Маша Ловыгина

Чаща

Иногда мне кажется, что быть взрослым – это не иметь простых и ясных ответов.

Юн Эво. Солнце – крутой бог

…один и тот же кусок жизни имеет два измерения: в реальности и в воспоминаниях.

Виктория Токарева

Никто так не похож на невинного, как виновный, который ничем не рискует.

Тристан Бернар

© Ловыгина М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Так уж получилось, что это был наш последний день вместе.

Я даже не знаю, сохранилось ли то место, где они обычно встречались – пятачок земли между двумя домами старой, немецкой ещё застройки, со ржавыми качелями на окраине Бабаева. Снести дома должны были уже давно, но то ли у руководства города руки не доходили, то ли о них попросту забыли. Никому они не мешали. Так и стояли – двухэтажные, с заколоченными досками крест-накрест дверьми и с частично выбитыми стёклами. Летом дома утопали в зарослях сирени, а зимой в высоченных сугробах, медленно сползая в овраг, за которым начинался лес. От выкрашенных жёлтой краской стен веяло предсмертной тоской, но никто из них этого не замечал.

Туда они и пригласили меня однажды. Там мы встречались потом почти каждый вечер. Оттуда мы пошли в лес в день нашего выпускного…

Если бы я была писателем, то сказала бы об этом так: наши чувства и ощущения звенели, как натянутые струны, искрили от распиравшего счастья скорой взрослой жизни и ещё детских, по сути, иллюзий. Тогда казалось, что мир принадлежит нам целиком и полностью, что все мечты обязательно сбудутся, более того, мы обретём то, о чём даже не имели представления в своих радужных мечтах. Мы были чисты и невинны, стремительны и жадны.

Нас было пятеро: Ира, Данька, Сашка, Вера и я.

С выпускного мы удрали в самый разгар дискотеки. По пути заскочили к Сашке. Его отец был на работе в отделении городской полиции. А мать сидела в актовом зале, где проходил праздник, рядом с директрисой, раскрасневшаяся от выпитого, нервов и танцев. Выпускной – он ведь не только для нас, он и для родителей, которые «вложили душу и средства» в собственных детей.

Мы уходили под оглушающий «бум-бум» и «новогоднюю» иллюминацию, зная, что никто нас не хватится. Мы были словно мушкетёры, давшие клятву в вечной дружбе.

Наивные, что мы знали тогда о том, что клятвы остаются лишь словами, а обстоятельства, словно снежная лавина, обрушиваются в самый неожиданный миг и погребают под собой всё живое.

Это был вечер, память о котором до сих пор возвращает меня в недавнее детство. Но за мгновением оглушающей, какой-то щенячьей радости всегда наступает тягучее и мрачное состояние парализующего страха перед будущим. Поэтому я стараюсь лишний раз не напоминать себе об этом. И всё же… продолжаю помнить.

Нам нравилось проводить время в лесу, на берегу реки Колпь – летом она становилась спокойной и ленивой, «медовой», как любили у нас говорить. Пологие берега густо зарастали сочной травой – лежишь в ней как на перине и смотришь в небо. Красота! Вот и в тот поздний вечер нас неумолимо потянуло в лес, как к старому другу, с которым предстояло долгое расставание. И плевать нам было на дискотеку и праздничный стол, накрытый в школьном актовом зале, на сгущающиеся вокруг сумерки и шёпот могучих сосен. Нас манила свобода.

С годами многое стирается из памяти, но я до сих пор ловлю тот, уже призрачный, густой запах сосновой смолы и плеск речной воды, отблески костра на наших лицах и стрёкот кузнечиков, горьковато-сладкий вкус сока на губах и ощущение неминуемой беды, внезапно сжавшее горло…

Наверное, всё могло бы быть по-другому, если бы мы не пошли тогда в лес. Но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения.

Я буду помнить тот день всю свою жизнь. Мне бы хотелось его забыть, хотелось бы верить, что всему есть объяснение, но дело в том…

…что домой мы вернулись не все.

1

«Новости Бабаево:

Полиция разыскивает 18-летнюю Ингу Смирнову. Девушка ушла из дома 7 июня, до настоящего времени её местонахождение неизвестно.

Приметы: на вид 18 лет, рост 156 см, среднего телосложения, глаза серые, волосы прямые, тёмно-русые.

Была одета в синюю толстовку с капюшоном, джинсы, кроссовки белого цвета.

Информацию о пропавшей девушке можно сообщить по телефонам…»

Я вчитывалась в скупые данные, будто могла увидеть в них что-то большее, чем значилось в сводке. Рассматривала фото, пытаясь уловить знакомые черты – вдруг я видела её когда-то? Вряд ли, конечно, она младше меня на пять лет, значит, была подростком, когда я уехала.

– А где у нас исправленный проектный договор с господином Козлевичем? В программе почему-то только старый вариант, – выдернул меня из раздумий голос шефа.

– С Козлевичем? – Я вскочила и неуклюже развернулась, зацепив клавиатуру и едва не расплескав стоявший рядом с ней стакан с водой. – Козлевич…

– Трёшка на Беговой, – подсказал шеф, и от звука его низкого голоса у меня поджались пальцы в босоножках.

– А я думаю, какой такой Козлевич? Пять минут, Денис Александрович. Сейчас найду и принесу.

Шеф задержал на мне взгляд, на мгновение лицо его разгладилось, но потом вновь обрело озабоченное выражение, из чего я сделала вывод, что моя робкая попытка разрядить атмосферу оказалась не совсем уместной. Каламбурить на тему фамилий заказчиков здесь было не принято. Каюсь, не удержалась, но только потому, что обожала незабвенное произведение Ильфа и Петрова, равно как и старый фильм, который мы с матерью смотрели сначала на старом кассетнике, а потом на DVD‑проигрывателе.

«Остап подмигнул Балаганову. Балаганов подмигнул Паниковскому. Паниковский подмигнул Козлевичу…»

Нет, это точно не про наше архитектурное бюро.

– Побыстрее, пожалуйста, Марьяна Игоревна, очень надо, – придерживая дверь, обернулся Перчин.

«Блин горелый! – бурчала я про себя, испытывая вполне понятную досаду. Злилась я, разумеется, не на шефа, а на ситуацию, в которой оказалась. – Где может быть этот чёртов договор?»

В дизайн-бюро «Арт-Панорама» я попала на место администратора Катерины в самый разгар переезда бюро в новый офис неделю назад. Моей задачей было освоить обязанности в короткие сроки и тем самым не подвести Катю, с которой мы приятельствовали вот уже несколько месяцев.

Часть коробок всё ещё оставалась не распакованной. Хорошо, что Катя сделала пометки, где что лежит, прежде чем легла на сохранение в роддом. Она носила двойню, и врачи перестраховывались.

– Ка… Козлевич… – пробормотала я, вскрывая одну из коробок с надписью фломастером: «К-М».

Покопавшись в её содержимом, я с сожалением отметила, что необходимого в ней нет. Первой мыслью было набрать Катю, но вторая мысль перебила первую – беспокоить женщину в положении было бесчеловечно. Я тут же представила, как Катя застывает в напряжении, пытаясь вернуть мозги в рабочее состояние, как её руки смыкаются на животе, а небесно-голубые глаза наполняются слезами. Обидчивость – один из признаков гормональной перестройки, которую все мы наблюдали вот уже полгода.

Дело было, конечно, не в Кате, а во мне. Я не справлялась. Приходилось крутиться как белка в колесе, но объём работы не только не уменьшался, а рос будто на дрожжах.

Зажав в кулаке нож для бумаги, я оглядела оставшиеся коробки, прикидывая, какой из них первой вспороть её картонное нутро: «Всякое разное» или «Нужное-ненужное».

– Марьяна, вы опять забыли заказать кофейные капсулы? – спросил дизайнер Антон, выглянув из-за своего компьютера.

«Началось…»

Вредный и липкий тип – это всё, что я могла сказать об Антоне, но, разумеется, вслух этого никогда не произнесу. Шеф им доволен, клиенты не разбегаются и не пишут гневные отзывы, так что моё мнение на его счёт – последнее. Он постоянно меня изводит. Так и норовит задеть побольнее: то придерётся к внешнему виду, намекая на его убожество, то глубокомысленно начнёт рассуждать о «понаехавших», будто сам москвич в пятом поколении.

– Там ещё есть, я вчера видела. Должно хватить, – ответила я, стараясь говорить спокойно. Не хватало ещё, чтобы он заметил мою растерянность. Но вчера я точно видела, что оставалась ещё половина упаковки.

– Там ничего нет! – Он ехидненько улыбнулся и, склонив голову к плечу, оглядел мою затянутую в джинсы откляченную пятую точку. – М‑да…

Что он хотел сказать этим «м-да», меня не интересовало, лучше бы следил за собой и за своей работой. Вчера я заметила ошибку в цифрах, когда распечатывала чертежи. Антон был на обеде, поэтому я исправила её и ничего никому не сказала. Ошибка так явно бросалась в глаза, что рано или поздно её бы всё равно обнаружили. Но мне не хотелось нагнетать обстановку, особенно когда это касалось Антона. Как я уже говорила, он противный человек. К тому же я была уверена, что он подворовывает – как минимум кофейные капсулы и шоколадные батончики с общей кухни. Два дня назад видела, как он втихаря распихивает их по карманам.

– Марьяна, срочно найдите письмо от «кухонь»! Они отправили его на общую почту, идиоты! И перешлите мне! Прямо сейчас, не откладывая!

Татьяна Васильевна Ребёнгольц – бывшая преподавательница архитектурной академии. Наш шеф, Денис Александрович Перчин, учился у неё и, по моему мнению, взял самое лучшее. Да и Татьяну Васильевну в итоге прихватил, несмотря на её довольно почтенный возраст и принципиальный неуживчивый характер.

– Марьяна, я же просила вас вызвать техников, у меня опять картинки не загружаются! – добавила мне дел Анжелика.

Анжелика – красавица, глаз не оторвать. Ей место на обложке какого-нибудь модного журнала. Впрочем, в одном из выпусков журнала «Мир дизайна» она уже дарила читателям улыбку в тридцать два зуба, раскрывая тайны японского интерьера. Несколько экземпляров журнала до сих пор лежат в приёмной, и каждый раз, проходя мимо, я вздыхаю, наталкиваясь взглядом на её акулий оскал. Как профессионал она середнячок, без божьей искры, как, например, Татьяна Васильевна или Перчин, но при такой внешности ей и не нужно звёзды с неба хватать. Они сами падают ей в руки.

