ногайские отряды, возвращающиеся после грабежа. Так, когда «ногайские люди Урусова улуса и иных мурз человек с шестьсот» разорили несколько сел и возвращались с добычей, атаманы встретили их у Темникова на Волге, разгромили, взяли языка и отправили его в Москву, ожидая награды или хотя бы признательности. Но казака, доставившего пленника, царь назвал «вором» и велел отрубить ему голову в присутствии татарина. Иван Васильевич желал любой ценой получить мирные заверения властителей Орды, чтобы обезопасить себя на восточных границах, так как наступил критический момент в Ливонской войне. На северо-западе шведы захватили Нарву, Ям и Копорье, а поляки осадили Псков. Таким образом, самоотверженная борьба казаков по указке царя с ногайцами обернулась против них самих. Их объявили «ворами» и поставили вне закона.

Беспредельной яростью наполнились сердца отважных атаманов и их вольных казаков, возросла ненависть к заклятым врагам, терзала души обида.

Поэтому, когда на переправе в районе реки Самары появилось триста ногайских всадников, Иван Кольцо с товарищами устроили настоящую бойню, никого не щадя и не забирая в плен. Однако двадцати пяти татарам удалось убежать. Только один человек, как деревянный идол, стоял, не шевелясь, на берегу со знаменем в руках, на полотнище которого был изображен двуглавый орел.

— Да это наш боярин, братва! — воскликнул Кольцо. — Гляди-ка, как онемел от страха!

Это был воевода Пелепелицин, который с ногайским посольством направлялся в Москву. Он не испугался, он просто стоял и наблюдал за происходящим, чтобы потом доложить государю.

Атаманы окружили его, рассматривая с любопытством, а Кольцо, ухмыляясь, спросил:

— И как величать тебя, боярин? По какой причине ты сыскался с басурманами, пьющими русскую кровушку? Не предал ли ты Русь-матушку?

Пелепелицин держал себя невозмутимо. Гордо вскинув голову, он с достоинством ответил:

— Не боярин я, а воевода крепости Чердынь. Государь послал меня наладить отношения с Ордой, но вы все испортили. Я шел с их посольством в Москву. Царь не простит этого разгрома и велит всех вас повесить.

Кольцо громко захохотал ему в лицо и сказал:

— Мы, как ветер в степи — иди нас поймай! Не один год уже ловят, а не удается. И Мурашкин никого не нашел. А царя, который нами жертвует, как баранами, мы не боимся. Так и передай ему. И еще скажи, что негоже позорить святую птицу — двуглавого орла, что у тебя на знамени. Сказал, мол, так Иванко Кольцо с товарищами. А теперь садись на коня и скачи в Москву. Отпускаем мы тебя, воевода. Авось пригодишься еще Руси.

Когда Пелепелицин уехал, Кольцо обратился к атаманам:

— А теперь, брательники, давайте думку думать, как говорит Ермак Тимофеевич. Не податься ли нам к нему? Снова царские псы устроят на нас облаву. Переждать надо лихую годину.

Богдан Барабоша сразу ответил отказом, а Никита Пан и Савва Волдыря сочли разумным покинуть на время Волгу.

— Прощевай, брат! Не поминай лихом! — сказал Кольцо, заключив в объятия Барабошу.

Казаки погрузили в струги добычу, уселись за весла и поплыли на Каму, в вотчину купцов Строгановых.

Глава 5

Вольный человек Кучум-царь

Сентябрь 7089 г. от сотворения мира.

Сентябрь 1580 г.

Кучум был взбешен. Нахмуренный лоб прочертили глубокие морщины, жгуты синих жил на желтой коже бритой головы вздулись, а опухшие веки дрожали. Разглядывая трезубец из чистого злата, он воскликнул:

— Шайтан! Казаки на Туре! Трезубец — подарок царский! Но я не верю Ермаку! Он врет, что холода помешали вернуться на Русь. Для чего он пришел, преодолев трудный путь через Камень? Пограбить только окраинные улусы моих мурз? Не верю! Хотя знаю, что казаки разбойники и воры. Так их называет сам царь Иван. Нет — настоящая причина их появления другая.

На тигровых шкурах перед Кучумом сидели его сын Алей и племянник Мухаммед-кули, начальник конницы. Они внимательно слушали хана, ожидая, когда им будет дано слово. А Кучум, протирая слезящиеся глаза платком, продолжал:

— Я думаю, что их натравил на нас Иван. Для начала он послал этих разбойников, а затем явится сам с большой войной. Ведь казаки помогли ему во взятии Казани и Астрахани, воевали Азов и Тавриду и изгнали с Дона крымских татар и османцев. Теперь он считает, что настала наша очередь. Что скажете на это, мои богатыри?

Алей бросил взгляд на Мухаммеда-кули и сказал:

— Мы уже искали объяснение. Это месть за обиды. Во-первых, мы отказали ему в дани, во-вторых — убили его посла Чебукова, в третьих — разорили пермские городки и пытались овладеть крепостью Чердынь.

Пожалуй, этого достаточно, чтобы нас припугнуть. Недаром царь Иван не ответил на твою просьбу разыскать мазь для глаз, которую вез из Бухары караван, ограбленный казаками.

Кучум тяжело вздохнул, прошелся ладонью по редкой бороденке, и сказал:

— Дети мои, хотя я и не очень стар, но слепну, гноятся глаза, не могу водить войско. Теперь вся надежда на вас.

Алей расправил грудь, и на парчовом халате блеснули золотым шитьем изречения из Корана.

— Мы не обладаем твоим воинским умением, но уничтожим казаков, если они не уйдут на Русь и явятся на Тобол, — заверил он. — Конница Мухаммеда растопчет их копытами.

— Отчего же их не растоптала конница Концелия? — спросил Кучум. — Он ведь потерял треть уланов и попал в плен?

— Он слаб в воинских делах, — ответил Мухаммед-кули. — К тому же три четверти его войска состояло из черных людей, не умеющих сражаться. Они впервые столкнулись с огневым оружием и их охватила паника.

— Шайтан! Попал бы он сейчас в мои руки! Я разорвал бы ему рот до ушей! — сказал Кучум и протянул длинные костлявые пальцы в сторону мангала, в котором голубым пламенем тлели угли. — А что говорит Кутугай?

Мухаммед-кули повел могучими плечами, как бы от удивления, и сказал:

— Твой даруга глупее осла. Он прибежал с этим трезубцем и кизилбашскими шелками для твоих жен, восторженно рассказывал о потехе, которую устроил Ермак, о стрельбе из огневого оружия и о дырках в татарской сбруе, развешанной на кустах.

— Это была не потеха, — сказал Кучум. — Ермак сделал ему показ для нашего устрашения. Не уйдет он на Русь! О Аллах! Не ко времени был мой поход на Кумыш! Знал ли об этом царь Иван, посылая казаков?

Кучум взял в руки трезубец, повертел его, приблизив к глазам, и впал в раздумье. Мухаммед-кули и Алей умолкли, не желая нарушать ход мыслей повелителя, зная, что теперь последуют какие-то наставления.

Сокрушенно вздохнув, Кучум сказал:

— Не успели мы подготовиться к большой войне, не обеспечили свое войско огневым оружием, как у русских. Есть две пушки, а стрелять из них не можем, и зелья нет. Остается только привлечь для войны всех воинов из улусов да остяцких и вогульских князей всех земель государства.

— Я об этом позабочусь, разошлю гонцов, — сказал Мухаммед-кули. — Велю собраться войску в Искере к весне.

— Это нужно сделать, не откладывая, — подтвердил Кучум. — К тому же всем идолопоклонникам пошли для верности золотые стрелы. А тебя, Алей, рано по весне отправлю к пелымским князьям, Кихеку и Аблыгериму. Возмути их для нападения на Пермские земли, на крепость Чердынь, Соль Камскую и городки купцов Строгановых. Если Ермак послан в Сибирь царем, то вдруг Иван одумается и отзовет казаков для защиты своих рубежей.

— А сколько воинов я могу взять? — спросил Алей.

— У тебя есть свои уланы, три сотни ногайцев. А на Конде и Пелыме наберешь сотен шесть-семь вогулов и татар.

— А вдруг Ермак не врет и вернется в Пермь. Что мне тогда делать?

Кучум ударил трезубцем оземь и воскликнул:

— Не верю я Ермаку! Передай мое повеление мурзам на Тоболе, чтобы не выпустили казаков из Туры. Пусть устроят там засаду на узком месте, поставят лучников на холмах, выставят свою конницу.

Продолжая держать в руках трезубец, разглядывая его, словно желая проникнуть в тайну знатного подарка, Кучум спросил:

— Сколь велико будет наше войско? Ведь мы еще ни разу не призывали всех воинов Сибири.

Мухаммед-кули по привычке повел могучими плечами, вздернул горделиво голову и ответил:

— Великий хам, не ожидая твоего возвращения из похода на Кумыш, я составил список всех улусов и княжеств язычников и сосчитал их людей. Набирается не более трех тысяч человек. Вместе с нашей конницей будет войско в пять тысяч.

— Шайтан-голова! Мало!

Мухаммед-кули развел в стороны руки и сказал:

— Можно еще пригнать идолопоклонников с Васюгана, но на это не хватит времени. Их городки находятся далеко, разбросаны между болотами, и к ним трудно пробраться. Я считаю, что нарастить нашу силу можно только за счет увеличения конницы. Поэтому с Ишима я уже пригнал табун арабских лошадей. Кроме того, в Алемасово собраны все люди, умеющие выплавлять железо из болотной руды. Там кузнецы уже куют наконечники для стрел и копий, изготавливают ножи, сабли и секиры.

— А как у нас дела на Золотой земле? — спросил Кучум.

— Со слов Карачи — плохо, — сказал Алей. — Мы там не были и потому ничего рассказать не можем. Знаем только, что оружейников, присланных из Бухары, Карача уже посадил под землю для работы.

— Хочу все сам увидеть! — воскликнул Кучум. — Велите седлать лошадей! Сначала заглянем в Алемасово, а оттуда отправимся к мурзе Бабасану, захватив по пути Карачу.

* * *

Для верховой езды день выдался удачным. Начало сентября, солнечное и теплое, вселяло бодрость в наездников. В приподнятом настроении, словно ничего серьезного не произошло, Кучум и его воеводы, сопровождаемые двумя сотнями уланов, приступили к намеченному объезду.

Оружейные мастерские в Алемасово располагались в два ряда, образовывая узкий крытый проход, из которого в каждую лачугу имелись входные двери. С противоположных сторон тоже были двери для выхода на площадки, где в одноразовых глиняных тиглях, выплавляли железо из болотной руды. За задымленной полосой плавки следовал вал из глиняных черепков, рядом с которым возвышались горки оленьих рогов, используемых косторезами для изготовления эфесов сабель и рукояток ножей.

Наружу из прокопченных лачуг вырывался оглушительный грохот, а сквозь отверстия в крышах вздымались к небу черные клубы дыма. Там выковывались клинки, мечи, секиры и кривые ножи — излюбленное оружие татар.

Мухаммед-кули криком вызвал из крайней мастерской оружейника и седельщика. Те, уже не раз испробовавшие плеть тайджи, не заставили долго ждать себя. Они мигом выскочили наружу и рухнули на колени, протягивая грозному воеводе готовую саблю и седло. Тайджи примерил саблю к руке и передал ее хану.

Кучум приблизил клинок к глазам, поймав сверкающий луч булата, и взмахнул рукой, рассекая саблей воздух.

— Хорош клинок! Пусть все такие делают оружейники. Не будем сегодня их вводить в страх, — сказал он и развернул коня.

Покинув Алемасово, конница направилась к урочищу мурзы Бабасана. Путь был не близкий, 75 верст, но туда вела набитая копытами тропа по высокому левому берегу Тобола, сквозь вековые, дремучие леса.

Сначала миновали Чувашский мыс, на холмах которого стояли два укрепленных городка, Бицек-Тура и Сузгун-городок, построенные специально для жен хана. Там же, на горе, был и городок, служивший летней резиденцией Кучума и местом проживания Мухаммеда-кули.

Окинув взглядом холмы, Кучум сквозь зубы тихо произнес:

— Гадюка!

Эти слова были обращены к красавице жене Сузге, казахской царевне, язвительно насмехающейся над его старческой немощью. Кучум не раз впадал в ярость, но обуздывал чувства, помня о судьбе своего старшего брата Ахмета-Гирея, убитого тестем, ханом Шигаем, чтобы вернуть сибирский престол ему, Кучуму. Да — он заслужил это. Свергнутый братом, он явился к Шигаю, возглавил войско, разбил Хакк-Назара, освободив для Шигая казахский престол. Теперь они были квиты, и портить отношение с ним нельзя, опасно.

Выругавшись, Кучум пришпорил коня, ускоряя бег.

Двадцать пять верст до городка Карачи проскакали без остановок. Сухонький, низкорослый ханский визирь предложил устроить застолье, но Кучум отказался. Он только взял с подноса гусиную лапку, быстро обглодал ее и тут же вскочил в седло. Карача кликнул своих уланов и поскакал вдогонку за ханом. В полдень вся кавалькада достигла устья речки Бабасана.

Видимо, дозорный вовремя предупредил мурзу о приближении ханской конницы, так как не успели всадники спешиться, как из кустов выскочил Бабасан и рухнул лицом, лоснящимся жиром, в пыль у ног Кучума.

— Вставай и веди нас к лодкам, — сказал Кучум, поморщившись, словно перед ним был жирный червяк.

Мурза вскочил на ноги и, раздвинув кусты, показал рукой путь следования. Мухаммед велел всадникам расположиться на елани, пропустил на тайную тропу Карачу, Алея и Кучума и замкнул ряд. Минут через десять вышли к протоке, где в заводи стояло несколько небольших суденышек, добротных, с носами, украшенными головами зверей, вырезанными из дерева. Две лодки, на случай ненастья, имели тенты, натянутые на дуги. Выбор пал на два дощаника с открытым верхом. Бабасан сел за весла, а с ним уселись Алей и Карача. Другой дощаник заняли Кучум и Мухаммед, который с явным удовольствием так приложился к веслам, что лодка стремительно рванула с места, как хищная щука к добыче. Кучум, любуясь своим гребцом, сказал:

— Умерь силу, племянничек. А то весла сломаешь.

Вскоре протока расширилась и раздвоилась на два русла, между которыми возник узкий, вытянутый холмистый остров с берегами, будто обрамленными золотыми россыпями, сверкающими на солнце до рези в глазах. Кучум вздохнул и сказал:

— Всякий раз, когда я вижу Алтын Кыр, меня посещает одна и та же мысль — хорошо бы упокоиться здесь после смерти.

Хан наклонился, желая услышать ответ Мухаммеда, но тот промолчал и сильным рынком направил лодку в правое русло протоки.

Не доплыв до средины острова, путники причалили к возвышенной части берега и углубились в лес. Словно из-под земли возникали перед ними стражники, склоняясь и поклоне настолько, насколько позволяли им железные доспехи. Наконец, подошли к подножию самого высокого холма, сбоку которого в углублении была кованая дверь. Карача подошел к ней и подал сигнал условным постукиванием. Загремел засов — и дверь распахнулась.

В лица пришедших пахнуло прогорклым маслом, смолой и еще чем-то. Немного переждав, Карача шагнул в подземное помещение. Остальные последовали за ним, оглядываясь по сторонам. Люди, которые были здесь, тут же припали на колени. Кучум дал знак рукой, повелевающий всем запять свои рабочие места. Ювелиры, косторезы и алхимики вернулись к столам, на которых стояли ларцы с драгоценными каменьями, лежали золотые и серебряные пластины и нити, моржовые клыки, турьи рога и разные сосуды. Плавильщики и варщики состава для травления металла подошли к печам, а кузнец к горну и наковальне. Огромная прямоугольная труба, выложенная из крупных кирпичей, прорезала свод из бревен, опирающийся на столбы из толстых стволов кедра. И хотя была вытяжка, выводящая испарения и чад за пределы толщи земли над сводом, все же в мастерской стоял смрад, было трудно дышать. Поэтому посетители, не задерживаясь, устремились на свежий воздух, захватив готовые изделия.

Рассматривая клинки с превосходными орнаментами, золотыми и серебряными рисунками, с эфесами из турьих рогов, украшенных драгоценными камнями, Кучум с негодованием спросил Карачу:

— Почему я не увидел зелье? Ведь ты обещал, что к осени алхимики начнут его делать. И почему я не увидел хотя бы одной пищали, изготовленной оружейниками? Я приехал сюда не ради сабель и запястий для жен, а ради огневого оружия. Где оно?! Или мне пора насадить на кол твою голову?

Карача побледнел, от волнения из его рук выпал ларец с украшениями для жен хана, и они рассыпались по земле. Он стал судорожно их собирать и оправдываться:

— Это оказалось очень сложным для нас делом. Для зелья нужна селитра, а ее пока нет, так как с Камня не вернулись рудознатцы. Оружейники, присланные к нам из Бухары, не умеют изготавливать стволы для пищалей. У них нет такого опыта. Я уже не знаю, как быть, где взять нужных мастеров. Такие спецы есть только на Руси и у османцев.

— У купцов Строгановых есть, — заметил Мухаммед-кули. — Быть может, Алею удастся захватить в плен нужных людей?

— Вот-вот! — обрадовался Карача, хватаясь за спасительное предложение тайджи.

На обратном пути в Искер Кучум молчал и был мрачен, уже не надеясь, что успеет подготовиться к большой войне с русскими, так как считал, что с пришествием кучки казаков вполне может справиться и без огневого оружия.

Глава 6

Дорога испытаний

7089 год от сотворения мира.

9 мая — 8 июля 1581 г.

Бурное весеннее половодье, ускоряя бег реки, помогало работе гребцов. Восемь десятков стругов, следующих один за другим и повторяющих изогнутость берегов, гигантской змеею скользили по стремительной водной поверхности. Но Тура еще не выплеснулась из узкого русла, ее притоки еще не потекли вспять, и оттого было слышно, как ворчит близкий лес, как горланит весенний ветер в его вершинах.

За устьем реки Пышмы, одна за другой следовали крутые петли, где воды сталкивались с обрывистыми ярами левой береговой стороны, а справа — густые сосновые леса сплошной стеной подходили к широким и долгим песчаным отмелям. Но по мере приближения к Тоболу повышался и правый берег, а ширина реки местами сужалась до тридцати саженей.

На шестой день пути, в нескольких верстах от устья, где Туру сжали высокие холмы, казаки увидели большое количество шатров.

— Вот и приехали, — сказал Ермак Брязге и Савве. — Украдом да под плетешками тут не проскочить. Мы внизу, а татары вверху. Хорошо придумано, чтобы забросать нас стрелами.

— Верно — без боя не обойтись. И где они столько коней берут? Вижу, что собрали не меньше тысячи.

— Это хорошо, — заметил Брязга, — будем в котлах конину варить.

— Тебе, сынок, только бы обжираться.

— А чего мне еще хотеть? С девками тискаться ты запретил — о них я и не думаю. Зато утешно мечтать о хорошей еде. Крики желудка — всегда толкают меня на подвиги.

— Ладно, хватит балаболить. Высаживаемся на берег.

Струги, не доходя до кручи, развернулись вправо и уткнулись носами в песчаную отмель. Атаманы подошли к Ермаку.

Яков Михайлов сразу высказал сожаление:

— Эх, нет нашей конницы! Тяжко будет пеше воевать с всадниками.

— Будет у тебя конница, — заверил Ермак.

— Это откуда? Своруем, что ли?

— Много не своруешь. Да и стража у них, наверное, крепкая. Нужно их выманить из засады на открытое место. Сделаем так — начнем пока на кострах каши варить. Пусть татары думают, что мы в унынии. А как настанет ночь, подойдем к ним поближе и вроемся в землю. Да еще у самого леса засады устроим. Потом, на заре, двинемся на них открыто одним полком, стреляя из пищалей. Когда же всадники сорвутся с места, мы побежим вспять, будто испугались, и заведем их в ловушку. Только стрелять на этот раз надо с умом, жалея лошадей. Тогда у тебя, Яков, и конница появится. Тогда и сечу начнем — и на конях, и пеше. Промашка у татар та, что на два берега разделились. Побьем одних, а другими после займемся.

Противник, видимо, знал о приближении стругов, так как сотни лучников уже залегли на позиции, удобной для стрельбы. Когда суда свернули к берегу, татары огласили воздух торжествующими криками, а абыз, простирая руки к небесам, громко завыл, призывая Аллаха покарать неверных. Но ликование было недолгим. Наступила тишина, которую нарушали только отдельные выкрики:

— Урусы, тут ваша могила!

— Свинопасы, убирайтесь к своим свиньям!

— Целуйте сапог нашему господину!

Карчига не выдержал и гаркнул, почти без хрипоты:

— Сначала меня в зад поцелуйте! А ваш абыз — нашим свиньям уши обгрыз!

В это время по левому берегу, за спинами лучников, проскакал всадник в княжеском одеянии, после чего выкрики прекратились. Но сотни настороженных глаз продолжали наблюдать за тем, как казаки разжигают костры рядом со стругами, как они беззаботно принимаются за еду, словно находятся на отдыхе, а не перед лицом врага.

Однако повольники, изображая равнодушие к возникшему на их пути препятствию, готовы были в один миг оказаться за веслами и открыть стрельбу, если противник решится на вылазку. Впрочем, татарские князья не собирались предпринимать каких-либо действий, надеясь, что русские уйдут, не вступая в бой.

— А басурманы не глупы. Крепко засели в обороне, — сказал Ермак атаманам, разглядывая особенности места предстоящего сражения.

Иван Гроза, скорчив лицо недовольной гримасой, сказал:

— В том-то и дело, что засели они крепко да на кручах, да с двух сторон. Какой будет толк, если мы побьем их только наполовину? Драться надо одновременно на обоих берегах. Я могу ночью высадиться на левый берег, где их коннице негде развернуться, и ударить в спину лучникам. А вы здесь постараетесь.

— Пожалуй, я соглашусь, — сказал Ермак. — Так нам будет легче проскочить опасное место и выйти на разливы. Бери, Гроза Иванович, две сотни, уйди на стругах вверх до первого укрытия от глаз, выйди на берег и действуй по нашему сигналу.

Удовлетворенный тем, что его предложение принято, Гроза тут же направился к своим казакам, чтобы известить их о предстоящих действиях с наступлением темноты.

Матвей Мещеряк, зная о том, что Ермак всегда требует исполнения первоначального решения и не идет на уступки, сказал:

— Удивил ты меня, друже. Отчего так легко согласился на разделение наших сил?

— Иногда можно уступить в малом, чтобы потом, в более трудной баталии, уже не идти ни на какие уговоры. Пусть, пока это возможно, Гроза Иванович получит удовольствие. У меня, конечно, была задумка, захватить кручу с этой стороны и отсюда ударить из пищалей и луков по левому берегу и под таким прикрытием провести струги. Чтобы сохранить казаков, нам нужно вообще избегать попутных стычек и прорываться вперед, где, как я полагаю, нас ожидает основное сражение. А тут, я думаю, собрались окрестные князьки. Раз они нам мешают — мы их побьем. Давай, Матвей, поговорим с нашим пленником. Быть может, он скажет — кто преградил путь?

Советник хана Концелий, окованный цепями, сидел под пологом в струге и ел полбу из таганка большой деревянной ложкой. С него давно уже слетела первоначальная спесь и он охотно отвечал на любые вопросы. Он сказал:

— Я хорошо знаю тех мурз, которые не хотят пустить вас в Тобол. Это Маитмаса, Каскара и Варвара. Их улусы находятся недалеко от устья Туры.

У каждого по сотне искусных конных воинов, а остальные — черный люд, не умеющий воевать. Вы их легко побьете. Но уланы будут биться яростно, до смертного часа. Без конницы вам трудно будет их одолеть. Многие из ваших людей найдут здесь могилы. Мой совет — возвращайтесь на Русь.

— Быть может, мы так и поступим, но позже, — сказал Ермак. — А теперь я хотел бы услышать твое мнение — почему Кучум не прислал сюда своих воинов?

Концелий в беседах с Ермаком ни разу не обмолвился о том, что до поздней осени Кучума с пятью сотнею отборной конницы не было в Искере, что он ездил в Кумыш за хлебом. И на этот раз он отделался отговоркой:

— Наверное, потому, что ему помешала зима призвать со всей Сибири людей. Видимо, это он делает сейчас. Если вдруг вы пробьетесь к устью Тавды, то дальше уже встретите укрепленные городки, которые вам не взять. А еще вас встретит и непобедимая конница Мухаммеда-кули, которая растопчет казаков копытами коней. Лучше возвращайтесь на Русь.

После этого разговора Ермак ушел на головной струг, чтобы наедине поразмышлять.

«Если поверить советнику хана, — думал он, — то путь до Тавды — это дорога испытаний. Не охватит ли казаков сомнение в успехе войны? Не овладеет ли ими желание, пограбив, развернуться вспять? Против решения круга и он, их предводитель, бессилен. Какие нужно будет найти слова, чтобы убедить товарищество о необходимости жертвовать своим животом для завоевания царства во благо казачьей вольницы? Однако в таком случае необходимые слова сами придут…»

Успокоив себя последними мыслями, Ермак вышел к костру, где Савва уже успел приготовить на ужин полбу и поджаренные куски конины. Тут же, словно из-под земли, появился Брязга.

— Караулы я расставил, — доложил он. — Позволь мне, батько, наловить завтра коней вместе с Яковом.

— Лови, — согласился Ермак.

— О! Вот брательники обрадуются! Знаешь, о чем я подумал?

— О чем же?

— В унынии будет Гроза Иванович. Промашку он сделал. У нас уздечки в руках, а у него весла. Заскучает он в досаде.

— А ты не злорадствуй! Позови Черкаса, Якова и Матвея. Здесь полбы на всех хватит.

Когда атаманы пришли, Ермак сказал:

— Садитесь, ешьте и слушайте, что я надумал. В землю вроемся в два ряда, второй — через тридцать сажень. В первом засядет Яков, а за ним я с сотней. Матвей и Богдан засядут по бокам в земле и заслон по лесу устроят. В атаку пойдет Черкас со своей литвой, прикрываясь плетешками. Как только конница на него пойдет, он побежит назад, перепрыгнет первый ряд и разбежится по сторонам. Тогда Яков и Матвей встретят татар огненным боем. Второй ряд встретит тех, кто прорвется за первый. Тут в самый раз и коней без седоков ловить, а все остальные скопом вступают в бой. В это время Гроза Иванович расчищает другой берег от лучников. Те, кто у нас уже на конях, будут преследовать врага по суше, а другие прорываются вперед на стругах. Принимаете такой план?

— Лучше и не придумать, — сказал Мещеряк. — Уже никто не сможет нас остановить, когда пойдем и по воде и по берегу. По пути еще копей добудем.

Как только ночные сумерки легли на землю, сотни казаков с лопатами поползли в сторону вражеского стана, стараясь не выдать себя какими-либо звуками. Удача сопутствовала им. К утру от небольшого заморозка над Турою поползли клочья тумана, окутывая низкую прибрежную полосу и скрывая затаившихся в траншеях казаков.

В эту ночь никто не спал, все пребывали в напряженном ожидании первых проблесков зари. Ермак сказал Черкасу:

— Как только появится солнце, туман начнет развеиваться. Перед этим тебе и надо выступить. Ты сможешь подойти близко к позиции татар и сделать залп из пищалей по лучникам. Но не допусти, чтобы тебя накрыла конница. Сразу убегай.

— Не тревожься, Ермак Тимофеевич. Все будет по уму.

Однако, как выяснилось, татары тоже не дремали. Стоило только полку Черкаса приблизиться к ним на полсотни саженей, как ливень стрел обрушился на атакующих. Сделав залп из двух сотен пищалей, перебросив плетешки за спины, дружинники ударились в бегство. Торжествующие крики, лучные стрелы и цокот сотен копыт взметнулись им вслед.

Туман еще стелился над берегом. Бегущие, словно призраки, вылетали к позиции передового заслона и разбегались влево и вправо, ныряя в подготовленные укрытия. Черкас заскочил к Мещеряку и сказал:

— Бейте по коням! Орда велика! Иначе ее не остановить.

Мещеряк высунулся из траншеи и крикнул:

— Гей, брательники! Бей по коням!

Но хорошие стрелки жалели коней и сбивали наземь всадников меткими выстрелами. Получилось так, как бывало уже не раз в битвах на Диком поле — убитые и раненые лошади создали полосу препятствия другим наездникам. Кони спотыкались, падали, подминали под себя уланов, а те, которые не пострадали, устроили сплошную сутолоку. Некоторые все же прорвались сквозь первый заслон, но были сражены выстрелами из второго. В результате татары развернулись и поскакали прочь.

Наступил момент для казаков Брязги и Михайлова по вылову лошадей.

В это время раздался залп на другом берегу. Там Гроза Иванович вступил в бой. Пора было идти на слом врага, и Ермак повел людей в атаку. А впереди, как по волшебству, уже росла числом лихая казачья конница, которая бросилась преследовать беглецов.

Ермаку также удалось подхватить свободную лошадь, и он присоединился к погоне. В это время туман внезапно рассеялся, и открылась удивительная картина: вражеская конница кружила на месте, как в водовороте. Шестеро наездников в сверкающих под солнцем кольчугах криками и ударами плетей понуждали воинов к сражению. В эту толчею с налета и врезались казаки. Завязалась жестокая схватка.

Длинный меч Ермака в одно мгновение проделал прореху во вражеском водовороте, в которую тут же хлынули казаки, ведомые Брязгой. Богдан вертелся как юла, рассыпая удары кривой турецкой саблей. А справа и слева заработали тяжелые палицы богатырей дружины, Гаврилы Ильина и Гаврилы Иванова. С правого фланга теснили уланов атаманы Мещеряк и Михайлов, намереваясь отрезать им путь к лесу.

Тут подоспели пешие казаки и одиночными выстрелами из пищалей стали сбивать с коней татар. Одна из пуль досталась ратнику в сверкающей кольчуге, что вселило в уланов панику и понудило оставить поле битвы. Им удалось прорваться сквозь заслон и скрыться в лесу.

Не мешкая, казачья конная и пешая рати двинулись к правобережной круче. Однако там уже никого не было. Лучников словно ветром сдуло.

К Ермаку верхом на жеребце подскакал сотник Алексей Галкин и сказал:

— Гроза Иванович управился на левом берегу, и теперь можно провести струги между высокими ярами.

— Хорошо. Но сначала подберем раненых и похороним убитых. Теперь никто нам не помешает. Разжигай костры и вари конину. Люди не спали всю ночь, и теперь им нужно поесть и отдохнуть.

Труба пропела отбой. Вдоль берега стали вспыхивать костры. Атаманы и сотники поставили людей на сбор оружия, а сами занялись подсчетом потерь противника. Оказалось, что татары лишились трети войска, и на Тобол ушло приблизительно семьсот всадников. Это предвещало еще не одну стычку с местными мурзами, которые наверняка будут защищать свои владения.

Остаток дня и ночь прошли спокойно. Утром струги вошли в Тобол. По берегу их сопровождала конница Михайлова, состоящая почти из сотни выловленных лошадей.

Против устья на высоком берегу появился городок Тархан-Кале, о котором Ермак уже имел сведения от даруги Кутугая и Концелия. Ворота в городок были распахнуты настежь, хотя с двух сторон стояло десятка три воинов. Они, как застывшие изваяния, даже не пошевелились, когда Ермак с небольшим отрядом Брязги прошел мимо. За воротами его уже встречал хозяин слащавой улыбкой на разжиревшей физиономии. Раскланиваясь, он сказал:

— Я знал, что ты скоро появишься, батыр, и подготовился к встрече. Я угощу тебя восточными винами и фруктами и порадую танцами и песнями наложниц. Приглашаю тебя в мой шатер.

Ермак рассмеялся и сказал:

— Твои вина и фрукты я попробую во время беседы, а от наложниц меня избавь.

— О, ты хорошо говоришь на нашем языке! — воскликнул Тархан. — Приятно принимать такого гостя!

Первое, о чем поинтересовался Ермак — это о причине неучастия хозяина в военных действиях. Не грозит ли ему наказание от грозного хана?

Тархан развел руки, втянул короткую толстую шею в плечи и сказал:

— Я человек вольный, неподвластный хану, так как посажен здесь эмиром Бухарского царства собирать пошлины. Кучуму я, как рыбья кость в горле. Не любим мы друг друга. Конечно, когда он воюет, я обязан посылать своих воинов, но на этот раз не захотел.

— Почему ты так решил? — спросил Ермак.

Татарин хихикнул, скривив рот, и ответил:

— А я был уверен, что ты побьешь мурз. Зачем же мне терять своих людей? Я знаю, что ты спалил опасный городок Епанчи, убил Чингыза в Чинги-Туре, разбил войско советника хана, которого послал против тебя Мухаммед-кули, так как Кучум был в отъезде. Зачем же мне подвергать себя смертоубийству? Я человек вольный…

— Погоди! — перебил его Ермак. — В каком отъезде был хан? Как долго его не было в Искере?

— А с прошлой весны и до осени. Он взял свою конницу, пять сотен уланов, и ходил на Кумыш за ячменем.

— Значит, хан не знал, что я появился на Туре?

— Конечно, не знал. Епанча не застал его в Искере.

Досада охватила Ермака. Упущена была возможность стремительного броска к сердцу Сибирского царства, когда там отсутствовала основная сила противника. Старый лис Концелий утаил этот важный факт. Не обмолвился об этом и даруга Кутугай. Видимо, следовало не лаской выведывать обстановку в царстве, а сделать дознание с пристрастием. Укоряя себя, Ермак спросил:

— Если Кучум увел с собой конницу, где советник хана взял тысячу уланов?

— Мухаммед-кули смог дать Концелию только сотню, а остальное количество наездников он набрал по Тоболу от тех самых мурз, которые ныне преградили тебе дорогу по Туре. Теперь же Маитмаса, Каскара, Варвара и другие князья, как мне известно от них самих, побывавших здесь, будут защищать свои земли. Тяжелая тебе предстоит дорога, батыр.

Закончив свою речь, Тархан испытующе взглянул на собеседника. Однако в глазах атамана он не обнаружил тревоги. Ермак сказал:

— Если бы они сдались, я бы пощадил их самих и городки. Пошли к ним своего человека с этими словами.

— Я отправлю вестника, но уверен, что они не примут твое предложение.

— Тогда я их побью! — жестко сказал Ермак и спросил: — Известно ли тебе сколь великое войско может выставить хан против меня? Некоторые говорят, что он соберет тьму.

Тархан засмеялся, широко раскрыв рот.

— Обманывали они тебя, пугали. Тысяча всадников есть у него самого, тысяча наберется с Тобола. С Туры уже никто к нему не придет, а остальные все пешие. Они приплывут на лодках. Я знаю, что у Чингулы-мурзы всего сорок воинов, у Чин-мурзы тридцать восемь, у аялынских князьков и есаулов полторы сотни человек. У остяков и вогулов также немного людей. У остяцкого князя Самара с Коды двести воинов, у князей Обдорских и Кондинских по столько же, с верхней Оби, Васюгана и Иртыша наберется не более трех или пяти сотен. Так что выставить против тебя он может три или в лучшем случае четыре тысячи человек, если все успеют к нему сбежаться.

Чтобы добраться до Искера с дальних мест, требуется до восьми недель. Скажи, батыр, а что будет со мной после того, как ты побьешь Кучума?

Теперь рассмеялся Ермак.

— Будешь брать налоги и пошлины для русского царя, — ответил он и добавил: — А пока получишь от меня сотню лошадей за ценные сведения.

Вернувшись на стан, Ермак сказал Михайлову:

— Отдай, Яков, всех коней Тархану, а сам с казаками садись в струги.

— Как же так, друже? Мы же договорились пробиваться не только по воде, но и по берегу.

— Берег отменяется! Татары перебьют вас из засад. Кроме того, нам следует поспешить, пока к хану не прибыли из дальних мест вассалы со своими воинами. Теперь главное — это налегать на весла и избегать стычек с мурзами. Необходимо сохранить казаков для сражения с основными силами Кучума.

Повелев казакам не делать никакой порухи Тархану, Ермак повел струги вниз по Тоболу.

Однако стычек избежать не удалось. Тобол был не столь широк, чтобы уклониться от стрел. С левой стороны берег представлял собою бородатые кустами яры, а правая луговая сторона щетинилась сплошным густым лозняком. По этому берегу татары неотступно следовали за караваном стругов и в узких местах реки встречали казаков стрелами.

Люди продолжали работать веслами, прикрываясь таловыми щитами, но несли потери. Так продолжалось до появления первого юрта, когда терпение Ермака иссякло. Он скомандовал идти на штурм. Струги разом, единым фронтом, устремились к берегу. Непрерывный огонь из пищалей расчистил казакам путь и они пошли на слом врага. Завязалась рукопашная схватка, в которой татары были разгромлены и бежали. В оставленном ими городке победители захватили богатую добычу — груду мехов, соболей, черных лис и бобров, изделия из золота и серебра, драгоценные камни. Кроме того, в амбарах оказались значительные запасы зерна и толокна, бочонки с аракой, винами и медом, которые расстрига Савва считал главным приобретением. Он то суетился возле этих амбаров и погребов, то бежал к берегу, чтобы проследить за укладкой в струги погромного добра. Одновременно одни казаки хоронили на кладбище погибших товарищей, другие — собирали по бранному полю оружие.

В это время Ермак допрашивал пленного татарина, который, стоя перед ним, со страхом смотрел, как русский батыр вытирает пучком травы окровавленный меч.

— Чей это улус? — спросил Ермак.

— Мурзы Маитмасы. Он увел своих уланов в соседний юрт мурзы Каскары. Это очень близко, и там на тебя снова нападут, — охотно ответил татарин.

— А куда подевались лучники?

— Они все разбежались. Никто не хочет умирать ради своего господина. Наверное, ты сам видел, как мурза гнал нас, копейщиков, кнутом. Я тоже не хочу умирать.

— Семья у тебя есть?

— Есть, есть! Трое детишек.

— Ладно, живи и иди с миром! — сказал Ермак.

Татарин, не веря в подобную милость, попятился спиной, продолжая смотреть на меч батыра, потом развернулся и стремглав понесся к лесу, выкрикивая:

— О, Аллах вар! Ты спас меня! О, Аллах сахих!

В это время Салаир, возвратившись из разведки на остроносой долбленке, подбежал к Ермаку и доложил:

— По всему берегу до соседнего юрта много лучников, засевших в тальнике, а уланы собрались против городка. Мурзы объединились, засели на этом улусе, так как далее, до улуса Варвары никого не видно.

Ермак изменил тактику боя. Он повел струги, прижимаясь к пологому берегу, направив непрерывный огонь из пищалей по таловым кустам, а возле городка, сделав несколько залпов, повергнувших наземь много лошадей и уланов, призвал казаков к атаке:

— Гей, браты! Бей, круши вражью рать!

Тут же сотня Грозы рванулась в гущу татар. Гроза бил тяжелой палицей, молча, закусив губу. В помощь ему, тоже с палицами, окованными железом, подоспели Ильин и Иванов, рассыпая могучие удары направо и налево, а Аника Багор, как обычно, стаскивал уланов с коней своим багром.

Богдан Брязга успел вскочить в чужое седло и вертелся как юла, размахивая кривым ятаганом. Его пять десятков удальцов бились яростно, тесня наездников. Одного из них, в сверкающей под солнцем кольчуге, удалось сбросить с коня. Он оказался сильным крепышом, но казаки навалились на него и связали, в то время как другие окружили место борьбы, отбивая татар, бросившихся ему на выручку. Другой, похожий на него ратник, орудуя тяжелым мечом, прорвал кольцо казаков, но был сражен метким выстрелом из пищали. Третий всадник в дорогом одеянии был ранен в плечо сабельным ударом. Его подхватили уланы и умчалась в ближайшие лесные заросли.

Бон длился несколько часов, поле было усеяно трупами, десятки татар побросали оружие и сдались в плен. Ермак, объезжая на коне поле битвы, остановился у повергнутого ратника в серебристой кольчуге.

— Что за храбрый воевода сложил тут свою безрассудную голову? — спросил он у пленных татар.

— Это наш мурза Варвара, — ответил один из них.

— А кому раненому удалось спастись?

— То был Каскара, хозяин этого улуса.

Зная всех мурз уже наперечет, атаман сделал вывод, что в его руки попал мурза Маитмаса. Подскакав к нему, охраняемому казаками, Ермак спросил:

— Зачем вы устроили эту войну? Почему не пожелали мира?

— Кучум-хан велел нам не пускать тебя в Тобол.

— А я слышал, что все татары из рода Тайбуги не любят хана, называя его пришельцем.

— А разве ты не такой же пришелец, как Кучум?

— Не такой! Я не разорял на Туре аилы мирных жителей, а только обложил их легкой данью в казну русского царя. Если бы ты, Каскара и Варвара встретили нас миром, то и продолжали бы жить в угоду себе. Вас никто не заставлял бы воевать, как это делает Кучум.

Маитмаса с удивлением слушал Ермака, не зная, верить ли ему С горечью он произнес:

— Теперь поздно думать и говорить об этом.

— Да, поздно, — подтвердил Ермак. — Посмотри, сколько полегло людей по вашей вине. А они могли бы жить и растить детей.

Приказав казакам увести Маитмасу и заковать его в цепи, Ермак сказал Мещеряку и Савве:

— Поторопите людей погрузить в струги всю погромную рухлядь из городка. Дома не поджигайте. Пусть все сбежавшие татары и семьи смогут в них вернуться.

— А как поступим с пленными? Быть может, утопим в реке? — спросил Гроза.

— Погодим чинить расправу. Я поговорю с ними, — сказал Ермак.

Пленных было около пяти десятков. Окруженные казаками, они стояли под прицелом и ожидали своей участи. Подскакав к ним, Ермак сказал:

— Для вас война закончилась! Вот думаю — казнить мне вас или помиловать?

Вперед выступил широкогрудый татарин, под стать атаману Грозе, и смиренно произнес:

— Казни меня, а людей моих пожалей. Они теперь не выступят против тебя с оружием. Клянусь перед лицом Аллаха!

— А сам ты кто такой?

— Я есаул Салах, посланный против тебя Кучумом-царем, — смело ответил пленник.

— Хорошо, — сказал Ермак, — людей твоих я отпущу по домам, а тебя посажу на цепь.

Как только струги отошли от берега, за тальниками вновь объявились всадники. Они скакали на безопасном расстоянии, пуская одиночные стрелы, которые, не долетая до цели, падали в воду. Когда же через три версты появился следующий городок и суда устремились к нему, всадники умчались вверх, вдоль Тобола.

Не встретив сопротивления, казаки заняли юрт погибшего мурзы Варвары и занялись перетаскиванием погромной рухляди на струги. Добычи уже накопилось так много, что осадки судов и неудобства для гребли из-за тесноты вынудили Ермака принять необычное решение. Он подозвал к себе Мещеряка и Брязгу и сказал:

— Жадность может сгубить нас. Нужно разгрузить струги и где-то на время спрятать сокровища.

— Верно, батько, помеха они нам, — сразу согласился Богдан. — Я возьму Окула, Карчигу и еще несколько брательников, умеющих хранить тайну, и на высоком берегу закопаю в землю добычу.

— Как ты это сделаешь?

— Сначала я подготовлю хранилище, а ночью перевезем всю рухлядь.

— Перевозку я могу взять на себя, — сказал Мещеряк.

— Хорошо, братцы. Действуйте, как сказано, — согласился Ермак. — А вот и наш разведчик вернулся!

* * *

Из устья речки Варвара, впадающей в Тобол с правой стороны, выплыл струг с двадцатью гребцами и направился к левому обрывистому берегу. Причалив у яра в месте промоины от весеннего паводка и дождевых вод, казаки во главе с Богданом Брязгой и монахом Саввой поднялись по откосу лощины на гряду, поросшую хвойным лесом.

— Версты за три до засады есаула, выйдем на берег, чтобы ударить врага в спину. На стругах оставим самую малость гребцов, направляющих ход судов по течению. Казаки должны надежно укрыть себя от стрел плетешками. А на виду посадим и поставим чучела в казацкой одежде. Отвлекая так внимание татар, мы незаметно подойдем к ним с тыла.

Впервые атаман Гроза выразил восторг по поводу принятого решения.

— Эх, и устроим побоище! — воскликнул он.

— Но прежде, Гроза Иванович, руби со своими казаками тальник и делай из него чучела, — сказал Ермак, усмехнувшись.

Задумка атамана пришлась всем по душе. Казаки с рвением принялись за дело. Они умилялись, глядя на выставленные фигуры, и делились своими впечатлениями.

— Глянь-ко, братцы, на этого! Ну вылитый Гришка Ясырь!

— А я Ильина соорудил!

— Так ты к его рукам оглоблю прикрепи!

— А у меня фигура смахивает на Богдашку Брязгу.

— Ты ему скажи об этом, чтобы оплеуху схлопотать!

— Хорошую обманку придумал Ермак Тимофеевич! Хотел бы я посмотреть на рожи басурман, когда увидят, что казаки, утыканные стрелами, стоят и не падают. Ха-ха-ха!

Ермак осмотрел все струги и остался доволен. Как только вернулись казаки с противоположного берега, он отдал приказ о продолжении похода.

Наступило прохладное сырое утро 8 июня. Казаки, не снимая кушаков, уселись в струги и в установленном порядке выстраивали их в одну линию вслед за головным судном. Ермак не спешил. Медленно вдоль правого берега безмолвно скользили по водной поверхности струги. Песни и громкая речь были запрещены. Желая дать отдых людям после многочисленных боев и набраться сил перед предстоящим сражением, Ермак часто устраивал в удобных прибрежных местах или на островах привалы, разрешив разжигать костры и готовить горячую пищу.

Треть пути до опасного городка казаки проплыли без осложнений и таким образом подошли к яру, радующему глаз белизной и кажущейся безмятежностью березового леса. Но именно там, о чем известил Салаир, засели лучники. Они не заставили долго ждать и начали обстрел, не прекращая его на протяжении нескольких верст. Однако березовый яр струги миновали удачно. Стрелы татар, не долетая, падали в воду. Впереди, как всегда, опережая на версту, шла ертаульная лодка. Когда до Караульного Яра оставалось три версты, Ермак выбрал удобную лагуну, чтобы спрятать струги, и устроил привал. Теперь он строжайше запретил разжигать костры, вести громкие беседы и вообще издавать какие-либо звуки. Салаир посоветовал Ермаку:

— Пока нас не обнаружили дозорные есаула, нужно разведать подходы к месту сражения.

— Верно. Я уже принял такое решение, — сказал Ермак и обратился к подошедшему Мещеряку: — Выдели, Матвей, Салаиру десяток проворных ребят для разведки. Они должны найти такой путь к засаде Алышая, который скроет от татар скопище наших полков.

Разведчики вернулись только в конце следующего дня. Из их рассказа следовало, что при переходе нужно держаться подальше от берега, так как там, в полосе кустарников, сидят дозорные, которые выдали себя разжиганием костров. Видимо, их интересует только обзор реки. Однако не мешает проявить осторожность.

В это время солнце скатилось за линию горизонта, но сумерки не сгущались. Уже наступила пора белых ночей. Несколько сотен казаков бесшумно покинули стан. Вести дальше суда было поручено Мещеряку. Ермак сказал ему:

— Пережди до зари, Матвей, а затем плыви в ловушку. Если татары действительно натянули цепь, то ударь по ней скопом стругов — авось порвешь. А когда полетят стрелы, дай знать выстрелами из пищалей. Тут-то и мы объявимся.

— Добре! Думаю, что обойдемся без потерь. Доброго нам пути!

Проделав за ночь переход по большой дуге, казаки заняли позицию в сотне саженей от вражеской линии засады, скрываясь за деревьями и кустарником.

Мещеряк при подходе к опасному месту выстроил струги в ряды, чтобы, как говорил Ермак, с ходу ударить по цепи. Когда флотилия оказалась между холмов, град стрел тут же обрушился с правобережной вершины. Чучела, словно ежи, мгновенно ощетинились иглами, но продолжали невозмутимо и гордо стоять в красочных казачьих одеяниях.

Несколько десятков выстрелов из пищалей ответили лучникам, которые, выскочив из укрытий на край обрыва, огласили окрестность победными криками. И тут им в спину громыхнул залп, и налетела, размахивая саблями, казачья рать. Татары, сраженные выстрелами, попадали в воду, а остальные заметались в панике. Многие тут же стали сами спрыгивать с холма и скатываться в реку, а иные сбились в кучки, пытаясь пробиться сквозь ряды казаков. Те, кому это удалось, пустились наутек.

Побоище длилось недолго. Вершину холма усеяли поверженные тела, а оставшиеся в живых, около сотни человек, сдались в плен. В свою очередь Мещеряк, прорвав стругами цепь, занялся вылавливанием барахтающихся в воде татар.

Всех пленных привели к городку и усадили на землю. К ним подошел Ермак и долго, молча, всматривался в их лица. Его внимание привлек коренастый, широкоплечий татарин со связанными руками, облаченный в дорогую кольчугу.

— Этого я приволок, — пояснил Гаврила Иванов, — злющий зверюга, кусается. Пришлось связать. Видать, начальник, а потому не стал его убивать, оставил в живых для твоего дознания.

— Правильно поступил, — одобрил Ермак. — Помоги ему встать на ноги и подведи ко мне.

По-бычьи уперев подбородок в грудь, татарин мутным взглядом встретился с глазами Ермака, который с иронией произнес:

— Не назовешь ли своего имени, воевода?

В ответ послышался только скрип зубов.

— Угу, не хочешь открыться. Обхитрил я тебя, есаул Алышай. Простит ли тебя твой хан? Думаю, что насадит он твою голову на кол, если я тебя отпущу. Лучше у меня в плену пожить. Верно?

Гавриле Иванову он сказал:

— Отведи есаула в компанию к Маитмасе и Концелию и посади на цепь.

Пленные, понуро ожидая своей участи, не рассчитывали на милосердие казаков. Поэтому полной неожиданностью для них были слова атамана:

— Вы забросали наши ладьи стрелами, желая уничтожить казаков! Вы заслужили строгого наказания! Но нет у меня желания казнить вас! Знаю, что тяжело живется под Кучумом, и не по своей воле вы стали воевать. Поклянитесь не поднимать впредь оружия на русских, не держать на них зла, и я опущу вас с миром к семьям, позволю похоронить погибших.

Один из татар простер к небу руки и воскликнул:

— О Аллах вар! Клянусь никогда не воевать против русских людей и зла на них не иметь!

— Клянемся! Клянемся! — подхватили остальные пленники.

— Вот и хорошо! А чье стадо овечек пасется на лугу?

— Алышая!

— Поделите их между собой, а три сотни заберу я. Еще мы отберем рожь и овес, а также золотую и серебряную рухлядь. А вы пока посидите под стражей. Когда мы уйдем, загрузив свои лодки, можете разойтись по своим жилищам.

По приказу Ермака казаки Якова Михайлова пошли обшаривать дома и строения городка, Иван Гроза занялся сбором оружия с ноля боя, а Брязга отправился за овечками.

В конце дня казаки устроили пир, жарили на кострах баранину, пили араку, изъятую из погребка есаула. Так завершился день 29 июня.

* * *

Уже не та была погода, что в начале июня. Наступило жаркое лето. Но так же, как не бывает худа без добра, так нет и добра без худа. Комары, гнус и оводы отравляли ощущение благотворного тепла, алчно кусали и жалили. Поэтому утром, когда струги покинули берег, когда задул ветерок, люди вздохнули с облегчением.

На третий день, 8 июля, преодолев без осложнений 27 верст, казачья флотилия вошла в устье Тавды, похожее на воронку шириною более двухсот сажень.

Между Тавдой и Тоболом произрастал дремучий лес из разлапистых слей, могучих лиственниц и вековых кедров. Ермак сразу приметил, что это место, защищенное с двух сторон реками, а с третьей — лесными дебрями, является неприступным укрытием, пригодным для размещения большого войска.

Лагерь атаманы расположили у берега Тавды, где нашлась и скрытая стоянка для стругов. В первую очередь сотники выставили по Тоболу дозорных для наблюдения за противоположным берегом и рекой. А со стороны леса Ермак лично расставил караулы.

После завершения мер безопасности в его шатре собрались атаманы, сотники и пятидесятники.

— Настало время, когда необходим отдых, — сказал Ермак. — Пусть казаки залечивают раны и набираются сил.

— Надолго ли мы тут застрянем? — спросил Гроза.

— Думаю, что одной недели будет достаточно, чтобы каждой сотне соорудить мыльню, хорошенько помыться, попариться и постирать одежду. А затем и дальше пойдем по Тоболу. До ханского куреня уже рукой подать, всего сотня верст.

— Кости попаришь — все дело поправишь, — ввернул Брязга.

— А мне послать разведку? — спросил Мещеряк.

— По Тоболу пока не надо, чтобы себя не обнаружить. А вот по Тавде пошарить не помешает.

— Пошарить я мастак. Авось не забыл, батько? — напомнил Брязга.

Ермак усмехнулся и сказал Мещеряку:

— Чем бы дитя ни тешилось — лишь бы не плакало. Утешь Богдана.

Алексей Галкин привстал, помялся и сказал:

— Разговоры всякие среди казаков идут.

— О чем судачат? — поинтересовался Ермак. — Чем-нибудь недовольны?

Еды хватает. Овечки еще есть.

— Об этом речи нет. Прослышала кое-какая братва, что по Тавде-реке можно вернуться на Русь, и сеет смуту. Более других старается Федулка Губатый. Обвиняет тебя в лихоимстве.

— Вот видишь, сверстник, — обратился Ермак к Грозе, — не тебя, а меня обвиняют казаки в рвении. Что скажешь?

— Среди моих смуты нет. Пускай Яков и Матвей со своими разберутся. Да и ты тоже, — отрезал Гроза.

— Хорошо, если так. Разберемся. А то и круг соберем. Еще дня два-три послушаем разговоры у костров — тогда и решим, как быть. А пока Матвей и Богдан проверят окрестности по Тавде верст на десять. Нет ли там засад?

Сразу после совещания от берега отчалили два струга с разведчиками. Не прошло и половины дня, как вернулся торжествующий Брязга, пригнав несколько нагруженных дощаников с десятком перепуганных гребцов во главе с мурзой.

Так же, как когда-то Ермак принял Кутугая, так и теперь он с почтением встретил мурзу. Положив ему руку на плечо, он спросил:

— Как звать-величать тебя, дорогой гость?

— Таузак я, дворцовый слуга Кучума, — охотно ответил мурза, обрадовавшись ласковому приему и родному языку. — Не татарин ли ты, батыр? Хорошо по-нашему говоришь.

— Нет, не татарин я, хотя в моей дружине и татар немало. А зовут они меня Ермаком. Однако пойдем в шатер и выпьем по чарке за знакомство.

Монах Савва, разгадав замысел атамана, тут же принес кувшины с медом и брагой и закуску, какая была под рукой — холодную баранину и хлебец, испеченный им накануне.

— Не обессудь за не царское угощение, — сказал Ермак, наполняя братины брагой. — Знал бы, что будет гость — приготовил бы достойную еду. Да и поваров у меня нет, сам каши варю. И заботы всякие одолели, спешил добраться до Тавды, чтобы на Русь по ней уйти. Есть ли такой путь?

Таузак, пытаясь разгадать — не хитрит ли русский воевода, уклончиво ответил:

— Кто-то говорит, что есть, а иные — будто и нет. Сам-то я не ходил вверх по реке, недалеко от устья рыбу ловлю для стола Кучума. Храни его, Аллах!

— А где же ладьи загрузил зерном и зверушками?

— Это с Тобола ясак собран.

— А как здоровье хана? Не занемог ли он от похода на Кумыш? Много ли хлеба да соли привез?

— Привез немало и здоровьем крепок. В гневе он от твоего прихода на Туру-реку, воинов со всех улусов призвал.

— Зря старается хан. Прошлым летом хотел я его навестить, но отказался от этой затеи, так как узнал, что в Искере его нет, что с пятью сотнями уланов ушел он на Кумыш. Так ему и передай. А ныне он сам отбил у меня охоту на дружескую встречу, забросал стрелами со всех берегов. Еле-еле сюда пробился. Попробую по Тавде вернуться на Русь. Пусть Аллах простит твоего господина! Выпьем за его здравие!

Татарин захмелел быстро и, желая устрашить русского батыра, стал восхвалять могущество повелителя Сибири.

— Кучум-хан — посланец Аллаха! Он грозен, смел и мудр! Его царство огромно. Оно простирается от Северных морей до южных степей. Он покорил здесь все племена, которые теперь возят ему дань и участвуют в войне. Этим летом он собрал несметное войско, так как не верит тебе, батыр.

Ермак в очередной раз наполнил Таузаку братину и спросил:

— Несметное — это сколько воинов?

— Больше тьмы!

— А почему ты думаешь, что он не верит мне?

— Я не думаю, а слышал, как он говорил об этом Мухаммеду-кули.

— Кто этот Маметкул?

— Главный воевода Кучума, племянник хана. Его конница непобедима. А сам он — человек могучей силы, храбрости и ума.

— Повезло твоему владыке с воеводой. А много ли у Кучума жен? Хочу одарить их заморскими шелками и золотыми запястьями с драгоценными камнями. Быть может, хан перестанет гневиться на меня и не станет зря собирать большое войско, сгоняя к себе людей с дальних мест?

Таузак вдруг вздохнул и неосторожно оговорился:

— Да, дороги дальние и трудные. Мало пока пришло вогулов и остяков.

— Чем же они заняты? Наверное, от безделья рыбу ловят для своего прокорма? Или хан им зерно дает из запасов? — спросил Ермак, пристально вглядываясь в лицо мурзы.

— Ни то, ни другое! Он заставил всех копать рвы и насыпать валы вокруг семи дворцов своих жен.

— А зря, зря понуждает их Кучум делать пустую работу. Для меня это не преграда, если бы воевать стал. Так ему и скажи. Чувствую, что в расстройстве он.

— В расстройстве, — огорченно согласился Таузак.

— Ладно, велю своим казакам освободить твои ладьи от хлеба. У хана и так его много. Взамен загрузим богатыми поминками. На том и распрощаемся. Тебе на Искер плыть, а нам на Русь.

Проводив Таузака, Ермак решил, что пора собрать круг. Когда казаки сошлись на вырубке, атаман вызвал Федулку Губатого и сказал:

— Ведомо мне, что ты обвиняешь меня в лихоимстве и подбиваешь товарищем прекратить поход и уйти на Русь. Так ли это?

— Ты, атаман, обманул казаков, обещая только пошарпать татар ради блага товарищества, а сам закопал сокровища, не поделив их между нами. Уже сгублено шесть сотен душ, а ты задумал вести на погибель и оставшихся в живых. Не тебе ли самому и твоим подручникам достанется добытое кровью богатство?

Богдан Брязга соскочил с пенька, на котором сидел, и крикнул:

— Ах ты гад, Федулка! Вызываю тебя на бой, чтобы срубить дурную башку. А ну — кто еще так думает о батько? Выходи!

Ермак поднял руку и сказал:

— Погоди, Богдан. Я не верю, что так думают многие. Товарищи! Браты! Я сберегал ваши жизни, как мог, от лучных стрел. Но ближний бой не бывает без смертей. Зову я вас идти и далее войною на хана, но не ради злата, а ради того, чтобы обрести царство. Дознался я, что Кучум в страхе от наших побед над мурзами. Он роет рвы и насыпает валы, но войско его не имеет той силы, которая может остановить нас. Остяки и вогулы, которых он согнал в Искер, не угроза. Они могут стрелы пускать, а в драке слабы. Угроза для нас — это конные уланы. Но мы не станем биться с ними в открытом поле, где у конницы преимущество, а станем или заманивать их в узкие места для рукопашного боя, или отражать атаки огневой стрельбой из-за засеки. Но, если вы боитесь…

Гробовую тишину на вырубке нарушил неугомонный Брязга.

— Не боюсь никого, ниже бога самого! — выкрикнул он.

По тысячной толпе казаков прокатился гул. Ермак дождался полной тишины и завершил речь словами:

— Нами пройден немалый путь, и до куреня хана осталось всего сто верст. Решайте, казаки, — повернуть ли теперь бесславно назад или идти вперед и победить Кучума?

Дружный хор голосов выкрикнул:

— Вперед! Вперед!

После недельного отдыха казаки покинули благодатное убежище и направились вверх по Тоболу. Впереди, как всегда опережая на версту, плыли на струге ертаульщики.

Глава 7

Битва с Маметкулом

7089 год от сотворения мира.

Июль — август 1581 г.

Погода была жаркая, но южный упругий ветерок приятно обдувал загорелые мускулистые тела гребцов. Рубахи и сетки, пропитанные дегтем для защиты от комаров и гнуса, сабли, пристегнутые к широким кожаным поясам, лежали рядом на лавках. Кроме того, возле каждого повольника поблескивало по два ствола заряженных пищалей на случай внезапной надобности, а на правых бортах стругов возвышались щиты, сплетенные из таловых прутьев еще перед битвой у Караульного Яра.

Проявляя особую осторожность в ожидании появления противника, Ермак сдерживал движение судов, зорко всматриваясь в береговые заросли, хотя в корзине, подвешенной на мачте, находился дозорный. Таким образом, в течение дня суда проходили не более трех верст, а ночлег устраивался преимущественно на островах.

Еще перед тем, как струги покинули место стоянки в устье Тавды, дворцовый даруга Таузак добрался до Искера. Кучум уже знал от мурзы Каскары о событиях на Туре и битвах в улусах на Тоболе, но о разгроме Алышая ему еще не было известно. Поэтому полной неожиданностью явилось сообщение о появлении Ермака на Тавде.

Ни богатые дары, ни обещание Ермака уйти на Русь не успокоили хана. Яростью пылали его слезящиеся глаза.

Припав к ногам повелителя, Таузак в страхе ожидал приговора за плохую весть, а Маметкул, который его привел, мрачным изваянием возвышался рядом.

— Алла! Шайтан! — воскликнул Кучум и спросил: — Чем заняты казаки? Много ли их?

— Ой, много, свет моих очей! Они стирают одежды, моются в бане и лежат на песке. А твой советник Концелия, мурза Маитмаса и есаул Алышай, сидят, окованные цепями. Русский батыр говорит, что он пришел в Сибирь с миром, хотел установить торговые отношения, а его на всем пути встречали войною, устраивали засады и забрасывали стрелами. Поэтому пришлось защищаться от нападающих и наказывать их.

— И ты поверил ему, презренный пес?! — гневно выкрикнул Кучум.

— О радость живущих на земле, как можно поверить неверному?

— А о чем спрашивал тебя Ермак?

— О здоровье твоем и твоих несравненных жен. И кубок он осушил за твое здравие.

— И это все?

— Нет. Еще интересовался — велико ли наше войско?

Лицо Кучума побагровело. Таузак поспешно сказал:

— Я ответил, что у тебя тьма воинов, всемилостивейший.

— Ладно, на этот раз я милую тебя, шакал! Сгинь с моих глаз!

Не поднимаясь с колен, Таузак поспешно попятился к выходу из шатра и скрылся за пологом.

Кучум громко вздохнул и сказал:

— Горе мне, горе. Отвернулся от меня Аллах. Не ожидал я такой плохой вести. И от Алея нет гонца. Напал ли он с пелымцами на Пермские земли? А Ермаку я не верю. Он опять обманывает. Недаром же побил Алышая. Что скажешь, тайджи?

Маметкул покривил тонкие губы и жестко произнес:

— Я потопчу рать Ермака копытами коней! Нужно немедля идти на Тавду. Если суждено быть сражению, то пусть оно произойдет вдали от нашего дома.

— Ты прав, Мухаммед. Вымани казаков на поле. Пеше они не устоят против конницы. А Ермака поймай живцом. Да пошлет тебе удачу Аллах!

Утешив себя надеждой на победу, Кучум велел рабу принести кумган с подогретой водой. Совершив омовение, желая отвлечься от мрачных мыслей, он призвал наложниц, алтаек, недавно подаренных ему зятем. Прислушиваясь к мелодичным звукам чонгура, любуясь танцем стройных, низкорослых красавиц, он вспомнил о том, что прописано в книге «Бытие», привезенной ему бухарским ахуном. В ней говорилось, что царь Иудеи Давид и мудрый Соломон каждую ночь клали себе в постель юницу, чем молодили кровь, продлевали года и силу свою не теряли. Наверное, и ему, великому владыке, следует поступать так же. А то чувствует он, как с каждым днем слабеет тело, убывает внутренняя сила. Это рассуждение напомнило о наболевшем, безответном чувстве, которое он испытывал к юной жене, красавице Сузге. Снова, как было уже не раз, он вспомнил о насмешках над его старческой немощью, о том унижении от нее, которое вынужден переносить. «Сбросить бы эту гадюку с горы в Иртыш!» — злобно прошептал он, завидуя царю Ивану, утопившему в озере одну из жен после первой брачной ночи. А ему поступить так же не велит рассудок. Нельзя нарушить одну из важнейших связей, благодаря которой он имеет две сотни конных уланов личной охраны. Невольно Кучум погрузился в воспоминания о былых беспокойных временах, наполненных неудержимым стремлением к власти. Почти тридцать лет назад он вместе с отцом Муртазой, наследным принцем сибирского хана Ибака, и своим старшим братом Ахмедом-Гиреем покинул Бухару и отправился в Барабинские степи. Там они собрали войско из кочевников и силой оружия вернули родовые земли, унаследованные от Шейбани, сына хана Батыя. В то время здесь правили ишимские татары рода Тайбуги, убившие Ибака. Муртаза, утвердившись в древнем городе Тюмени, переименованном Тайбугой в Чинги-Туру, поручил воеводство ему, Кучуму, для изгнания кровных врагов из сибирской столицы Искера, так как накануне Ахмед-Гирей отбыл к хану киргизов Шигаю для женитьбы на его дочери. Тогда-то он, вольный человек Кучум, завладел Искером, умертвив презренных потомков Махмета, братьев Едигера и Бекбулата. Эмир Бухары признал Муртазу ханом Сибири, но через год отец умер и Кучум занял его престол. Много времени и усилий понадобилось ему, чтобы покорить местных язычников татар и племена идолопоклонников. Еще труднее насаждалась магометанская вера. Тогда-то, по его просьбе, эмир прислал проповедника, которого на опасном пути сопровождал Ахмед-Гирей. Разве можно было предположить, что родной брат коварно сместит его с престола, сославшись на право старшинства. Ахмед даже пренебрег приказом эмира о немедленном возвращении в Бухару, чтобы возглавить войско в войне против казахов. Изгнанный Кучум осуществил то, что обязан был сделать брат. Да, он был молод, бесстрашен и полон сил. Он разбил Хакка-Назара, и его трон занял Шигай. Хан киргизов не остался в долгу, он вернул на престол Кучума, подослав убийцу к своему зятю, предателю Ахмеду-Гирею. А ему, Кучуму, он отдал в жены красавицу дочь Сузге. Вот почему приходится терпеть ее насмешки. С Шигаем никак нельзя ссориться.

Многие еще воспоминания и думы проносились в голове Кучума, но все они возвращали его к тревожной мысли о том, что у порога появился опасный враг.

* * *

Ранним утром пять сотен уланов, киргизов и казахов, вооруженных ятаганами, копьями и бердышами, оседлали коней и рысью двинулись вдоль Тобола. Зеленые полотнища знамен, отделяя каждую сотню, тут же игриво заколыхались на ветру. Впереди колонны на крупном белом жеребце скакал Маметкул, облаченный в колонтарь с кольчужными рукавами. А на его бритую голову была надета минорка с железной маковкой и сеткой.

Изменчивая, извилистая лента дороги сдерживала движение. Там, где она прорезала лесные заросли, разлапистые, колкие хвойные ветви хлестали людей по лицам, а топкие низины в оврагах и логах сковывали ноги лошадей. Поэтому, когда открывался луговой путь, Маметкул посылал коня в галоп, желая без привалов покрыть расстояние в восемьдесят верст, чтобы поспеть на ночлег в улус мурзы Бабасана.