– Козлевич, миленький, где же ты?.. – кинулась я на очередную коробку, как пират на абордаж торгового судна.

– Кофе!

– Кухни!

– Техники! – неслось со всех сторон.

– Договор!

А через полчаса должны были прийти рабочие, чтобы монтировать перегородку между рабочим и переговорным залами.

Я едва не взвыла, когда один за другим посыпались телефонные звонки. Прижимая плечом телефон к уху, одной рукой я записывала информацию, а второй продолжала перебирать документы в коробке.

У меня взмокла спина и разъехался пучок на голове. Как Катерине удавалось выглядеть прекрасно в течение рабочего дня? Уму непостижимо.

Антон со своим кофе мог подождать, а вот письмо «от кухонь «следовало переправить как можно скорее. Ребёнгольц была не из тех дам, которые флиртовали. Она фильтровала людей, единожды и бесповоротно обозначая их место. Я побаивалась её, но вместе с тем безмерно уважала. Татьяна Васильевна обладала колоссальным опытом и, кажется, знала всех и вся. Уверена, любая контора хотела бы заполучить такого сотрудника, но она работает у Дениса Перчина и называет его «мой мальчик».

Мальчик вымахал под метр восемьдесят, имел прекрасную подтянутую фигуру, длинные музыкальные пальцы с ухоженными ногтями и ямочки на щеках, которые, впрочем, появлялись не так часто, как хотелось бы лично мне, из-за вечно серьёзного вида шефа.

– Ну что там с техниками? – демонстративно простонала Анжелика.

– Попробуйте пока перезагрузить компьютер, – попросила я, пытаясь дозвониться до техслужбы.

– Ой, ну я пыта-а-юсь… – ответила та, разглядывая себя в зеркало пудреницы. – И ничего не выхо-о-одит…

– Попытайтесь ещё разок, ладно? Татьяна Васильевна, письмо нашла! Высылаю!

– Слава богу, а то я уж подумала, что вы вообще почту не читаете!

А когда мне её читать? За час сваливается такое количество информации, что я едва успеваю отделить важное от второстепенного, а потом оказывается, что не заметила архиважного, как сейчас с кухнями.

Пришли рабочие. Сначала я оглядела упаковку, затем записала на видео распаковку, и только потом едва ли не под лупой проверила саму перегородку, понимая, что в случае чего брак будет на моей совести.

Когда я мельком глянула на часы, то ужаснулась: шёл только третий час работы, а у меня складывалось ощущение, что я уже сутки отпахала.

– Антон, напоминаю, у вас через час встреча с заказчиком в конференц-зале, – объявила я. Предупреждать о встречах – тоже моя обязанность.

– Я в курсе.

Судя по его вытянувшемуся лицу, он о ней даже не вспомнил. И точно: засуетился, защёлкал мышкой, уткнувшись в экран.

Вытерев влажные ладони о джинсы, я снова полезла в коробку за договором Козлевича, и тут…

– Марьяна! Примите почтовые отправления! – взревел голос шефа по селекторной связи. – Курьер внизу!

– Да что же вы все скопом-то… – простонала я и ринулась в холл.

Когда вернулась, телефон разрывался. Сложив корреспонденцию на край стола, я вывалила бумаги из коробки и с упорством маньяка стала искать этот чёртов договор с Козлевичем.

– Марьяна, что там с договором?

Я вскочила и, забыв постучать, с упорством молодого бычка вломилась в кабинет Перчина.

– Ну что ты, солнышко, конечно приеду! И на ночь останусь, не переживай! Целую, пока! – Перчин выключил телефон, поднял голову и уставился на меня. Его зрачки напоминали крупные маслины, которые я распробовала только здесь, в Москве. Оливки, к слову, не произвели на меня никакого впечатления, а вот маслины…

– Денис Александрович, я это… договор не нашла… Извините…

То, что я только что услышала, заставило меня съёжиться и в полной мере ощутить глупость своего поведения.

Покачиваясь с пятки на носок, Перчин некоторое время задумчиво смотрел на меня, а я пыталась справиться с охватившим меня волнением.

– Как же так, Марьяна Игоревна… – Он нахмурил густые брови и покачал головой.

– Не понимаю, куда он мог деться…

– Надо найти, Марьяна Игоревна, очень надо!

– Сделаю всё возможное. И невозможное тоже, – пообещала я.

Перчин сложил руки за спиной и подался чуть вперёд.

– Я должен кое-что сказать вам, Марьяна… Игоревна. Дело в том, что должность администратора, на которую вы претендуете… – начал он, но тут у меня зазвонил телефон.

Я вздрогнула от нехорошего предчувствия и нажала сброс. Но через секунду телефон зазвонил снова. Я опять сбросила звонок. Абонент не определился, номер был мне не знаком.

– Наверное, опять из банка, кредиты предлагают! Или мошенники! – пробормотала я, размышляя над тем, что сейчас услышу. Собственно, я уже примерно представляла, что хочет сказать Перчин. Должность администратора я занимала временно, то есть была на испытательном сроке. И кажется, испытания я не выдержала.

Однажды я вцепилась в эту работу и теперь очень боялась её потерять. И на это у меня были вполне объективные причины, о которых, разумеется, я не собиралась ставить в известность своего шефа. Знай он о том, что сподвигло меня прийти в бюро, а перед этим буквально «пасти» беременность Кати, уверена, он был бы в шоке. Но где шок и где Перчин? Нет, я не могла подставить его, поэтому старалась изо всех сил. Правда, похоже, напрасно.

Мой телефон снова разразился птичьей трелью.

– А может, это что-то личное? – спросил заинтригованный происходящим Перчин. – Вы ответьте.

– Простите, ради бога, Денис Александрович… – вспыхнула я. – На работе не может быть никакой личной жизни!

– Вот как? – удивился шеф.

– Так и никак иначе!

Перчин помолчал, разглядывая мои старенькие, но очень удобные босоножки, а затем сказал:

– Марьяна Игоревна, я хотел с вами поговорить о…

Мой телефон снова зазвонил, и я, уже порядком издёрганная, подняла палец, останавливая его, и рявкнула в трубку:

– Слушаю!

Перчин вздрогнул и потёр высокий лоб, явно обескураженный моим поведением. Откуда ему было знать, что и мои нервы уже на пределе?

Собственно, на этом можно было и закончить аудиенцию, но я как дура продолжала стоять посреди его кабинета и отвечать на вопросы совершенно незнакомого мне мужчины:

– Да, это Марьяна Игоревна Шестакова! Что? Кто? Зачем?.. Д‑да, конечно. Поняла…

Выключив телефон, я судорожно перевела дыхание.

– Вы закончили? – спросил Перчин. – Я могу продолжать?

– Я закончила и всё понимаю, Денис Александрович. Вы совершенно правы. Эта работа не для меня.

– Может, вы позволите мне самому озвучить свой текст? Между прочим, я готовился.

Я кивнула, тем временем пытаясь переварить только что услышанное по телефону.

– Обычно я не беру людей с улицы, – начал он издалека. – Но Катерина уверила меня, что…

При других обстоятельствах я сказала бы ему о том, что ничто – ни пожар, ни наводнение, ни вообще любые природные и житейские катаклизмы не способны вывести меня из строя и заставить покинуть боевой пост. Что я буду продолжать наращивать мощь и умения, но сейчас вдруг осознала всю бессмысленность своих надежд.

Он что-то говорил, а я никак не могла сосредоточиться на его словах.

Более того, я должна была признать окончательно и бесповоротно, что будущего рядом с шефом у меня не будет. А страдать изо дня в день от невозможности открыться в своих чувствах к нему, то ещё наказание. Думать о нём и изнывать от желания, случайно касаться, подавая кофе или бумаги на подпись, вздрагивать от его низкого голоса и краснеть от случайного взгляда – всё это одновременно окрыляло и низвергало меня в пучину мучительной безответной страсти.

Для него я – случайный человек. Откуда ему знать о том, что вот уже год я являюсь его безмолвной тенью. Перчин красив, успешен и талантлив, а я – всего лишь неустроенная молодая женщина, которая возомнила, что может соперничать с более подходящими ему кандидатурами.

– Будет лучше, если вы возьмёте на моё место кого-то другого, – выдавила я и постаралась сделать это как можно твёрже и спокойнее.

Перчин сбился на полуслове.

Наши взгляды встретились: его удивлённый и мой, надо полагать, совершенно безумный. А иначе как назвать то, что происходит? Безумие – пытаться стать для него кем-то, не имея к этому никаких способностей и талантов. Безумие – надеяться на перспективы, и это я не о своих личных любовных переживаниях, разумеется, а о том, что работа в «Арт-Панораме» – моя мечта! Самая настоящая мечта для художника, который вдруг обнаружил в себе сильнейшую тягу к архитектуре и дизайну.

Теперь, имея возможность и доступ к программам, которыми пользовались сотрудники архитектурного бюро, я дожидалась, когда все уходили, и разбиралась в них едва ли не до полуночи. Господи, какое счастье я испытывала рядом с Перчиным, считая, что нас связывает общее дело. Страсть, о которой он, разумеется, и не подозревал. Как и о моей любви к нему тоже.

Он – пример того, как надо выстраивать собственную жизнь. За десять лет ни одного отпуска более трёх дней! Об этом мне тоже рассказала Катя. Оно и понятно – когда ты занимаешься любимым делом, каждый день становится ступенью к твоему профессионализму и мастерству. Я знаю, что Перчин даже выходные проводит в офисе, на выставках или встречах с заказчиками. Каждый его проект – любимое детище, и он пестует его от первого и до последнего штриха. Такие люди, как он, ко всему подходят с умом и рачительностью.

А что до личной жизни, то, если уж говорить прямо, у него и женщины должны были быть своего круга. А окружение у Перчина достойное. Именно он занимался проектированием и дизайном домов для нескольких известных артистов и даже министра. Я видела эти невероятной красоты интерьеры среди готовых работ.

– Я думаю, вы неправильно оцениваете свои силы, Марьяна Игоревна. – Губы Перчина сложились в твёрдую прямую линию.

– Ну да… Наверное, вы правы.

Сердце моё выбивало барабанную дробь, ноги и руки дрожали, словно я всё утро таскала тяжёлые вёдра с водой. Глупое сравнение, но я знаю, о чём говорю.

– На должность администратора мы возьмём другого человека. Он подойдёт в понедельник.

– Я поняла…

– Кстати, из отдела кадров звонили. Вы не донесли кое-какие документы. Для того чтобы выплатить вам расчёт, требуется справка из полиции, у нас с этим строго.

– О… конечно…

– В понедельник сможете?

– Хорошо, я постараюсь.

Теперь телефон зазвонил у Перчина. Он приложил аппарат к уху, затем прикрыл его ладонью и быстро сказал мне:

– Давайте обо всём поговорим в понедельник? Я кое-что подыскал для вас…

«Например, место уборщицы», – кивнув, усмехнулась я и вышла.

До обеда я распаковала и разложила все папки и файлы, но договор с Козлевичем как в воду канул. Из кабинета Перчина доносились обрывки телефонных разговоров: шеф ругался, договаривался, смеялся и увещевал.

Я заказала эти чёртовы кофейные капсулы и два кулера с питьевой водой, записала несколько клиентов, сверившись с рабочим графиком дизайнеров, и приняла ещё одну доставку. Мои мысли неслись словно конфетные фантики, подгоняемые ветром, а я бежала вслед за ними, пытаясь поймать и сложить их в собственный карман.

Всё это время я думала о том, что сказал мне по телефону человек, назвавшийся следователем Черёмухиным. Мне необходимо было приехать в Бабаево и явиться в городской Следственный отдел. Но вот зачем? Неужели нельзя было сразу сказать, что от меня нужно?

То, что случилось со мной несколько лет назад, не имело ничего общего с привычным и объяснимым с точки зрения здравомыслящего человека. Но обстоятельства говорили об обратном.

Интересно, остальных тоже вызвали? За пять лет мы ни разу даже не созвонились и не списались. Произошедшее разделило наши жизни на до и после, и каждый справлялся с этим сам по себе. Уж я, во всяком случае, точно.

– Марьяна, у вас всё хорошо?

Я вздрогнула, когда услышала голос Татьяны Васильевны.

– Да, конечно.

– А мне кажется, что нет, – прищурилась она. – Наблюдаю за вами весь день. Витаете где-то. Влюбились?

– Нет, что вы! – Я сдвинула брови, принимая суровый вид, и стала перекладывать бумаги с места на место. – Глупость какая.

– Так уж и глупость, – хмыкнула Татьяна Васильевна и поправила модные очки. – У вас как раз такой возраст, когда…

Я подарила ей свой самый строгий и честный взгляд. Не о чём тут говорить, у Перчина есть своё «солнышко», а у меня есть он. Чисто гипотетически, конечно.

Мне нужно было как-то доработать этот день, предупредить квартирную хозяйку и собраться. Одному богу известно, как дальше сложится, но отступать было некуда. Я должна была вернуться и решить вопрос с полицией. А то с них станется позвонить в отдел кадров и ляпнуть что-нибудь такое, что испортит и так довольно шаткое моё положение. Хотелось надеяться, что Перчин хотя бы напишет мне приличные рекомендации. То, что я не подхожу на должность администратора в его бюро, вовсе не означает, что я вообще никуда не гожусь.

Как оказалось, есть вещи гораздо важнее моего тоскующего сердца. И мне следовало никогда не забывать об этом.

Из офиса я уходила последней. Перчин уехал на объект часа за три до этого, Антон с заказчиком и того раньше. Татьяна Васильевна выключила компьютер ровно в пять, подкрасила бледные губы и надушилась цветочными духами. За Анжеликой приехал поклонник, она выскочила из офиса, громко стуча каблучками.

– Всего доброго, Марьяна, – попрощалась Татьяна Васильевна, но в дверях обернулась: – Желаю вам удачи и хочу напомнить, что удача любит смелых.

Я выдавила из себя слова благодарности, заподозрив, что она уже в курсе моих проблем с должностью. Видит бог, я старалась, но та же Татьяна Васильевна не раз давала мне понять, что я что-то где-то пропускаю и не дотягиваю… Я‑то воспринимала это как помощь, но к чему заниматься самообманом? В понедельник я должна буду сдать дела и попрощаться с возможностью быть рядом с Перчиным.

– Ольга Леонардовна, – позвонила я хозяйке комнаты, которую снимала, – меня не будет пару дней, ключи оставлю у соседки.

Жильё было оплачено вперёд, но дом был старый, так что мало ли – трубу прорвёт, или соседи затопят. Чужая квартира требует к себе внимательного отношения, а это – обязательства.

Выключив свет и поставив офис на охрану, я спустилась по широкой мраморной лестнице и вышла из здания. Через дорогу простиралась Фрунзенская набережная, и я не могла отказать себе в ставшем ежедневным ритуале прогуляться по ней до самого метро. Времени на сборы у меня было не так уж много, но жила я в двух остановках от Ярославского вокзала, так что рассчитывала прибыть вовремя. Билет заказала в обеденный перерыв – плацкарт, боковушка. Не самое удачное место, но я не испытывала сожалений по этому поводу. Мне хотелось поскорее решить так некстати появившуюся проблему.

Я нервничала, и было отчего.

* * *

Про нас говорили разное – кто-то жалел, кто-то подозревал, а кое-кто не стеснялся в выражениях, называя убийцами. Боже мой, что пришлось пережить моей матери! Уверена, случившееся стало спусковым крючком её болезни. Она цеплялась за каждую деталь, переспрашивала, заставляла вспоминать подробности, доводила себя и меня до истерики и в конце прижимала мою голову к себе так сильно, что, казалось, мой череп лопнет, как переспелый арбуз.

Верила ли она мне? Сомневаюсь. Да и кто поверит в то, о чём я твердила раз за разом. Я стала свидетелем чего-то необъяснимого, не поддающегося логике, что, вероятно, лишь мешало следствию. Когда я стала старше, то поняла, как рисковала. Меня могли и в «дурку» отправить. Ведь мои друзья были куда как сдержаннее в этом вопросе. Возможно, именно это и разделило нас.

Я глубоко вдохнула влажный московский воздух. В горле загорчило. За спиной безостановочно двигались машины, внизу, перекатываясь желтовато-серыми барашками у берега, блестела свинцовая вода. Я приняла Москву вместе с её ритмом и энергетикой, с её улицами и мостовыми, с памятниками, парками, наглыми голубями и чайками не сразу. Но всё изменилось в тот самый миг, когда я впервые увидела Дениса Перчина. Господи, я ещё и имени его тогда не знала, но вдруг ощутила этот город своим просто потому, что он живёт в нём. Верила ли я в любовь с первого взгляда? Я предпочитала совсем не думать об этом и уж тем более не искать. Моё положение было слишком шатким, чтобы позволять себе думать о всяких глупостях… Но любовь – это не глупость, это невероятное чувство, способное раскрасить самый серый день яркими красками.

Однако случаются такие дни, которым не поможет даже самая солнечная палитра.

Мне нужно было вернуться, чтобы поставить точку и смириться с тем, что случилось. Иного выхода я не видела.

Прежде чем направиться к метро, я написала Кате. Спросила, как у неё дела и когда её выпишут. Катя перезвонила по видеосвязи.

– Привет, Марьяночка! Как ты?

– Слушай, Катюш, тут такое дело… Перчин берёт на моё место кого-то другого.

– О…

– Но обещал как-то помочь. Только, думаю, у меня ничего не получится.

– Перестань говорить ерунду!

– Ладно, не буду. Просто я сегодня уезжаю.

– Отдохнуть на выходные?

– Типа того.

– У тебя какой-то голос странный. Всё в порядке? Ой, ничего не говори, а то мне нельзя волноваться!

– Я в полном порядке! – заверила я её со всей убеждённостью, на какую была способна в эту минуту.

– Ну, тогда не пропадай, пиши!

– Хорошо! Здоровья тебе, Катюша!

– Пока-пока!

Когда экран погас, я сунула телефон в карман и зашагала к метро.

Народу, как всегда в это время, было много. Нырнув в вагон, я уцепилась за поручень и уставилась в окно, привычно отключившись от окружавшей толкотни и шума.

Мы познакомились с Катей благодаря её мужу, Виталию. Тогда я работала в огромном офисном центре, в магазине цветов и подарков. В этом же центре находилась и компания Перчина. Собственно, там я и увидела его в первый раз. Время от времени он заходил в бутик, покупал цветы и всегда оставлял щедрые чаевые.

Цветы в Москве вообще товар первой необходимости. Я и подумать не могла, что эта работа поможет мне не только продержаться на плаву, но и выдохнуть после череды довольно неудачных трудоустройств. Честно говоря, я толком не понимала, куда приткнуться, потому что, хоть и училась на заочном, получая высшее образование после художественного училища, но не каждый работодатель был готов отпускать меня на сессии. Не имея связей и возможностей, доступных более удачливым сокурсникам, я чувствовала себя скованно. И всё же не теряла энтузиазма.

Хозяйка магазина, Анаит Абрамовна, пошла мне навстречу и даже брала мои натюрморты в продажу. И ведь продавала! Сама или её дочка Седа, которая подменяла меня по мере необходимости. Уже потом, когда я ушла в «Арт-Панораму», моё место заняла племянница Анаит Абрамовны из солнечного Дилижана.

А до этого я смотрела на мир из своего цветочного шатра, запоминала вкусы и предпочтения постоянных клиентов, общалась, впитывая столичную уверенность и деловитость.

Однажды я увидела, как Перчин и Катя спускались вместе на лифте, потом они остановились прямо напротив меня. Тогда я не знала, что он – это Перчин, а Катя – это Катя, но при виде их ощутила укол ревности. Потом Катя ушла, а Перчин огляделся и остановил взгляд на мне. Я тут же занялась цветами, чтобы скрыть смятение. Должно быть, он подумал тогда, что я слежу за ним. Ну а что мне оставалось делать, если я пришпилена к своему месту? Вскоре в магазин зашла покупательница, и я отвлеклась на неё.

В общем, с мужем Кати, Виталием, получилось так: он покупал букет кустовых роз, довольно придирчиво, надо сказать, а когда ушёл, я заметила оставленный телефон. Выбежала, но молодого человека нигде не было. Ладно, подумала я, вспомнит и вернётся. И тут телефон зазвонил. На экране я увидела ту самую девушку, которая была рядом с мужчиной моих тайных грёз и высветившееся имя – Любимая.

– Алло! Здравствуйте! – ответила я, не успев даже сообразить, правильно ли поступаю. – Этот телефон был оставлен в магазине «Цветы и подарки», он находится на первом этаже напротив главного входа…

Катя прибежала минут через десять.

– Ой, вот спасибо! – приложив руку к груди, воскликнула она. – Последняя модель, не хотелось бы потерять!