Вечернее солнце уже приблизилось к горизонту, когда конница достигла намеченного места отдыха. Уланы без промедления съехали с яра на узкую песчаную береговую полосу, спешились, скинули с себя одежды и, желая избавиться от дорожной пыли и пота, погрузились вместе с конями в прохладные воды Оби. А в это время мурза встречал воеводу у порога своей юрты, припав лицом к его ногам.

— Встань и подай мне кумган с подогретой водой! — сказал Маметкул, нетерпеливо ткнув Бабасана в плечо концом сапога.

Бабасан вскочил, нырнул в юрту и тут же вынес кумган, словно ожидавший появление высокого гостя.

Но не успел Маметкул умыться, так как со стороны реки послышались ружейные выстрелы. Воевода опрокинул кумган, вскочил на коня и понесся к берегу.

То, что он увидел, вначале обрадовало его. Уланы вплавь окружили судно с казаками, одиночные выстрелы которых не имели успеха.

«Знатный подарок отправлю я Кучуму», — подумал Маметкул, имея в виду пленников. Но в этот миг из-за мыса, скрывающего обзор реки, выплыла армада стругов. Раздался оглушающий залп пищалей, за ним последовал другой, и плавающие уланы рванулись к берегу, где уже метались испуганные кони, сбивая с ног людей.

Не давая опомниться врагу, казаки, не прекращая стрелять, направили струги к песчаной отмели и, обнажив сабли, кинулись в атаку на голых наездников. Но уланы уклонились от рукопашной схватки. Они хватали оружие, копья и луки и, вцепившись в уздечки коней, спешили взобраться на яр.

Когда казаки взбежали на высокий берег, они увидели клубы пыли, вздымающиеся вдали. А солнце уже устремилось за горизонт, предвещая сумерки. Было ясно, что враг начнет воевать только утром.

Атаманы и сотники окружили Ермака, чтобы обсудить дальнейшие действия, а казаки, ожидая решения начальников, кто сидя, кто лежа на травяном покрове, расположились вдоль кромки яра.

— Быть может, не стоит вступать в бой и сберечь казачков для основной битвы у столицы хана? Не лучше ли продолжить путь, Ермак Тимофеевич? — спросил Яков Михайлов.

Раздумывая, поглаживая курчавую бородку и прищурив глаза, Ермак некоторое время смотрел в ту сторону, куда умчалась конница, и, наконец, приняв решение, сказал:

— И бой будет, и казаков сбережем! Вы все видели вражьи знамена. Судя по ним, конницу привел либо сам Кучум, либо его главный воевода. Если мы покинем это место, то уланы уйдут к Искеру, усилив тем свое войско. Нам нужно ослабить хана и потому принять здесь бой, но с умом. Или вы забыли уже, как мы отражали атаки татар и ногайцев на Диком поле, не имея потерь?

— Засека! — вскрикнул Мещеряк.

— Верно, Матвей, — подтвердил Ермак. — За ночь мы должны врыться в землю и соорудить вал со стволами и ветвями деревьев. Главное — это непрерывными залпами бить по коням, создавая дополнительную преграду к засеке. Стрелок должен иметь три пищали. Один ведет огонь, а двое для него пищали заряжают. А если некоторые уланы прорвутся и перепрыгнут засеку, то упадут с яра и сломают себе шею.

— Лихо! — воскликнул Богдан Брязга. — Зароемся у самого края!

— Решено — сделано! — сказал Ермак. — Приступайте, браты, к работе!

На заре треть казаков плотно выстроилась перед засекой, скрывая ее за спинами. Вглядываясь издалека в расположение противника, Маметкул удивился и подумал: «Что за глупцы эти русские, выстроившиеся в ряд? Я без труда потопчу их копытами коней».

Татарская конница, ощерившаяся пиками, горланящая, грозной лавиной накатилась на позиции казаков, но ряд стоящих людей внезапно исчез, а лавина свернулась под шквальным огнем непрерывных залпов. Падали сраженные кони, спотыкаясь о них, падали другие. Перед засекой образовалось бурлящее месиво из живых и мертвых, воздух оглашался ржанием и предсмертными хрипами лошадей, стонами и воплями наездников. Получив отпор, задние ряды уланов развернули коней и умчались в спасительные луговые просторы. А несколько наездников, придавленных тушами лошадей, выкарабкались на поверхность и поползли в сторону своего стана.

В этот день повторной атаки уже не было. Казаки смогли утолить голод, поджаривая на кострах конину, и отдохнуть после бессонной ночи.

Еще четыре дня Маметкул безуспешно пытался одолеть казаков. На шестой день, оставив гору трупов, он увел остаток поредевшего войска в Искер.

Глава 8

Нападения на земли Пермские

7089 год от сотворения мира.

Июнь — сентябрь 1581 г.

В доме купцов и солепромышленников Строгановых на реке Чусовой поселилась тревога. Семен Аникиевич, вышагивая туда-сюда в гостевой комнате, говорил Максиму, сидящему на диване:

— Не сегодня, так завтра следует ждать восстания вогулов. Наш лазутчик сообщил, что их мурза Бегбелий Агтаков обвиняет нас в грабеже населения непомерными поборами и призывает к войне.

— Худо, худо! — сокрушенно сказал Максим. — После ухода за Камень Ермака силы наши оскудели. Нужно срочно послать гонца на Яик и там нанять казаков.

Семен Аникиевич возразил:

— На это уже нет времени, да и попадем под царскую опалу. Если и ехать куда — так в Москву, чтобы просить царского указа о защите нас стрельцами из Чердыни. Ну и попросить заодно разрешения на наем казаков.

— Бесполезная затея — просить помощи гарнизона крепости. Воевода Пелепелицин ненавидит нас и воспротивится. Да и гарнизон в Чердыни мал. Не пожелает царь его ослаблять. Не лучше ли послать в Москву гонца с челобитной по найму казаков. Да сядь ты, дядя! От твоей ходьбы уже в глазах рябит!

Семен Аникиевич сел за стол и задумался, барабаня пальцами по столешнице. Через минуту он сказал:

— Пока пошлем людей предупредить об опасности мужиков в деревнях и в Сылвинском остроге, а также казаков Ермака, которые обзавелись семьями и живут в верховье Сылвы. Их, я думаю, сотни две наберется. Авось окажут вспоможение.

Через несколько дней после этого разговора худшие предположения оправдались. Мурза Бегбелий собрал 680 вогулов и напал на деревни по Чусовой. Запылали избы, дворы усеяли трупы, часть людей была взята в плен для продажи в рабство. Обойдя укрепленный городок-крепость, ватаги восставших устремились на Сылву. Но там 22 июля их встретили объединенные силы казаков и гарнизона острога. Загремели пищали, засверкали клинки и бердыши — вогулы не смогли противостоять яростному напору казаков. Большинство восставших было перебито, а остальные в панике ударились в бегство. Бегбелий был ранен и взят в плен. Его тут же отвезли к Строгановым, где он скончался.

Семен Аникиевич сказал Максиму:

— Я немедля отбываю в Москву с письмом к царю Ивану Васильевичу.

Позвав писаря, он по привычке засеменил из угла в угол по гостиной и стал диктовать:

«…А вогуличи живут блиско от слободок, а место лешее, а людям нашим и крестьянам из острогов выходу не дают, и пашни пахати и дров сечи не дают же. И приходят деи к нам невеликие люди украдом, лошадей, коров отганивают и людей побивают, и промысел в слободах отняли и соли варити не дают».

Максим, развалившийся на диване, поглаживая животик, изрек:

— Нужно указать на нынешнее нападение и о том, что в трудный момент ни чердынский воевода, ни наш Никитка, сидя в крепости Орел, не оказали помощи. Просим, мол, приказать им стоять с нами заодно и вогуличам в нашей вотчине не давать возможности воевать.

— Верно, Максимушка! — одобрил подсказку Семен Аникиевич и велел писарю: — Пиши, пиши, как было сказано.

На следующий день верхом на резвой лошадке, в сопровождении десяти вооруженных всадников, Семен Аникиевич отправился в Москву.

Но не прошло и месяца, как явилась новая беда — не только для Строгановых, а для всей Перми Великой. Из-за Камня, с Лозвинского перевала, хлынули войска царевича Алея, посланного Кучумом, и пелымского мурзы Аблегерима, собравшего 700 вогулов, вотяков и башкир. Алей, сжигая по пути русские поселения, дошел до Чердыни, попытался взять ее, но, получив отпор пушечным боем и огневой стрельбой из пищалей, повернул на Кай-городок и там «велию пакость учинил», затем опустошил окрестности Соли Камской. В то же время Аблегерим пожег слободы и деревни строгановских вотчин на Каме, а 1 сентября пришел на Чусовую.

Максим Строганов, обуреваемый страхом, стоял на сторожевой башне и наблюдал, как многочисленное полчище инородцев подступает к крепостным стенам городка, где на атакующих уже нацелены со стен пушки, а из бойниц стволы пищалей. Обращаясь с мольбою к Богу, Максим твердил: «Господи, спаси и сохрани! Господи, спаси и сохрани!». И, казалось, Бог услышал взывания купца. Свершилось чудо! Неожиданно два десятка стругов, неведомо откуда появившихся, уткнулись в берег, и с них ударил огневой залп, вслед за которым три сотни казаков с обнаженными саблями бросились на орду.

Для пелымцев это было полной неожиданностью. Они растерялись и, не будучи искусными в рукопашной схватке, сбивались в кучки и мешали друг другу, в то время как клинки казаков рубили их нещадно. Казалось, что подобное побоище для этих людей было как привычный глоток воздуха. В один миг землю усеяли десятки трупов. Не выдержав яростного напора, инородцы обратились в бегство.

Когда же в округе наступило затишье, крепостные ворота Чусовского городка распахнулись, и Максим Строганов вышел навстречу спасителям.

К нему подошел крепкий, плечистый казак и сказал:

— Вызволил я тебя, мужик, из заварухи. Мои ребята славно потрудились, устали и голодны. Пока неси сюда хлеб да соль и прочую еду, а о другом поговорим потом.

— Хорошо, хорошо! Враз прикажу испечь для каждого по штуке хлеба и разделать туши свиней. Но как величать тебя?

— Зови — Иванко Кольцо. А товарищей моих атаманов — Саввой Волдыря и Никитой Паном. Мы тут стан устроим и на кострах мясо будем жарить. Так что поспеши.

Строганов нырнул в ворота, чтобы выполнить свое обещание, а казаки принялись ставить шатры и готовить кострища. В то же время иные вырыли яму и стаскивали в нее трупы, чтобы оберечь себя от вони и заразы. А над ними уже кружило воронье, громко каркая.

— Везде эти птицы смерти преследуют нас, — сказал Кольцо. — А теперь скоро и царское воронье появится, чтобы поквитаться за погром его посольства. Нужно немедля уходить за Камень к Ермаку.

Никита Пан предложил:

— Сначала расспросим купца, а потом вожей — какими путями они провели казаков. Да еще — когда Ермак ушел и сколько у него было людей.

— Обязательно дознаемся и от Строганова потребуем съестные припасы не только для себя за послугу, но и для ушедших казаков.

— Не забудь, что нам запас пороха и свинца запросить надобно, да топоры и конопать, и прочее, — сказал Савва.

— И об этом позаботимся, — подтвердил Кольцо.

Вечером атаманы отправились к хоромам Строганова. Видимо, он ожидал их, поглядывая в окно, так как сразу появился на крыльце. Расставив широко руки, словно приготовившись к объятьям, он певучим голосом пригласил атаманов:

— По-жа-луй-те, дорогие гости! За столом посидим да побеседуем.

Много интересного узнали атаманы. И то, что Ермак в обереговой службе был у купцов и вогулов усмирял, и то, что снабдили его для похода за Камень всем необходимым, и то, что ушел он прошлым летом и зимовал на речке Кокуй, где построил городок. А где теперь он и чем промышляет — это неведомо.

— Если казаки ушли летом, то почему задержались на перевале? — спросил Кольцо.

— Из-за трудного пути, — ответил Максим. — Река Серебрянка узкая, бурная да с порогами. Вожи рассказывали, что Ермак запруды делал из парусов, чтобы поднять уровень воды, казаки часто выходили на берег и тащили ладьи с помощью веревок. Потому-то они и припозднились, зима уже была на носу. И вам не время теперь идти. Через месяц-другой морозы ударят. Чего рисковать? Лучше послужите мне до весны за плату хлебушком да солью, а остальное сами у инородцев бунтарей добудете.

— Нет, мужик! — отрезал Кольцо. — Не гоже нам у тебя служить, нельзя оставаться в твоей вотчине. Наверно, зол на нас царь и войско сюда пришлет.

— Чем же вы озлили государя?

— А тем, что побили три сотни ногайцев у Самары. Думали — они на Русь с воровством идут, как прочие. А оказалось, что это посольство в Москву ведет воевода Чердыни.

Максим всплеснул руками.

— Батюшки! Да никак под вашу руку Пелепелицин попал?!

— Он самый. Побежал к царю.

— Этак, ежели я возьму вас в услужение, то заслужу великую опалу!

— Заслужишь, заслужишь, — сказал с усмешкой Кольцо. — Тебе следует избавиться от нас как можно скорее, снабдив тем, что затребуем за твое спасение от бунтарей. Завтра получишь от нас список по съестным запасам и прочему. На том откланиваемся. День-то выдался нелегкий и пора отдохнуть.

Однако, прежде чем отойти ко сну, атаманы решили составить список. Для этого позвали есаулов и полкового писаря, так как обученный грамоте Иван Кольцо писал коряво, а прочие и читать не умели.

— Нам прежде всего нужны новые пищали. По две на брата, — сказал Никита Пан. — Наши уже и ржа ест, и дула у многих побиты.

— Верно! Пиши шесть сотен пищалей, — сказал Кольцо писарю. — А к сему по три фунта пороху и свинца. И знамена полковые с иконами. Всякой сотне по знамени. Еще топоры, гвозди, конопать и деготь да веревки добрые для волока стругов. А теперь, братцы, говорите о запросе съестного. Будем требовать не только для себя, но и для Ермака.

Потребность в продуктах на каждого казака записали столбцом:

муки ржаной 3 пуда,

сухарей 1 пуд,

круп и толокна 2 пуда,

соли 1 пуд,

масла 1 безмен,

половину свиной туши,

немного рыбы.

Когда закончили составлять список, Савва Волдыря схватился за голову и сказал:

— Братцы! Мы ведь в холода идем! Нужно дописать бочонков с десяток браги для согреву.

Дописали.

Утром атаманы направились к Строганову. Их встретил приказчик, взял список и скрылся в господских хоромах. Через некоторое время он вышел на крыльцо и сказал:

— Хозяин уже отблагодарил вас вчера хлебом да мясом, а даром снабдить не намерен.

Узнав об отказе, казаки большой шумной толпой двинулись к усадьбе, громко выкрикивая, чтобы услышал купец:

— Силой возьмем свое!

— Враз разорим имение!

— Запалим все огнем!

Они окружили господский двор, подступили к амбарам, где хранилось продовольствие, к оружейному складу, к пороховым погребам.

Максим, бледный от страха, в сопровождении слуг вышел на крыльцо и начал увещевать казаков:

— Христиане! Побойтесь Бога! Это грабеж! Государь не потерпит воровства!

Но его не желали слушать. Многоголосый шум угрожающей волной накатился на Максима. Раздвинув толпу, вперед вышел Кольцо и прокричал:

— Молчи, мужик! Мы на безбожных агарян идем в твою же защиту!

Кольцо взбежал по ступенькам и подступил к Максиму.

— Мужик! Не убили тя агаряне — так мы тя расстреляем в клочья!

Казаки, обнажив сабли, вплотную приблизились к дому.

— Видит Бог! — воскликнул Максим. — Уступаю перед насилием, но с условием — каждый из вас даст на себя заемную кабалу. По возвращении из похода возместите взятое с лихвою. Согласны?

— Согласны, — без колебания ответил Кольцо, подумав о том, что судьба не скоро сведет их снова. Да и сведет ли вообще?..

По указанию Максима у амбаров были поставлены столы, за которые уселись приказчики и писари, открыв заемные кабальные книги. Работа закипела. При выдаче затребованных запасов в книги записывались имена и отчества казаков и место жительства их семей.

Казаки относили и складывали на берегу рядом со стругами кули, бочонки и ящики. Глядя на непомерно выросшие горы добра, Кольцо сказал Никите Пану и Савве Волдыря:

— Не увезти нам все, что нахапали. Потопим струги. Давайте сначала сделаем набои на днища и уже после этого загрузим ладьи. А то, что не уместим, вернем купцам.

Вытащив суда на берег и перевернув их вверх днищами, казаки приступили к нелегкой, сложной работе. Срубив в лесу несколько десятков высоких сосен, плотники с помощью клиньев разделали стволы на пластины, а затем, обтесывая их топорами, изготовили доски. Остальная работа уже не составила особого труда. Доски были прибиты к корпусу стругов гвоздями и обмазаны дегтем. Эта мера уменьшила осадку судов, но не обеспечила возможности забрать весь груз. Пришлось кое-чем пожертвовать — в основном сократить запас свиных туш и рыбы.

— Рыба есть в речках, а зверь в лесу, — сказал Кольцо. — А вот хлебушка негде будет добыть. Еще осадка стругов велика, но больше ничего выгружать не будем. Как-нибудь управимся. Теперь поднимайте на мачты знамена и трубите отход!

В это утро 13 сентября жители Чусовского городка вышли на берег, чтобы проводить казаков. Гремела музыка. Развивались полковые знамена.

В первом ряду провожающих с хмурым лицом стоял Максим Строганов. Казаки, глядя на него, насмешливо кричали:

— Вернемся — заплатим сторицей! Если убиты будем, да помянем любовь твою на том свете!

Глава 9

Поражение Кучума

7089–7090 годы от сотворения мира.

Июль — октябрь 1581 г.

Без потерь вышел Ермак из сражения с конницей Маметкула. Оправдал себя многолетний опыт отражения конных атак ногайцев и татар с помощью гуляй-городов и засек на Диком поле между Доном и Волгой.

Атаманы обходили место побоища, обагренное кровью, и вели подсчет поверженных уланов, а казаки разделывали туши лошадей, коптили на кострах мясо, заготавливая его впрок. Яков Михайлов часто вздыхал и приговаривал:

— Эх, жаль лошадок! Добрые были кони!

После обозрения результата кровавой бойни Ермак подозвал Богдана Брязгу и, сопровождаемый его пятью десятками казаков, отправился осматривать улус мурзы Бабасана. В улусе не было ни души, даже собак. Видимо, все ушли вслед за Маметкулом. Зато нашлось немало съестных припасов, особенно — вяленой рыбы и меда.

Когда Ермак вернулся на берег, к нему подошел Иван Гроза и спросил:

— Какова теперь твоя думка?

— Не так страшен черт, как его малюют, — ответил Ермак. — Немедля снимемся и продолжим путь к куреню хана.

— Я тоже так думаю, — обрадованно сказал Гроза. — Теперь Кучум в расстройстве и нам не следует позволить ему очухаться.

— Верно! — подтвердил Ермак. — Салаиру дадим особое задание — проникнуть в стан врага и дознаться, что там происходит.

Утром вереница стругов двинулась вверх по Тоболу. С опережением на версту ушло ертаульное судно, а долбленка Салаира быстро умчала его навстречу опасностям.

Вскоре разведка сообщила, что близ устья реки Турбы, на крутом высоком яру правого берега устроена засада лучников. Ермак тут же скомандовал причалить к небольшому островку, на котором казаки могли бы отдохнуть, чтобы затем на высокой скорости проскочить угрожающее место.

Однако опасение оказалось не столь серьезным. Когда струги, придерживаясь левого берега, уже стремительно мчались по течению вдоль долгого яра правой стороны, а лучники открыли стрельбу, то стрелы не нанесли никакого урона. Не долетая нескольких сажен, они падали в воду.

Уже наступил август. В то время как сын Кучума Алей готовился к нападению на Пермь Великую, казаки подплыли к улусу думного советника хана Карачи, расположенному в 25 верстах от устья Тобола. Навстречу стругам из укрепленного городка вылетело всего-навсего десятка три стрел, а после ответного залпа из пищалей защитников улуса словно ветром сдуло с земляного вала. Казаки пошли на штурм, но татары побросали луки и сдались, не оказав сопротивления. Как выяснилось, поражение Маметкула в Бабасанах навеяло страх на их господина, который поспешно увел в Искер свое пятисотенное войско, оставив в улусе незначительный заслон.

Дружине досталась богатая добыча: золото, серебро, жемчуг, драгоценные камни, много скота и очень много меда. Для того, чтобы приободрить людей, Ермак разрешил на этот раз казакам разделить все сокровища между собой.

Атаманам Ермак сказал:

— Пускай братва утешится богатством и тем умножит стремление к победе в основном сражении.

Не желая, сломя голову, осуществить немедленный бросок на Искер, о чем настаивал Иван Гроза, Ермак решил предварительно дознаться о силах противника, о его укреплениях, о топографии окрестностей. Он поочередно допрашивал пленных татар, сопоставляя полученные сведения, и ожидал результата разведки. Когда же Салаир появился, Ермак сначала надолго уединился с ним в своем шатре, а затем призвал всех начальников, чтобы они выслушали рассказ разведчика. Атаманы, есаулы, сотники, пятидесятники и десятники расположились прямо на травяном покрове, не сводя любопытствующих глаз с отважного татарина.

Салаир обвел присутствующих внимательным взглядом и начал рассказывать:

— Войско у Кучума велико. Коней я насчитал около двух тысяч. Это значит, что такое же количество наездников составляют ханские уланы и воины, прибывшие из разных мест. Остальные — это остяки, вогулы, идолопоклонники с Васюгана и улусные черные люди. Таких наберется тысячи четыре или пять. Пересчитать всех было невозможно.

— Многовато басурманов — десяток на нашего одного, — отметил Яков Михайлов.

Брязга вскочил на ноги и выпалил:

— И что с того?! Драться они не способны! Только и умеют стрелы пускать!

— Сядь, Богдан! — осадил его Ермак. — Не мешай собранию слушать.

— Якову можно, а мне нельзя, — проворчал Брязга и сел.

Салаир продолжил сказ:

— Сейчас все люди делают укрепления на Чувашском мысу, который расположен вблизи Искера. Там резиденция хана и там же проживает воевода Мухаммед-кули. У подножия мыса уже отсыпан земляной вал и сделана из деревьев неприступная засека. А на горе городок защищен рвом и валом. Весь берег у мыса высок и крут. Он дугой опоясывает Княжий луг. Это большая площадка, поросшая высокой травой и кустарником. Весною она вся под водой, а когда вода уходит, то сыновья Кучума развлекаются на ней соколиной охотой. Иного места нет для приступа на Чувашский городок. Есть еще на той же горе городок Бицик-Тура, построенный для одной из жен хана, который ныне пуст. Пустует недалеко и другой городок на горе, где проживала красавица Сузге. Всех своих жен Кучум поспешил переселить в Абалак, резиденцию его старшей жены Симбулаи.

— Не уверен хан, что устоит против нас. Потому и жен уберегает от беды, — сказал Иван Гроза. — Непонятно мне только — собирается ли Кучум пустить конницу на этот чертов луг, коли засекой огородился?

— Об этом следует подумать, — сказал Ермак. — Подплывем к месту и там решим, как быть.

14 сентября казаки выступили из улуса Карачи. Увидев большое скопление воинов на Чувашском мысу, Ермак провел струги мимо и через две версты, обнаружив на левом берегу Иртыша городок Аттик-мурзы, решил его захватить. Завязалось жестокое сражение, и, хотя была одержана победа, а убитых мало, многие казаки были изранены.

Для Ермака наступило сложное время. Он даже задавал себе вопрос — не зазимовать ли в этом городке, чтобы сохранить людей и дать им набраться сил? Ночи уже стали холодными, промозглыми. С Чувашского мыса ветер доносил воинственные крики и молитвы татар. Настроение у многих казаков было отвратительное. То и дело раздавались возгласы:

— Можно ли одному биться противу десяти воинов?

— Како может стати противу толикого собрания!

— Да не сами себе убийцы будем! Уйдем за Камень.

Но немало было и таких, которые не пали духом и твердо стояли на том, что нужно дать сражение и победить.

В эти дни, пока люди залечивали раны, Ермак переправлялся на правый берег и осматривал поле предстоящего боя. Выступление он наметил на 23 октября — день апостола Якова, изображение которого украшало знамя передового полка. Приняв окончательное решение, он собрал круг.

Ермак молча выслушал всех, желавших говорить, и только после этого заговорил сам:

— Казаки! Братья мои, подумайте, как нам бежать? Глубокая осень уже настала, реки скоро покроются льдом, струги к плаванию против течения не годны. Не предадимся бегству, не положим на себя ни худой славы, ни укоризны потомков. Вспять возвращаться — покрыть себя позором и малодушно нарушить свою клятву. Не множеством воинов добывается победа! Если нам всемогущий бог поможет, то и после смерти нашей память о нас не оскудеет, и слава наша будет вечна!

Из рядов собравшихся выдвинулся вперед казак и сказал:

— Я, Окул, десятник у Богдана Брязги, от пятидесяти единодушных товарищей обращаюсь ко всему нашему собранию: постоим, братие, противу врага твердо, до крови и до самыя смерти, и того, братие, не переменим обета своего и вси единодушно станем непоколебимы.

1 октября, желая выгнать казаков из Аттик-мурзы, Кучум вывел из засеки большое количество пеших воинов, которые стали поспешно тащить к берегу сотни обласков. Дозорные Ермака вовремя заметили скопление людей на Княжем лугу и их хлопоты по перетаскиванию лодок. Они тут же известили об этом атаманов.

Ермак не стал медлить. Он отдал приказ — срочно погрузиться на струги и плыть навстречу врагу. Выпрыгивая на берег, казаки сразу врезались в толпы татар, сокрушая их ударами сабель, отчего те, не выдержав неистового напора, обратились в бегство и укрылись за засекой.

После этого события у Ермака созрел окончательный план действий. Он призвал всех начальников и стал излагать им тактику предстоящего боя:

— Братья мои, вы на деле убедились, что мы можем победить агарян. Маметкул перенял от нас способ защититься и соорудил засеку. Но мы теперь знаем, что в ней устроены проходы, быстро убираемые и восстанавливаемые. Моя задумка состоит в том, чтобы выманить врага из засеки и не дать ему укрыться за ней, закрыв бреши. Как это сделать? А так… Черкас, после залпа из пищалей, поведет свой полк на штурм под прикрытием плетешек. На него обрушится ливень стрел. Казаки, сделав вид, что охвачены паникой, развернутся и побегут. Агаряне, думаю, бросятся их преследовать. Тогда полки Якова и Матвея, укрывшиеся слева и справа в кустах, встретят их огненным боем, после чего Гроза Иванович поведет своих людей на слом. Остальные также к ним присоединяться. Главное — это на вражеских плечах ворваться за засеку и там устроить сечу.

— А вдруг Маметкул выведет конницу. Что тогда? — спросил Михайлов.

— Ударите свинцом по коням, имея наготове еще по две заряженные пищали. Только, думаю, он этого не сделает, не станет рисковать и оставит уланов в резерве, — ответил Ермак и добавил: — А нашим резервом будет сотня казаков, которых оставим охранять струги.

В ночь на 23 октября войско Ермака, 840 человек, покинуло городок Аттик-мурзы и бесшумно высадилось на Княжий луг. Под покровом темноты каждый полк занял отведенную ему позицию и затаился в густых кустарниках.

В поздний осенний рассвет солнце выплыло из-за горизонта и косыми скупыми лучами озарило поле сражения. Полк Черкаса, прикрываясь щитами из прутьев, пошел на штурм. В пятидесяти саженях от засеки казаки сделали залп из пищалей, но это не нанесло никакого урона врагу. А в ответ ливень стрел обрушился на атакующих. Мало помогли плетешки. Падали наземь сраженные казаки. Остальные развернулись и ударились в бегство. Тут же в засеке открылись три проема, через которые бросились в погоню за беглецами татары, остяки и вогулы.

В это время на высоком пике горы, откуда можно было обозревать ход сражения, стоял Кучум, щуря свои подслеповатые глаза.

— Не разберу, как идет бой. Ты мне поясняй, — сказал он стоящему рядом Караче.

— Более десятка казаков уже лежат на земле, пронзенные стрелами. Остальные в панике бегут вспять, а наши воины пустились с копьями в погоню. Но, что случилось?..

Грохот внезапных, частых залпов из пищалей докатился до хана и его советника.

— Что происходит?! — воскликнул Кучум.

— И слева и справа казаки, засевшие в кустах, встретили наших воинов огневым боем. А вот, бегущие казаки развернулись, и началась сеча. К ним подоспело еще несколько сотен. Телами людей покрылась земля. Живые бросились к засеке, чтобы укрыться, но не успели. Казаки ворвались вовнутрь. Их сабли сверкают, как молнии. Наши уланы вступили в битву. Мухаммед-кули на белом коне крушит неверных своим тяжелым мечом. Но, что это?! Он упал с коня. Его подхватили уланы и понесли к реке. Наверное, он тяжело ранен.

— О Аллах! Горе мне, горе! — простонал Кучум. А Карача продолжал: — все наши воины полезли в гору и укрылись за земляным валом. Оттуда они пускают стрелы.

— А что делают казаки? — тихим голосом спросил хан.

— Они сначала водрузили свои знамена, а теперь убрали их и поджигают засеку. Другие уносят своих убитых и укладывают в лодки, а также уводят пленных.

— О шайтан этот Ермак! Отвернулся от меня Аллах. О горе… — произнес Кучум и злобно добавил: — У нас еще много воинов. Завтра устроим засаду казакам.

Ермак решил не ночевать на сыром Княжем лугу. Он завел струги в реку Курдюмку и разбил стан на мысу, расположенном против Чувашского.

Тут казаки погребли 107 погибших товарищей и занялись лечением ран. Они готовились через два дня вновь пойти на приступ Чувашского городка, не зная еще о том, что ночью сотни остяков и вогулов тайно покинули гиблое место, не желая и далее проливать свою кровь за чужеродного им хана.

Утром, обнаружив бегство своих вассалов, Кучум сказал Караче:

— С одними уланами нам тут не устоять. Уходим в Искер.

Однако в Искере уныние хана только возросло. Примыкающее к городу поселение, где жили черные люди и ханские воины, теперь было безлюдно. Сам город занимал небольшую площадку, заключенную между обрывистым берегом Иртыша и оврагом, по которому среди лесных зарослей текла речка Сибирка. С полевой стороны город защищал земляной вал и глубокий ров с почти отвесными стенками. По краю рва шел палисад, откуда осажденные могли противостоять штурму врага, забрасывая его стрелами. Через ров к крепостным воротам был перекинут съемный деревянный мост, через который широкая тропа вела к Сибирке и колодцу на склоне оврага. В случае долгой осады город лишался воды, пополнения съестных припасов, а значит, был обречен.

Оценив неизбежные пагубные последствия, если запереть себя в городе, Кучум, не долго раздумывая, бросил ценности и множество лошадей, которых нечем будет кормить зимою, и решил обосноваться в Абалаке, находящемся в 25 верстах, куда уже успел отправить своих жен.

26 октября дружина Ермака беспрепятственно вошла в Чувашский городок и, обнаружив, что он пуст, тут же направилась к Искеру. Сама дорога, утоптанная копытами коней, указывала ему путь. Он пролегал то по глубоким долинам, то взбегал на взгорья среди хвойного леса, то близко приближался к берегу Иртыша, по которому, шурша, двигалась густая шуга.

Когда через несколько часов казаки подошли к Искеру, их удивила гробовая тишина. Только распахнутые ворота скрипели на ржавых петлях под порывами ветра да доносилось ржание лошадей…

— Затаились поганые и лукавствуют перед нами, — сказал монах Савва атаманам.

— Не думаю, — возразил Салаир, который, как всегда, находился рядом с Ермаком.

— Поясни, — сказал атаман.

— Видишь мост, переброшенный через ров?

— Вижу.

— Он стоит на своем месте. Если бы Кучум был в городе и ожидал нападения, он его убрал бы. Мост ведь переносной. Я это точно знаю.

— Ты предполагаешь, что город пуст?

— Уверен. Могу сходить и разведать.

Ермак окликнул Брязгу:

— Богдан! Сопроводи Салаира со своими казаками. Да поосторожничай!

Казаки, держа наготове пищали, перешли по мосту к воротам и скрылись за палисадом. Спустя несколько минут вышел наружу Брязга и крикнул:

— Батько! Да тут никого нет, кроме коней!

Таким образом, без единого выстрела, была захвачена столица Сибирского ханства.

Судя по большому количеству брошенных сокровищ, собольих, куньих и лисьих мехов, Кучум покинул Искер в спешке, только прихватив с собою все съестные припасы.

Собранный Ермаком круг утвердил его решение зазимовать в Искере.

Казаки тут же приступили к ремонту сохранившихся жилищ и заготовке дров. Богдану Брязге было поручено собирать на болотах клюкву, пока ее не засыпало снегом, и кедровые шишки. А как только выпал первый снег, казаки занялись охотой на зайцев. Ловлю рыбы отложили до того времени, когда станет и окрепнет лед на реке и озерах.

Пленных Ермак решил отпустить. Он им сказал:

— Я знаю, что воевали вы не по своему желанию, а по принуждению злобного тирана. Поэтому прощаю вас. Дайте клятву, что навсегда отойдете от Кучума и не будете таить зла на русских людей. После этого можете идти по домам к своим семьям. К сему, буду благодарен, если принесете нам что-либо из еды.

Через четыре дня в Искер явился остяцкий князь Бояр, который еще накануне обстреливал казаков из-за засеки, но одним из первых покинул Кучума. Он привез в подарок меха и много съестных припасов, особенно рыбы.

Ермак встретил его приветливо, с почестями и, отпуская домой, не потребовал оставить аманатов.

Весть о великодушном русском батыре быстро облетела всю Сибирь. В Искер пришли с поминками татары, сбежавшие после сражения в дальние улусы, хотя их семьи продолжали жить в окрестных местах по Тоболу и Иртышу. Ермак разрешил им вернуться в свои юрты, взяв с них клятву на верность Руси со словами: «…на всяких русских людей зла никакова не мыслить и не творить и во всем правом постоянстве стоять крепко и непоколебимо до века».