Да, я знала, сколько стоит золотистый новенький гаджет. Через несколько метров от меня как раз находился магазин техники. Свой я приобрела в кредит куда как за меньшую сумму и расплачивалась за него уже полгода. Зато теперь у меня был аппарат со всеми необходимыми функциями, заработанный честным трудом.

– Меня зовут Катя, а это телефон моего Виталика. Что он купил у вас?

– Кустовые розы.

– Молодец, – улыбнулась она. – Помнит!

– Что помнит?

– Дату нашего знакомства! Ну ладно, я тогда побежала, а то шеф заметит!

– А где вы работаете? – Слова вырвались сами собой.

Катя ответила. Через несколько дней мы вместе сходили в кафе на обед и обменялись номерами. Я подарила ей одну из своих картин. Да, мне очень хотелось, чтобы мои картины жили у счастливых людей. В общем, благодаря Кате я и оказалась в итоге рядом с Перчиным.

* * *

…Во время пересадки я вдруг ощутила приступ паники и не сразу сообразила, в какую сторону идти. Уши заложило, перед глазами вспыхнули световые круги. Я несколько раз вдохнула и выдохнула, чтобы прийти в себя.

До своей станции «Электрозаводская» я доехала с ощущением полного раздрая и неуверенности в том, что поступаю верно. Во мне бурлили противоречивые чувства: с одной стороны, хотелось забыть обо всём, а с другой – разве я могу себе это позволить?

Этот телефонный звонок, оповестивший меня безликим голосом следователя Черёмухина о том, что мне следует явиться как можно быстрее, до сих пор звучал в голове. Я не знала, зачем понадобилась следственному отделу. Передо мной вновь возникла заметка про пропавшую девушку Ингу. Мне не хотелось даже думать о том, что эти события как-то связаны. И всё же я постоянно отслеживала новости из жизни родного города, оставаясь вдали от него, потому что не могла забыть про неё – Веру…

2

Домой я пришла с гудящей головой. Ольга Леонардовна, хозяйка квартиры, жила в Подмосковье и в прошлом работала номенклатурным работником. Квартиру она сдавала последние лет тридцать. Стоимость метров в «сталинке», даже несмотря на отсутствие ремонта, с каждым годом неуклонно росла, но сама Ольга Леонардовна говорила: «Вот умру, пусть этим сын занимается, а пока мне хватает». Да и брала она за постой по-божески, не в пример некоторым.

Соседствовала я с Тамарой, которая приехала из Нижнего Новгорода на заработки. С ней мы пересекались нечасто, потому что она работала сменами, а я не беспокоила её без нужды. Тихое сосуществование двух одиноких женщин разного возраста и разных интересов. Тамара смотрела сериалы, а я рисовала. Её не раздражал запах краски, а меня – любовные стенания героев очередной «просто Марии».

Заметив полоску света под дверью, я постучалась.

– Тамара, добрый вечер! Простите, ради бога, за беспокойство…

– Привет! – откликнулась та, сплёвывая в ладонь шелуху от семечек.

– Я сегодня уезжаю. Присмотрите, пожалуйста, за моими цветами. Я оставлю ключ от комнаты.

– Домой, что ли, поехала?

– Да.

– Ну, ехай, конечно, раз нужда есть. Присмотрю за твоими ромашками.

– Фиалками. Я сегодня воду налью, а вы проверяйте. Если земля будет влажной, то не поливайте. А если сухая, то да. Только в поддон надо лить, а то сгниют.

Тамара отвела взгляд от маленького переносного телевизора, стоявшего прямо на столе, и уставилась на меня, моргая припухшими веками.

– Ага, – кивнула она и снова отвернулась к экрану.

Я не была садоводом, но как-то так получилось, что за время работы в цветочном магазине у меня вошло в привычку забирать домой списанный товар. Возиться с ним хозяйка не любила. В основном это были фиалки – нежные растения, требующие к себе особого отношения, освещения и ухода. В конце концов Анаит Абрамовна перестала их заказывать, а на моём подоконнике выстроилась целая шеренга разноцветных прелестниц.

Приняв по-быстрому душ, я сложила вещи в спортивную сумку и немного прибралась в комнате. Затем доела суп, помыла посуду, заварила чай и выключила свет. Стоя у окна, я глядела на городские огни и думала о Перчине. О том, что сегодня он выполнит обещание и поедет к своему «солнышку», останется на ночь и…

Всё правильно, так и должно быть.

– Ты чего в потёмках? – Тамара щёлкнула выключателем и хмуро огляделась. – У тебя всё нормально? Выглядишь так, будто… – Она не договорила и открыла холодильник. – Поезд когда?

– Через два часа.

– Успеешь ещё. Яблоки вон возьми в дорогу, я с рынка принесла.

– Да ну, зачем…

– Что зачем? Сколько ехать-то?

– Ночь. Потом на автобусе.

– Точно оголодаешь. Бери, говорю. И булку вон порежь с колбасой. Сейчас отнекиваешься, а потом деньги тратить придётся. Чего сорвалась-то вдруг?

– Дела.

– Дела… Ну, если дела, то тогда да. Вернёшься когда?

– В понедельник сразу на работу, – не очень уверенно произнесла я.

Тамара зевнула и зашаркала обратно, бубня что-то себе под нос.

Я посмотрела ей вслед и вдруг вспомнила маму. Господи, а ведь Тамара, кажется, как раз в том возрасте, когда её не стало. И говорит так же: вроде грубовато, а с заботой. Вот так начнёшь думать, и сердце опять заноет, заболит… Чёрт его знает, как так всё получилось.

Я помыла яблоко и отрезала ломоть батона, колбасу брать не стала. Сложила всё в пакет, решив, что воду куплю на вокзале.

Пока то да сё, пришло время выходить. Свет в комнате Тамары уже не горел, значит, ей нужно вставать засветло. Я оставила ключ в замке своей комнаты. Ещё раз проверив документы, телефон и зарядку, вышла и закрыла дверь.

Пока шла к метро, успела продрогнуть. Я знала, что это от нервов, потому что вечер был тёплый. Как и тогда…

Резкий звук автомобильного клаксона раздался так внезапно и резко, что я подскочила на месте, сердце заколотилось о самые рёбра.

– Придурок…

Я прибавила шагу, на ходу нащупывая пластиковую карту для прохода через турникет.

На нужном перроне я оказалась за полчаса до прибытия поезда. Народу было много, чемоданные колёсики скрежетали по бетонному покрытию, а из динамиков одно за другим неслись оповещения для пассажиров.

Обратный билет брать не стала. Уеду сразу, как только решу все вопросы, хоть на перекладных, таков был мой план.

За всё это время домой я ездила лишь один раз, на похороны матери. Случилось это уже после того, как я уехала из Бабаева на учёбу. Была середина осени – в октябре зарядили дожди, и казалось, конца и края им не будет. Воздух стал тяжёлым, всё время хотелось спать. Похороны тоже прошли как во сне, муторном и горьком.

Я не могла оставаться, уехала на следующий день, переночевав у соседей. Мне было не по себе оттого, что придётся провести ночь в одном доме рядом с отчимом…

* * *

– Ну вот, как-то так… – Георгий опрокинул рюмку и, не закусывая, налил следующую.

– Царствие небесное рабе божьей Людмиле, – нестройным хором поддержали остальные.

– Отмучилась, касатка, – всхлипнула тётка Дарья. – Как же ты теперь будешь-то, сиротинушка?.. – тоненько взвыла она, прижимая меня к себе.

– Не пропаду… – От тётки пахло куриным навозом и жареным луком. Я чуть отстранилась и взглянула на Георгия.

Запавшие щёки, выбритый подбородок, на котором видны мелкие порезы, взлохмаченные волосы. Как же он брился? Все зеркала в доме занавешены плотной тканью. Клетчатая рубашка с растёгнутым воротом и косо свисавший со спинки стула пиджак. Стиснув зубы, я с трудом отвела взгляд от отчима.

– Георгий, ты уж держись, – подал голос муж тётки Дарьи, дядька Коля. – Живым живое…

– Помолчи уж! – шикнула на него супруга. – Хорошая была женщина, порядочная, добрая. Жаль, мало пожила. Сколько Марьянке-то было, когда ты Людку замуж взял, а, Георгий?

Щека отчима дёрнулась, а я тут же произнесла про себя: «Одиннадцать».

– В пятом классе училась, – хрипло ответил он.

Надо же, помнит.

– Получается, всего шесть годочков вместе прожили? Ох-хо-хонюшки… Мы-то вон пятый десяток с Колькой живём…

– Не живём, а маемся! – пьяно хихикнул дядька Коля и тут же получил ощутимый тычок в бок.

– Мается он! Только гляньте на него – страдалец!

Поминки шли своим чередом. Свеча перед портретом матери почти догорела, и я взяла другую из тех, что принесли из церкви.

– А Веркины родичи были на похоронах, не видели? – спросила молодая женщина с рыжей завитой шевелюрой. Кажется, она работала вместе с матерью и фамилия её была Розова. Да, точно, Розова. А имя – Лилия. Лилия Розова – как цветочная клумба, смеялась мать.

– Не, не видала… – тут же отозвалась тётка Дарья.

Обернувшись, я заметила, как женщины многозначительно переглянулись. Оно и понятно. Могу представить, что говорят обо мне в городе: бумеранг прилетел или божье наказание. А я так думаю, всем нам рано или поздно прилетит, и за что – найдётся.

Я столько раз клялась, что не имею никакого отношения к исчезновению Веры, что сама стала сомневаться в этом.

– Ну что, пойдём мы, наверное, – вздохнула тётка Дарья. – Марьянка, помочь тебе со стола убрать?

– Оставь! Сам уберу! – окинув всех мрачным взглядом, заявил Георгий.

– И то верно, посиди ещё… помяни…

– Останьтесь ещё, тётя Даша! – попросила я.

Она посмотрела на меня с жалостью, но кивнула.

– Не уходи, побудь со мною… – вдруг затянула Лилия, подперев кулаком острый подбородок. Дядька Коля заблеял, подпевая ей, и потянулся за бутылкой.

– Ну, началось, – хмыкнула тётка Дарья. – Перебрала малёха Лилька-то. Пойдём на улицу, продышишься! – велела она и, выбравшись из-за стола, подхватила Лилию под руки. Та икнула, расплакалась, но пошла за ней.

На душе у меня было гадко. Конечно, к смерти родителей никто не готов, но всё случилось так неожиданно, что я до сих пор ощущала себя будто в ватном коконе. Мы разговаривали с матерью по телефону за четыре дня до её смерти. Она переживала за меня и просила, чтобы я приехала на Новый год. Я так и планировала, хотела провести с ней все праздники, помочь по дому и вообще… Студенческая жизнь – штука интересная, но я как-то не особо влилась в неё. Наверное, потому что боялась опять привязаться к кому-нибудь, а потом потерять. Терять больно. Невыносимо больно, особенно когда считаешь виноватой в этом себя.

Я собрала грязные тарелки и отнесла их на кухню. Дверь в сени была распахнута настежь, поэтому на обратном пути я решила прикрыть её, но услышала голоса.

Тётка Дарья и Лилия стояли на улице. Пахло табачным дымом.

– Ну откуда я могла знать, а? – шмыгала носом Лилия. – Это всё она… она сделала!

– Тс-с, не шуми… Сделала и сделала, чего теперь…

– И что же, мне теперь отвечать? Я ни в чём не виноватая!

– Так нет человека-то. Всё… нет…

– Господи, ну зачем она, а?

– Ох-хо-хонюшки… Марьянку жалко. Молоденькая совсем.

Я взялась за дверную ручку. Дверь скрипнула. Женщины замолчали. Огонёк сигареты взметнулся и упал далеко за порогом.

Несколько знакомых и соседей тихо переговаривались за столом. Я предложила чай, но все отказались. На трюмо лежали приготовленные поминальные кульки, которые мы с тёткой Дарьей собрали рано утром перед похоронами. Кто-то брал сам, кто-то по забывчивости нет, поэтому я молча совала в руки каждому с просьбой помянуть свою мать.

– Лилю до дому подвезут, не волнуйся, – шепнула мне на ухо тётка Дарья, будто я только об этом и думала.

Конечно думала, но лишь о том, что услышала. Моя мать работала старшим фармацевтом в аптеке на Советской, и, как я поняла, что-то у них там произошло. Но теперь-то уж чего? Теперь всё… разбирайтесь сами…

За весь день мы практически не разговаривали с Георгием и даже на похоронах стояли поодаль друг от друга. Меня это не удивляло до той самой минуты, когда, провожая соседей, я не поймала на себе его взгляд – острый, будто бритва.

И вот тогда я поняла, что не смогу остаться с ним в одном доме. Я боялась его, и я боялась себя…

* * *

В поезде я взяла бельё и сразу же легла. Мимо меня постоянно ходили люди, где-то заплакал ребёнок, но постепенно все угомонились. Закрыв глаза, я представила лицо Перчина: когда он был чем-то озабочен и хмурился, то между его бровей появлялась глубокая морщинка. Перчину двадцать восемь, и он один из самых лучших архитекторов Москвы. У него новый красивый офис с высокими окнами и очень много работы. Так много, что, если я откажусь от его предложения, то он скоро забудет обо мне и никогда не вспомнит. На моё место придёт другая девушка, гораздо умнее и красивее, и, конечно же, профессиональнее. Катя родит двойню и окунётся в ворох приятных забот и бессонных ночей, ей тоже будет не до меня.

Что же мне тогда делать? Глупый вопрос, Марьяна Игоревна. Обо всём узнаешь у следователя Черёмухина. Красивая фамилия – Черёмухин… Но Перчин лучше. Перчин лучше всех… всех… всех…

* * *

– Вологда через двадцать минут!

Я вздрогнула и не сразу сообразила, где нахожусь. Проводница уже прошла мимо меня, повторяя одно и то же сонным монотонным голосом. Я натянула одеяло на голову и зевнула. Потом кое-как прибрала волосы, заколов над ушами невидимками. В туалет уже выстроилась очередь, и я, прислушавшись к себе, решила, что потерплю до вокзала. Хотелось пить, а я про воду совсем забыла. Зато помянула добрым словом Тамару, ведь говорила же, а я не прислушалась.

Собрав постель, выдвинула стол и обулась. Достала из сумки яблоко, но закинула его обратно и заторможенно вгляделась в предутренние сумерки за окном. Светало быстро: всё чётче на сером фоне выделялись столбы и постройки, придорожные пыльные кусты и деревья.

До Бабаева мне нужно было добираться ещё шесть часов на автобусе. Времени было достаточно, чтобы купить билет, позавтракать и написать тётке Дарье. Отчиму мне писать не хотелось. Насколько я знала, он так и жил в нашем доме. Конечно, он имел на это право, потому что только благодаря его усилиям наше жилище наконец обрело достойный вид. Вообще, надо сказать, Георгий привнёс в нашу с мамой жизнь много того, о чём мы даже не мечтали. Вернее, это я поняла уже гораздо позже.

А когда он только появился, я его возненавидела.

Это жгучее чувство, которое поселилось у меня внутри и выжигало чёрную дыру каждый раз, когда я видела его рядом с матерью, разрасталось с каждым днём. Поначалу я принимала его за обиду. Дети часто обижаются, а если они единственные в семье и привыкают к тому, что всё внимание предназначается им, то демонстрация этой обиды становится ежедневным испытанием.

Но из обиды выросла ревность, а потом и ненависть.

У нас в городе все знали, что мама родила меня от любимого человека. И замуж за него собиралась. Она окончила фармацевтический колледж и начала работать, а мой будущий отец, уже отслуживший во флоте, остался в Северодвинске. Они познакомились, когда он приехал в Бабаево к родителям в отпуск, и стали встречаться. А через полгода подали заявление в ЗАГС. Отец уволился, переехал в Бабаево. За две недели до регистрации брака мой отец разбился на мотоцикле. Обычная история: сырая после дождя дорога и вылетевший на встречную полосу «КамАЗ», за рулём которого заснул водитель. В итоге «КамАЗ» съехал в кювет, водитель отделался сотрясением мозга, а мой отец погиб.

Звали его Игорь Шестаков.

Мама говорила, что я очень на него похожа, да я и сама находила это сходство на фотографиях, которые у неё остались. Его родители умерли один за другим, когда я ходила в детский сад, старшая сестра продала квартиру и уехала с мужем на север. Пока были живы, бабушка и дедушка поддерживали маму. Когда она осталась беременной, уговорили её взять фамилию их погибшего сына, чтобы я могла носить её с рождения. Моя мама выросла с бабушкой и, когда всё случилось, то уже была круглой сиротой.

В общем, когда в нашем доме появился Георгий, в меня будто бес вселился. Я была уверена, что лучше моего отца, чернобрового, улыбчивого и вечно молодого, нет никого на свете. Но мать-то не молодела, конечно, и всё же для меня её замужество стало громом среди ясного неба.

Георгий работал в Бабаевском леспромхозе. Я никогда не спрашивала мать, где и как они познакомились. Наверное, из вредности. Но руки у него росли из правильного места, и умом бог не обидел – это следовало признать.

Для Бабаева урвать свободного мужика женщине с ребёнком было делом невероятным и бурно обсуждаемым. Георгий обладал мужской привлекательностью, но был молчалив и даже угрюм. И силы в нём было немерено. Я не раз видела, как он с лёгкостью поднимает огромные брёвна, а однажды даже вытащил соседский «уазик», попавший в дорожную канаву.

А ещё от него всегда хорошо пахло лесом и свежестроганой доской. Поначалу этот запах в нашем доме был для меня чужеродным, и я демонстративно морщила нос и открывала форточки. Но потом привыкла. Впрочем, если бы привыкла, то перестала бы его замечать, а получается, что ждала. Ведь, когда Георгий приходил, принося с собой волну дикого лесного аромата, мои ноздри буквально трепетали. К утру этот морок рассеивался, но я знала, что вечером всё повторится.

Мать теперь приходила раньше, на работе не задерживалась. Суетилась на кухне, чтобы разогреть к приходу Георгия ужин, а когда в сенях хлопала дверь, подскакивала и бежала, как девчонка, к нему навстречу. Я слышала, как она тихо смеялась и делилась новостями. Нравилось ей болтать всякую ерунду. Раньше она со мной обсуждала всё подряд, а теперь нашла новые свободные уши.

Немногословный, замкнутый, Георгий сразу же взялся обустраивать наше жилище. Дом у нас был старый, но крепкий, его построил ещё мой прадед. Но потолки были низковаты, крыша в некоторых местах прохудилась. За полтора летних месяца Георгий поднял крышу на три бревна и переложил кровлю. На время ремонта для ночёвок тётка Дарья выделила нам одну из пристроек, примыкавшую к нашему участку. Правда, отчим оставался в доме, работая допоздна, а мать, уложив меня, под предлогом проверить, как там и что, убегала к нему. Я засыпала в одиночестве, сгорая от обиды, а когда просыпалась, все были уже на работе.

Едва продрав глаза, я пролезала под заборной сеткой и подолгу смотрела на меняющийся на глазах дом. Лето было жаркое, почти без дождей, но Георгий изо дня в день после работы стучал молотком и затаскивал длинные доски наверх без чьей-либо помощи. Дядька Коля, муж тётки Дарьи, порывался если не помочь, то дать совет, но Георгий лишь отмахивался или делал вид, что не слышит. И был прав: от дядьки Коли на крыше всё равно не было никакого толку.

За лето Георгий загорел до черноты. Местные кумушки специально прогуливались мимо нашего дома, засматриваясь на его крепкую мускулистую фигуру.

В начале августа мы вернулись в дом, и только тут я увидела, что внутри тоже многое изменилось. Георгий переделал небольшой чулан, в котором раньше хранилось столетнее барахло, и теперь у меня появилась своя комната. Маленькая, но своя. До этого я спала в большой, проходной «зале».

Как-то Светлана Александровна Завьялова, моя учительница по рисованию, спросила: скоро ли у меня появится брат или сестра, чем настолько меня озадачила, что с этим вопросом я в тот же день обратилась к матери. Надо было видеть в эту минуту её лицо. Сначала она покраснела, потом побледнела и загрохотала посудой в раковине. Через несколько минут села напротив и спросила:

– А ты бы хотела, Марьяна?

– Ну… – Я повозила ложкой в тарелке с супом и хмыкнула: – Наверное…

Не думаю, что моё мнение в этом вопросе было решающим, но братьев и сестёр у меня так и не появилось.

* * *

На вокзале было тихо. Ранние пассажиры клевали носом, ели или читали. Я тоже села, благо мест в зале ожидания было предостаточно.