Глава 10

Воссоединение

7090 год от сотворения мира.

Сентябрь — декабрь 1581 г.

Строганов дал Кольцо тех же вожей, которые указывали путь к перевалу Ермаку. Узнав из их подробного рассказа о трудностях пути по реке Серебрянке и через перевал, Кольцо, Савва Волдыря и Никита Пан решили избрать иной путь.

Преодолев бурное течение верховья Чусовой, казаки пробрались к устью речки Межевая Утка. Проводники сказали, что речка мелка и струги по ней не пройдут к перевалу, где берет начало река Тура. Далее к ней нужно идти пеше. А Тура впадает в Тобол, на котором стоит столица Сибирского царства.

— Нам не впервой тащить струги волоком. Осилим, — сказал Кольцо.

В течение всего октября казаки добирались до Камня Верхотурского, едва успев до заморозков достигнуть намеченной цели, где густые заросли древнего леса, подступающие к самому берегу, оказались непреодолимым препятствием для дальнейшего волока. Навевая тоску, вершины высоких сосен, раскачиваясь под порывами ветра, враждебно шумели, сбрасывая на головы людей град шишек. Проводники посоветовали не задерживаться на этом месте, бросить струги, перейти Камень и спуститься на реку Ниццу, впадающую в Туру, сократив тем путь до Тобола.

— Есть ли поселения на той реке? — спросил Кольцо.

— Там живут вогулы. У них можно дождаться весны, построив новые лодки.

— Хорошо. Идем на Ниццу, — дружно решили атаманы и на небольшой елани разбили временный стан, соорудив шалаши. А ночью ветер нагнал над лесом снеговые тучи, опушил ветви деревьев и белым покрывалом накрыл землю.

— В самый раз разбирать струги и делать нарты да лыжи, — сказал Кольцо.

Закипела работа. От стругов отрывали доски и пускали их в дело. Через два дня нарты были готовы. В них поместили весь скарб, впряглись с помощью веревок и отправились в трудный поход без дорог и троп, без привалов, используя короткое светлое время. При таком упорном движении уже через неделю дружина прибыла к берегам Ниццы.

Первое, что обрадовало казаков — это то, что они вышли прямо к месту, где располагалось вогульское поселение, состоящее из трех десятков юрт.

— Лихонько! — воскликнул Никита Пан. — А поглядите, братцы, сколь велико у вогулов стадо оленей. Не нужно нам строить струги!

— И зимовать тут нет надобности, проедая запасы, — сказал Кольцо. — Запряжем в нарты оленей, возьмем вожей и поедем прямым путем на Тобол.

Вогулы встретили казаков без вражды, сообщив хорошую весть — русский батыр одержал победу над Кучумом и занял Искер.

— Вот и ладненько. Значит, туда и идем. Эх, и удивится Ермак, когда мы нагрянем!

Сытые олени бежали резво. Каждой упряжкой управлял вогулич, размахивая хореем и покрикивая: «Хэй! Хэй!». Им было обещано, что будут отпущены, как только экспедиция прибудет к месту назначения. Помимо нарт казаков, в обозе было десяток саней, на которых вогуличи везли съестные припасы, вяленую рыбу и мясо оленей для Ермака. Всего две недели потребовалось казакам, чтобы преодолеть пять сотен верст. А на подходе к Искеру их встретил притаившийся с лошадьми в зарослях караул, только что прибывший на смену, который привел Мещеряк.

Атаман с любопытством и удивлением вглядывался в огромную вереницу, стремительно мчавшихся саней и нарт и скользивших на привязи к ним людей, строя догадки, пока не понял, что это не инородцы, а русские. Тогда он сказал стражникам: — Выстрелите, братцы, вверх, — и поскакал на лошади навстречу обозу.

Каково же было удивление Мещеряка, когда он увидел знакомые лица. Иван Кольцо, Никита Пан и Савва Волдыря рванули к Матвею, чтобы заключить его в своих объятиях.

— Браты! Браты! Вот радость! Не верю своим глазам! — восклицал Мещеряк.

— Поверь, Матвей, мы не призраки! — откликнулся Кольцо. — Вот только припозднились и не помогли сбивать хана с куреня.

— Не печалься, друже. Впереди еще немало ратных дел. Кучум недалеко убежал. Так что ты пришел ко времени.

— Хорошо! А то у братвы сабли начали ржаветь!

Мещеряк привел обоз к поселению, предложив казакам здесь обустроиться. А из домов стали выбегать дружинники Ермака, окружать повозки и заключать в объятия прибывших. В это же время из ворот вышел Ермак в сопровождении Михайлова, Черкаса и Ивана Грозы. Им навстречу рванулись: Иван Кольцо, Никита Пан и Савва Волдыря. Атаманы соединились на мосту через ров, слившись в единый клубок.

Вырываясь из рук Ермака, Кольцо, отдышавшись, сказал:

— Пора бы, брат, запомнить, что после твоих объятий у меня неделю кости болят.

— Извиняй, Иванко! Беседовать будем за застольем. А пока расселим твою братву и поможем разгрузить повозки. Есть ли в них съестное?

— Есть! На всех хватит! Я у купца и для тебя кое-что прихватил. А в подарок сохранил десяток бочонков браги. Ох, и зарились на них ребята в непогоду и холод. Но я не поддался! А сегодня и казакам позволим пображничать и сами пригубим.

Глава 11

Потрясения Руси

Август 7089 г. — декабрь 7090 г. от сотворения мира.

Август 1581 г. — декабрь 1582 г.

В то время, как царевича Алея и пелымцев, громивших Пермь Великую, побили и прогнали казаки атамана Кольцо, а Ермак продолжал завоевывать Сибирское царство, Московское государство умудрилось потерять на западных границах целый ряд своих городов и земель.

Наступил драматический момент в продолжительной бездарной Ливонской войне. Почти все ливонские города, ранее завоеванные русскими, были отняты. Шведы одерживали победу за победой, захватив часть Новгородской земли, овладев Корелою и берегами Ижоры, городами Ямою и Копорьем. Польский король Стефан Баторий взял псковские пригороды Опочку и Красный, а 20 августа поляки и венгры пробили каменную стену Острова и разрушили сторожевую башню. Русские легко сдавались неприятелю и переходили на службу к Стефану.

До этого за прошедший год Баторий взял Великие Луки, Невель, Озерище, Заволочье, Торопец, а шведы отняли у русских Везенберг и начали покорять другие ливонские города. В то же время литовцы взяли Холм и Старую Руссу, а запорожские казаки с гетманом Оришевским опустошали южные земли Московского государства.

В конце августа 1581 года Баторий осадил Псков. На этот раз русские, возглавляемые князьями Василием Федоровичем Скопиным-Шуйским и Иваном Петровичем Шуйским, упорно защищали город. Когда 8 сентября враг сделал пролом в стене и взял две башни, русские отбили атаку и взорвали Свиную башню, уничтожив разом 5000 королевских воинов.

Несмотря на это, несмотря на промозглую осеннюю погоду, Баторий продолжал упорствовать в своих намерениях, не желая потерять воинскую честь и нравственное влияние на воинов.

А в Москве произошло знаменательное событие. Царь одновременно отпраздновал две свадьбы. Он женил сына Федора на сестре Годунова Ирине Федоровне, а себе в жены выбрал из нескольких сотен девиц Марию Федоровну Нагую. Но свадебное веселье вскоре омрачилось.

Иван Васильевич, узнав, что делается с его войсками, впал в скорбь. Он тут же направил свои действия на предотвращение пагубных для государства последствий, решив как можно скорее заключить мирный договор с Баторием. Он отправил к нему посольство с просьбой о приостановке боевых действий, называя Стефана братом. Своим гонцам он сказал:

— Наказываю вам терпеливо сносить всякую брань, бесчестие и даже побои. Скажете королю, что я отказываюсь от Ливонии и согласен выплатить 400000 червонцев контрибуции.

Баторий, потешаясь унижением и малодушием Ивана Васильевича, послал к нему своего гонца Лопатинского с письмом:

«Как смел ты недавно попрекать нас бусурманством, ты, который кровью своей породнился с бусурманами. Твои предки, как конюхи служили подножками царям татарским, когда те садились на коней, лизали кобылье молоко, капавшее на гривы татарских кляч. Ты себя выводишь не только от Пруса, брата Цезаря Августа, но еще производишь от племени греческого. Если ты действительно из греков, то разве — от Тиэста, тирана, который кормил своего гостя телом его ребенка! Ты не одно какое-нибудь дитя, а народ целого города, начиная от старших до наименьших, губил, разорял, уничтожал, подобно тому, как и предок твой предательски жителей этого же города перемучил, изгубил или взял в неволю. А где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач. Ты привык повелевать над подданными, как над скотом, а не так, как над людьми! Самая величайшая мудрость — познать самого себя, и чтобы ты лучше узнал самого себя, посылаю тебе книги, которые во всем свете о тебе написаны. И если хочешь, еще других пришлю, чтобы ты в них как в зеркале увидел и себя, и род свой… Ты довольно почувствовал нашу силу, даст Бог, почувствуешь еще! Ты думаешь, везде так управляют, как в Москве? Каждый король христианский при помазании на царство должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты. Правосудные и богобоязненные государи привыкли сноситься во всем со своими подданными, и с их согласия ведут войны, заключают договоры. Вот и мы велели созвать со всей земли нашей послов, чтобы охраняли совесть нашу и учинили бы с тобою прочное установление, но ты этих вещей не понимаешь…»

Чтобы как-то повлиять на Батория, Иван Васильевич решил призвать на помощь в качестве посредников императора Рудольфа и папу Григория XIII. С этой миссией он направил гонца Шевригина в Вену и в Рим. Император отказал Ивану в его просьбе, но зато папа обрадовался возможности склонить русского царя к соединению церквей и признанию папской власти. Для этой цели папа призвал к себе знаменитого ученого богослова Антония Поссевина и поручил ему посредничество.

В это время сейм в Польше, хотя и расхваливал Батория за военные успехи, но был склонен к прекращению войны и не стал помогать ему в финансах. Зато иезуит Антоний Поссевин, прибывший к Баторию, дал ему благословение на ратные подвиги, прежде чем отправиться к московскому государю, который находился в Старице с трехсоттысячным войском.

Когда Поссевина допустили к царю, Иван Васильевич сидел на троне из литого золота, поддерживаемого фантастическими зверями Апокалипсиса, специально привезенного из Москвы на случай приема посла. А вдоль стен огромной лачуги располагались деревянные некрашеные скамьи и табуреты, на которых сидели всякие должностные лица, а иные стояли за ними в белых бархатных или в атласных платьях, в высоких белых шапках, и были похожи то ли на воинов, то ли на монахов. У каждого на груди сверкала скрещенная золотая цепь, а над головами на длинных шестах застыли сверкающие топоры, словно готовые для удара. А по бокам у трона стояли молодые телохранители с маленькими топориками на плечах.

Сам царь был облачен в длинный далматик, узловатые пальцы левой руки сжимали посох, а бритую голову венчала тиара. Над нею же сиял образ Богородицы, по правую сторону от него — образ Спасителя. Все стены были затянуты полотнищами с изображениями библейских событий.

Поссевин замер, стоя на роскошном ковре, и ему казалось, что он попал в храм и зрит новоявленного папу. Поборов растерянность, он сказал:

— Светлейший государь, я прибыл с поручением обсудить вопрос о соединении наших церквей…

Иван Васильевич не дал ему договорить. Он гневно сверкнул глазами, выбросил вперед правую руку с растопыренными пальцами, словно желал ими пронзить посла, но вовремя одумался, ухмыльнулся, огладил большие усы и густую рыжую бороду и спросил:

— А как же быть с договором о мире? Или папа не поручил тебе оговорить посредничество между мною и польским королем?

— Поручил. Но нас прежде всего интересует вопрос объединения церквей. Если мы их объединим, то появится возможность создания всеобщего ополчения христианских держав против турок.

— Меня сегодня не интересуют турки! — сказал Иван Васильевич. — Мне нужен сколько-нибудь выгодный договор с Баторием, после чего можно поговорить и о церквах. А пока, чтобы скрепить нашу дружбу, я хочу в твою честь устроить пир.

Пир удался на славу. В царском обозе было все необходимое для пиршества. Десятки поваров и слуг всегда сопровождали царя в военных походах, ублажая его прихоти. Часто в стан царя прибывали обозы от поместных князей и бояр со съестными припасами. Они привозили и вина, и дичь, и муку, и все прочее.

Застолье происходило в этом же просторном помещении. Поссевин был поражен обилием заморских вин и изысканных блюд, удивляясь, каким образом удается такое чародейство в походных условиях.

После пиршества, которое длилось несколько часов, иезуит и его свита отправились в отведенную им лачугу на отдых, а Иван Васильевич, следуя своему обычаю и желая окончательно поразить Поссевина, велел послать гостям напитки и кушанья: семь чаш романеи, столько же рейнского вина, мускатного, белого французского, канарского, аликанте и мальвазии, двенадцать ковшей меда высшего качества, семь низшего, восемь блюд жареных лебедей, столько же журавлей со специями, несколько блюд из петухов, жареных кур без костей, глухарей с шафраном, рябчиков в сметане, уток с огурцами, гусей с рисом, зайцев с лапшой, лосиных мозгов, множество пирогов с мясом и сладких, желе, кремов, засахаренных орехов. Вот что получили люди, только что вышедшие из-за стола!

На следующий день Иван Васильевич и Поссевин пришли к обоюдному согласию о назначении уполномоченных каждой стороной для выработки условий мирного договора, что должно состояться в деревне Киверова Горка, в пятнадцати верстах от Запольского Яма.

В назначенное время туда съехались: от Батория — Ян Збаражский, князь Альбрехт Радзивилл и секретарь Литовского Гарабурда, а от Ивана Васильевича — князь Елецкий и Алферьев.

Поссевин всячески поддерживал поляков, москвичи в жестоких спорах выговаривали себе более выгодные условия. Дошло до того, что иезуит вырвал из рук Алферьева бумагу, схватил его за воротник шубы, оборвал пуговицы и сказал: «Ступайте вон, я с вами ничего не буду говорить!»

Им уже надоело жить в крестьянских курных избах, терпеть холод и недостаток, даже пить снежную воду, так как вся округа была опустошена.

В конце концов, через три недели было подписано перемирие на десять лет. Московский государь отказался от Ливонии, отдал Полоцк и Велиж, а Баторий вернул взятые им пригороды Пскова.

Между тем в Александровской слободе произошло потрясающее кровавое событие. Царский наследник Иван, как и его отец, отличался жестоким нравом, раздражительностью, честолюбием и стремлением отстаивать свои взгляды. Он был против заключения унизительного договора с Баторием и считал, что его войско не устоит перед русским более многочисленным войском, что нужно идти на помощь Пскову, героически противостоящему врагу. Ивана Васильевича это злило, он считал, что все хотят его гибели, даже сын, и поэтому был мрачен и раздражался по всякому поводу, ко всем придирался, выхаживая по дворцовым палатам. Когда же он забрел в покои сына и увидел там невестку, Елену Шереметьеву, лежащую на скамье в одной исподней одежде, он возмутился, дал ей пощечину и сказал:

— Бесстыдница! Ты забыла, что на тебе должно быть три одежды?!

— Я это знаю, но мне тяжело в них из-за беременности. К тому же я в своей опочивальне и на меня некому смотреть, — ответила Елена.

— Я-то увидел! Оденься, негодница!

— Не оденусь! Мне и без платьев тяжело!

— Ах, так? — Иван Васильевич взмахнул посохом и плашмя ударил им невестку. Елена истошно закричала и потеряла сознание, а Иван Васильевич, по-воровски озираясь, вышел из палаты.

На следующий день у несчастной женщины произошел выкидыш.

Разъяренный царевич с негодованием выпалил отцу:

— Ты уже отнял у меня двух жен, постриг их в монастырь, хочешь отнять и третью и уже умертвил в утробе ее моего ребенка!

Неукротимая ярость затуманила рассудок у Ивана Васильевича, и он сорвался с места с посохом в руках. Желая защитить царевича, Борис Годунов, попытался остановить царя, но тот отбросил его в сторону ударами своего грозного оружия. А вслед за этим царевичу был нанесен сильный удар в голову.

Израненный, окровавленный Годунов, лежа на полу, с ужасом смотрел на распростертое тело царевича, на то, как Иван Васильевич, опомнившись, приподнял сыновнюю голову, истекающую кровью, и разразился воплями о помощи. На его крики сбежались дворовые люди, отнесли царевича Ивана в его покои и уложили в постель. Лекари пытались спасти жизнь пострадавшего, но оказались бессильны. На пятый день царевич скончался.

Много дней Иван Васильевич ужасно мучился, не спал по ночам, метался как в горячке. Он объявил боярам, что неспособен далее править государством и предлагал выбрать нового царя. Но бояре заподозрили в этом уловку страдальца, замыслившего потом учинить расправу с ними и с тем, кого они назовут преемником престола. Они умоляли государя не оставлять их, не уходить в монастырь хотя бы до окончания войны.

Постепенно он начал успокаиваться, посылал богатые дары монастырям и на Восток, чтобы молились о милости Божьей к душе его сына. При этом он пытался припомнить имена погубленных и замученных им людей, чтобы вписать их в синодик.

Когда через три месяца приехал в Москву Поссевин, он увидел царя и придворных еще в черных одеждах и с отрощенными по обычаю волосами.

Иезуит сразу известил, что намерен вести разговор о вере, на что Иван Васильевич ответил:

— Что спорить о вере, когда каждый свою веру хвалит. Мне уже пятьдесят первый год, воспитывался я в истинной христианской вере, и переменять мне ее не годится! Придет страшный суд, и тогда Господь рассудит, какая вера правая, наша или латинская?

— Святой отец, — сказал Поссевин, — хочет, чтоб ты исследовал, что есть истинного, и то утвердил в своем царстве. Если ты, великий государь, вступишь с папою в соединение, то не только будешь государем на прародительской вотчине своей в Киеве, но и в царствующем граде Константинополе. И папы, и цезарь, и все государи будут об этом стараться.

— Не хочу спорить о вере, — сказал Иван Васильевич, — чтобы не сделалась рознь с папою и не порвалась бы взаимная любовь между папою Григорием и московским государем. О больших делах я с тобою говорить не хочу, чтобы тебе не было досадно, а вот малое дело… У тебя борода подсечена, а бороды подсекать и подбривать не велено ни попу, ни мирским людям. Ты в римской вере поп, а бороду сечешь. Откуда это взял и по какому учению?

— Я бороды не секу и не брею, — возразил иезуит, а Иван Васильевич продолжал:

— Сказывал нам наш Шевригин, что папа Григорий сидит на престоле и носят его, и целуют ногу, а на сапоге крест, а на кресте распятие. Прилично ли это?

— Папа садится в кресло не для гордости, а для благословения народа. Поклонение ему делается в воспоминание того, как в древние времена народ падал к ногам апостолов, проповедовавших ему веру, — с этими словами иезуит поклонился Ивану Васильевичу в ноги, на что услышал ответ:

— Папа Григорий называется сопрестольником Петру апостолу, а по земле не ходит и велит себя на престоле носить. Значит, он хочет Христу подобиться! Папа не Христос, и престол, на чем папу носят, не облако, и те, что носят его, не ангелы! Который папа начнет жить не по Христову учению и не по апостольскому преданию — тот папа волк, а не пастырь.

— Если папа волк, а не пастырь, то мне и говорить нечего.

— Вот я говорил, что нам нельзя затрагивать вопрос веры. Без раздорных слов не обойдется. Оставим это, — сердито сказал Иван Васильевич.

Таким образом, добившись с помощью Поссевина заключения мирного договора с Баторием, царь поглумился над старанием иезуита добиться согласия по объединению церквей. Кроме этого его терзала злоба из-за перенесенного унижения и потери Ливонии, и он вылил свою злобу на ливонских пленников, которых было много.

Иван Грозный приказал привести их на площадь и пустить на них медведей. Он стоял у окна и любовался, как медведи рвут на куски несчастных людей.

Глава 12

Битва на Абалаке

Декабрь — март 7090 г. от сотворения мира

Декабрь 1581 г. — январь — март 1582 г.

Уже тридцатиградусные морозы сковали реки и озера, но толщина снежного покрова еще не была столь велика, чтобы ограничить конные разъезды. Казаки заботливо относились к лошадям, брошенным Кучумом в Искере. Они утеплили конюшни, накрывали коней попонами, выводя их в мороз для поездок. Каждый казак выбрал себе коня и ухаживал за ним. Это позволяло атаманам в любой момент, если бы возникла необходимость, организованно бросить свою конницу на врага. А такая угроза нападения на Искер не была исключена, так как Кучум расположился со своим войском совсем недалеко — всего в 25 верстах.

Татары тоже не чувствовали себя в безопасности. В одну из ночей Карача, советник Кучума, тайно покинул Абалак. Он со всем своим родом, воинами, кибитками, рабами и стадами овец ушел на юг к Чулымскому озеру и стал кочевать между Тарой и Обью, желая создать свое ханство. Такое предательство, потеря пяти сотен уланов, потеря овец — ввергло Кучума в ярость, и он подумал: «По весне отправлюсь в Барабинские степи, соберу там большое войско и изгоню Ермака из Сибири», а голову предателя насажу на кол. Ему вдруг захотелось поговорить с единственно верным ему человеком — Маметкулом. Он вошел к нему в землянку и спросил:

— Вернулись ли силы к тебе, Мухаммед?

— Вполне! Лекарей следует наградить. Их отвары из трав и медвежье сало поставили меня на ноги, и я готов к новым битвам.

— Силы наши оскудели, — печально заметил Кучум. — Придет весна, наберем воинов в степи — тогда и повоюем.

— Долго ждать, — сказал Маметкул. — Надо бы казаков частями побивать.

— Хорошо бы! Но как? Не выманить их частями из Искера да еще зимою.

— Не надо выманивать. Они сами выходят, чтобы рыбу ловить. Сегодня прибежал ко мне Яныш и сказал, что два десятка казаков пришли на наше озеро, где ты с сыном Купаем обычно карасей удишь.

Кучум встрепенулся и гневно выкрикнул:

— Этого я не потерплю! Убей их всех!

— С великим удовольствием, — заверил Маметкул.

На следующий день, 5 декабря, сотня уланов отправилась к Абалакскому озеру лесными тропами. Прибыв на место, Маметкул, в сопровождении есаулов, подполз к самому берегу и затаился в густой растительности. Некоторое время, скривив тонкие полоски губ в презрительной усмешке, он наблюдал за действиями казаков.

В это время Богдан Брязга, Окул, Корчига и другие казаки протягивали сеть подо льдом через проруби, а в сторонке от них стояла пирамидка из пищалей. А вокруг простиралась гладкая сплошная белизна, ни бугорка, ни канавки. Негде укрыться человеку от злого умысла. Разве что пробежать тридцать сажен до леса…

Решив, что учинить расправу не составит труда, Маметкул приказал уланам выстроиться в линию под прикрытием деревьев, подготовить для стрельбы луки, а затем всем разом выехать на лед, забросать казаков стрелами, после чего налететь на них и добить копьями.

Так оно и произошло. На казаков обрушился ливень стрел. Кто-то упал рядом с прорубью, кто-то успел выхватить из пирамидки пищаль, но упал, сжимая ее в руках, а некоторые побежали к лесу, но не добежали — полегли. А Богдан Брязга, раненый в левое предплечье, обнажил ятаган и пошел навстречу врагу.

— Трусливые шакалы! — успел он крикнуть перед тем, как ему в грудь ударила стрела. Он пошатнулся, но продолжал идти, пока еще две стрелы не свалили его лицом в снег.

Только одному казаку со стрелой, торчащей из его спины, удалось добежать до леса, где на привязи стояли кони рыбаков. Казак с трудом взобрался на своего скакуна и помчался в Искер.

А татары не замедлили рвануться к поверженным телам, и каждый улан считал своим долгом вонзить острие копья, хоть в раненого, хоть в мертвого.

Когда кровавая бойня завершилась, Маметкул велел все тела казаков взвалить на спины лошадей, чтобы доставить их в качестве подарка Кучуму.

Быстро домчал конь до Искера вестника о трагедии на озере. Гнев захлестнул сердца товарищества. Ермак решил не терять ни минуты, чтобы успеть догнать и наказать злодеев. Но он знал, что при этом не избежать столкновения с основными силами противника, и у него мгновенно возник план разгрома и изгнания близкого опасного соседа.

Глас трубы возвестил тревогу и общий сбор повольников на площади. Казаки выбегали из жилищ в полной амуниции, прихватив по две пищали, наездники седлали коней, лучники забрасывали за плечи саадаки и вооружались копьями — ими сподручнее разить конных уланов. Ермак, с высокого помоста обратился к собравшимся:

— Товарищи-соратники! Злохитростный хан подло умертвил на озере наших удальцов, погибли Богдан Брязга, Окул, Корчига и другие казаки. На них тайно напали ханские уланы и расстреляли на открытом месте, где невозможно было укрыться или принять бой. Пора положить конец царству Кучума! Пора разгромить агарян и навсегда изгнать их из Сибири! Отомстим за погибших товарищей! Кровь за кровь!

— Кровь за кровь! Кровь за кровь! — отозвались хором казаки.

Ермак поднял руку — и наступила гробовая тишина. Жестким голосом он сказал:

— А теперь слушайте мой приказ! Я немедля со своей сотней выступаю для преследования врага. Конные полки Михайлова и Мещеряка берут на связку нарты с дружинниками, а те, кто на лыжах, идут в связке с нартами. Не медлите и поспешайте за мной! Гей! Вперед!

Ермак натянул удила и сразу пустил коня в галоп, а за ним устремилась сотня лихих наездников. На ветру птицей взметнулось полковое знамя с изображением апостола Якова.

На месте побоища всадники обнаружили вместо трупов алые пятна на снегу, а из леса вдруг донеслось ржание лошадей. Застоялись, видимо, лошадки в ожидании хозяев.

— Коней упрятали, а себя не уберегли, — сурово проговорил Ермак. — Не будем терять время. Догнать надо убийц!

Маметкул уже был у стен Абалака, когда увидел конных казаков, мчавшихся на него растянутым фронтом. «А их не так уж много. Силы равны», — подумал он и решил принять бой. Однако он послал есаула известить хана о приближении неприятеля и попросить, в случае необходимости, оказать помощь конницей своей гвардии.

Кучум, получив известие, тут же поднялся на дозорную башню и увидел, как смешались воины сторон в жестокой сабельной схватке. Но кроме этого, щуря подслеповатые глаза, он разглядел то, что ужаснуло его. Вдали, вздымая снежную пыль, словно черная туча, приближалось огромное войско, над которым развевались десятки знамен.

— О, Аллах вар! Горе мне, горе! Новая беда! — простонал Кучум — и его словно сдуло ветром с башни. — Уходить надо, уходить! — воскликнул он и стал отдавать указания: открыть задние ворота, всем женам с детьми и наложницам покинуть в кибитках городок, весь скарб и съестные припасы погрузить на повозки и следовать вслед за кибитками, а сыну Алею, с двумя сотням уланов, оказать помощь Маметкулу. Кроме того, он оставил на тыне сотню лучников, чтобы задержать противника, если тот прорвется к городку.

Имея при себе три сотни наездников, Кучум выехал через задние ворота и возглавил обоз, который повел на юг. Он нетерпеливо покрикивал на возниц, чтобы те кнутами подгоняли лошадей и ехали быстрее. А на случай погони, чего он больше всего боялся, он надеялся на гвардию, которая прикроет тыл и даст возможность избежать разгрома.

«Скорей бы добраться до Тары, — думал он, — там густые леса надежно укроют меня от вражеских глаз. А оттуда я уйду в степь к кочевникам, где есть прокорм для лошадей, где можно на время затеряться. Но я отомщу за свое унижение, я соберу большое войско и покараю тех, кто меня предал, а казаков изгоню из Сибири или перебью по частям. А главное — хитростью заманить бы куда-нибудь Ермака и убить».

Между тем, битва при Абалаке была в самом разгаре. В бой вступили и уланы Алея, и подоспевшие полки Ермака. Лязг металла, воинственные крики оглашали поле сражения. Ярость казаков была настолько велика, что в конце концов ввергла в растерянность противника. Богатыри, Иван Гроза, Гаврила Ильин, Иван Ильин, увесистыми палицами выбивали из рук сабли и крушили черепа. Ермак, как обычно, направо и налево бил тяжелым мечом, оставляя за собой прорву, а Аника Багор сдергивал с коней уланов своим излюбленным способом.

Алей, тоже лихой рубака, пробился к Маметкулу и крикнул:

— Нужно отступать! Наверное, отец уже покинул Абалак. Сбережем войско!

Маметкул зычным голосом отдал приказ: — Отступаем!

Остатки его разбитого войска прорвались к воротам городка, и, не задерживаясь, ушли в лес через задние ворота. Их отход прикрывали лучники. Но казаки лавиной накатились на них и всех умертвили.

Теперь Абалак был пуст. Также пустыми оказались жилища и амбары. Только в одном из них, в закромах, сохранился ячмень и овес. Все остальное татары успели вывезти.

На поле боя Ермак нашел тела Богдана Брязги и его товарищей. Их погрузили в нарты вместе с погибшими в сражении. Возвращение в Искер, несмотря на победу, было похожим на похоронную процессию.

Захоронение состоялось на ханском кладбище. Над могилой Брязги Ермак сказал:

— Эх, сынок, сынок! Не уберег я тебя! Прощай!

Глава 13

Поход на Иртыш и Обь

7090 год от сотворения мира.

Март — май 1582 г.

С приходом в Искер казаков Ивана Кольцо, Саввы Волдыря и Никиты Пана дружина возросла до 840 человек, то есть ртов прибавилось, а съестные припасы уже шли на убыль. Особенно ощущался недостаток хлеба, который в благоприятное время каждый казак съедал за день не менее двух фунтов.

Остякам и вогулам, за редким исключением, чуждо было земледелие, и поэтому они снабжали казаков, в качестве ясака, только вяленой или замороженной рыбой и мясом зверей. Зато татары, жившие на Иртыше, выращивали овес и ячмень, но за всю зиму никто из них не явился в Искер.

Отсутствие запасов зерна вынудило Ермака принять решение осуществить поход вниз по Иртышу, не ожидая вскрытия ото льда реки, привести к шерти татар и взять с них ясак.

К походу готовились основательно. На нарты погрузили дополнительную теплую одежду, полога, бочонки с брагой, запас пороха и свинца, плотницкий инструмент, гвозди и прочее. Предугадывая возможное сопротивление татар, Ермак отобрал сотню казаков, снарядив их лыжами, и наделил лошадьми сотню Никиты Пана.

1 марта экспедиция тронулась в путь. Дорога пролегала по просеке, которую население местных городков проложило до самого устья Иртыша. Как сказал Салаир, ее сооружение было выполнено по указанию хана. Она облегчала даругам Кучума сбор ясака в любое время года и являлась излюбленным местом для охотников на крупного зверя. Вдоль и поперек дороги заячьи и лисьи следы складывались в замысловатые орнаменты, на соснах и кедрах встречались то тетерева, то глухари, то белки, которые, стрекоча, перепрыгивали с ветки на ветку, то встречались белые куропатки, небоязливые и любопытные, они не покидали обочин, забегали за стволы деревьев и, высовывая головки, разглядывали людей. Это забавляло казаков.

Всегда соблюдая бдительность, Ермак остался верен себе и на этот раз. Он выслал вперед десяток конных разведчиков, которые, достигнув устья реки Аремзянки, где стоял укрепленный городок, были обстреляны татарами из луков. Приблизившись к городку, Ермак крикнул на татарском языке:

— Сдавайтесь! Мы не причиним вам вреда! — Но в ответ полетели стрелы.

Пришлось пустить в ход пищали, пойти на штурм и взять городок приступом. Мурза был взят в плен. Ермак окинул взглядом его разжиревшую фигуру и лицо, вскользь посмотрел на двух его подданных и жестким голосам сказал:

— Казнить!

Тут же, перед толпой пленных, мурзу и его подручников расстреляли. Татары, местные жители, были перепуганы, они упали в ноги Ермаку и молили о пощаде.

— Смилуйся, господин! Нас заставил мурза стрелять в тебя! Смилуйся!

— Я прощу вас, а вы дадите клятву на верность русскому царю! А сейчас загрузите свои повозки ячменем и овсом, рыбой и мясом, и мягкой рухлядью, — сказал Ермак.

Когда обоз был готов к отправке в Искер, Ермак назначил сопровождающих десять человек, пожелал им доброго пути и сказал:

— С Богом! Будьте бдительны! Пищали держите заряженными!

Салаир не терял даром времени, дознавался у татар, какие поселения есть впереди. Выяснив все, что хотел, он подошел к Ермаку и известил:

— Татарских городков больше не встретим. Дальше будут только остяцкие юрты.

— Жалко! — сказал Ермак. — Значит, будем запасаться вяленой рыбой.

Действительно, поселения Надцинский и Карабинский были остяцкими. Жители не оказали казакам сопротивления и полностью выдали требуемый ясак.

Следующим был городок Туртасский. Он тоже был остяцким, но князек не настроен был на мирную встречу. Пришлось снова применить силу. Однако никто из ясачных людей не пострадал.

Продолжив движение, казаки вышли на речку Демьянку, где городком владел союзник Ермака князь Бояр. Он сказал, что его заведомо известили о подходе дорогого гостя и он успел подготовить свежее мясо зверей для угощения. Ермак поблагодарил Бояра за добрый прием и спросил:

— А есть ли еще поселения вверх по реке?

Бояр прижал ладони к щекам, покачал головой и произнес:

— Ой, ой! У меня худая весть!

— А ты скажи, что за весть?

— Совсем близко есть городок большого князя Нимньюяна. Я уговаривал его встретить тебя с миром, но он не хочет, собрал много людей, чтобы воевать. Об этом сказал чуваш, который вчера сбежал от него.

— Как тут оказался чуваш?

— А ты его сам об этом спроси. Он русский язык знает.

Видно было, что чуваш не из робкого десятка. Он не отводил в сторону глаз и даже с заметным любопытством ожидал вопросов русского воеводы.