Пока я никак не могла решить, где остановлюсь. Странно думать об этом так, когда у тебя есть родное гнездо, но я постоянно откладывала решение этого вопроса – мне было проще пойти к тётке Дарье. У неё большой и бестолковый дом с кучей комнат, чуланов и пристроек. Дядя Коля вечно что-то пилил и строгал. Для кого, непонятно. Оба их сына давно жили с семьями в Вологде и наведывались нечасто. Дядя Коля любил выпить и порой пил неделями, не просыхая. Зато потом, «выйдя из сумрака», становился невероятно деятельным. Судя по количеству его плотницких «шедевров», просветление периодически наполняло его новыми идеями, которые захламляли двор и мешали самим хозяевам.

Я купила билет и теперь ждала, когда откроется кафе. Залезла в соцсети, чтобы посмотреть какое-нибудь видео, и вдруг обнаружила сообщение, которое пришло ещё ночью.

От Дани.

«Привет. Тебе уже звонили?»

Я несколько раз перечитала фразу и зашла в профиль Даниила Полуянова, словно боялась, что это мог оказаться кто-то другой. Но это был именно он, странички мы завели, ещё учась в школе, и с тех пор дружили. До того самого дня, когда пропала Вера.

В сети он не появлялся с полуночи, но, когда я начала набивать: «Привет», вверху появилась надпись «онлайн». Я стерла приветствие и просто ответила: «Да».

«Приедешь?»

Я сглотнула, ощутив, как пересохло в горле, и снова посмотрела в сторону кафе.

Мы не общались несколько лет, а теперь я будто снова слышала его голос.

«Уже еду», – быстро напечатала я и стала ждать ответ.

Даня что-то писал.

Не отрываясь, я смотрела на движущийся значок карандаша. Прошло несколько минут, но сообщение так и не появилось. Затем Даня опять начал что-то писать, но потом опять «слился». Что ж, ему всегда тяжёло давались сочинения по русскому и литературе.

Я убрала телефон в карман, затем встала и прошлась немного взад-вперёд, разгоняя кровь. Встала у окна, выходящего на платформу, и совершенно бездумно и жадно сгрызла яблоко.

Когда наконец в кафе появилась продавщица, я подхватила сумку и ринулась к прилавку. Взяла бутылку воды, тут же осушила её и почувствовала себя человеком. Человеком, чьё прошлое никак не хочет его отпускать. И сродниться с ним не получается, и забыть невозможно.

Мне нечего было скрывать ни тогда, ни сейчас. И всё же я постоянно думала о Вере. Мне нечего было бояться, но чем старательнее я себя убеждала в этом, тем глубже свербело у меня внутри…

3

В автобусе я снова уснула, а очнулась на одной из коротких остановок и едва раскрыла отяжелевшие веки. Москва осталась далеко позади, как сон, который пытаешься удержать и боишься забыть. Но разве можно забыть то, что проникло в самое сердце и не хочет отпускать? Я любила. Любила безответно, но это чувство не разрушало меня, а наполняло светлой печалью. Всё было по-настоящему, ведь я повзрослела, окрепла и уверилась в собственных силах, убедилась, что в состоянии позаботиться о себе, а это значило очень много.

Пока училась в художественном училище, работала официанткой в кафе. У нас многие подрабатывали, даже имея существенную поддержку от родителей. После смерти матери Георгий прислал мне деньги, довольно крупную сумму, и спросил, чем он может мне помочь и приеду ли я домой. Мне хотелось, но я не могла и не хотела его видеть. Догадывался ли он о том, что происходило со мной? Думаю, да. Мне потребовалось время, чтобы перебороть в себе эту тягу. Слово-то какое – тяга! Не притяжение, а тягость, вот что это было для меня.

Все началось, когда мне исполнилось четырнадцать. Дурной возраст. Уверена, если бы был жив мой отец, если бы мы жили вместе, то всё было бы по-другому. Я всё время пытаюсь нарисовать себе ту жизнь, о которой не имею никакого представления. Это важно для меня – я не хочу терять эту тонкую ниточку, которая связывает меня с человеком, ушедшим в мир иной за несколько месяцев до моего рождения. Он же знал, что у него будет ребёнок, знал и всё равно оказался на той мокрой дороге! Я до сих пор злюсь, не в силах смириться с несправедливостью жизни.

Георгий не мог заменить мне отца. Он был мужчиной, который вызывал во мне совсем иные чувства. Однако моя любовь к лесным вылазкам началась именно с его появлением. Меня стало тянуть в лес, словно магнитом. Я могла бродить по лесным тропинкам часами. И то место у реки, где мы с друзьями потом проводили летние дни и вечера, тоже было «моим».

…Внезапно горячая волна прошила моё тело и свела судорогой колени. Я окончательно проснулась и выпрямилась, искоса глянув на сидевшего рядом пожилого мужчину. Тот дремал, его голова покачивалась на дряблой шее, торчавшей из ворота синей спецовки.

Уткнувшись лбом в прохладное стекло, я стала следить, как оно запотевает от моего сбившегося дыхания. Автобус ехал небыстро, но мне казалось, что я лечу навстречу своему прошлому, словно мотылёк к смертельному пламени.

Через несколько минут я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, вызывая образ Перчина, но уйти от хаотично сменяющихся картинок прошлого никак не удавалось. За моим окном мелькала бесконечная зелёная лента сосен, ёлок и осин. Леса здесь раскинулись на тысячи километров. Богатые леса. А какие здесь грибы…

Грибной сезон в Бабаеве начинался уже с июня. Пока я была маленькая, мы с матерью бродили только в сосновом бору на Каменной горе, где находился санаторий, и то умудрялись набрать по целому лукошку. А народ ездил дальше, и уж оттуда тащил автомобильными багажниками.

С Георгием мы поехали за грибами в августе, как закончили с домом. У него была старенькая, но бодрая «Нива», и на кочках мы с мамой подскакивали до самого потолка и хором охали.

Понятное дело, мать не отходила от него ни на шаг. А я, наоборот, старалась уйти от них как можно дальше и затаиться, прижавшись к толстому стволу сосны или лиственницы. Стояла и наблюдала за тем, как они меня ищут. Меня выводила из себя необходимость слушать глупую болтовню матери, которая считала, что таким образом мы становимся ближе.

Сейчас я думаю, каково же было ей метаться между Георгием и мной, пытаясь нас подружить. По-моему, это изначально была провальная идея. Но с другой стороны, она, как и любая другая, наверняка хотела простого женского и семейного счастья. А тут я со своей подростковой придурью.

Подобный кульбит с прятками я проделывала раз за разом, пока однажды Георгий не влепил мне не сильный, но обидный подзатыльник со словами:

– Ещё один такой фортель, и останешься здесь! Пусть с тобой леший разбирается.

Леший. Так я и стала его называть. Не в лицо, конечно, а между делом, чтобы мать слышала. Она ругалась, но я не уступала.

Мать жила словно в эпицентре боевых действий. По своей натуре я человек не скандальный, но ведь скандалить вовсе не обязательно, когда хочешь кого-то задеть. Я фыркала, будто непослушный жеребец, демонстративно хлопала дверьми и гримасничала, стоило отчиму появиться в поле моего зрения. Надо отдать ему должное, Георгий относился ко всем моим причудам на удивление спокойно. Вот и получалось, что доводила я в основном мать. Откуда в нём было столько терпения и, главное, ради чего? Так любил её?

Я не видела ни разу, чтобы он проявлял свои чувства к ней. Он не дарил ей цветов или украшений. Да он даже спасибо говорил скупым кивком, а она радовалась, как дурочка.

Как-то я спросила её, что она такого нашла в этом вечно угрюмом Георгии. А мама лишь усмехнулась и потрепала меня по голове.

– Потом поймёшь. Когда вырастешь…

В седьмом классе я узнала о том, что происходит между мужчиной и женщиной за закрытой дверью. И просветила меня в этом вопросе именно Вера. Что ж, ко всему прочему, добавился ещё и стыд. Я запиралась в ванной и рыдала там часами, жалея себя и взращивая внутри ещё большую ненависть к этому человеку.

И хоть теперь я понимаю, что всё это было связано с моим взрослением, тогда мне было совсем не до смеха, а граница между той и мной сегодняшней столь огромна, что нечего даже сравнивать.

* * *

Автобус въехал в Бабаево с небольшим опозданием. Задержка произошла из-за нескольких остановок в деревнях по пути следования, на одной из которых вышел и мой попутчик.

В телефоне появилась сеть, но сообщений больше не было. Ни от Даньки, ни от кого-либо другого. Я забыла позвонить тёте Дарье и решила заявиться сюрпризом, но, когда автобус подъезжал к станции, увидела… Георгия. Вне всяких сомнений, это был он.

Отчим стоял у входа на станцию и курил. Заметив автобус, он отбросил сигарету и вытянул шею, всматриваясь в окна и выходящих пассажиров. Люди толпились в проходе, а я никак не могла заставить себя встать. Наконец, когда в салоне почти никого не осталось, я вытащила сумку с верхней полки и пошла к дверям. Поблагодарила водителя и спрыгнула с подножки. Вокруг ступней тут же образовалось серое облачко пыли.

– Марьяна!

Георгий шагал ко мне, щурясь и зачёсывая пятернёй волосы назад.

– Откуда ты узнал, что я сегодня приеду? – спросила я, когда он взял мою сумку.

– Я не знал. Но ты бы всё равно приехала. Не сегодня, так завтра, – пожал он плечами.

– И что, каждый день приходил бы на станцию?

– Мне по пути.

– Понятно.

Такого поворота я не ожидала и предпочла бы дойти сама, чтобы оглядеться немного и прийти в себя. Хотя с чего бы мне приходить в себя, я, как говорится, никуда и не выходила.

Георгий шёл размашистым шагом, я еле успевала за ним. Мы шли в сторону нашего дома. Я всё порывалась сказать, что не хочу оставаться там, но промолчала. Разберусь на месте.

Я жадно вдыхала сосновый запах, которым было пропитано всё вокруг. Сосны росли всюду, под ногами то и дело попадались шишки.

– Значит, ты в курсе, что мне звонили?

Георгий кивнул.

– А, так это ты дал мой номер? – догадалась я. – А почему звонили? По телефону ничего не объяснили. Вообще-то, у меня мало времени.

Георгий резко остановился и посмотрел на меня.

– Почему мало?

– Потому что работа! – Я умолчала о том, что было на самом деле, пусть думает, что у меня всё замечательно.

– А за свой счёт нельзя было?

Для прежнего Георгия нынешний был куда как разговорчивее. Или я и впрямь сумела его озадачить.

– Я работаю в архитектурном бюро. Знаешь, что это такое?

– Ты и в бюро, ну надо же, – хохотнул он, и в принципе я была с ним согласна.

– Как тут вообще?.. – спросила я, решительно сменив тему.

Он неопределённо пожал плечами, и мы двинулись дальше.

– Я слышала, тут опять девушка пропала, – не отставала я.

Георгий не ответил, лишь перехватил сумку в другую руку, чтобы она не моталась между нами.

От станции нужно было идти пару кварталов. Недалеко, конечно, но я бы предпочла доехать на машине, о чём и заявила с демонстративным вздохом.

– Подвеска полетела, не успел починить, – пробурчал Георгий.

– Понятно. – Я ещё раз вздохнула и украдкой оглядела отчима.

Георгий немного сутулился и, кажется, чуть прихрамывал на правую ногу. На висках появилась проседь, ворот засалился, на рубашке не хватало верхней пуговицы. И всё равно, даже такой – угрюмый и неухоженный – Георгий оставался настоящим мужиком. В хорошем смысле этого слова. Можно сказать, я стала экспертом в этом вопросе. Экспертом-теоретиком, если точнее. До практики у меня так дело и не дошло, хотя за мной ухаживали и в училище, и потом. Даже один молодой преподаватель в университете приглашал на свидание. Но как-то всё мимо…

– Что с ногой? – спросила я.

– Зашиб на работе. Пройдёт.

– Смотри, если перелом, то может срастись неправильно. И тогда останешься колченогим.

Он покосился на меня, явно озадаченный подобной «заботой».

Я и сама была удивлена тем, с какой лёгкостью мне удавалось вести беседу. Прям, ни дать ни взять – папа с дочкой. Да какая я ему дочь? Не дочь, а ехидна.

Я смотрела по сторонам, выискивая изменения, но всё оставалось таким же, как и в день моего отъезда. Словно время застыло и мне опять семнадцать. Хотя вру, такого количества магазинов тогда не было. Буквально через каждые пятьдесят метров то «Пятёрочка», то «Магнит». И пункты доставки интернет-магазинов. Скоро вообще забудем, как это ходить куда-то. Выполз из дома, купил-забрал, и опять в норку.

Мы свернули на нашу улицу, по обе стороны которой стояли частные дома. Мимо нас пропылило несколько машин, и Георгий оттеснил меня к краю дороги, будто боялся, что я сдуру кинусь под колёса.

– Ты, случаем, не женился? – язвительным тоном спросила я. – Явлюсь, а дома чужая баба.

Прозвучало довольно грубо, но мне хотелось сразу расставить все точки над «i», потому что дом был и моим. Прежде всего моим. Не то чтобы я никогда не думала о том, что Георгий может найти себе кого-нибудь, но я гнала от себя эти мысли, чтобы не зацикливаться на самом факте его существования.

Бабаево – город небольшой, вроде все про всех всё знают. Но ведь у каждого есть свои тайны, спрятанные за заборами и стенами домов и квартир? Даже у меня. Дела сердечные, которыми я ни с кем не собираюсь делиться.

Вокруг нашего дома новый забор и калитка. Куст сирени разросся, и ветки свешиваются через забор под тяжестью пышных фиолетовых гроздей. Аромат такой, будто рядом опрокинули флакон с одеколоном.

«Нива» со снятыми передними колёсами стояла тут же во дворе. Рядом с ней валялись измазанный машинным маслом туристический коврик и кувалда.

Георгий толкнул дверь и вошёл внутрь. Я последовала за ним.

– Я в душ, – коротко оповестил он меня и поставил сумку в коридоре.

Прислонившись к стене, я осталась один на один с нахлынувшим волнением и дрожью в ногах. Я не была здесь несколько лет и теперь ощущала себя вернувшейся с другой планеты. С удивлением разглядывала вещи и вздрагивала от узнавания. Все те трудности и переживания, которые мне пришлось испытать после своего отъезда, как оказалось, не стоили и малой доли того, что осталось здесь.

Зашумела вода. Я покрутила головой, разминая шею, подняла сумку и пошла в свою комнату. Задержалась в «зале», отметив, что здесь тоже мало что изменилось. Даже часы, оставшиеся после бабушки – деревянные ходики с кукушкой, – всё так же висели на стене и громко тикали. Только стол теперь стоял в другом месте – у стены. На нём – сваленные в кучу инструменты: паяльник, гвоздодёры, молоток, шуруповёрты. На диване – разложенное постельное бельё с вмятиной на подушке.

Не удержавшись, я заглянула в комнату матери или, вернее, в их с Георгием бывшую спальню. Судя по слою пыли на полу, здесь он бывал крайне редко.

Я бросила сумку у своей кровати. Затем отправилась на кухню. Выдув стакан воды из-под крана, заглянула в холодильник. Полбатона «докторской», яйца, сыр и кетчуп – вполне «джентльменский» набор одинокого мужчины. Одинокого ли, задалась я вопросом, обнаружив на холодильнике женскую заколку – простую пластиковую заколку чёрного цвета с застрявшими внутри длинными каштановыми волосами. Я повертела её в руках и с брезгливой гримасой положила обратно.

На кухонном столе лежали несколько старых журналов «Наука и жизнь», газеты и… очки. Я приставила их к глазам, то приближая, то отдаляя, а когда клала обратно, заметила фотографию в газете. Это был снимок пропавшей девушки, Инги Смирновой.

Я стала читать то, что было написано под фотографией, но в этот миг услышала, как хлопнула дверь в душе. Отдёрнув руку, подошла к окну и сделала вид, что смотрю на улицу. Мне не хотелось, чтобы Георгий застал меня за тем, что я роюсь в его вещах. Да, я была у себя дома, но всё же в гостях.

– Мне, наверное, надо позвонить этому следователю, – сказала я и обернулась.

Сейчас Георгий выглядел гораздо лучше – выбритый, с мокрыми, зачёсанными назад волосами, в чистой футболке и спортивных штанах. Широкие плечи, загорелые руки, лицо и шея, серо-бирюзовые глаза и плотно сжатые губы. Леший, да и только…

– Завтра позвонишь, никуда он не денется, – сказал как отрезал Георгий. – Зачем на ночь глядя людей беспокоить.

На часах был всего лишь шестой час – по московским меркам детское время, а здесь уже принято было завершать дневные дела. В десять вечера, редко где свет в окне увидишь. Утро вечера, как говорится, мудренее. Но точно не у меня.

– К тётке Дарье зайду поздороваться, – сказала я и прошла мимо него в коридор.

– Не засиживайся! – прилетело мне в спину. – Я ужин сготовлю.

Закатив глаза, я толкнула дверь и вышла на улицу. Постояла у калитки, полной грудью вдыхая напоённый ароматами сирени воздух. Несмотря на отдалённый лай собак и шум ветра в кронах деревьев, меня поразила царящая вокруг умиротворённая атмосфера. А я уж забыла, каково это… Москва никогда не спит.

Матери нравился наш городок, она так и говорила, что нет ничего лучше, чем жить в таком вот тихом и безопасном месте.

Все думают, что только в больших городах легко потеряться, попасть в неприятности и сгинуть без следа, а в маленьких ты как у Христа за пазухой.

«И всё же здесь тоже происходят жуткие и необъяснимые вещи…» – подумала я, и никто никогда не смог бы убедить меня в обратном.

4

Тётку Дарью я нашла на огороде, в теплице. Она сидела на низенькой деревянной табуретке, подоткнув подол клетчатого платья, и подвязывала длинные стебли огуречной рассады. Я остановилась, глядя на то, как она проворно обматывает хлопковой верёвкой палки и осторожно сдвигает в сторону листья и завязь с жёлтыми хвостиками.

– Тёть Даш, – позвала я.

Она обернулась и, вскинув брови, воскликнула:

– Марьянка, ты? Ох ты ж, боже мой! Приехала? А чего же не предупредила?

– Надо было, – признала я свою оплошность. – Простите.

– А чего приехала-то? На побывку или… – кряхтя, она поднялась и ухватилась за поясницу. – Или дом продавать?

– Дом продавать? – растерялась я. – Нет, совсем по другому поводу.

– Пойдём, расскажешь.

– А дядя Коля где?

– А где ему быть? С пенсии сотку выпросил и с мужиками на рыбалку упёрся. Мужики-то, знамо дело, рыбачат, а этот, помяни моё слово, только рыбу пугает. Ладно, если дрыхнет где в кустах, а то ведь… Придёт, я ему лещей-то отсыплю!

– Строгая вы, тётя Даша, – усмехнулась я.

– Да не уж! – рассмеялась она, вытирая руки о фартук. – Ладно, так-то он у меня неделю послушный был, вон клумбу вскопал. Однако ж сама знаешь, коли мозга за мозгу зайдёт, пока не упьётся до поросячьего визга, не успокоится. Уж сколько я ему говорила: помрёшь, как я буду? Глаза б мои тебя не видели, окаянного.

Я покачала головой, вновь окунувшись в привычную атмосферу, от которой, казалось, давно отвыкла.

Мы пошли в дом. Тётка Дарья рассказывала обо всём, что касалось её детей и огорода, сетовала на маленькую пенсию и здоровье. Я кивала и ждала, когда она, выплеснув накопившиеся новости, возьмётся за меня. Собственно, только это её и интересовало, судя по хитрым взглядам, которые она на меня бросала.

– А ты, значит, в самой Москве живёшь? – ополоснув руки, спросила она и указала в сторону комнаты. – Садись, девонька! Сейчас чай пить будем. Ой, да ты ж с дороги, какой чай? Пироги у меня есть, утром пекла, как чувствовала, что гости будут!

Она стала собирать на стол. Я помогала, потому что с детства привыкла бывать в её доме.

– Мы ведь думали, ты после училища сюда вернёшься, – заваривая чай, продолжила она. – А ты в Москву отправилась. Не побоялась.

– Я в институт поступила. У меня же красный диплом. Сдала экзамены, попала на бюджет. Всего десять мест было, – зачем-то добавила я. Ну понятно зачем: делиться победами мне было особо не с кем. Георгию я, правда, тоже сообщила об этом в СМС. Поставила, так сказать, в известность.

– Ну надо же! – покачала головой тётка Дарья. – Это ты молодец. Дорогая, поди, жизнь в столице-то?

– Недешёвая, – кивнула я.

– И что же, справляешься? – недоверчиво посмотрела она на меня.

Я догадывалась, какие мысли бродят сейчас в её голове. И даже представляла, какие слухи ходят по городу. И сколько ни пытайся оправдываться или доказывать, всё равно будут посмеиваться за спиной: мол, знаем, каким местом в Москве на красивую жизнь зарабатывают!