— Как тебя занесло в Сибирь? — спросил Ермак.

— Татары пригнали из Перми после погрома. Много пленных было. А как только ты побил Кучума, я убежал сюда и попал к большому князю. Он теперь хочет воевать, а я не хочу! Вот и ушел к князю Бояру.

— Это ты с умом сделал, так как я побью большого князя. А известно тебе — что за войско у него?

— Все знаю! На помощь себе Нимньюян призвал вогульского князя Романа с речки Конды. Всего собралось воинов две сотни. Только простым людям война эта не нужна. Князья их заставляют.

Взять штурмом городок не удалось. Остяки стреляли метко и остановили атаку. Ермак решил, что не стоит подставлять людей под стрелы и перешел к осаде. Он спросил чуваша:

— Ты можешь пробраться в городок и узнать, какие задумки у князей? Как долго они смогут выдержать осаду?

Чуваш, не задумываясь, согласился оказать такую помощь и уже на следующий день вернулся. Его лицо выражало радость, и он сказал:

— Долго они не продержатся, боятся голода. Воинов много, а съестных запасов мало. Уже почти все съели. Сидят князья за столом и молятся русскому Богу. А тот Бог литой, золотой в чаше сидит, и в ту чашу, налив воду, пьют ее князья, а зовут Бога Христом. Сказывают, что привезен он от Владимирова крещения и оттого живут смело. Если хочешь, я опять пойду и унесу его.

— Сходи, браток! — сказал Ермак и обнял чуваша за плечи.

Лестно было этому смелому человеку дружеское обращение русского начальника, и он тут же отправился выполнять свое обещание. Но осуществить его не смог. Когда вернулся, объяснил:

— Князья все сидят да сидят, а другие многие стоят и все молятся. А чаша с Богом посреди стола и кругом горит жир, и в ковше курится сера. Никак ее не взять.

— Пусть молятся, а мы подождем, — сказал Ермак и приказал казакам занять позицию на расстоянии ружейного выстрела, прячась за стволами деревьев, и открывать огонь картечью, как только головы лучников появляются над валом. Так продолжалось три дня, остяки несли потери и в конце концов одумались. Местные воины разбежались по окрестным лесам, а князек Роман увел своих людей обратно на Конду. Городок опустел, и казаки беспрепятственно его заняли. Поиски золотого Бога не увенчались успехом.

На следующий день мужчины, проведав, что пришельцы не наносят обид их женам и детям, стали с повинной возвращаться в свои дома. Они приняли присягу и всячески старались выразить благодарность казакам: снабжали их свежей рыбой, организовав ловлю, приносили из леса десятки зайцев и пернатой дичи, даже подстрелили лося и вывезли его из леса на нартах. Это было уместно, так как Ермак объявил о длительной стоянке в городке. Казакам он объяснил:

— Нет резона продолжать поход пеше. Уже весна готова хлюпать под ногами, скоро и реки вскроются, и воды поднимутся — не обойтись нам без стругов. Так что, братцы, берите в руки топоры, готовьте плотбище, валите добрые стволы и изготавливайте лодки на два десятка человек каждая. А лошадок и повозки с ясаком отправим в Искер.

Закипела работа, застучали топоры, ухая падали стройные сосны. Остяки перетаскивали лесины на плотбище, тонкие стволы расщепляли клиньями на пластины, обтесывали их, делая доски, изготавливали весла. А казаки обрабатывали толстые стволы, делая из них долбленые днища, прибивали к ним гвоздями бортовые доски, а затем обмазывали корпуса дегтем. К маю восемь стругов были готовы к спуску на воду.

Теперь дожидались, когда вскроется могучий Иртыш и Демьянка.

Ночью 9 мая на реке затрещал и вздыбился лед. Треск не прекращался до самого утра. Огромные льдины, наползая друг на друга, ломались с оглушающим грохотом и уносились вниз бурным, стремительным течением. Утром казаки и население поселка заполонили берег, любуясь изумительной картиной стихии.

И вот наступил час отхода. Казаки спустили струги на воду, загрузили их и уселись за весла. На проводы собрались на берегу все жители. Один из старцев сказал:

— Ойка Ермак, ты добрый батыр. И люди твои добрые, жен и детей не обижали, а ласкали. Приходи к нам еще.

Чуваш в последнюю минуту обратился к Ермаку:

— Возьми меня с собой. Вдруг пригожусь.

— Лезь в ладью! — сказал атаман.

Струги быстро плыли вниз по Иртышу, подгоняемые стремительным течением. Гребцам не надо было налегать на весла, они только регулировали ход судов. Как обычно, по две заряженные пищали каждый казак держал рядом. И не напрасно…

Первым на пути оказался приток Иртыша, речка Рача. Там на высоком холме, на который взобрались казаки, они обнаружили святилище. Это была довольно обширная поляна, окруженная густым ельником. Кроме деревянных истуканов, на поляне не было ни одной живой души, хотя чувствовалось их недавнее присутствие. Бросив на мольбище жертвенных животных, люди скрылись в лесу. Тут же был и разнообразный скарб, собранный, наверное, по всем юртам, и шкурки зверьков — как видно, ясак, для жрецов. Надеясь на то, что остяки вернутся на мольбище, отряд зря потерял в ожидании целые сутки. Утром, забрав с поляны все, что могло пригодиться, казаки продолжили путь.

Однако остяки ушли недалеко. Они решили отомстить за осквернение и ограбление святилища. На подходе к Цингалинским юртам и Нарымскому городку, где Иртыш сжимали высокие крутые яры, жители устроили завал из больших деревьев, привязав их веревками к берегу, чтобы не сносило течением, и спрятались в ветвях, вооружившись длинными жердями с крюками. В этом месте Иртыш делал крутой поворот, ударяя в берег, в связи с чем струги не могли не наткнуться на завал. Именно к нему их сразу и прибило.

В одно мгновение десятки крючьев впились в борта судов. Наивные остяки думали, что легко смогут уничтожить обидчиков, но просчитались. Ермак тут же крикнул:

— Гей, ребята! Бросай весла! Бейте залпом по кустам!

Стрелять дважды не пришлось. Более десятка тел повисло на ветвях, а живые бросились кто куда: одни попрыгали в воду, другие стали карабкаться вверх по крутому склону. Берег быстро опустел. Струги развернулись к стремнине и вскоре подошли к бухточке, образованной промоиной в яру. Казаки взобрались наверх и с ходу заняли юрты и городок, где застали только женщин и детей, которые от страха бегали, кричали и плакали.

Как и на Демьянке, казаки доброжелательно отнеслись к этим семьям, заведомо зная, что мужчины вернутся и покаются. Так оно и произошло на следующее утро. Наблюдая из зарослей, воины увидели, что их жены уже готовят пищу для казаков, а те носят детей на руках и играют с ними. Остяки стали возвращаться в свои дома, сдаваясь на милость победителей и давая клятву в верности Руси. Собрав ясак, отряд двинулся дальше, выплыв на стрежень.

В пятнадцати верстах от устья Иртыша дозорный вдруг известил о том, что на высокой горе есть урочище, обнесенное земляным валом. Тут же последовала команда Ермака причалить к острову, лежащему против протоки. Берег Иртыша был крутым и обрывистым, а близлежащие горы высоки и круглы. Все пространство между ними занимали болота и озера да мертвый непроходимый лес.

Взяв пятерых казаков, Салаир ушел на разведку. Ему очень повезло — он пленил трех рыбаков, которые в озере у подножия высокой горы ловили рыбу для князя.

Рыбаки были перепуганы внезапным захватом их в плен. Но еще больший страх охватил их, когда они увидели большое скопление вооруженных людей и их воеводу с огромным мечом у пояса. Ноги их дрожали и подкашивались. Плоские смуглые лица с приплюснутыми носами застыли в плаксивой гримасе. Пожалев их и желая успокоить, Ермак сказал:

— Я не причиню вам вреда, если будете говорить правду.

— Будем, будем, Ойка батыр, скажем только правду! — заверили пленники.

— Если так, то расскажите все, что знаете о своем князе, и чем он теперь занят.

Рыбак, который не мог говорить на русском языке, но хорошо знал татарский язык, вот что поведал:

— Наш князь Самар — главный князь Коды. Его княжество объединяет двенадцать родов в двенадцати городках на Оби. Он узнал, что вы идете по Иртышу и решил не пустить вас на Обь. Он не хочет платить ясак, не хочет вашей власти над собой. Он приготовился к войне. У него собрались восемь князей со своими воинами. Со всех сторон городка днем и ночью стоит стража.

— А куда ведет протока, на которой теперь стоим? — спросил Ермак.

— Она выходит на Обь, протекает у горы, где стоит городок, и потому мы называем ее Самарой.

Ермак приказал, чтобы пленных держали под стражей, а сам уединился с Никитой Паном, которому изложил свой план:

— Городок атакуем ночью. Думаю, что люди на горе будут спать, хотя уже нет полной темноты. Подплывем бесшумно, уберем караул и захватим вал. А об остальном позаботятся казачьи сабельки. Возможно, и без стрельбы все уладим.

— Задумка годится, — одобрил Никита Пан.

Атаманы обошли струги и распределили между казаками роли по захвату городка. Главная трудность состояла в подборе людей, которые должны незаметно забраться на гору и бесшумно ликвидировать караулы.

После полуночи струги гуськом поплыли по протоке, огибая остров, на котором возвышалась гора. Все шло по намеченному плану. Многие караульщики беззаботно спали на постах, но стражники возле юрт князей оказались бдительны и подняли тревогу. Тут же князь Самар, его родственники и приближенные выскочили из жилищ, обнажили сабли и стали окружать передовую группу нападающих. Казакам пришлось применить пищали, стреляли почти в упор, сразив Самара и нескольких его родственников. Как и в других случаях, огонь и грохот, несущие смерть, посеяли панику среди князьков. Они разбежались в разные стороны, уводя своих людей. А тут подоспели и основные силы казаков, но жители городка не стали оказывать сопротивления — они попрятались в домах.

Днем все мужское население было собрано на площади. Остяки произносили слова клятвы, целовали окровавленную саблю и проходили между двух зарубленных собак. Этот обычай, о котором уже знали казаки, гарантировал верность клятве.

С вершины горы хорошо обозревались окружающие многоверстные дали и видна была Обь, похожая в своем разливе на море, разделенное на части длинными островами. Неизвестная даль манила Ермака, и он спрашивал себя: «Стоит или не стоит продолжить поход?». На разрешение этого вопроса повлияло внезапно возникшее происшествие — на второй день в городок явился один из кодских князьков Алач. Он привел десяток лодок, груженных съестными припасами и пушниной. Из разговора с князем Ермак узнал, что все двенадцать обских городков готовы признать власть русского царя и выплатить ясак, кроме тринадцатого городка — Сугмут-ваша, который находится под влиянием вогулов с рек Конды и Пелыма.

— Жители Сугмут-ваша не хотят признавать чью-либо власть и будут воевать, — сказал Алач. — от них есть угроза всему Кодскому княжеству.

Алач понравился Ермаку и он сказал:

— Самар оказал нам сопротивление и был убит. Теперь я назначаю тебя главным князем Коды. Мы вместе пойдем покорять Казым. А пока ты со своими людьми побудь здесь на отдыхе. Моим воинам отдых тоже нужен. На Обь выйдем дня через три.

Воды устья Иртыша, сливаясь с Обью, впечатляли огромным сверкающим простором, словно призывающим к смелому плаванью. Но струги, по подсказке князя Алача, которого Ермак взял на головное судно, поплыли вдоль левого берега и вскоре достигли Белогорья.

Это место казалось чудом природы. На фоне весеннего разлива возвышался материк, высотою более ста саженей, покрытый густыми лесами.

Салаир сказал Ермаку:

— Я слышал, что тут есть святилище, в котором остяки прячут своего главного кумира в виде птицы.

— Мне это любопытно, — отозвался Ермак. — Я хотел бы посмотреть на эту птицу. Что она из себя представляет? Что скажешь, князь?

Алач поморщился. Он явно оказался в затруднительном положении. Закатив глаза к небу, он как бы призывал богов вразумить его на уклончивый ответ и сказал:

— Молимся мы кумиру в виде лебедя. А где он теперь, я не знаю. Шаманы упрятали его в дебрях, как только пришла весть о вашем появлении. А над шаманами, однако, князья не властны, и где они прячутся — я не знаю. Быть может, ушли на Троицкие юрты. Левая протока к ним и ведет.

— Значит, посетим этот городок, — сказал Ермак и спросил: — а почему кумиром стал лебедь?

— Лебедь — спаситель от голода. Когда Обь еще подо льдом, а Иртыш открылся, то первым к Белогорью прилетает лебедь.

Салаир, вспомнив, сказал:

— А еще я слышал, что молитесь вы золотой богине.

Алач бросил колкий взгляд на Салаира и подтвердил:

— Есть такая богиня — нага с сыном сидящая. Но ее теперь тоже не найти.

По левой протоке струги дошли до Троицких юрт. Казаки с удивлением разглядывали полузаземленные лачуги с крышами из бересты и оконцами, обтянутыми рыбьей кожей. Внутри жилищ они увидели только нары, чувалы и рваные шкуры на земляном полу. А на задворках места для кострищ, обложенные камнем, жерди, на которых сушатся сети и вялится рыба, и амбарушки на высоких сваях, где хранятся луки со стрелами и родовые шайтанчики. Там же на привязях были собаки, которые полаяли-полаяли и затихли. Сами хозяева, женщины, неумытые дети производили жалкое впечатление.

— Как можно так жить? — удивился Никита Пан. — Тут ничем не разживешься. И никаких шаманов не видать.

— Попрятались в дебрях. Не найти, — сказал Ермак. — Поплывем дальше.

Продолжая держаться левой стороны, струги причаливали к берегу в местах, где располагались городки. Остановки были короткими. Они сводились к тому, что Ермак оглашал перед населением свой приказ о назначении Алача главным князем Коды, затем проводился известный ритуал клятвы и устанавливался вид и количество ясака, который намечалось забирать на обратном пути.

Ермак сказал Алачу:

— Нам предстоит еще война, и поэтому груз будет только мешать. И не сможем мы все вывезти на стругах. Ты говори людям, чтобы готовили свои лодки.

Вскоре возвышенная часть левого берега перешла в низменную пойму, залитую разливом, где виднелись только песчаные холмы покрытые лесами. Пора было с Малой Оби переходить на Большую Обь. Здесь, размываемый правый берег с обрывами, высотою более тридцати сажен, ниспадал к реке многочисленными осыпями. Теперь все городки располагались на высоких местах.

— А вот и мой город, который я назвал Кодой, — сказал Алач. — Однако устрой у меня привал. Пусть отдохнут твои воины.

— Пожалуй, ты прав — пора дать людям передышку, — согласился Ермак.

К городку извилистым зигзагом поднималась тропа. В отличие от Троицких юрт тут жилища были ухожены. Чувствовалась рука хорошего хозяина. Ездовые и охотничьи собаки помещались в большом вольере, а в отдалении были видны два загона: один для оленей, другой — для овечек. Во дворе у Алача стояла печь, обмазанная глиной, на которой остячка пекла лепешки.

— Откуда у тебя зерно? — удивленно спросил Ермак.

— На Тобол ходил к татарам. У них выменивал олешек на ячмень. А то приходилось еще и на Тавду ходить, но это очень далеко.

— И много на Тавде пашни?

— Не много, но есть.

— А на что там менял?

— На серебряную посуду.

Снова удивился Ермак, и Алач объяснил, откуда у него серебро:

— Бухарские купцы приходили на Тобол и делали мену серебра и золота на соболя, лисицу и бобра. Я делал эту мену.

Несмотря на оказанное гостеприимство Алача, Ермак не был намерен засиживаться в Коде. Сразу после обеда у костра он заявил, что нужно поспешить, так как намерен в июне вернуться в Искер. Тут же князь подозвал юношу небольшого роста, но крепкого телосложения и представил его Ермаку.

— Это мой старший сын Игичей, — сказал Алач, — он возглавит два десятка воинов в нашем походе. Он метко стреляет из лука и хорошо владеет саблей.

Игичею немного понадобилось времени на сборы. Видимо, его богатыри прошли необходимую тренировку на случай экстренного выступления. Они явились в латах и шлемах, вооруженные копьями и саадаками, и уселись в дощаники.

Сначала отряд двигался вдоль правого берега, посетив еще два городка, а затем приступил к переходу с Большой Оби на Малую Обь. Между их руслами на десятки верст было пространство шириною от пяти до пятидесяти верст, изрезанное многочисленными протоками, образующими острова с зелеными вершинами, поросшие березой, осиной, тальником и разнотравьем.

По одной из проток, извилистой как змея, огибая острова, струги следовали за остяцкими лодками.

— Попробуй разберись, куда тут плыть по этому лабиринту, — сказал Ермак Никите Пану.

— Да-а, друже, повезло нам обрести князя Алачу.

— Угадали мы князя! — согласился Ермак. — И сынок его — чем не наследник?

Когда вышли из протоки, то оказалось, что Малая Обь не так уж мала — ширина ее была не менее полутора верст. В этом месте лодки пересекли реку и у левого берега повернули на юг, против течения. Таким направлением доплыли до устья реки Северной Сосьвы и вошли в нее.

Берега реки, сплошь заросшие березняком, ослепляли белизной в лучах солнца. Это березовое море нескончаемо уводило взгляд в глубь материка. А рядом с берегом возвышался холм, на котором стоял городок. Недалеко от него лодки причалили к песчаной косе. Алач сказал:

— Это и есть Сугмут-ваш, березовый город.

Удивительна быстрота распространения слухов по таежным необъятным просторам. Городок уже был готов к отражению непрошеных гостей. Татары, пелымские и кондинские вогулы, и нижнеобские остяки сбежались сюда, чтобы отстоять свою свободу.

Ермак, желая избежать пролития крови, поручил Игичею провести переговоры с враждебно настроенными людьми, засевшими в городке, сказав, что им лучше встретить казаков миром, чем войною, которая обернется для них гибелью.

Уговоры не возымели действия на воинственных людей, и поэтому казаки сделали залп из пищалей и пошли на штурм. Впереди, обнажив саблю, побежал Никита Пан.

— Гей, ребята! За мной! — крикнул он, но тут же как бы споткнулся и упал. Вражеская стрела пронзила ему горло.

Волною ярости обрушились казаки на врага, преодолев укрепления. Ведь это был их атаман. Их сокрушающие удары сабель сносили головы и разрубали тела. Они никого не жалели, не брали в плен и уничтожили всех, кто не успел спастись бегством.

Печален был обратный путь. Казаки везли шестнадцать убитых товарищей и своего любимого атамана. 20 июня они вернулись в Искер.

Глава 14

Поход на Тавду

7091 год от сотворения мира.

Июль — октябрь 1582 г.

Поход по Иртышу и Оби заставил Ермака задуматься над тем, каковы должны быть его дальнейшие действия. Рассуждал он так: «Пора подготовиться к предстоящей зиме. Чтобы избежать голода, необходимо обеспечить дружину зерном. Оно есть на Туре, но только ради этого не стоит идти в такую даль, да и времени не хватит, чтобы пройтись по всем улусам. Послать туда только ясачников опасно — можно потерять людей. Как удалось узнать, есть пашни и поближе — на Тавде. Пойти на эту реку есть и иной резон — обезопасить себя от набега воинственных пелымцев и кондинских вогулов, дружественных с Кучумом. Ведь они уже показали себя, сбежавшись в березовый городок, чтобы противостоять казакам. Всех жителей на Тавде следует привести к шерти и собрать ясак съестными припасами, в основном хлебом. Но, видимо, с этими племенами без войны не обойтись».

На подготовку к походу ушло десять дней. Казаки приводили в порядок струги — делали набои и обмазывали целиком суда дегтем, вязали из тальниковых прутьев защитные щиты от стрел, так как не столь великая ширина реки не даст возможности уклониться от лучных выстрелов.

Во время отсутствия в Искере главного атамана старшинство было поручено Ивану Кольцо. А чтобы избежать обиды и трений между двумя властными сверстниками, Ермак решил взять в поход Ивана Грозу, которому это пришлось по душе.

— Чем сидеть и киснуть в городе, лучше саблею помахать, а то на нее скоро ржа упадет, — сказал Гроза.

1 июля две сотни казаков взялись за весла десяти стругов и пустились в плавание.

Тобол уже не встречал враждебностью, как прежде. Ни одна стрела не просвистела над головами гребцов.

Пора белых ночей способствовала быстрому продвижению отряда, несмотря на встречное течение. Уже на четвертый день струги вошли в устье Тавды и причалили к месту своего прошлогоднего стана. Тут казаки расположились на отдых, ожидая возвращения ертаульщиков, которые были посланы вверх по реке.

Разведчики отсутствовали недолго, им повезло. Они захватили дощаник с шестью рыбаками и пригнали его к стану. Перепуганные татары рассказали Ермаку, что их князь Лабута — человек жадный и жестокий, что он заставляет простых людей не только давать ему ясак соболями, куницами и белками, но и обеспечивать все его семейство рыбой и звериным мясом. А семья у него большая, и все мужчины воины. Это и братья, и сыновья, и мужья дочерей. Сами они не хотят ни рыбу ловить, ни охотиться на зверя. Радуется Лабута, что теперь Кучума нет, но и русским не собирается платить ясак. Будет воевать.

Разузнав, где стоит городок и как охраняется, Ермак велел казакам при подходе к нему не мешкать, быстро пристать к берегу и сразу скопом идти на штурм, прикрываясь плетешками.

Так и поступили.

Князь Лабута не ожидал внезапного нападения. Возникла паника. Мужчины без сбруи, но с оружием выбегали из жилищ и метались между дворами, где лаяли собаки, кричали женщины и дети. Кто-то успел пустить стрелу, но казаки уже ворвались в городок, орудуя саблями и тесня противника. Многие из татар побежали в лес, а некоторые добежали до лодок, попрыгали в свои долбленки и умчались вверх по реке. Только родственники князя и он сам неистово отбивались от наседавших на них казаков. Ермак крикнул:

— Берите Лабуту живцом, ребята!

У князя выбили из рук саблю, повалили наземь и связали. Его родственники вынуждены были сдаться. А дальше повторилось то, что и раньше при захвате городков: женщин казаки не обижали, а детей только ласкали, снискав к себе уважение. Ну, а рыбаков, которые попали в плен, отпустили. Они пошли в лес и вскоре вывели оттуда всех беглецов на радость семьям.

— Не по уму ты поступил, — сказал Ермак князю, — только навредил своим людям. Скажи им, кому на время поручаешь старшинство, так как тебя я забираю с собой.

Собрав ясак и посадив Лабуту в свой струг на цепь, Ермак повел отряд к месту очередного сражения. О том, что оно произойдет, сомнений не было. Лабута, с некоторой долей злорадства, предупредил, что князь Печенег, наверное, уже знает о приближении казаков от людей, сбежавших на долбленках, и успеет собрать ополчение племен.

Имея такие сведения, казаки зорко всматривались в берега. По обеим сторонам реки росли вековые, громадные, раскидистые сосны, кедры и пихты, а между ними теснились сплошные дремучие заросли, в которые не проникали даже лучи солнца. Там было темно, как ночью, и невозможно было что-либо разглядеть. Зато местами, между таинственными чащобами, открывались незаросшие промежутки, похожие на роскошный бархатный ковер, разрисованный разнообразными цветами. Но горе тому, кто ступил бы на него, будь то человек или зверь. Под восхитительными покровами скрывались бездонные болота.

Возле устья реки Паченки, на твердой суше, окружающей небольшое озерцо, казаков встретило большое татарское войско.

Несмотря на ливень стрел, казаки, прикрываясь плетешками, высадились на берег и завязали бой. Татары сражались неумело, сбивались в кучи, мешая друг другу и падая, словно срубленные снопы. Большинство их попрыгало в воду, что не спасло от казацких сабель. В конце концов, все они были перебиты, и озеро заполнилось трупами. Убит был и их предводитель, татарский князь Печенег.

Много дней казаки плыли, не встречая жилья, и только 6 августа стали появляться мелкие поселения и даже пашни. Но людей обнаружить не удавалось. Видимо, они попрятались, узнав о погроме на Паченке. Ермак забирал оставленное жителями зерно и плыл дальше.

В одном из местечек, городке Кошуки, казаки поймали остяцкого есаула Ичимаха, с которым Ермак долго беседовал, расспрашивая о племенах на Тавде и их обычаях. Ичимах охотно рассказал обо всем, что интересовало атамана, и даже о том, что в городке Чандыре, который стоит выше по реке, есть большое мольбище, где живет шайтанщик, творящий чудеса.

— Поведай о каком-нибудь его чуде, — попросил Ермак.

— Однако расскажу… Этого шамана любят духи. Они ему во всем помогают и даже говорят, что случится через день или через год. Люди ходят к нему и узнают свою судьбу. Однако он что может показать? А то… Говорит, чтобы его связали и проткнули насквозь живот саблею или ножом, а потом говорит, чтобы вытащили нож и развязали. Потом он подставит ладони под кровь, выпьет ее и начинает обмазывать лицо. А пока обмазывает, рана заживает и от нее не остается даже следа. Вот какое чудо!

— Да — это чудо! — сказал Ермак. — Найду шамана и спрошу его кое о чем.

Чандырский городок пришлось брать с боем, после чего Ермак нашел мольбище и шамана. Он хотел выслушать пророчество и выяснить — есть ли путь с Тавды через Камень на Русь?

Мольбище находилось в глухом местечке на берегу ручейка. Пройдя вместе с Иваном Грозой и десятком казаков сажен сто по тропинке, Ермак увидел избушку на четырех невысоких сваях, а за нею остатки старого столба, обмотанного разноцветными тряпками, и длинное бревно у большого кострища с несгоревшими остатками поленьев. Недалеко стоял деревянный идол, вырезанный из толстого ошкуренного ствола. Голова идола занимала треть его высоты. С двух сторон лица имелись глубокие плоские выемки, образующие глазные впадины, и щеки, прямой и длинный нос и широкая поперечина бровей над глазами.

Пока Ермак осматривался, откуда-то появился шаман. На нем было серое длинное одеяние, почти до земли, на голове была сетка с нанизанными горошинками бисера, на плечи ниспадали нити с тем же бисером, перепутанные с черными косичками. В руках он держал бубен и деревянную колотушку.

— Я ночью камлал и узнал, что ты придешь, — сказал шаман.

— Назови свое имя и поведай — как ты узнаешь о судьбе человека? — спросил Ермак.

— Называй меня Инмаром. Это имя я взял в честь кумирного первобога. А о судьбе людей я узнаю от духов. Злые духи обитают в старых осинах. Им я приношу жертву, чтобы они брали под свое покровительство рыбаков и охотников, которым нужна удача. А добрые духи живут в разуме Вселенной, как главной сути. Когда я камлаю, моя душа теряет тело и улетает в верхний мир. Там я говорю с духами и слышу то, что на земле слышать невозможно. Я спрашиваю духов, что было или что будет. Они отвечают и говорят об этом, а я передаю людям. Духи знают все! Сегодня ночью они все сказали о тебе.

— И что же они мне пророчат?

— Они говорили, что хороша твоя судьба, что слава твоя всегда будет жить среди людей, но умрешь ты нелепо.

— Вот те раз! Что значит нелепо?

— Этого они мне не сказали.

— Думаю, что ты хитришь, — сказал Ермак, — да ладно. Об этом лучше не знать. Теперь скажи — можно ли с Тавды перейти за Камень?

— Нет там дороги, нет! И зачем тебе уходить? Худо, если опять Кучум объявится. Знаю, что дойдешь ты до пелымцев, побьешь их и вернешься в Искер.

— Чую, что ты опять хитришь. Есть, наверное, дорога. Да ладно! — Ермак махнул рукой. — Благодарствую тебя, Инмар, за хорошие слова.

Взяв в Чандыре значительное количество зерна, Ермак повел струги далее на север. На подходе к городку Табаринца Бия казаки неожиданно были обстреляны небольшой группой вогулов. Посчитав, что больших сил не требуется, чтобы их усмирить, казаки высадились только из двух стругов. Но во время рукопашной схватки вдруг у вогулов появился необычный помощник — из чащобы вышел великан-богатырь, ростом более двух сажен, который стал загребать в охапку по два-три человека и давить.

От такого чуда казаки растерялись, но опомнились, когда Ермак крикнул:

— Хватайте его, валите и опутайте веревками!

Иван Гроза с мотком веревки выскочил из струга, а за ним еще несколько десятков казаков, которые подбежали к великану и вцепились в его ноги. Но богатырь с молниеносной легкостью, хватая их за загривки, разбрасывал в стороны.

— Не одолеть его! — крикнул Гроза Ермаку. — Если только застрелить!

— Стреляйте! — согласился Ермак.

Грохнули выстрелы из десятка пищалей. Великан не сразу упал. Он шатаясь, продолжал хватать людей, но вдруг опустился на колени и, постояв так с минуту, рухнул головой в песок. А вогулы, оставшиеся в живых, разбежались.

Осматривая тело убитого богатыря, Ермак сказал:

— Жалкую я, братцы, что не взяли его живцом. Вот бы пригодился нам! Что это за человек? Весь в шерсти, как зверь. Оставим его здесь. Пусть вогулы погребут с честью.

После Табаринского городка казаки вступили во владения пелымского князя Патлика, который был заранее осведомлен о приближении грозного войска и успел подготовиться к встрече. Он отправил всех женщин и детей на реку Конду в недоступное урочище, а воинов оставил у рыбных ловель. Пелымцы были отважны и хорошо сражались, но противостоять казакам не смогли. Почти все они были перебиты. Немалые потери людей понес и Ермак. Но главная цель была достигнута — племена на реке Тавде уже не могли представлять угрозу, и хлебом на зиму дружина была обеспечена. Пора было возвращаться домой, так как приближались холода.

4 октября караван судов развернулся и быстро стал спускаться по течению. Вслед за стругами плыли десятки дощаников, груженные зерном.

Глава 15

Посольство в Москву

7090 год от сотворения мира.

Декабрь 1582 г. — июнь 1583 г.

Несмотря на успешное завершение дел по покорению татар и племен на Туре, нижнем Иртыше, нижней Оби и на Тавде, Ермак все же чувствовал неудовлетворенность. Необходимо было еще привести к шерти племена на верхнем Иртыше. Именно в той стороне кочевал Кучум, именно оттуда оставалась угроза. В то же время силы дружины значительно ослабли. Часть людей умерло от болезней, многие погибли в непрерывных боях, истощились запасы пороха и свинца, без пополнения запасов зерна мог наступить голод.

Все это очень тревожило Ермака, и он понимал, что без помощи России не обойтись, иначе можно потерять все завоевания.

Казаки не любили царя, не давали ему присягу, а целовали окровавленную саблю, присягая верности своему товариществу. Но всякий из них считал Россию родиной, где находятся его корни, родные и близкие люди, и потому мечта о создании собственного казачьего царства — это заблуждение. Да и как поведут себя сибирские племена, когда узнают, что клятва на верность Руси, которую они давали, всего лишь форма обмана? К такому выводу пришел Ермак после долгих, мучительных раздумий. Окончательно решив, что Сибирь должна быть частью России, он собрал круг.

Людей не пришлось убеждать, уговаривать. После того, как высказал свои соображения Ермак, товарищество единодушно проголосовало за присоединении Сибири к России.

В то время, как Искер уже был засыпан снегом и злобствовали трескучие морозы, в помещении рубленой избы, где ярко пылал в чувале огонь, а стены источали аромат хвои, собрались атаманы и сотники, чтобы обсудить детали организации посольства в Москву.

— Холод не должен нам стать помехой, — сказал Ермак. — Чтобы к лету сюда пришло царское войско, чтобы пополнить запасы пороха и свинца, мы должны немедля отправить царю отписку.

За столом в центре комнаты уже наготове сидел монах Савва. Он зажег несколько сальных свечей, которые сам изготовил, расправил бумагу, подвинул поближе чернильницу, макнул в нее гусиное перо и сказал:

— Я буду писать по своему понятию, а вы подсказывайте, если что не так.

Заскрипело перо, на бумагу ложились строчки с красивыми завитушками. Когда писание завершилось, Савва вслух зачитал письмо:

«Всемилостивого в троице славимого Бога и Пречистыя Его Богоматери и великих чудотворцев всея России молитвами, тебе же государя царя и великого князя Иоанна Васильевича всея России праведною молитвою ко всещедрому богу и счастием — царство Сибирское взяша, царя Кучума с вой его победиша и под царскую высокую руку покориша многих живущих иноземцев: татар и остяков, и вогулич, и к шерти их, по их вере, привели многих, чтобы бытии им под твоею государскою высокою рукою до века, покамест бог изволит вселенной стояти, — и ясак давати тебе великому государю всегда, во все лета безпереводно. А на русских людей им зла никакого не мыслити, а которые похотят в твою государскую службу — и тем твоя государская служба служити прямо, недругом твоим государским не спускать, елико бог помощи сподаст, а самим им не изменить, к царю Кучуму и в иные орды и улусы не отъехать, и зла на всяких русских людей никакова не думать, и во всем правом постоянстве стояти».

— Молодец, Саввушка! — хриплым голоском одобрил писание Кольцо.

— Нравится тебе, Иванко? — с хитринкой в глазах спросил Ермак.

— Лучше и не бывает!

— Это хорошо! Тебе и везти отписку царю.

Кольцо даже соскочил с лавки и с возмущением выкрикнул:

— Ты что — ополоумел, Ермак Тимофеевич?! Царь враз меня повесит!

— Не повесит! За наш подарок все грехи простит и наградит.

Иван Гроза одобрил выбор посланника. Он сказал:

— Лучше, чем Кольцо, никто не управится, тем более зимой. Он и к нам пришел в похожее время. Ему будет не впервой прокатиться на нартах.

Все присутствующие одобрительно загудели.

— Да вы что, брательники, — издеваетесь? Или погибели моей желаете? — продолжал возмущаться Кольцо.

— Будет так, как сам пожелаешь, — успокоил его Ермак. — Подумай на досуге, а мы найдем, кого послать, если откажешься.

По стечению обстоятельств 6 декабря из яскалбинских заболотных непроходимых мест в Искер прибыли на оленьих упряжках два князьца, Ишбердей и Суклем. Они привезли много даров и съестных припасов. Ишбердей сказал:

— Раньше не могли тебе поклониться: ждали, когда скует морозом болота да озера, а иной дороги нет. А привезли мы тебе ясак и поминки не только от себя, но и от князей соседних улусов, которые благоволят к тебе за то, что Кучума прогнал.

Понравился Ишбердей Ермаку, и он подумал: «Сама судьба привела его к нам теперь, чтобы он через Камень отвез посольство».

Ермак стал расспрашивать Ишбердея — есть ли короткий путь до Чердыни? На что тот ответил:

— Знаю я такой путь. Лежит он от реки Тавды по волчьей тропе через Камень.

Ермак тут же вспомнил шамана и подумал: «Прав я был в своем подозрении — обманывал меня шайтанщик», и спросил Ишбердея:

— Согласен ли ты отвезти по этой волчьей тропе моих посланников, которых я отправляю в Москву к царю Руси?

— Я отвезу их, но только обоз должен быть малым. Иначе долго придется ехать.

— Заранее благодарствую, — сказал Ермак. — Поживи у нас, пока будут сборы в дорогу.

За время сборов атаман присматривался к Ишбердею, который помогал казакам подготовиться в дальний путь, и убедился, что выбор проводника вполне оправдан.

Иван Кольцо согласился поехать в Москву и отобрал для экспедиции пятерых казаков, а на нарты загрузил кули с пушниной: 60 сороков соболей, 20 черных лисиц и 50 бобров — подарок для царя. Наконец, 22 декабря посольство покинуло Искер.

Используя открытые пространства рек, Ишбердей, помахивая длинным хореем и покрикивая, понуждал оленей к быстрому бегу. За короткое время они вынесли упряжки к отрогам гор, где, преодолев перевал, доставили казаков сразу после Рождества в Чердынь.

Кольцо повезло — его недруга, воеводы Пелепелицина, уже не было в Чердыни. Его сменил новый наместник Воин Оничков, а начальником воинских сил Пермского края был назначен голова Иван Глухов. И Оничков, и Глухов знали, что прибывший к ним атаман приговорен государем к смерти за погром посольства, возглавляемого Пелепелициным. Также они имели и копию царской опальной грамоты Строгановым за нападение пелымцев на Пермь, чему послужила якобы посылка Ермака в Сибирь. Но, прочитав отписку Ермака, они поняли, что ситуация в корне изменилась. Свершилось событие чрезвычайной важности для России, и поэтому гонца следовало не арестовывать, а, напротив, оказать ему всемерную помощь в доставке письма в Москву.

Оничков сказал атаману:

— Я выделю тебе сопровождающего, чтобы оградить в пути от всяких задержек со стороны местных надзирателей и выдам подорожную. На каждом яме ты будешь получать свежих лошадей.

— Какое время потребуется, чтобы вернуться сюда из Москвы? — спросил Кольцо.

— Если тебя не задержит государь Иван Васильевич, то через два месяца будешь уже здесь, — сказал Оничков.

Кольцо попросил воеводу приютить Ишбердея на время его отсутствия, так как он должен отвезти послов обратно в Сибирь.

— Не беспокойся и езжай с богом! — сказал Оничков. — Дадим твоему погонщику и кров, и еду Три недели длилась гонка. Казаки не останавливались на ямах для ночлега. Они меняли лошадей и сразу устремлялись к намеченной цели, а спали только во время езды на повозках.

По прибытии в Москву сопровождающий повел Кольцо в Посольский приказ к думному дьяку Щелкалову. Только с его помощью можно было без промедления попасть к государю.

Щелкалов, недоверчиво глядя на Кольцо, взял грамоту Ермака, прочитал и сразу преобразился — от удивления у него перехватило дыхание. Не веря глазам, он еще раз перечитал отписку и воскликнул:

— О Господи! Ты услышал наши молитвы после неудач в Ливонской войне! Словно с неба упала к ногам Сибирь! Вот возрадуется царь Иван Васильевич!

Уныние, которое царило во дворце, сменилось радостью. Иван Васильевич, сидя на троне, потребовал, чтобы послание Ермака огласили перед его лицом. Царь выслушал и устную просьбу о срочной присылке в Сибирь войск и тут же дал задание Разрядному приказу подготовить указ, а казаков велел поместить в лучшие дворы и подавать им обильный харч из царских погребов. Дополнительному титулу Иван Васильевич также уделил внимание — художники и ювелиры получили задание разработать и изготовить герб — «Царь Сибирский».

На следующий день в главном соборе Москвы состоялся благодарственный молебен. Имя Ермака стало известно всему люду. Не забыты были и казаки — вестники о победе. Их наградили деньгами и кусками английского сукна. Но они испытывали нетерпение в лучах славы, желая как можно скорее вернуться в Сибирь к товарищам.

На обратную дорогу Щелкалов вручил Кольцо подорожную и царскую похвальную грамоту Ермаку, выражавшую признание высоких заслуг. Кроме того, в подарок Ермаку царь передал два панциря, украшенных золотыми орлами, позолоченный серебряный кубок, дорогую шубу и кусок заграничного сукна. Всем атаманам и казакам было назначено большое государево жалованье. До прихода воевод царь поручил Ермаку вершить все сибирские дела от его имени, а когда воеводы прибудут, явиться в Москву.

Обратный путь до Чердыни был проделан также за короткий срок. Кольцо показал Оничкову и Глухову похвальную грамоту царя, после чего Ишбердей повез казаков по проторенному пути.

1 марта 1583 года посольство вернулось в Искер.

Глава 16

Пленение Маметкула

Февраль 7091 г. от сотворения мира.

Февраль 1583 г.

После разгрома Кучума на Абалаке его покинул не только Карача. Многие мурзы отказались признавать его власть, затаив обиды за прошлые унижения. Настало время, когда Кучум, державший в страхе своих подданных, сам стал их бояться. Он кочевал между Иртышом и Барабой не потому, что хотел подчинить степных кочевников и составить из них новое войско, а потому, что со стороны степей для него возникла серьезная угроза. Там появился его злейший враг, Сеид-Ахмат из рода Тайбугинов, сын Бекбулата, бывшего правителя в Сибири, убитого Кучумом.

Эмир Бухары считал Кучума главным виновником гибели Сибирского ханства и выдвинул на престол нового кандидата, надеясь, что он изгонит русских из Сибири.

Но и Кучум не терял надежду вернуться в Искер, путем выслеживания и уничтожения отдельных групп казаков, а главное — убийством их предводителя Ермака. Его сын Алей и преданный ему племянник храбрый воевода Маметкул были способны осуществить мечту. Так считал непримиримый хан. Однако даже Аллах отвернулся от него.

Произошло неожиданное событие. Приближенный Кучума мурза Сенбахта Тагин, жаждущий отомстить хану за прошлые обиды, 20 февраля явился в сопровождении своих людей к Ермаку и сообщил, что воевода хана Маметкул пришел на реку Вагай с небольшим отрядом, чтобы оттуда делать вылазки для убиения казаков, занимающихся рыбной ловлей или охотой.

С подозрением разглядывая мурзу, Ермак спросил:

— А не в ловушку ли ты намерен заманить меня?

— Мне жизнь дорога. Оставь меня в заложниках, — ответил мурза. — Мои люди проведут к стану воеводы твоих казаков.

— Долго ли идти до стана?

— Я на нартах ехал два дня. Всего сто верст.

— Кони туда пройдут?

— Легко, так как большая часть дороги идет по реке.

В избе собрались все атаманы. Они были возбуждены, узнав о сообщении мурзы.

— Накажем изверга за убиение Брязги и других! Я лично голову ему отсеку! — воскликнул Гроза.

— Умерь свое рвение, Гроза Иванович! Мне Маметкул нужен живым. Не годишься ты для посылки. И впрямь выполнишь свою угрозу.

Гроза удивленно скривил рот и с обидой в голосе сказал:

— Не понял! Зачем тебе этот злодей?

— Держать заложником любимца Кучума — это по рукам и ногам связать хана. Он не рискнет напасть на Искер. Думаю, что пленить Маметкула не так-то просто. Он, как известно, могуч и потому скрутить его под силу только таким казакам, как Гаврила Иванов и Гаврила Ильин. Кроме того, нужен опыт бесшумного приближения к врагу и внезапность нападения. На это у нас мастак Мещеряк. Поэтому ему и поручаю это непростое дело. Согласен, Матвей?

— С великой охотой, Ермак Тимофеевич, — ответил атаман, радостно блеснув глазами.

— Тогда набирай людей по своему усмотрению, но не меньше пяти десятков казаков. И выступай немедленно.

Отряд выехал утром, перед рассветом. Небольшой февральский морозец только бодрил. Резвые кони, запряженные в нарты, бежали быстро, без особых усилий. Казаки скользили на лыжах, ухватившись за веревки. А на нартах везли только снаряжение для ночлега и съестной припас.

О том, что стан татар уже близок, оповестили дымки от костров, вьющиеся над лесом. Не доезжая версты три, отряд в укромном местечке оставил лошадей и нарты, и продолжил путь на лыжах, пока не оказался почти рядом со станом. Соблюдая полную тишину, казаки освободились от лыж и стали дожидаться наступления ночной темноты и признаков того, что татары погрузились в сон.

Видимо, Маметкул был уверен, что находится в полной изоляции от остального мира людей и поэтому не позаботился выставить караулы. В этом повезло казакам. Мещеряк с Гаврилой Ильиным и Ивановым, минуя ряд юрт, подползли к юрте воеводы, пребывающего в безмятежном сне, ворвались вовнутрь, набросили на богатыря кусок рыбацкой сети, навалились на него и опутали веревкой с ног до головы. А снаружи уже горели юрты, из них выскакивали перепуганные татары и тут же попадали под удары сабель.

Всех перебили казаки, осуществив месть за убийство товарищей на Абалаке, а связанного Маметкула посадили на нарты и позаботились о том, чтобы привезти его живым к Ермаку. Для этого забрали все оленьи и прочие шкуры из юрты воеводы и в них его укутали.

Ермак не сомневался в успехе Мещеряка, надеясь, что Маметкул еще не успел покинуть место стоянки. Он обошел новый городок, построенный летом, прикидывая, куда поместит знатного пленника.

Дома были добротными, срубленными из стволов сосен — никакого сравнения с лачугами татар, хотя представляли собою обычные курени на десять человек, заглубленные на полсажени в землю, покрытые сплошным накатом из жердей, берестой и толстым слоем дерна. Полы в домах были набраны из пластин и покрыты лосиными шкурами, как и лавки вдоль стен, предназначенные для сна, а справа от входа располагались чувалы, выложенные из глиняного кирпича, над которыми в крыше зияли отверстия для выхода дыма.

В этих куренях не страшны были даже самые жестокие морозы, но было сумеречно — две пары маленьких оконцев, обтянутых вдвое рыбьей кожей, не пропускали достаточно света. Поэтому люди пользовались лучинами и сальными свечами, изготовляемыми монахом Саввой. Сотники и пятидесятники жили сообща в одной избе, а каждый атаман имел отдельное жилье. В целом вся внутренняя территория Искера почти полностью была застроена.

Рядом с избой главного атамана стояла соборная изба. В ее просторном помещении происходили все совещания начальников, а за загородкой проживал Савва — писарь и хранитель ларца с важными бумагами.

На некотором отдалении, вдоль тына, за конюшней, амбарами и погребами, стояли две избы: съезжая для мурз и князей, привозивших ясак, и тюрьма, в которой по отдельным комнатам сидели узники — советник хана Концелий, мурза Маитмаса и есаул Алышай.

Ермак остановился у куреня погибшего Никиты Пана, перекрестился и решил: «Маметкула временно поселю здесь. А когда летом отправлю узников в Москву, то переселю воеводу в тюрьму».

Мещеряк прибыл в Искер 28 февраля, за день до возвращения Ивана Кольцо из Москвы.

Как только дозорный возвестил о приближении отряда Мещеряка, Ермак переоделся в богатую, красочную одежду и посоветовал всем атаманам и сотникам последовать его примеру.

Встретив нарты, Ермак приказал развязать Маметкула, протянул ему руку, помогая встать на затекшие ноги, и сказал:

— Вот и встретились мы не на поле боя, а в миру. Давно бы так!

Маметкул поводил могучими плечами, разминая тело от длительного неподвижного сидения, и ответил:

— Лучше бы вовсе не встречались. Тогда бы и царство наше уцелело.

Но, оглядевшись по сторонам, он осекся, так как не поверил своим глазам. Его лицо удивленно вытянулось. Ему показалось, что он попал не в Искер, а в другой город, где вместо лачуг стоят новые рубленые дома, где чистота и нет гор мусора.

— Удивлен? — спросил Ермак, усмехнувшись, и сказал: — Придет время, и еще не то увидишь. Чистоту наведем в твоем бывшем царстве и изгоним страх у простых людей. А если пожелаешь помыться и попариться, то есть у нас баня. Поставили ее на Сибирке.

Ермак не был намерен ограничивать в чем-либо Маметкула, кроме его свободы. Указав курень, в который поселяет воеводу, он отдал несколько распоряжений: Мещеряку — обеспечить усиленную стражу возле избы, Савве — подавать узнику еду наравне с атаманами, Санбохте Тагину — выделить человека в услужение, а прогулки разрешить только в пределах городка в сопровождении той же стражи, но к конюшне не подпускать.

Пожелав Маметкулу спокойного отдыха, Ермак ушел в соборную избу, где его уже дожидались атаманы. С ними он поделился своими мыслями:

— Летом мы тюрьму освободим, отправив в Москву Концелия и двух других, а Маметкула переведем туда. Слух о том, что он в плену, пролетит по всем улусам и городкам. Это укрепит нашу власть и повысит сбор ясака. Вот почему он нужен живым и во здравии.

— А кто и как повезет узников в Москву? — спросил Яков Михайлов.

— Отправим их на стругах. Если помните, Строгановы своими судами ходят с Печоры на Обь для сбора мягкой рухляди у северных племен. Этим же путем мы можем с Оби попасть на Печору, а далее по рекам добраться до Москвы. Готовить такой поход начнем, когда вернется Кольцо.

— Сохрани его, Бог, от грозного царя, — вздохнув, сказал Михайлов, — приведи его завтра в Искер с хорошей вестью.

Словно услышал бог воззвание Якова, на следующий день, 1 марта, появились оленьи упряжки Ишбердея с казаками, невредимыми и довольными.

— Быстро ты обернулся, Иванко! — сказал Ермак. — Вижу по лицам ребят, что прибыли вы с добрыми вестями.

— Сначала отведи нас, брательник, в теплую избу да налей браги каждому по ковшу, а потом и спрашивай. А то промерзли мы в дороге, — сказал Кольцо, хитро улыбаясь.

Все атаманы поспешили в соборную избу — не терпелось услышать доклад о приеме у царя.

— Привез я царские подарки тебе, Ермак Тимофеевич, — начал рассказ Кольцо, но атаман осек его, сказав:

— Не о подарках речь от тебя ждем, а о главном — будет ли прислано царское войско? Налей, Савва ему браги, чтобы мозги поправить.

Савва взял с поставца ковш и наполнил его до краев. Кольцо отхлебнул, крякнул и сказал:

— Добрая бражка! А царь принял меня милостиво, простил все наши грехи, выслушал твою просьбу и тут же приказал думному дьяку Щелкалову подготовить указ о посылке войска.

— Узнал, каково будет войско? — спросил Ермак.

— А как же? Конечно, узнал. Дьяк показал мне этот указ с подписью государя. Могу рассказать подробно.

— Сделай милость, Иванко.

— Так вот… Назначен возглавить войско князь Семен Волховский из города Курмыша на Волге, где служит вторым воеводой. Поляк он и, думаю, не в чести у царя, так как кличут его дворовой литвой. Получается, что посылают его к нам в Сибирь как бы в ссылку. Ему в помощники дан Иван Киреев, который должен взять сотню стрельцов из гарнизонов Казани и Свияжска и вместе с Волховским взять сотню из Вятки. О Кирееве ничего не могу сказать, а вот о третьем воеводе многое знаю. Величают его Иван Васильевич Глухов. Он состоит при воеводе Чердыни Оничкове и командует воинскими силами Перми. Он встретил меня с понятием и оказал помощь — выделил сотника для сопровождения посольства в Москву и выдал подорожную. Поэтому мы и смогли быстро обернуться. Хороший он мужик, хотя и князь. Да еще сказано мне, чтобы мы доставили в Москву пленных знатных татар. Особенно просил об этом Борис Годунов, пригласив меня к себе домой в гости.

— Летом отправим. А теперь скажи — какой дорогой собираются стрельцы переходить через Камень? — спросил Ермак.

— Глухов знает, что мы пришли с Тавды. А как он решит — я не ведаю. Известно только, что все должны собраться в Чердыни. Оттуда тоже будут взяты стрельцы. Всего соберут войско в три сотни, а перейти Камень указано этой весною.

— Хороша твоя весть, Иванко. Теперь можешь показать подарки.

Кольцо выложил на стол два панциря, кубок, дорогую шубу, сто рублей денег и похвальную грамоту царя.

— Это все тебе, Ермак Тимофеевич, — сказал Кольцо с ухмылкой. — Надевай шубу и ходи, как боярин.

Ермак поднял руку, сжав кулак, и пригрозил:

— Вдарю, если будешь издеваться. Я этой шубой Волховского одарю.

Савва вслух огласил отписку. В ней царь высказал похвалу Ермаку и поручил править Сибирью до прихода воевод, а затем — «Ермаку быть в Москве».

Последние слова заставили атамана задуматься. Нахмурив брови, он распустил собрание.

На следующий день Ермак надел панцирь с золотым орлом и посетил Маметкула. Не хвастать задумал он, а хотел лишить воеводу какой-либо надежды на возврат к прошлому.

— Зря Кучум послал тебя выслеживать казаков и уничтожать их по частям. Об этом мне сказали мурзы, которые отложились от вас. Не любят они жестокого хана. Теперь видишь, чем все кончилось? Твои люди перебиты, а ты попал в плен. Вот на мне панцирь с золотым орлом, на который ты глядишь и не наглядишься. Это подарок царя. Его привезли вчера из Москвы. Летом царь пришлет сюда большое войско, так что всех русских не перебить. Мы по всей Сибири поставим новые города и остроги, в которых будут пушки и хорошо вооруженные гарнизоны. Ты храбрый и умный воевода. Тебе служить бы России, а не хану. Напрасно надеется Кучум вернуть себе сибирский престол. Крушение его царства — это навсегда!

Глава 17

Гибель двух атаманов

Март 7091 г. — Ноябрь 7092 г. от сотворения мира.

Март — ноябрь 1583 г.

Дружинники радостно восприняли готовность Москвы закрепить за Россией завоеванное Сибирское царство. Теперь все разговоры, споры и предположения были связаны только с ожидаемыми событиями. Казаки представляли, как летом появятся в Искере триста стрельцов, которые станут строить не только избы для себя, но и общие амбары для хлеба, которым их в обилии наделят из царских житниц, чтобы всем хватило. А потом каждый год будут приходить из-за камня обозы — тоже с хлебом. А то вдруг надумают там, в Москве, и пришлют сотню или две девиц. И начнется новая, семейная, сытая жизнь. Так мечтали казаки.

Атаманы не были столь наивны, чтобы целиком полагаться на царские обещания. Уже само содержание указа не вызывало достаточной уверенности в его быстром исполнении Для собирания стрельцов из разных городов требовалось немалое время, да и воевода назначен не из лучших. Хватит ли у него ума и умения обстоятельно подготовиться к походу и без потерь преодолеть трудности в пути?

Но своим сомнениям Ермак старался не поддаваться и строил планы, основанные на ожидании лучшего исхода событий. В первую очередь его интересовало, какую дорогу через Камень изберет Волховский? Если он решиться идти на Серебрянку, то вряд ли придет в Искер летом. Конечно, проводники расскажут ему, как казаки устраивали из парусов запруды и тащили струги по перекатам с помощью веревок. Но смогут ли это повторить стрельцы? Сумеют ли они, не имея опыта, изготовить за короткое время новые струги, осилив пеше перевал? Наиболее разумным было бы выйти им не на Тагил и Туру, а на Тавду, воспользовавшись волчьей тропой, о которой знает Глухов после посещения Чердыни атаманом Кольцо. Это ближайшая и наиболее доступная дорога, как теперь стало известно.

Уверовав в разумность воевод при выборе пути, Ермак решил встретить Волховского в верховьях Тавды, чтобы облегчить войску продвижение к Искеру мимо мест воинственных племен, а по пути собрать ясак съестными припасами. Кроме того, он был намерен подготовить экспедицию в Москву с целью отправить туда знатных пленников.

До того, как начнут вскрываться реки, оставалось два месяца. Атаманы согласились с предложением своего предводителя — немедля заняться подготовкой походов. На совещании Ермак поделился своими мыслями:

— Глухову известно — по какой дороге шел Кольцо на Чердынь и обратно в Сибирь и поэтому, думаю, Волховский поведет войско на Тавду Там я его и встречу. С собой возьму пять десятков казаков. Этого достаточно, так как всех непокорных мы побили. А в Москву отправится Черкас Александров со станицей в 25 человек. Поплывет на струге вниз по Оби.

Кольцо возразил:

— Одной станицы мало. Дорога дальняя и опасная, лихих людей везде много. Кроме того, и я заслужил участия в этом посольстве.

— Кого пошлешь от себя? — спросил Ермак.

— Кроме Саввы Волдыря, нет иного человека. Он пойдет в паре с Черкасом на втором струге, с такой же станицей. Только поясни, сверстник, как с Оби они пойдут на Москву?

— Будучи у купцов Строгановых на Чусовой, я узнал, что их каюки переходят с Печоры на Обь, где есть в обилии мягкая рухлядь у северных племен, — сказал Ермак. — Помню, что возвращались они рекою Собью в Пустоозеро. Давайте спросим об этом у князя Алача, который ныне прибыл с ясаком.

Монах Савва сходил в съезжую избу и привел кодского князя. Алач подтвердил слова Ермака и сказал:

— На севере княжит мой брат Онжа. К нему я вас проведу, а он выделит вожей, знающих путь через перевал. Там есть волок, по которому таскают суда.

— Вот и ладненько! — сказал Кольцо. — Годится путь! За дело, браты!

Черкас Александров и Савва Волдыря основательно вели подготовку к походу. Князь Алач, осмотрев струги, посоветовал построить более надежные суда, так как низовье Оби — это все равно, что море. Там часто разыгрываются шторма, ходят высокие волны, которые могут потопить утлые ладьи.

Атаманы уже имели опыт хождения по морю Хвалынскому, где грабили купеческие персидские бусы, и поэтому вняли совету кодского князя и приступили к изготовлению новых стругов, более широких и устойчивых, с прочными мачтами под парусную оснастку. А на корме каждого судна соорудили небольшие каюты, покрытые парусиной, чтобы можно было укрыться от непогоды, а также защитить ценные меха и съестные припасы от дождей. По внешнему виду эти струги обретали схожесть с морскими каюками. А для похода на Тавду казаки только ремонтировали старые струги под присмотром Ермака.

В начале мая вскрылся Иртыш, выплескивая воды на ледяной панцирь Оби. С небес доносились крики лебедей. Многочисленные стаи белых птиц летели в сторону устья Иртыша. Через неделю освободилась ото льда и Обь.

Черкас и Савва Волдыря спустили на реку суда, загрузили их, посадили в каюту знатных пленников, кроме Маметкула, и отчалили от берега. Их сопровождали прощальные крики казаков, барабанная дробь и пение медных труб. Вслед путешественникам монах Савва посылал крестные знамения.

Теперь, когда открылись долгожданные водные пути, в Искер стали прибывать из ближних и дальних мест лодки с ясаком. Опустевший амбар после отправки мягкой рухляди в Москву стал пополняться февральской добычей соболей, черных и рыжих лисиц, белок, горностаев и бобров. В большом количестве остяки снабдили казаков рыбой и мясом зверей, но самого желанного, зерна, никто не привез.

Повседневные дела не мешали Ермаку в подготовке похода на Тавду. Но он занимался этим без спешки, так как считал, что в лучшем случае Волховский может появиться в предполагаемом месте в июле или августе. Кроме того, он рассчитывал на осенний сбор зерна в уже известных ему улусах, где можно будет попутно пополнить свои запасы.

В июле, решив, что наступило время для похода, Ермак покинул Искер, поручив главенствовать во время его отсутствия Ивану Кольцо, а Ивана Грозу, как и в прошлый раз, взял с собой.

Запастись зерном на Тавде отряду не удалось. После прошлогоднего разгрома, татары не успели вовремя обработать пашни и сделать посев. Прибыв в верховье реки, Ермак разбил стан и стал дожидаться появления Волховского. Во время ожидания казаки занимались охотой и ловлей рыбы, чтобы прокормиться. Но наступил сентябрь, холода предвещали приближение суровой зимы, и дальнейшее ожидание стало бессмысленным. Испытывая досаду и разочарование, Ермак сказал казакам:

— Засиделись мы тут без пользы, братцы. Пора возвращаться домой.

На обратном пути он посетил Ишбердея и попросил его явиться в Искер на оленьих упряжках, как только мороз скует болота и озера.

— Хочу, чтобы ты опять отвез в Чердынь моего посла, — сказал Ермак. — Очень нужно. Отвезешь?

— Конечно, отвезу, ойка Ермак! Всегда готов тебе услужить, — заверил Ишбердей.

В это время 10 сентября в Искер явился посол от Карачи. В соборной избе его приняли три атамана: Кольцо, Мещеряк и Михайлов. Посол известил, что бывший главный советник Кучума готовится к войне с казахами и предлагает казакам объединить силы для борьбы с ними.

— Откуда явилась такая угроза? — удивленно спросил Иван Кольцо. — Мы знаем, что казахи живут далеко.

— Они идут сюда с целью захватить Искер и посадить на трон ставленника эмира Бухары Сеида-Ахмата из рода Тайбуги, злостного врага Кучума и Карачи.

Кольцо присвистнул и сказал:

— Кучум и наш враг. Ты что — дурнями нас считаешь, предлагая такое объединение?

— Карача отошел от Кучума и теперь тоже его враг. Кучум занял сибирский престол, убив Бекбулата, отца Сеида-Ахмата, и заслуживает мести. Карача не желает пострадать из-за убийцы. Вам же на руку, если предотвратим нападение на Искер.

— Мы подумаем и завтра дадим ответ, — сказал Кольцо.

Оставшись наедине с Михайловым и Мещеряком, он спросил:

— Что скажете, брательники?

— Чую какой-то обман, но не пойму какой, — сказал Яков.

— Я тоже считаю, что не все тут чисто. Я против сговора с Карачей, — сказал Матвей.

— А я думаю, что с врагом Кучума есть резон объединиться, — возразил Кольцо. — Многие татарские мурзы воевали против нас, но Ермак склонил их на союз, взяв клятву на верность Руси. Тем более, нам выгодно иметь такого знатного союзника, каков есть Карача.

Мещеряк выразил свое несогласие и недовольство тем, что махнул рукой и сказал:

— Делай, как знаешь! Но без меня! Жаль, что Ермак в сей час не с нами.

— А Ермак мне не указ! Он мой сверстник, и у нас одинаковые права.

— Тогда собирай круг без моих и Якова казаков, а если меня спросят, то я поделюсь с товарищами своими думками.

— Можешь сказать — какими?

— Могу! Кучум не станет объединяться с Карачей. Кто раз предал, тот снова способен предать. Поэтому Караче нужен иной союзник.

— Ну вот — я же говорил, что у нас общая выгода для союза.

Мещеряк снова махнул рукой, словно рубанул саблей.

— Скажи, Иван, а ты не думаешь, что Карача уже сыскался с Сейдяком, а нам морочит голову?

— С Сеид-Ахматом?

— Я и говорю, что с Сейдяком. Караче выгоднее не воевать с ним, а оказать помощь во взятии Искера и стать визирем при новом хане.

— В эту твою выдумку никто не поверит! — отрезал Кольцо. — Завтра примем клятву от посла, потом соберем круг, а послезавтра я выступлю с четырьмя десятками казаков на Тару к Караче. Но если он попадет у меня под подозрение, то я сразу вернусь.

На следующий день посол, призвав в свидетели Аллаха, произнес клятву. А после торжественной церемонии в сопровождении Михайлова и Мещеряка он стал прогуливаться по городку, осматривая новые постройки и избы, удивляясь всему увиденному, сетуя, что не застал Ермака.

Чтобы припугнуть татарина, а через него и Карачу, Мещеряк сказал:

— Ермак вот-вот появится. Поживи у нас с неделю — и увидишься с ним. Ныне царь войско в Сибирь послал. Вот Ермак и отбыл на встречу. А не желаешь ли пока с Маметкулом повидаться? В тюрьме он сидит у нас.

Первое предложение посол не принял, сославшись на необходимость как можно скорее явиться с подмогой на Тару. И от свидания с Маметкулом он отказался, не объяснив причину, хотя догадаться о ней не составило труда. Испуг, промелькнувший в его глазах, сам по себе все объяснил.

Проводы казаков, как вошло в обычай, сопровождались барабанным боем и пением труб. Конный отряд атамана Кольцо из сорока человек шел навстречу своей гибели, в ловушку коварного Карачи.

Первая ночь в татарском стане обернулась трагедией. Арака и льстивые речи Карачи усыпили бдительность атамана и его казаков. Во время сна отряд был зверски уничтожен. Спастись удалось только одному человеку, который принес в Искер страшную весть.

Разъяренный Яков Михайлов, несмотря на уговоры Мещеряка отказаться от необдуманного риска, от спешки, дождавшись возвращения Ермака, посадил двадцать пять казаков на коней и помчался на Тару, жаждая отомстить за предательски убиенных товарищей. Но, видимо, не отомстил.

Что сталось с этим пропавшим отрядом? Какую тайну хранят сибирские урманы? Нет ответа!

Так потеряла дружина двух доблестных атаманов — Ивана Кольцо и Якова Михайлова.

В середине октября Ермак вернулся в Искер. Трагическая новость поразила его, но не лишила способности трезво оценить сложившиеся обстоятельства и наметить план действий на настоящее время и на будущее.

Своими мыслями и намерениями он поделился с Мещеряком:

— Вникни, Матвей, в то, как я разумею оберечь нашу дружину от дальнейших бедствий. Прежде всего недопустимо впредь попадать в сети хитрых уловок врага, который, как мы теперь знаем, имеет целью выманивать и уничтожать нас по частям. Хватит допускать ошибки, от которых бездарно теряем людей. Будь я в Искере, я не допустил бы гибельных для самих себя решений Кольцо и Михайлова. Не могу простить себе их гибели. И время зря потерял на Тавде. Где оно — царское войско?!

Когда сюда доберется? Сумеют ли люди выжить в трудном пути?

— Я уверен, что Волховский со старанием выполняет указ Грозного царя и скоро, опасаясь его гнева, явится сюда, — сказал Мещеряк.

— Дай Бог, чтобы так и случилось! — произнес Ермак и продолжил излагать свои мысли: — Помимо того, что Карача или Сейдяк могут обложить осадою Искер, есть у нас еще два врага — это болезни и угроза голода. Теперь нельзя терять ни одного дня, чтобы успеть подготовиться к встрече зимы. Нет достатка у нас в съестных припасах. Пока не выпал снег, нужно скопом идти на болота и собирать клюкву. Она сбережет людей от цинги. Также следует заготовить кедровые шишки. Еще нужно отобрать плотников, способных изготавливать бочки. В них будем засаливать рыбу. Для ее лова организуем артель.

— Ныне всюду, куда ни пойдешь, зайцы из-под ног выскакивают. И пернатой дичи в лесу обильно. Надо бы и охотников собрать в артель, — предложил Мещеряк.

— Нужное дело, — согласился Ермак. — Ты, Матвей, отбери для охоты тех казаков, которые метко стреляют из лука. Порох следует беречь для войны с Карачей. Весною пойдем вверх по Иртышу и поищем этого злохитростного татарина.

Наконец, перед самым ледоставом, 2 ноября, Волховский, Глухов и Киреев, изнуренные трудным длительным путешествием, добрались до Искера. Три сотни служилых людей, из которых состояло жалкое на вид войско, с горящими от радости глазами выскакивали из стругов и бросались брататься с казаками, повисая на их плечах.

Воеводы, напротив, вели себя сдержанно, выказывая собственное достоинство, однако с любопытством разглядывали атаманов, вышедших на берег в красочных одеждах и при дорогом оружии. Встреча проходила торжественно, со знаменами и музыкой. После обмена приветствиями Ермак сказал:

— Если бы вы пришли летом, то смогли бы построить новые избы, но вы опоздали, и теперь служилые будут зимовать в старых землянках Кучума. Казаки уже навели в них порядок и сегодня же помогут расселиться. А под воеводскую я отдаю новую избу, которую мы пользовали как тюрьму для знатных татар. Там каждому из вас подготовлено по комнате, устроены постели из оленьих шкур, поставлены столы, столешники и поставцы. После того, как пообедаем в съезжей избе, можете удалиться к себе на отдых.

Монах Савва уже накрыл стол на скорую руку. Даже братины были наполнены брагою из старых запасов, а на поставце стоял небольшой бочонок со свежим ягодным медом. Горячих блюд не было, но зато холодные закуски, поданные в серебряной и позолоченной посуде, впечатляли своим видом. Как нельзя кстати пришлись вчерашние остатки отварной оленины и жаркого из зайчатины, а из утреннего приготовления была отварная осетрина, черная и красная икра и балык из муксуна. Но наиболее привлекательно выглядели и манили соленые ароматные грузди — гордость изготовителя Саввы.

— Чем богаты — тем и рады, — сказал Ермак, приглашая воевод к столу.

— Вижу, вижу, что богаты, — согласился Волховский, глядя на дорогую посуду. Ермак это заметил, но, усмехнувшись, сделал вид, что замечание относится к закуске.

— Да, сибирские воды и леса кормят нас, — сказал он, — потому и живы еще, перебиваясь без хлеба. Тут пахотные земли редки, остяки и вогулы зерно вообще не выращивают. Только татары сеют овес да ячмень, да и то мало. Без хлеба Руси тут не обойтись.

— Так вы ныне без хлеба? — удивился Волховский.

— Недели на две хватит ячменя. Пока зерно есть, лепешки печем, — сказал Ермак, указав пальцем на стопку лепешек. Вся надежда была на то, что вас из царских житниц снабдят хлебными запасами на всю нашу общую братию. Вы ведь привезли хлеб?

Волховский растерялся. Он побледнел и с трудом выговорил:

— Я не знал, что тут такие трудности. Обычно во всех военных экспедициях воины сами себя обеспечивают и хлебом и всем прочим.

— Так вы привезли хлеб? — переспросил Ермак.

— Остались крохи… Мы шли по твоим следам, по Чусовой и Серебрянке. Мы наткнулись на струги, которые ты бросил, и тоже бросили свои и половину съестных запасов. Все вынести было не под силу и к тому же мы спешили…

— К чему спешили? К голодной смерти?

Лицо у Ермака стало суровым, голос — жестким.

— Бросив струги, мы не бросили припасы, — сказал он. — Мы ходили туда-сюда, пока все не перетаскали. И на Туре потому зимовали, что место хлебное, не голодали и запас сделали. Вы могли сделать так же, появиться здесь, в Искере, пусть не теперь, а весною, но с хлебом. Кроме того, почему вы не избрали более легкий переход через перевал на Тавду? В таком случае обеспечить себя запасами можно было у купцов Строгановых. Я был уверен, что ждать вас следует на Тавде, куда и пришел летом, чтобы встретить.

Волховский виновато развел в стороны руки и спросил:

— Как же нам быть теперь? Не помирать же и впрямь с голоду?

— Мне делиться с вами нечем, — сказал Ермак. — Казаки ныне день и ночь ловят рыбу, делая себе запас на зиму, и охотятся на зверя и птицу. Пусть и твои люди, чтобы выжить, займутся тем же. Да поторопись, пока не ударили морозы и не засыпало все снегом. Скажи — а порох и свинец привез?

— Этого в достатке.

— А соль?

— Тоже есть.

— И то слава Богу! Береги порох. В зверя стреляй из луков.

Глава 18

В осаде

Ноябрь — март 7092 г. от сотворения мира.

Ноябрь 1583 г. — март 1584 г.

С первых дней между Волховским и Ермаком установились неприязненные отношения. Ссылаясь на царский указ, Волховский говорил:

— Я назначен наместником Сибирской земли и потому мое слово — это закон. А Ермаку, как указал царь Иван Васильевич, отбыть в Москву.

Сдержанно, хладнокровно Ермак парировал:

— Мы, вольные казаки, завоевали Сибирь и отдали ее Руси. Но Сибирь еще нужно удержать. Поэтому я просил у царя помощи, а не подмены себе. Разве ты, наместник, способен совладать с такой огромной страной, отразить внутренних и внешних врагов, не имея боеспособного сытого войска? Вольные казаки сумели это сделать и научились выживать в холод и голод. А ты даже не позаботился о своих стрельцах. С кем же будешь защищать Сибирь? Мои казаки не пойдут к тебе в послушание. И нужен им я здесь, а не в Москве.

Глухов и Киреев присутствовали при подобных перепалках, но помалкивали, не вмешивались в разговор. Только однажды Глухов, с глазу на глаз, сказал Ермаку:

— Не трать зря нервы на упрямого глупца. Я ему говорил, что он погубит войско, не следуя здравому смыслу и в выборе маршрута, и в сохранности съестных запасов. Но он отмахивался от меня, как от назойливой мухи. Теперь же пожинает плоды — вдвое сократил дневную норму питания, отчего люди начали болеть.

Опасаясь воровства со стороны голодающих стрельцов, Ермак выставил караулы возле амбаров и погребов. Казаков еще не коснулся голод, так как они усердно продолжали заниматься охотой и ловом рыбы, пополняя не только погреба, но и желудки, зажаривая на кострах дичь и приготавливая в казанках наваристые похлебки. Стрельцы следовали их примеру, но им не хватало промыслового опыта и способности делать заготовки впрок.

С каждым днем мороз набирал силу и наводил по таежным просторам ледяные мосты. В один из таких дней, как было обещано, в Искер прибыл Ишбердей, пригнав несколько оленьих упряжек, загруженных рыбой, мясом оленей и небольшим количеством ячменя.

Гроза и Мещеряк тут же пришли в курень к Ермаку, чтобы обсудить детали организации посылки в Москву. О том, что такая посылка необходима, они уже обговаривали, ожидая приезда Ишбердея. Теперь же следовало решить, как использовать Волховского для осуществления своих планов.

Прежде всего Мещеряк высказал мнение о том, что в Москву должен отправиться Гроза Иванович.

— Почему я, а не ты? — удивился Гроза. — Пора бы тебе размяться, Матвей! А то засиделся рядом с полковой кухней и Саввушкой, пока мы с Ермаком по Тавде мотались.

— Извини, Гроза Иванович! Не подумал я, что ты, наш богатырь, весь умотался и не в силах управиться с бугаем Маметкулом. Сподручнее мне его в Москву везти.

— Ладно, ладно! Пошутил я, братец! Такая посылка в самый раз для меня, — сказал Гроза. — А с какого боку Волховского к этому прилепим?

— Наигрались? — спросил Ермак. — Тогда перейдем к главной задумке.

От Волховского должны уйти две отписки: одна в Москву, другая — в Чердынь. Повезет их кто-то из его помощников. Лучше, если это будет Киреев.

— Почему — лучше? — спросил Гроза.

— Потому, что Иван Васильевич Глухов боевой воевода, умен и на нашей стороне. Он нам пригодится. А в отписках нужно просить, чтобы хлебом, солью и порохом было установлено постоянное снабжение. И Строгановым было бы приказано о немедленной отправке обоза со съестными припасами.

Договорившись между собою, атаманы схитрили, сделав вид, что только доводят до сведения Волховского о намерении отправить в Москву царевича Маметкула и бить челом государю царю Ивану Васильевичу с просьбой направить в Сибирь обоз с хлебом, дабы спасти от голодной смерти стрельцов и казаков.

От упоминания о голоде в глазах Волховского промелькнул страх. Какой неприятностью для него послужит отписка казаков? Он понимал, что не избежит гнева государя, и поэтому поспешил перехватить инициативу.

— Я как раз собирался писать доклад царю и раздумывал о том, как его отправить, — сказал Волховский. — Тебе, Ермак Тимофеевич, можно и вовсе не писать. Я в своей отписке все наши просьбы изложу и дам тебе прочитать на одобрение.

— Я согласен, но тогда и в Чердынь напиши, чтобы истребовали от купцов с Чусовой отправить к нам обоз с хлебом, солью и порохом.

— Об этом я отпишу Воину Оничкову, — вставил свое слово Глухов.

— А кто повезет ваши отписки? — спросил Ермак.

— Я повезу! — выкрикнул Иван Киреев.

Поспешность, с которой он вызвался стать гонцом, вызвало у присутствующих невольные улыбки. Не было сомнений, что он хватается за возможность унести ноги из Сибири.

Окончательно было решено, что Иван Киреев и Иван Гроза едут в паре и сопровождают их пятеро стрельцов и столько же казаков. До Чердыни через Лозвенский перевал их доставит на оленях Ишбердей, а далее они поедут на повозках по подорожной. Кроме того, по прибытии в Чердынь, Киреев обязывался загрузить упряжки Ишбердея хлебом из царских житниц и тут же препроводить их обратно.

Отправляя в Москву Ивана Грозу, Ермак знал, что его упрямый сверстник не даст покоя никому, от кого зависит удовлетворение нужд казаков. Кроме того, будет польза, если он застанет в Москве Черкаса и Савву Волдыря, соединится и вернется с ними.

Загрузив нарты шкурками соболей и лисиц, 21 ноября посланцы, взяв с собою Маметкула, покинули Искер.

Понадобилось немного времени, чтобы Волховский умерил командное рвение, осознав, что не владеет знанием местных условий и принципов обеспечения безопасности гарнизона в случаях вражеских поползновений. Целиком надеясь на воинский опыт и мудрость властного атамана, Волховский позволил Ермаку командовать служилыми людьми по своему усмотрению. Поэтому в караульной службе участвовали не только казаки, но и стрельцы. В свою очередь Ермак охотно принимал участие Ивана Глухова в организации обереговой службы.

Несмотря на скудный паек, люди держались на ногах и добросовестно выполняли свой долг, подпитывая себя охотой и рыбной ловлей. Но в середине декабря на Сибирь обрушились жестокие морозы, которые не ослабевали два месяца, загоняя служилых и казаков в курени, где днем и ночью полыхал в чувалах огонь.

От недоедания люди часто болели. А в январе голод и повальная цинга вдруг стали косить жизни одну за другой. Пришлось мертвых хоронить сразу за оградой. В основном это были стрельцы, не закаленные, как казаки, в суровых условиях. Умер от цинги и воевода Семен Волховский.

Стоя над телом покойника, Глухов сказал Ермаку:

— А ведь Семен хотел за счет Сибири поправить свои поместные дела, которые на грани разорения, да не вышло… Пусть же в утешение примет его господь Бог в Царствие Небесное.

Слух о бедственном положении в Искере дошел и до Карачи, который, опасаясь мести казаков за свои злодеяния, установил слежку за дружиной. Его дозорными были и одинокие рыбаки, и охотники, и плательщики ясака.

Сначала, узнав о появлении царского войска, он впал в уныние, но когда в Искере возник голод и повальная смертность людей от болезней, он воспрянул духом и решил, что наступил момент, когда можно попытаться полностью уничтожить казаков измором.

Собрав большое войско из татар, вдвое превышающее численность гарнизона Искера, Карача 12 марта обложил город обозами, за которыми укрывались лучники. Перекрытыми оказались все пути к промысловым местам и пути подвоза в город ясака. Все попытки прорвать кольцо окружения терпели неудачу. Всякий раз атакующих встречал град стрел, выпущенных из-за обоза.

Убедившись в надежности укрытия для длительной осады, Карача вместе с сыновьями позволил себе поселиться в семи верстах от Искера в Саускане, где мог дожидаться гибели своих врагов, предаваясь увеселительным радостям в кругу наложниц, искусных в танцах.

Татары, чувствуя себя неуязвимыми, подбирались поближе к тыну, разжигали костры и варили в котлах молодую конину, наполняя воздух мясным ароматом, предлагая осажденным сдаться. В ответ казаки выводили за ворота лошадь, показывая этим, что сведения о голоде не соответствуют действительности, хотя на самом деле все лошади уже были съедены.

Ермак говорил Глухову и Мещеряку:

— Мы разгромим Карачу, но время еще не подошло. Посидим пока в тепле у чувалов, а татары пусть померзнут на своих повозках.

Наконец, в начале мая Ермак изложил свой план ликвидации кольца осады. Он был прост и рассчитан как на усталость татар, так и на потерю ими бдительности от долгого ожидания.

— Тебе, Матвей, предстоит повторить такую же операцию, какая была при захвате Маметкула. Для этого следует отряду незаметно проползти за линию обоза и уйти на Саусканы. Там ты перебьешь стражу и захватишь стан Карачи. Обязательно стреляй из пищалей. Чем больше будет шума, тем лучше. Нужно, чтобы татары оставили обоз, и пошли своим на выручку. Тогда здесь мы захватим их позиции, и они окажутся под огнем с двух сторон.

С наступлением ночи три десятка казаков удачно миновали обоз. По наезженной дороге они уже через два часа добрались до юрт Саускана. Убрать стражников, пребывающих в дремоте, не составило труда, но все же возник переполох. Тогда казаки сделали залп по юртам, из которых стали выскакивать полураздетые воины. Завязалась схватка, которая длилась недолго. В то же время какая-то группа татар неожиданно оказалась верхом на конях и пустилась наутек. Вдогонку им прозвучало несколько выстрелов из пищалей.

Мещеряк, взяв пленного, стал обходить убитых, спрашивая, — нет ли среди них визиря Кучума? Но такового не оказалось. Зато татарин опознал двух сыновей Карачи, отец которых, как стало ясно, спасся бегством верхом на лошади.

Верно рассчитал Ермак, что татары бросятся к Саусканам на помощь своему господину. Казаки воспользовались этим, овладели обозом и подготовились к встрече незадачливого противника, который попал под обстрел со стороны Мещеряка.

Войско Карачи было разгромлено. Живые разбежались в разные стороны. А обоз порадовал желанным грузом — съестными припасами, заготовленными впрок для долгой осады. В некоторых повозках оказались даже бочонки с аракой.

Весть о победе казаков быстро разнеслась по Сибири и вновь в город стали прибывать князьки и мурзы с ясаком. Голод был побежден, но потеря от болезней составила более двухсот человек.

Ермак стал готовиться к новому походу.

Глава 19

Последний поход

7091 год от сотворения мира.

1584 год от Р.Х.

Голод и цинга значительно сократили гарнизон Искера, но не настолько, чтобы Ермак отказаться от дальнейших завоеваний на Сибирских землях. Он надеялся, что посылки в Москву Черкаса Александрова, Саввы Волдыря и Ивана Грозы не напрасны, что в скором времени следует ожидать и пополнения людьми, и поступления съестных припасов, а главное — хлеба.

Прежде всего Ермак считал необходимым обезопасить себя с юга, откуда исходила постоянная угроза. Несмотря на неудавшуюся осаду и поражение, вряд ли Карача смог бы отказаться от жгучего желания уничтожить казаков. Многие улусные татары являлись его сторонниками и не собирались присягать русскому царю. Кроме того, где-то недалеко кочует Кучум. Но он не так опасен, как Карача, который может объединиться со ставленником Бухары, Сеидом-Ахматом. До появления этого новоявленного хана следовало бы полностью обескровить Карачу, отомстив также за коварное убийство Ивана Кольцо и Якова Михайлова. А для того, чтобы окончательно утвердиться в Сибири, остается сделать последний решительный шаг — привести к шерти татарские улусы, расположенные вверх по Иртышу. Так думал Ермак, собираясь в новый поход.

Месяц отдыха и достаток в еде дал казакам возможность оправиться от болезней и восстановить силы. Главный вопрос, который возник, какое количество людей понадобится для покорения улусов? По этому поводу Иван Васильевич Глухов предложил:

— Возьми, Ермак Тимофеевич, три сотни. Вдруг Карача успел собрать новое войско и тебе предстоит серьезное сражение. А если и не собрал, то все равно множество воинов наведет страх на улусных мурз, и они не станут оказывать сопротивление. А в городе нам хватит и сотни служилых, которые огневым боем отгонят любого врага.

Мещеряк поддержал Глухова. За несколько дней были сформированы три полка, распределены между ними знамена и хоругви, приданы музыканты, взята красочная одежда. Сам Ермак обулся в сафьяновые сапоги, расшитые серебряной нитью, а поверх кольчуги из колец надел панцирь, подаренный государем, на котором в позолоте был изображен двуглавый орел. Как всегда, желая избежать кровопролития, Ермак надеялся воздействовать на воображение инородцев, склоняя их к миру праздничным видом казаков. Это часто срабатывало, сберегая и жизни дружинников, и жизни ясачников.

Кроме того, поименно отбирая опытных и искусных в рукопашных схватках людей, Ермак распределял их среди основной массы воинов таким образом, чтобы они служили примером стойкости и мужества. Поэтому в состав сотен были включены оба Гаврилы, Ильин и Иванов, казаки — Гришка Ясырь и Алексей Багор, а во главе одного из полков поставлен Алексей Галкин.

Угрожающе выглядела военная экспедиция, составленная из пятнадцати больших стругов. На первом этапе не было необходимости налегать на весла. Сильное течение темных вод Тобола буквально вытолкнуло суда на мутный белесый простор Иртыша. Напор был настолько велик, что воды в устье не успевали смешиваться, и казалось, что струги скользят по темному коридору, рассекающему светлое пространство.

Но как только флотилия взяла курс на юг, встречное течение Иртыша замедлило ее ход.

Через 16 верст показалась гора, на вершине которой стоял городок Абалак. Ермак всматривался в береговые места, где была битва с войском Кучума, возглавляемого Маметкулом, вспоминал неугомонного любимца Богдана Брязгу, погибшего на озере где-то за горою, и чувствовал душевную тяжесть. Теперь и городок, и вся округа казались вымершими. Далее река делала несколько крутых поворотов, на одном из которых в восьми верстах было поселение Епанчинские юрты. Там тоже не было заметно какого-либо движения. И все же, не доверяя безмолвию, Ермак подозвал Салаира и сказал:

— Не думаю, что все недруги разбежались и не собираются устраивать нам засады. Пора разведать, какие встречи ждут нас впереди. Отправляйся на своей легкой ладье. Жду тебя к утру.

На исходе дня дружина подошла к устью Вагая. В версте от устья был обширный остров, который разделял Иртыш на два рукава. Болотца и луга на острове заросли ивняком, но со стороны правого рукава простиралась широкая песчаная отмель, а со стороны протоки берег был обрывист. В то же время правый рукав был уже и глубже, нежели широкая и мелкая левая протока. Здесь решили остановиться на ночлег.

Расположение людей на стане строго соблюдалось по установленным Ермаком правилам, абсолютно отличающимся от татарских. Казаки сначала выстраивали струги вдоль берега, а уже затем в непосредственной близости к каждому из них устраивали лежбища или устанавливали полога и шатры. При таком построении в случае неожиданного нападения неприятеля и необходимости отступить, у казаков всегда была возможность быстро оказаться в стругах и избежать разгрома.

На этот раз струги выстроили вдоль песчаной отмели, но не забыли обезопасить себя и на время дальнейшего плавания — нарезали ивняка и навязали плетешки для защиты от стрел. И не зря…

На заре из разведки вернулся Салаир. Он сразу зашел в шатер к Ермаку и доложил:

— В десяти верстах отсюда нас уже ждут. Там стоит городок знатного татарского князя Бегиша. Он собрал большое войско, равное нашему, и основательно подготовился. Видимо, в Искере побывал его лазутчик с ясаком. Как видно, Бегиш решил сберечь городок, так как укрепился на соседнем холме. К нему сбежались есаулы из других улусов, среди которых многие были заодно с Карачей, обложившим обозами Искер.

— Скажи, а ты не обратил внимания на подходы? Они просматриваются с холма? — спросил Ермак.

— Да, просматриваются. К укрепленным позициям незаметно не подойти, — ответил Салаир.

— Хорошая разведка! — похвалил Ермак. — Будем штурмовать эту горку в открытую.

Казаки были тут же предупреждены о предстоящем сражении. Струги покинули остров и вскоре, обогнув крутой поворот Иртыша, пристали к песчаной косе высокого правого берега в сотне саженей от холма, где засело татарское войско.

На виду у врага было разыграно целое представление. Сначала на берег сошли музыканты, запели медные трубы и прокатилась барабанная дробь. Следом отмель запестрела красочными одеждами казаков, которые под звуки музыки выстраивались по полкам, а над ними на ветру развивались знамена.

Для переговоров с татарами в сторону подножия холма двинулось с белым флагом посольство. Однако ливень стрел остановил послов. Один из казаков упал с пробитой грудью.

Ярость охватила дружинников. Опоясав укрепления с трех сторон, прикрываясь щитами из ивовых прутьев, они в едином порыве преодолели склоны холма и ворвались в гущу врага. Татары не смогли противостоять яростному натиску. Один за другим они падали под ударами сабель и бердышей, устилая землю окровавленными и обезглавленными телами. Пощады не было никому, пленных не брали, рубили до тех пор, пока не уничтожили всех до единого. Но, войдя в городок, женщин и детей не тронули, забрав только всю погромную рухлядь, меха и съестное.

После передышки казаки направились к татарским городкам Шамшу и Рянчик. Видимо, напуганные разгромом Бегиша, жители этих городков не стали оказывать сопротивления, а вот в следующем городке Салы, расположенном на правом берегу, произошла небольшая стычка. Закончилась она для казаков без жертв, а татары, потеряв несколько человек, скрылись в лесу. Следующий городок Каурдак вообще оказался пустым. Все жители заведомо покинули его.

Таким образом был пройден путь в двести верст. Ермак обратил внимание на то, что все поселения располагаются у изгибов реки на вершинах крутых береговых яров. Салаир разъяснил причину такого размещения:

— Весною Иртыш очень высоко поднимается и заливает всю долину. Сухими остаются только вершины.

Далее река стала сильно петлять, крутые повороты следовали один за другим. Иртыш бросался то на юг, то на север, и крутые яры вздымались то с правого, то с левого берега. На самом протяженном яру было поселение Тебенда, которое отстояло от Искера уже на расстоянии более трехсот верст.

Хорошо укрепленный городок принадлежал князю Елыгаю. Приветливо и дружелюбно встретил он Ермака, выйдя ему навстречу в лучшем платье и с богатыми подарками.

Старый князь, умудренный сединами, заинтересовал атамана. Имея довольно многочисленное войско, Елыгай предпочел мирное содружество с казаками, нежели с Кучумом или Карачей. Он не участвовал в их военных акциях, о чем сразу поставил Ермака в известность и предложил ему погостить несколько дней в его улусе. Предложение было принято.

Много интересного узнал Ермак из бесед с Елыгаем во время трапез. На вопрос: «Почему князь не в союзе с Кучумом?» — Елыгай ответил:

— Я всегда презирал этого кочевника. Он — пришелец и узурпатор. Подданные радуются, что ты разгромил его. Даже Карача, первый советник, низкородный шакал, предал его и теперь сам добивается власти. Кучум хотел привлечь меня на свою сторону, взять в жены своему сыну Алею мою красавицу дочь, а я ему отказал. Я знатнее Кучума, но не стал в свое время претендовать на сибирский престол. Он же захватил его силой, убив соправителей братьев Едигера и Бекбулата. Хорошо, что тогда нашлись люди, которые спасли Сеид-Ахмата, малолетнего сына Бекбулата, и теперь Кучум трепещет, ожидая мести.

— Да, я уже слышал об этом, — сказал Ермак. — Ты, князь, обмолвился, что род твой знатнее Кучумова. Почему?

— Я являюсь потомком хана Саргачика. Более двухсот лет назад Саргачик оставил свои юрты и переселился на Ишим, основав Ишимское ханство. Потому я и живу здесь, вблизи с Ишимом.

В результате ежедневных общений с атаманом Елыгай проникся большим уважением к Ермаку и на третий день привел к нему свою дочь. Но Ермак отказался принять столь прекрасный дар и сказал:

— Не хочу, князь, обидеть тебя, но иначе не могу поступить. Какой пример я подам своим воинам, запретив им однажды заводить жен во времена ратных дел? Да и стар я уже для твоей юницы.

Елыгай отнесся с пониманием к отказу Ермака и, прощаясь, они остались довольны друг другом.

Возле устья реки Ишим казаки остановились на ночлег. Они не заметили, что за ними идет постоянное наблюдение врага. Дождавшись, когда лагерь погрузится в сон, большой отряд татар напал на спящих казаков. Завязалась рукопашная схватка. Татары были разбиты, но и казаки потеряли пять человек. Похоронив убитых, казаки поплыли дальше вверх по Иртышу и достигли бывшего сторожевого городка Кулары, предназначенного для защиты от ногайских набегов владений Кучума.

Взять этот городок не удалось. После пятидневной осады Ермак двинулся дальше. Следующий городок Ташаткан сдался без боя. Его жители участвовали в сражении у Чувашского мыса и с того времени сохранили особое почтение к Ермаку.

Последним поселением, до которого дошли дружинники, были юрты Шиштамак в устье притока Иртыша, реки Шиша. Здесь обосновались бывшие ополченцы Карачи и пленные, сбежавшие от казаков. От постоянных набегов ногаев жители этого городка пребывали в крайней бедности и не пытались оказывать сопротивления. Ермак не только не взял с них ясака, но даже отказался от подарков. Здесь, как и в прочих городках, никто не знал о местопребывании Кучума или Карачи.

Впереди лежали степи, где пребывали кочевые племена, имеющие конницу. Поэтому не было никакого смысла плыть дальше, и Ермак повернул отряд обратно.

Вниз по течению плыть было легко и быстро. В Ташаткане, наконец, появилось первое известие о Кучуме. Прибывшие туда с низовья татары сказали, что хан находится на реке Вагай, где преградил путь на Искер купцам из Бухары.

Ермак был заинтересован в торговых отношениях с Бухарой. Покончив с Кучумом, дав возможность купцам беспрепятственно посещать Сибирь, он надеялся приобрести источник снабжения дружины продовольствием, меной на меха. Однако, прибыв к устью Вагая, казаки не обнаружили каких-либо следов татар или бухарцев. Тогда Ермак решил обследовать речку, для чего оставил себе сотню дружинников, а остальных людей с ясаком отправил в Искер.

Несколько дней безрезультатно бороздили струги воды Вагая. В конце концов Ермак понял, что получил ложные сведения и потому отказался от дальнейших поисков бухарцев.

На обратном пути в Искер в конце дня 5 августа погода внезапно испортилась, небо затянули сизые облака, и разыгралась гроза. Устроиться на ночлег казаки решили на знакомом им острове рядом с устьем Вагая. Как и в прошлый раз, отряд расположился на песчаной отмели правого глубокого русла, а со стороны мелкой левой протоки, в тальнике у болотца, разместились два караула. Шатер Ермака был установлен против головного судна, так же как и полога против остальных четырех стругов, в которых, опять-таки под пологами, предпочла остаться значительная часть казаков.

Долгое время гроза не утихала. Сверкали молнии, гремел гром, струи дождя барабанили по пологам, ураганные порывы ветра бушевали в лесных дебрях и обрушивались на шатер атамана. Под такую музыку невозможно было уснуть. Лежа на оленьей шкуре во всей амуниции, Ермак размышлял: «Этим походом в верховье Иртыша завершено приведение к шерти почти всей Сибири. Казаки свое дело сделали. Теперь настала очередь царя. Скоро появится новое войско и прибудет хлеб. Не напрасно же отбыли в Москву Гроза Иванович, Черкас и Савва Волдыря. Эти ребята не подведут. Но что это?..»

Снаружи послышался лязг металла, крики и стоны. Выхватив из чехла саблю, Ермак выскочил из шатра. В сумраке метались люди, размахивая оружием.

— Гей, братва, на струги! — крикнул Ермак, раздавая удары саблей направо и налево.

Отбиваясь от татар, казаки бросались в воду, забирались на суда и отходили от берега на безопасное расстояние. Ермак прикрывал отход товарищей, отбиваясь от наседавшей на него толпы, но разобраться во всем происходящем было невозможно из-за кромешной темноты и проливного дождя. Постепенно отступая в сторону стругов, он вдруг ощутил сильный удар копья в нижнюю часть кольчуги, разорвавший кольцо, и острую боль от вонзившегося в живот острия.

Развернувшись, вложив в чехол саблю, Ермак направился к ближайшему судну. Он уже собирался ухватиться за борт струга, видел протянутые к нему чьи-то руки, но обрывистое дно реки вдруг ушло из-под ног. Он попытался выплыть, преодолевая боль от раны, но тяжелое одеяние, панцирь, потащили его вниз.

Долго казаки кружили вокруг того места, где скрылся под водой Ермак, более часа они ощупывали баграми дно — и все напрасно. Ветер и сильное течение сносили струги в сторону, отнимая надежду на благополучный поиск. Отчаявшись, казаки поплыли в Искер со страшной вестью.

Кучум осуществил свою месть, хотя в гибели Ермака еще не был уверен. Как только рассвело, он осмотрел место побоища и насчитал только десяток мертвых казаков, среди которых не обнаружил атамана.

* * *

Весть о гибели Ермака произвела потрясающее впечатление на казаков и стрельцов. Матвей Мещеряк принял командование казаками и на тризне почтил память атамана и погибших с ним товарищей.

Нападение на Вагае внушило особую озабоченность в Искере. Сразу возник вопрос — какие еще действия ждать от татар? Для сбора сведений по ближайшим улусам был послан верный разведчик Салаир. Добытые им сведения не предвещали ничего хорошего. Оказалось, что хан Кучум все лето следил за казаками, выжидая удобного момента для нападения, и не случайно распространил слух о появлении бухарских купцов на Вагае, желая заманить туда Ермака. Причиной выбора этой реки для осуществления злого умысла сослужило ее мелководье, наличие бродов доступных для перехода через реку на лошадях. Такой брод был и на Вагайской протоке, что позволило незаметно воспользоваться им под покровом непогоды. Теперь же сын Кучума Алей объезжает татарские улусы и собирает войско для нападения на Искер.

— Силы наши ослаблены, съестных припасов недостаточно, чтобы нормально пережить зиму. Подвоз почему-то сократился. — сказал Иван Глухов.

— Ты это к чему сказал? — спросил Мещеряк.

— А к тому, что не выстоять нам, если Кучум со своим сынком обложит нас, как весною Карача. Если не от стрел, то от цинги и голода подохнем. Войско нам нужно достаточное да обоз с хлебом.

— Думаю, что этой осенью не дождемся, — сказал Мещеряк.

— Вот, вот! Сваливать надо отсюда, чтобы сохранить людей. Конечно, вернемся потом с новыми великими силами, а теперь дадим татарам возможность повоевать друг с другом.

На казачьем круге было принято решение покинуть Искер. Все сошлись на одном — без Ермака не удержать Сибирь.

Ранним утром 15 августа 1584 года струги отчалили от берега.

Матвей Мещеряк, встав во весь рост у мачты, на которой развевалось знамя дружины, крикнул в сторону опустевшего города:

— Сибирь наша, и мы скоро вернемся!

Спустившись по Иртышу и Оби, казаки старинным Печорским путем вернулись на Русь.

Вместо послесловия

Кучум не зря заманил казаков на Вагай. Эта река была мелководная, и ее во многих местах можно было перейти вброд на конях. Хан внимательно следил за продвижением стругов, выставив на их пути разведчиков под видом рыбаков или охотников, выжидая удобного момента для нападения.

Поднявшись вверх по Вагаю до урочища Атбаш, не найдя ни купцов, ни кучумцев, Ермак прекратил поиски и повернул обратно. Быть может, все и обошлось бы без трагедии, если бы во время пути не разразилась буря к вечеру 5 августа. Тогда решено было сделать привал на небольшом островке между главным руслом и старицей. Казаки высадились на берег, поставили шатры, разожгли костры, поужинали и улеглись спать, выставив караулы.

Кучум, наблюдая за лагерем казаков со стороны, дождался глубокой ночи и, когда погасли костры, послал разведку. Вот как летописец передает подробности происходящего, пересказанные историком Д. И. Копыловым:

«Был у Кучума воин, приговоренный к смерти. Хан приказал ему переправиться на остров и доставить точные сведения о стане Ермака, пообещав за это помилование. Смертник переправился через реку, осмотрел спящий лагерь и, возвратившись, сообщил обо всем Кучуму. Но тот не поверил рассказу и велел вторично переправиться в русский лагерь и для большей верности принести что-нибудь оттуда. Разведчик выполнил приказ и доставил Кучуму 3 пищали и 3 лядунки с порохом.

Хан решил больше не медлить и приступить к переправе. Под плотной завесой дождя татары вступили на остров никем не замеченные и окружили лагерь. Сам Кучум остался на берегу: Ермак даже спящим казался ему опасным. В первый же миг был уничтожен спящий караул. Словно призраки сновали кучумцы меж казацких шатров, душили и кололи спящих людей. Шатер Ермака стоял в центре лагеря, и туда устремилась большая группа татар. Атаман очнулся ото сна, когда отряд почти весь был уже уничтожен. С горсткой уцелевших воинов он стал отходить к берегу, где стояли струги. Дождь вывел из строя фитильные ружья. Ермак с товарищами саблями прорубали дорогу через массу разъяренных врагов. Уж близок был спасительный берег, когда пал последний казак и Ермак остался один. Истекая кровью, он бросился к берегу и прыгнул в ближайший струг, но, как говорят летописи, оступился и пошел ко дну, «понеже одеян бе железом в пансыре тягче». Только несколько казаков уцелело в этой битве. Возможно, они несли вахту на стругах и, увидев гибель атамана и всей дружины, под покровом темноты скрылись от преследования. Так погиб атаман Ермак».

Интересно, кто придумал эту сказку-выдумку, попавшую в летописи? Кто мог допустить массу нелепостей в своих россказнях? Казаки никогда не разбивали стан вдали от берега, их шатры никогда не опоясывали шатер Ермака. Ненарушаемым было правило всегда ставить шатры у воды, рядом со стругами, чтобы в случае нападения быстро вскочить в них и отплыть. А тут шла жестокая схватка с врагом, чтобы прорваться к берегу. Не могли татары окружить лагерь, а напасть могли только со стороны старицы, то есть с той стороны, где был расставлен караул. В большинстве случаев Ермак лично расставлял по нескольку караулов. И не могли все эти казаки до единого уснуть. Они попали под первый удар врага, но не могло случиться так, чтобы никто из них не подал сигнала. Не из русских «сказок», а из рассказов татар стало известно, что казаки успели попрыгать в струги, что Ермак, прикрывая их отход, не сумел попасть в струг и утонул. Татары видели это, но, чтобы лишний раз убедиться, осмотрели десять трупов, оставшихся на берегу.

Кучум велел своим людям пройти днем с баграми в поисках тела Ермака. Но тогда оно не было найдено, так как его унесло течением. Только 13 августа в 12 верстах выше Абалака татарин Яныш, занимаясь ловлей рыбы, заметил в воде два сафьяновых сапога, вытащил утопленника на берег и позвал мурзу Кайдулу. По дорогим панцирям узнали они Ермака. С этого дня он стал предметом россказней о чудесах и рождения легенд, увековечивающих его имя в среде сибирских народов. Из уст в уста передавалось, что тело Ермака нетленно, что из ран живицей струится алая кровь, что вороны облетают его стороной и прочее.

Кучум со своей знатью прибыл к трупу атамана, который лежал на помосте. Все хотели видеть бездыханного русского богатыря и вонзить в него стрелу. Этим выказывалось особое почтение к мертвому врагу.

Историк С. В. Бахрушин обнаружил в делах Сибирского приказа документы, подтверждающие летописания о панцирях Ермака. Один панцирь еще в 1658 году находился у наследников мурзы Кайдулы. По описанию он выглядел следующим образом: «Приметы де длинен и около грудей напереди кольца часты, напереди ж ниже пояса прострелено, испорчено одно кольцо». Это описание наводит на мысль о том, что в битве на Вагае Ермак был ранен копьем или стрелой в живот.

Другой панцирь достался остяцкому князю Алачу, ставленнику Ермака в Кодском княжестве. Алач сначала поместил панцирь в святилище Белогорье, но потом забрал, опасаясь, что его украдут. Впоследствии панцирь перешел к наследнику, сыну Игичею Алачеву, служившему России в военных походах против бунтующих вогулов и селькупов. По тем временам у Игичея было значительное войско, 200 воинов.

При дележе между татарами вещей Ермака, князь Сеид-Ахмат взял себе кафтан атамана, а Карача саблю с поясом. Татарами руководила при этом не алчность, а вера в то, что любая вещь Ермака принесет им победу в войне, т. е. вроде амулета.

Труп Ермака долго лежал без погребения, наводя страх кошмарными снами на Сеид-Ахмата, и он приказал похоронить его на кладбище рядом со знатными шейхами.

Гибель Ермака произвела на казаков и стрельцов потрясающее впечатление. Они решили, что теперь не смогут удержать в руках Сибирь, не имея достаточно воинов. По совету казачьего круга Матвей Мещеряк и Иван Глухов утром 15 августа 1584 года покинули Искер. Черкас Александров и Савва Волдыря указывали уже известный им путь. Казаки спустились на стругах вниз по Иртышу и старинным Печорским путем вернулись в Россию.

По следам Ермака: Второе «сибирское взятие»

В Москве считали, что война в Сибири закончена. Там до зимы 1584/1585 г., до прибытия Глухова и Мещеряка, не могли знать ни о судьбе Волховского, ни о гибели Ермака, так как последняя посылка в Москву состоялась 21 ноября 1583 года. Атаман Иван Гроза и стрелецкий голова Киреев повезли в Москву плененного военачальника татар Маметкула, когда в Искере еще не было голода, а Волховский был жив. Учитывая трудности зимнего пути, посланцы могли прибыть в столицу не ранее конца февраля — начала марта, то есть перед самой кончиной царя Ивана Грозного, которая случилась 16 марта 1584 года.

Весть о катастрофе, постигшей воеводу Волховского, и о гибели Ермака грозила Глухову и казакам опалой. Их спасло только то, что после смерти отца царский престол занял безвольный Федор Иоаннович. В то же время Мансуров с сотнею казаков и пушкою уже был в пути, направляясь запять место воеводы Сибири. В противном случае, если бы трагическая весть поступила раньше, с Мансуровым отправили бы казаков Мещеряка. Да и войско, наверное, увеличили бы.

Об этом событии говорится в хронологическом перечне И. В. Щеглова: «Царем Федором Ивановичем, еще не имевшим известий о последних событиях в завоеванном крае, отправлен в Сибирь новый воевода Иван Мансуров с сотнею казаков и пушкою…». Но следует оговориться, что указанный Щегловым 1585 год требует уточнения, если автор имеет в виду время выступления воеводы в поход. Если же этот год означает появление Мансурова в Сибири, то тогда все сходится и соответствует году его зимовки на Оби в 1586 году.

В те времена европейская буржуазия предпринимала алчные попытки захвата северного морского побережья России. Английские купцы старались добиться в Москве права захода кораблей в устья Печоры и Оби. В 1583 году послу королевы Елизаветы Боусу было отказано в таком праве на том основании, что Обь очень далеко от Москвы, пристаней там нет и вообще иностранцев туда пускать нельзя, так как это может подорвать государеву монополию на пушнину и лишить казну доходов (Сборник Русского исторического общества, т. 38, стр. 90–91.).

В 1584 году англичанин Марш, не имея разрешения правительства России, организовал экспедицию в низовья Оби сушей при содействии русского промышленника по имени Богдан. Экспедиция была задержана, а промышленник строго наказан. Богдан был подвергнут порке плетьми и посажен в тюрьму, а собольи меха конфисковали в казну.

Пока продолжалась сибирская экспедиция Ермака, западноевропейские мореплаватели неоднократно совершали попытки освоить морские пути в устье Оби. Но добиться желаемого результата никому из них не удалось.

Посылая с Мансуровым сотню стрельцов, дьяки в Разрядном приказе были уверены, что это вполне достаточная прибавка к людям Волховского и Ермака, чтобы удерживать установленную власть в Сибири. Но они также считали, что на воеводстве должен быть более знатный человек, нежели князь из «литвы дворовой». Род Ивана Алексеевича Мансурова был хорошо известен царскому двору. Двое Мансуровых служили постельничими в Думе, а Иван Алексеевич нес службу с небольшого поместья в качестве выборного дворянина из Мещевска. Затем, после его участия в войне, он был назначен «в дозор для стрельцов» при особе царя.

Скрынников считает, что, посылая Мансурова в Сибирь, в Москве уже знали о смерти Волховского и потому с новым воеводой направили 700 стрельцов. Волховский умер весной 1584 года, и непонятно, кто мог успеть сообщить об этом правительству, кроме Глухова. Тогда он знал бы и о гибели Ермака. Но все документы повествуют о том, что Мансуров был удивлен, застав в Искере татар, и поражен случившейся катастрофой. И возникает вопрос — почему, имея 700 воинов и пушки, он не решился на штурм и проплыл мимо, чтобы вернуться в Россию? Скрынников пишет: «После многократных поражений от казаков татары едва ли могли бы выдержать атаку со стороны многочисленного стрелецкого отряда. Но Мансуров так и не решился пустить в ход свои пушки», и далее как бы оправдывает его: «Известие о смерти Ермака произвело на него тягостное впечатление».

Строгановская летопись (по списку Спасского) излагает другую версию. Атаман Мещеряк и голова Глухов возвращались на родину топ же дорогой, которой казаки пришли в Сибирь, и в пути встретились с русским отрядом в 100 человек под командой воеводы Ивана Мансурова. Оба отряда объединились и пошли к Иртышу, чтобы занять Искер. Но там уже были татары Алея. Отряды прошли мимо и зазимовали на Оби.

Эта версия также «шита белыми нитками», хотя Д. И. Копылов считает ее вероятною, как и другие версии. Но даже с этим нельзя согласиться. Известно, что Мансуров был у Искера глубокой осенью 1585 года и потому, выйдя на Обь, он у Белых гор, на правом берегу против устья Иртыша, устроил укрепленный городок, названный в Книге большого чертежа Городком Обским Большим, который оставил весной 1586 года и вернулся в Россию Печорским путем, т. е. через 2 года после того, как Искер покинули казаки. Интересно при этом уяснить — каким был Обский городок? Могли он вместить 700 человек, как повествует Скрынников? Семен Ремезов назвал его Большим не исходя из размеров, а потому, что он был поставлен у большой протоки, ведущей к Белогорскому святилищу. Известно также, что по царскому указу от 19 февраля 1594 года городок Обский был разрушен и сожжен, а его малочисленный гарнизон отдан воеводам Борятинскому и Оничкову для строительства с последующей службой в городе Сургуте. Примечательно также замечание Миллера, что в одной из грамот 1610 года упоминается стоящий на устье реки Иртыша Муалымский городок, тождественный городку Мансурова.

Получается, что речь идет о разных городках, но нигде не упоминается о том, что он мог вместить несколько сотен людей. Да и построить столь большой городок вряд ли удалось бы, в документах говорится только об укрепленной зимней стоянке. Нельзя забывать и о том, что для прокорма целой армии потребовались бы большие запасы продовольствия, которые стрельцы взяли бы с собой. Но ведь к этому времени отряд уже проделал полугодовой марш, и не могло случиться так, чтобы его запасы не истощились. Каким же образом Мансурову удалось пережить зиму и избежать голода? Этому есть объяснение. С самого начала городок подвергся нападению остяцкого князя Лугуя, владевшего вниз по Оби рядом городков: Куновата, Ильчьмы, Ляпина, Юила, Мункоса и Сумгут-ваша (ныне город Березов). Однако выстрелом из пушки Мансуров разогнал остяков. После этого они пришли с миром и стали снабжать отряд продовольствием. Если бы у Мансурова было не 100, а 700 человек, смогли бы они прокормить такую ораву?

Князь Лугуй, боясь разгрома своих городков, тут же отправился в Москву и прибыл туда зимою 1585/1586 г. Не возвращение Глухова, а его приезд коренным образом повлиял на дальнейшие решения правительства. В Москве поняли, что еще не все потеряно, что Сибирь можно вернуть.

Остяцкого князя, проявившего покорность, царь Федор Иванович пожаловал и дал Лугую свою царскую грамоту. Этой грамотой запрещалось ратным людям с князьца Лугуя и с его людей требовать дань или какие-либо подарки, но сам Лугуй обязывался дань — семь сороков соболей — привозить на реку Вымь.

При этом обстоятельстве не могло правительство не догадаться, что инцидент с остяками связан с Мансуровым, который возвращается на Русь.

Поэтому ошибочно следующее заявление И. В. Щеглова: «После того как от прибывшего в Москву Глухова стало известным печальное положение дел в Сибири, и в то же время ничего не было известно о действиях Мансурова, царь отправил в Сибирь рать из 300 человек, стрельцов и казаков, под начальством двух воевод: Василия Борисовича Сукина и Ивана Мясного…». Это свершилось весною 1586 года, когда Мансуров только покинул зимнюю стоянку. Глухов наверняка обрисовал в черных тонах положение дел в Сибири, дабы оправдать свое бегство. Поэтому и правительство долгое время проявляло нерешительность в посылке туда войска.

Разрядный приказ не мог направить в Сибирь опытных воевод. Готовилась рать для войны со шведами, польский король Стефан Баторий формировал 40-тысячную армию для нового вторжения в Россию, русские рати шли к южным границам, которым угрожали ногайцы и крымцы. Но от Сибири правительство не могло отказаться. Решено было заново завоевать ее последовательными действиями, кои применялись при взятии Казани и Астрахани. Для начала требовалось закрепиться на Туре.

Во главе отряда поставили человека знатного, племянника боярина, но совсем молодого и не имевшего военного опыта, Василия Борисовича Сукина. В последние годы жизни Ивана Грозного Сукин служил стрелецким головой в Кремле. Зато в помощники ему назначили бывалого военного командира Ивана Мясного. Вместе с воеводами возвращались в Сибирь Черкас Александров и Матвей Мещеряк с казаками.

29 июня 1586 года отряд вышел к месту на Туре, где располагалась древняя татарская столица Чинги-Тура, и на возвышенном берегу близ устья Тюменки построил Тюменский острог. Обосновавшись здесь, воеводы занялись распространением русской власти на окрестных инородцев, живших по рекам Туре, Пышме, Тавде и Тоболу. В этом большую помощь им оказал бывший вассал Кучума мурза Маитмаса, участвовавший и в основании города Тюмени. По всей вероятности, он прибыл вместе с отрядом, так как еще при Ермаке был пленен и отправлен в Москву.

Удивление вызывают высказывания о том, что, спустившись по Тавде до Тобола, Сукин и Мясной были в нерешительности — идти ли на Искер войной или не идти? Будто бы убоявшись, что им не справиться с татарами, засевшими в столице Кучума, они по собственной инициативе ушли на Туру. Это утверждение даже не требует критики. Военная экспедиция была целенаправленна для основания города Тюмени. Там были более благоприятные условия создания базового города, для осуществления основной цели — завоевания Сибири. Там татарские улусы не тяготели к ханской власти, там не было главной проблемы — обеспечения войска продовольствием. Во всех улусах люди занимались скотоводством, имели пашни, выращивая ячмень, рожь и овес.

Появление русского войска на Туре подтолкнуло к активным действиям купцов и солепромышленников Строгановых. Они считали, что имеют полное основание на присвоение земель в Сибири, опираясь на царскую грамоту Ивана Грозного, давшего им право ставить городки по Тоболу «и кои в Тобол-реку озера падут и до вершин». К тому же им была дана льгота до 1594 года на будущие сибирские владения. При этом они ссылались на то, что затратили много средств, снаряжая экспедицию Ермака.

Погубила Строгановых алчность. Как только пало Сибирское царство, они тут же стали приводить к шерти инородцев на Каме, Чусовой, Усве, Сылве, Яйве, Обви, Косве, Инве и других реках, а также послали своих сборщиков дани за Урал, чтобы взять под контроль земли сибирских татар.

В конце концов это вызвало негодование в Москве. Борис Годунов, который ранее покровительствовал купцам, отвернулся от них, и указом царя Федора Ивановича отстранил Строгановых от ясачного сбора. Но не только они попали в опалу, а и те, кто позволил им воспользоваться устаревшей царской грамотой. Василий Сукин и Иван Мясной были взяты под стражу приставом.

Начав политику возвращения Сибири, завоеванной Ермаком, правительство сделало следующий шаг — направило новое войско в 500 человек под командой головы Данилы Чулкова, поручив ему поставить новый город в устье Тобола.

После гибели Ермака и ухода казаков с Глуховым и Мещеряком, события в Сибири разворачивались следующим образом. Хан Кучум не вернулся в Искер, а продолжал кочевать в Барабинских степях, где чувствовал себя в полной безопасности, где перед приходом в Сибирь вместе с отцом Муртазой и старшим братом Ахмед-Гиреем готовился к свержению Едигера и Бекбулата, правителей Сибири и данников Руси. Он знал, что эмир Бухары не может простить ему потерю Сибири и благосклонно относится к готовности сына Бекбулата и племянника Едигера Сеид-Ахмата водрузиться на сибирский престол, собравшего уже многочисленное войско для похода на Искер. Поэтому Кучум предоставил право сыну Алею занять свою бывшую столицу. Но Алей не смог ее удержать при штурме Сеид-Ахматом, или Сейдяком, как его называли русские. При этом есть две версии — по одной царевич попал в плен, а по другой — бежал. Последняя не вызывает сомнения, так как есть свидетельства, что Алей был пленен русскими в более позднее время, а до этого, по поручению Кучума, забрал людей из самого большого улуса на Иртыше у ногайского мурзы Авлия Мурзина, чем вызвал гнев эмира Бухары Абдуллы, приказавшего вернуть улус мурзе и вместе с ним воевать против русских. Но затевать большую войну хан был не в состоянии. Как только на арене появился Сейдяк из рода Тайбугинов, мурзы из этого же рода сразу присоединились к нему, и одним из первых был Кайдула, которому достался панцирь Ермака.

В 1587 году, в 15 верстах от Искера, Чулков поставил город Тобольск на правом берегу Иртыша, при слиянии его с Тоболом. Однако вскоре город был перенесен на мыс нагорного берега Иртыша, и одновременно была срублена деревянная церковь.

Появление рядом города русских очень встревожило нового правителя Сибири, который считал войну неизбежной и готовился к ней. Он вступил в союз с казахским ханом Тевкелем, своим тестем, и привлек на свою сторону Карачу, бывшего визиря Кучума, располагающего войском в 500 человек. Считая себя достаточно подготовленным для наступательных действий, имея численное превосходство воинов, Сейдяк предложил русским провести переговоры о мире и торговле. Оставив в засаде несколько сот воинов, он вместе с Карачей и Ураз-Мухамедом пришел к стенам Тобольска с сотней человек. Чулков предугадал замыслы хитрых татар, но с видом гостеприимного хозяина пригласил пришедших к столу в воеводских хоромах. Сотню воинов также впустили в крепость, но без оружия.

Мирного застолья, сопровождающегося большим количеством хмельного пития, не получилось. Сейдяк стал упрекать воеводу в незаконно построенном городе на его земле. Началась перебранка. В то же время казаки, взирая на ненавистного врага Карачу, предательски убившего атамана Кольцо с товарищами, разъярились, набросились и связали именитых гостей, а татар почти всех перебили. После этого молниеносным броском они ударили по сидящему в засаде врагу. Схватка с превосходящими силами противника была жестокой, но сражение было выиграно, татары не выдержали яростного натиска и ударились в бегство. Однако в этом бою погиб великий атаман Матвей Мещеряк, последний из плеяды Ермака.

Без дальнейших боев татары оставили Искер. Часть из них ушла в степи к Кучуму, а остальные разбрелись по улусам. С тех пор опустевшая столица Сибирского царства дряхлела, пока ее вместе с мысом не смыли воды Иртыша.

10 сентября 1588 года именитые пленники были отправлены в Москву.

Первый воевода Тобольска Данила Чулков не заслужил благодарности правительства за свои немаловажные деяния. В 1589 году он был снят с воеводства и угодил в тюрьму. За что? Есть предположение, что опять-таки из-за купцов Строгановых, из-за соболиной казны.

Следует заметить, что и в дальнейшем правительство унизительно относилось ко всем воеводам Сибири, меняя их через каждые два года, обязывая сменщиков обыскивать личные вещи отбывающих, а все, что найдут, даже приобретенное за свои деньги или в качестве подарка, переписывать и забирать в царскую казну. И это делалось несмотря на то, что ежегодно в казну доставлялось 200000 соболей, 10000 лисиц черных и 500000 белок, кроме бобров и горностаев, как повествует об этом Карамзин.

За особые заслуги мог наградить «великим жалованьем» только сам царь, пригласив избранника к своему столу.

После окончательного падения Сибирского ханства, Кучум уже не представлял былой опасности. Он ограничивался только набегами на улусы, чтобы отомстить отошедшим от него татарам. В ответ воеводы организовывали против него походы. При стычках хан неоднократно терпел поражения и спасался бегством. Казак Гаврила Иванов в 1623 году в челобитной писал, что служил России 42 года, с тех пор как «с Ермаком Сибирь взяли и Кучума царя с куреня сбили, ходил с воеводой Андреем Воейковым (1598 г. авт.) в поход на Обь против Кучума… бился с татарами Алея и брал последнего в плен…». В этой битве, которая состоялась 20 августа, в бою пали 6 князей, 10 мурз, 150 служилых людей, 100 татар утонули в Оби, 50 были взяты в плен и повешены. В плен были взяты 5 сыновей Кучума, 8 ханских жен, 8 дочерей, 2 невестки с 5 внуками и внучками хана. Самому Кучуму удалось скрыться. Есть две версии о его гибели. По одной — он бежал к калмыкам, где был убит по приказу эмира Бухары, по другой — он искал приюта у ногаев, которые его и убили.

Основными противниками русских после падения Искера были пелымское княжество и Пегая Орда.

Как предполагает Миллер, в 1590 году воеводою Иваном Григорьевичем Нагим был покорен существующий город Лозвинский, на реке Лозве, который открывал путь в Сибирь. Он шел через Чердынь вверх по реке Вишере и через Югорские горы на реку Лозву, впадающую в Тавду, а по Тавде вниз до реки Тобола и до Иртыша. В этом городе было устроено плотбище и пристань для постройки судов на пути из Москвы в Сибирь и обратно. Кроме того, с этого времени был перекрыт путь пелымцам, делающим набеги на Пермские земли. Этим путем в Сибирь осуществлялись походы Мансурова, Сукина и Чулкова. Видимо, через этот же перевал Ишбердей сопровождал Киреева и Ивана Грозу в Москву с пленником Маметкулом.

Однако пелымский князь Аблегерим не желал признавать себя данником царя и совершал нападения на русских людей. Инородцы, жившие в верховьях реки Конды и на реке Пелым, отстаивали свою независимость, скрываясь в местах, далеко отстоящих от центров русской власти. Поэтому в Москве решили, что необходимо построить при реке Тавде не только крепость, но и большой город, из которого будет удобно держать в повиновении верхнекондинских и пелымских вогулов.

В начале июля 1592 года в Пермь прибыл князь Петр Иванович Горчаков в качестве первого воеводы будущего нового города для организации экспедиции на Пелым. Вторым воеводой был назначен воевода крепости Чердыни Никифор Васильевич Троханиотов, которого сменил Василий Петрович Головин. Такая перестановка была неслучайной, так как Троханиотов лучше других разбирался в обстановке в Приуралье и за Уральскими горами. К тому же он был в курсе возможностей купцов Строгановых по снабжению экспедиции людьми и всем необходимым для выполнения задачи.

Пользуясь царской грамотой Максиму и Никите Строгановым о подборе в своих вотчинах 100 человек ратных людей, которых наказывалось снабдить военными и съестными запасами и отправить в Пермь Великую для предстоящей экспедиции, Троханиотов с лихвой укомплектовал будущее население города, взяв с собой: десять человек боярских людей, 50 конных казаков, 100 пеших ратных людей, 11 семейств ссыльных, 40 семейств крестьян, ссыльного попа угличского и дьякона из Ростова.

В 1593 году этими людьми был заложен новый город около устья реки Пелымки и назван Пелымом, хотя в царском наказе Петру Горчакову указывалось местечко ниже по реке на 120 верст у татарского городка Таборы. Но отсюда было бы сложнее выполнить другое предписание наказа: «А укрепясь, промышлять, чтобы приманить пелымского князя Аблегирима, да сына его большого Тагая, да племянников его, да внучат и лучших людей его пять, шесть, которые самые пущие, от которых смута была… казнить… а меньшаго сына с женою и детьми Микифору взять с собой в Тобольский город, а черных людей всех обласкать и обнадежить, чтобы жили по своим юртам, платили ясак и приходили в город, ничего не опасаясь».

Некоторые косвенные сведения из документов тех времен дают основание полагать, что Горчаковым был выполнен наказ государя. Во всяком случае, в дальнейшем имя Аблегерима уже не появляется в царских указах и отписках воевод.

Единственным, серьезным противником, после укрощения пелымцев, осталась Пегая Орда. Так называли воинственных селькупов. Пегими их прозвали остяки, что означало — чужие люди. Еще русские их называли нарымцами, так как обитали они в районе Нарыма, то есть болот. Аналогично район, где был поставлен город Сургут, назывался Сургутом, что означало — рыбное место.

Основной мерой установления русской власти в Нарыме было основание города Сургута, так как из далекого Тобольска привести к повиновению и обложить данью селькупов не представлялось возможным.

В обширной области верховьев Оби, отстоящей от г. Сургута на 600 верст, властвовали два князя — Воня и Кичей. Их сборное войско состояло из 400 человек, что по тем временам считалось довольно значительным. Княжество Вони объединяло население по побережьям Оби с впадающими в нее реками: Вах, Тым, часть Васюгана и Парабель. А князю Кичею принадлежало побережье Оби с двух сторон, река Кеть с тремя устьями и также часть реки Васюган. Да еще река Чулым.

Со дня основания города Сургута каждый указ правительства обязывал воевод покорить Пегую Орду и обложить ее жителей ясаком. Но, не имея достаточной численности ратных людей, воеводы не решались на военные действия. Только через три года, когда в Москве стало известно, что князь Воня «сыскался» с ханом Кучумом, чтобы напасть на Сургут, правительство издало указ о помощи Сургуту людьми из Тобольска и Березова, а из других городов России прислало пополнение в 112 человек. Однако в это время в Березове случился бунт остяков князьца Лугуева, а в Тобольске готовилась экспедиция против Кучума во главе с тарским воеводой Андреем Воейковым. Поэтому в Сургут пришли люди только из Березова: Игичей Алачев с сотнею остяков, два атамана, Иван Пеший и Истома Аргунов, с семью десятком казаков и пушкари с пятью пушками.

Занимательна причина бунта в Березове. Остяки восстали, когда воевода Троханиотов отобрал у князьца Лугуева девку. Эту «девку», а она была дочерью вогульского князя с реки Конда, пленил князь Игичей, усмиряя вогулов, не пожелавших платить ясак. Троханиотов отобрал у него пленницу и отдал ее Лугуеву. Тогда Игичей обратился с челобитной к царю, жалуясь на несправедливость воеводы. Царь отреагировал на эту жалобу, обязав Троханиотова вернуть девку Игичею. Довольный своей победой, он прибыл на помощь Сургуту. А бунт Лугуева был подавлен соратником Ермака Черкасом Александровым, прибывшим из Тобольска.

Не дождавшись обещанной помощи в полном объеме, воеводы Осип Тимофеевич Плещеев, голова Иван Колемин и оставленный для дальних посылок Владимир Оничков составили войско в 500 человек, включив в него, кроме казаков и остяков из Березова, своих 150 ратных людей и остяков князя Бардака. Кроме того, в прошлом, 1596 году в Нарыме был поставлен острог атаманом Тугариным Федоровым, в котором он зимовал с 25 годовальщиками из Сургута.

Поход в 1597 году войною на Пегую Орду закончился полным разгромом войска селькупов. Князь Воня был убит, а князь Кичей бежал в верховья реки Кети. Вслед за этим в 1598 году, как уже было сказано, потерпел поражение Кучум, бежал и был убит. С тех пор Сибири уже ничто не угрожало. Второе «сибирское взятие» было завершено. Фронт военных действий переместился далеко на юг, где шли непрестанные бои России с калмыками. Туда по 1628 год ходил на войну в конном полку Кузьма Васильевич Горбунов, сын казака из Ермаковой дружины, ставший атаманом в Сургуте после смерти Тугарина Федорова.

Следует отметить, что начало освоения новых земель на юг и восток осуществлялось сургутскими казаками. Атаман Тугарин Федоров первым побывал на реке Томь, построив там зимовье, превратившееся в скором времени в город Томск. И на реку Енисей первым ходил Тугарин Федоров, а на реки Пур и Таз, в Мангазейскую страну, ходил сургутский атаман Богдан Сидорович Зубакин.

Сургут, его неутомимые отважные люди сыграли основную роль в завоевании и освоении новых земель необъятной Сибири.

Малоизвестные и устаревшие слова и названия

Агаряне — так называли татар, ногайцев и прочих воинственных кочевников.

Ахтуба — протока в низовье реки Волги.

Бусы — персидские суда.

Вогулы — народность финно-угорской семьи, нынешние манси.

Вожи — проводники.

Воистые — воинственные, умеющие воевать.

Волок — место перетаскивания судов по суше.

Даруга — сборщик дани.

Ендова — корытце для воды, напитка.

Ертаульщики — разведчики.

Зелье — порох.

Искер — столица сибирских ханов, современный Тобольск.

Калданка — долбленая лодочка.

Камень, Каменный Пояс — Уральские горы.

Камлание — священнодействие шамана, призывающего духов.

Капище — святое место у угорских народов.

Карача — визирь хана.

Каторга — морская лодка.

Китай-озеро — Аральское море.

Коломенка — лодка.

Курень — полуземлянка с отверстием в крыше для выхода дыма от очага.

Лабаз — домик на высоких сваях для хранения продуктов.

Менкв ойка — великан (мансийское).

Мурза — вассал хана.

Мягкая рухлядь — драгоценные меха зверей.

Най-Отыры — герои, героини, богатыри.

Нуми Торум ойка — «хозяин неба» (мансийское).

Обереговая служба — охранная служба.

Ойк(а) — муж, мужчина.

Ордобазарцы — купцы восточных стран.

Острог — крепость.

Остяки — современные «ханты», народность финно-угорской семьи.

Парка — меховая шуба без разрезов и пуговиц (манси, ханты).

Паул — вогульское селение.

Пищаль — ружье с фитилем.

Плотбище — площадка для изготовления судов.

Повольники — бездомные, казаки.

Поминки — подарки.

Поприща — сопоставимы с верстами.

Просфора — поминальный хлебец из пшеничной муки высшего сорта.

Самоеды — северные народы, ненцы.

Сверстник — равноправный руководитель, начальник.

Сеунч — вестник победы.

Снедь — продовольствие.

Стольник — военачальник.

Струг — большая лодка длиною 10 м, с 20–30 веслами, которые изготавливали для себя казаки.

Таган — котел на ножке-подставке.

Толмач — переводчик.

Толокно — толченый ячмень.

Торум — человек-бог, живущий на небе (мансийское).

Тотем — символ племени (олень, медведь, лягушка и т. д.).

Тундра — местность, покрытая высокими кочками.

Тын — оградительное сооружение из остроколья.

Тяти (тати) — воры.

Уланы — личная охрана.

Улус — владения мурзы.

Урман — лесные дебри.

Фатория — племенное объединение общего тотема.

Хвалынское море — Каспийское море.

Хорей — длинный шест погонщика оленей.

Черемисы — так называли марийцев и чувашей.

Чинги-Тура — столица сибирских татар (Тюмень).

Чувал — печь со стенками из прутьев, обмазанных глиной, печь открытого огня.

Шарпать — грабить.

Шерть — обложение данью.

Эква — жена, женщина (мансийское).

Юрт — поселок.

Юрта — друг.

Юрткве — дорогой друг, спутник.

Ясак — налог, дань.

Используемая литература, летописи и исторические документы

Сибирские летописи издания Императорской Археологической комиссии, 1907 г.

— Есиповская летопись по Сычевскому списку, 1636 г.

— Строгановские летописи по списку Спасского и Толстовскому списку, 1640-е гг.

— Ремезовская летопись по Мировичеву списку, 1670-е гг.

— Описание Сибири по списку Императорской публичной библиотеки.

Ермак Тимофеевич — славный сын земли Русской. Летописные материалы, народные песни, предания. — Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1989.

Россия: полное географическое описание нашего отечества. Том XVI: Западная Сибирь / под ред. В. П. Семенова-Тян-Шанского. — СПб.: изд. А.Ф. Дервиена, 1907.

Живописная Россия. Отечество наше. Том XI: Западная Сибирь / под ред. П.П. Семенова. — СПб.: Гостиный двор, 1884.

Копылов Д.И. Ермак. — Свердловск: Средне-Уральское книжное издательство, 1974.

Костомаров Н. Русская история. Том II. — Москва: ТЕРРА — TERRA, 1997.

Валишевский К. Иван Грозный: пер. с франц. — Москва: тип. «Общественная польза», 1912. — (Происхождение современной России).

Карамзин Н. М. История государства Российского. — Москва: Правда, 1987. — (Предания веков).

Скрынников Р. Г. Ермак. — Москва: Просвещение, 1992. — (Книга для учащихся старших классов).

Очерки истории Тюменской области. Тюмень: ИПП «Тюмень», 1994.

Щеглов И. В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири: 1032–1882 гг. — Иркутск: типография Штаба Восточно-Сибирского военного округа, 1883.

История народа манси (вогулов) и его духовная культура: по данным фольклора и обрядов. — Сургут: Северный дом, 1993.

Русский народ. Кн. 2. — Москва: ТЕРРА, 1996. — (Обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. Собраны М. Забылиным).

Коротко об авторе

Рихтер Олег Борисович родился в 1933 году в г. Ростове-на-Дону 11 марта. Специальность инженер-строитель. Работал в районе целинных земель Оренбургской области — строил железную дорогу для вывоза зерна, в Краснодаре восстанавливал здание отделения железнодорожников, разрушенное в войну, и др. объекты. Затем 10 лет работал на острове Сахалин, участвовал в строительстве железной дороги, Корсаковского порта и паромной переправы Ванино — Холмск. Был переведен министерством в Заполярье на должность зам. управляющего трестом «Мурманскморстрой», участвовал в строительстве причалов на судоремонтном заводе, в торговом и рыбном портах, на базе атомного ледокольного флота в г. Мурманске и в Североморске на базе атомных подводных лодок. В 1977 году был направлен министерством (Минтрансстрой) в Западную Сибирь для создания треста «Запсибгидрострой» и обеспечения строительства причалов и речных портов в Сургуте, Нижневартовске, Сергино, Уренгое, Надыме, Ямбурге и в Томской области. С задачами справился.

В периодических изданиях и сборниках, начиная с 1951 года, публиковались стихи, рассказы и повести. Всего таких публикаций было 52. Они отражены в Библиографическом перечне, изданном Центральной библиотекой г. Сургута.

За последние 10 лет издано 7 книг.

«Россыпь» — сборник поэзии и прозы, издание было подготовлено к печати издательством «Петрополь» Санкт-Петербургского фонда культуры в 1997 г. (350 с.).

«Эхо времен» — сборник поэзии и прозы, издан в г. Сургуте в 2001 г. (326 с.).

«Кучум» — исторический роман в стихах, издан в Тюмени в 2003 г. (159 с.).

«Сказание о Ермаке» — «Лихолетье» (Книга 1) — исторический роман, издан в Тюмени в 2005 г. (224 с.).

«Повесть о Сургуте» — 2006 г., издана в Тюмени (240 с.).

«Сургутские истории» — невыдуманные рассказы — в 2007 г., изданы в Тюмени (206 с.).

«Сказание о Ермаке» — 1 и 2 книги («Лихолетье» и «Крушение царства») издаются вместе впервые.

Благодарю генерального директора ЗАО «Компания МТА» Александра Владимировича Макарова за финансовую помощь в издании книги.

Автор.

Примечания

1

Сборщик ясака.

2

Десятитысячное войско.

3

Овес.

4

Сторожевого городка.

Content

Олег РИХТЕР
Сказание о Ермаке

От автора

Лихолетье Книга первая

Глава 1 В замосковском логове

Глава 2 Лихолетье

Глава 3 Ангел тьмы

Глава 4 Зимовье

Глава 5 Сказка монаха Саввы

Глава 6 Строгановы

Глава 7 Куда сердце зовет

Глава 8 Баловство

Глава 9 Царские заботы

Глава 10 Беглецы

Глава 11 Казнь

Глава 12 Первые встречи

Глава 13 В Кашлыке

Глава 14 Неизбежная тропа

Глава 15 Лукавство

Глава 16 В Чердыни

Глава 17 Возвращение на Кокуй

Глава 18 Божья кара

Глава 19 Сами царями будем

Крушение царства Книга вторая

Глава 1 Пути неведомые

Глава 2 Переполох

Глава 3 Чинги-Тура

Глава 4 Позор двуглавого орла

Глава 5 Вольный человек Кучум-царь

Глава 6 Дорога испытаний

Глава 7 Битва с Маметкулом

Глава 8 Нападения на земли Пермские

Глава 9 Поражение Кучума

Глава 10 Воссоединение

Глава 11 Потрясения Руси

Глава 12 Битва на Абалаке

Глава 13 Поход на Иртыш и Обь

Глава 14 Поход на Тавду

Глава 15 Посольство в Москву

Глава 16 Пленение Маметкула

Глава 17 Гибель двух атаманов

Глава 18 В осаде

Глава 19 Последний поход

Вместо послесловия

По следам Ермака: Второе «сибирское взятие»

Малоизвестные и устаревшие слова и названия

Используемая литература, летописи и исторические документы

Коротко об авторе

Примечания