Моя жизнь вовсе не была красивой в том смысле, который, надо думать, вкладывали местные сплетники. Но это была моя жизнь со всеми взлётами и падениями, сложностями и подарками судьбы. И кто бы что ни говорил, а если держать свои аппетиты в узде и правильно распоряжаться финансами, то вполне можно жить. Жизнь, правда, веселее от этого не становится.

Как я уже говорила, я всегда работала и экономила. Деньги, которые мне достались после смерти матери – Георгий перевёл их на мой счёт, – я вложила в валюту. Сейчас такие времена, что, если не будешь держать ухо востро, быстро вылетишь в трубу. Конечно, я даже не предполагала, что однажды мои накопления вырастут в несколько раз. Делала я это исключительно по одной простой причине: чтобы они не расходились направо и налево на всякую ерунду. Конечно, мне хотелось хорошо одеваться и бывать в интересных местах, но я никогда не была транжиркой.

Можно ведь по студенческому билету ходить в музеи, а самое необходимое брать на распродажах. Я даже на море была однажды, устроилась на сезон в гостиницу под Ялтой. После смены бегала купаться. Заплатили хорошо, хоть работы было через край. У нас в Бабаеве тоже есть санаторий. Небольшой, совдеповского вида и сервиса, но люди приезжают сюда за природой и чистейшим сосновым воздухом. Конечно, тем, кто привык к комфорту, скорее всего, наш санаторий не очень понравится – простоват. Но врачи и персонал хорошие. Мы как-то с мамой взяли «курсовку», чтобы попробовать солевую пещеру и специальные ванны, ну и чтобы отдохнуть от готовки. Решили пожить как королевы. Дело было весной. Номер у нас был на втором этаже, а так как санаторий располагался на вершине холма, на Каменной горе, то я смогла убедиться, какая вокруг красота.

В общем, когда случился очередной дефолт, я выгодно пристроила накопленное, и это дало мне возможность переехать в Москву и снять комнату, потому что общежитие заочникам давали только на время сессии. А дальше закрутилось, и я совсем перестала думать о возвращении. Хотя, конечно, была и другая причина, гораздо более весомая.

– Справляюсь, тётя Даша, – ответила я, не вдаваясь в подробности. – А тут как? Вообще? – беспечно спросила я, пододвигая к себе чашку с чаем и тарелку с пирогами.

– Как, как… – тётка Дарья села напротив и расстелила перед собой кухонное полотенце. – По-разному. Ты Георгия-то видела уже?

– Встретил на станции. – Я зажмурилась от удовольствия, когда малиновая начинка растеклась во рту. – Господи, как же вкусно!

– Скоро уж новая ягода поспеет, вот я прошлогоднее варенье и пихаю везде. Может, картошечки? Селёдка есть, сама солила.

– Не-не, на ночь селёдку вредно. Опухнешь на утро!

– Вот те раз! Опухнет она! Не-не, давай-ка мы с тобой встречу отметим! Не всё Кольке-оглоеду радоваться!

Тётка Дарья подскочила и вышла в сени. Что-то грохнуло, потом с шумом покатилось. Через несколько минут тётка вернулась с пыльной бутылкой из тёмного стекла с замотанным холстиной горлышком. Следом за ней появился кот. Он потёрся о мои ноги, а затем легко запрыгнул на колени и улёгся калачиком.

– Вишь, как прятать приходится? Не укрою, всё выжрет, идолище проклятое! А я держу на всякий случай. Где на зуб положить, когда грудину растереть. Лучше прошинского самогону ничего нет.

– Варит ещё? – удивилась я. – Прошиной уж сколько? Мне кажется, я ещё в школе училась, а ей уже лет сто было.

– Вот ты загнула – сто! Она меня всего лет на десять старше. А что до виду, так от её красоты и в юности мужики вдоль дороги не падали. Достань-ка рюмки-то!

Я вынула из серванта гранёные, с золотым ободком, бокальчики на ножке и поставила их на стол. Выпивать мне не хотелось, но тётка Дарья так радовалась, что отказывать ей я не стала.

– Мне только чуть-чуть, на донышке, – попросила я.

– Чтой-то? – Её рука с бутылкой замерла в воздухе.

– Не хочу, – поморщилась я.

– А ты через не хочу! – приказала тётка Дарья. – Смотрю я на тебя, Марьянка: вроде ты, а вроде нет. Лицом бледнючая, ручки-ножки что у кузнечика! Спереди ухватиться не за что! Мода, что ли, такая нынче – до прозрачности себя истязать? Одни глазищи! Ешь, пей, закусывай!

Она сунула мне в руку наполненную до краев рюмку и поднесла свою, легонько ударив о блеснувший в свете лампы край.

– Господи, прими за лекарство! – перекрестилась она и мелкими глоточками выпила до дна.

Я вдохнула терпкий запашок и поднесла рюмку к губам. Осилить смогла только до половины.

– Нет, я сейчас селёдку-то принесу, – крякнула тётка Дарья. – Как же без селёдки-то? И картоха у меня отварная стоит, я её сейчас в постном масле обжарю, и красота!

Я попыталась было отказаться, но тётка Дарья даже слушать меня не стала. Вместе мы с ней очистили несколько картофелин. Потом принялись за лук.

– А что Георгий? – спросила я между делом. – Так один и живёт?

– Так и живёт, – смахивая выступившую от ядрёного лука слезу, ответила тётка Дарья. – Мы с ним по-доброму, по-соседски, грех жаловаться. Каждую зиму помогает нам с дровами. Мы хоть котёл и поставили, а всё одно: как осень начинается, печку кормим.

– Дорого, поди? – усмехнулась я, уже догадываясь, каким образом им помогает мой отчим. Дровами запастись нынче дело недешёвое.

Тётка Дарья хмыкнула и смахнула порезанный лук на чугунную сковородку.

– А какой с нас леспромхозу урон? Мы ж по мелочи берём, сучок разный и не калибр. Георгий и денег не берёт.

– Понятно.

– Понятно ей! Пенсия сама знаешь, не разгуляешься. В Москве, чай, всё по-другому!

– По-разному.

– Так ты с домом-то что решила?

– Я не думала об этом.

– Твой дом-то, материнское наследство. Тебе и решать.

– Ну как я его продам? Там бабушка жила, и вообще…

– Это ты про Георгия? – вздохнула тётка Дарья. – Оно, конечно, так. По-человечески надо решать. У него самого ничего нет. В деревне, откуда он родом, евойный брат живёт с семьёй. Георгий после армии как сюда приехал, всё в общежитии ютился. А потом уж с матерью твоей сошёлся. Она тоже не хотела из дому-то уезжать. В доме – воля, а в квартире что? Четыре стены и соседи со всех сторон.

– Кому-то и в квартире хорошо.

– Так я разве ж спорю? Кто в доме не жил, не поймёт. А, ладно, теперь-то чего уж, решать надо.

– Не хочу я пока об этом думать, – нахмурилась я. – Потом как-нибудь.

– И то верно. Может, ещё вернёшься.

Я не стала отвечать, потому что уже слишком долго жила отдельно, чтобы примерять на себя возможность жить под одной крышей с мужчиной, который… чёрт, я даже не могу найти правильное определение тому, как отношусь к Георгию. Он мой отчим, муж моей покойной матери. Не отец, не кровный родственник. Я не могу скинуть с весов всё, что он сделал для нас с матерью, и всё же, по-моему, жить вместе это как-то неправильно. Слухи пойдут такие, что вовек не отмоешься. Но это я так, к слову. Возвращаться я действительно не хотела.

Запахло жареной картошкой. Я сглотнула голодную слюну и уже с вожделением посматривала в сторону жирной селёдки, которую тётка Дарья умело и быстро освобождала от сероватой кожицы и костей.

– Сбегай-ка в огород за зелёным луком, пока не стемнело, – велела она. – И глянь, не видать ли моего ханурика. Загулял, зараза, как есть загулял!

Я отправилась на огород и нарвала зелени. Окна моего дома были темны.

«Ушёл, что ли, куда?» – подумала я с надеждой. Лучше бы ушёл, ей-богу. Говорить нам не о чём, только нервы друг другу трепать. Понятно же, что деваться ему некуда, а ведёт себя так, будто я ему что-то должна. Нашёл бы себе женщину, по нему, поди, полгорода слюни пускают, и ушёл бы к ней жить. Но нет, сидит, как сыч, захламил весь дом своими инструментами.

Наш дом крайний на улице, за ним – дикий сад. Раньше там тоже дом был, но хозяева уехали, и он пришёл в негодность. Соседи постепенно разобрали его по брёвнышку, так что остался только остов из старого кирпича, насквозь проросший лопухами. Но раз в два года старая яблоня плодоносила, так что мы собирали яблоки и сушили для компота. В этом году, судя по крупной завязи, тоже будет хороший урожай.

Когда я вернулась, картошка уже подоспела.

– Может, на кухне сядем? – предложила я. – Чего туда-сюда таскать?

– Да как же ж можно? – возразила тётка Дарья. – Видано ли дело гостей в кухне кормить? Предупредила бы, приехала к накрытому столу, а так извини, чем богаты.

– Не обижайтесь, тётя Даша, – обняла я её и едва не прослезилась. Вроде и выпила с гулькин нос, а в голове шумит и глаза на мокром месте. – Как же я рада вас видеть!

– И то верно, я ведь и помереть могла, пока ты там в своей Москве!

– Ох, скажете тоже!.. – испуганно воскликнула я и тут же опомнилась: права тётка Дарья, так оно и бывает…

– Ну, ну, – прижала она меня к своей необъятной груди, – всё путём… Садись. Я и сама проголодалась.

На столе уже стояли разносолы: огурчики-помидорчики, квашеная капуста и поверх неё – пара моченых яблок.

– Праздник живота! И пусть весь мир подождёт! – патетично объявила я, хватаясь за вилку.

– Пущай подождёт, – согласилась тётка Дарья, разливая по рюмкам «огненную воду». – За встречу мы выпили, теперь давай матушку твою помянем… Царствие небесное, земля пухом, – скороговоркой произнесла она и обсосала сморщенный коричневый огурец.

Я тяжело вздохнула:

– Царствие небесное… Всё думаю, как же так произошло: раз – и нет её. Ведь врачи говорили, что шанс есть, что надо лечиться, в конце концов сделать операцию, а тут… Сердце, да?

Тётка Дарья поднесла рюмку к губам и даже открыла рот, но замерла, глядя на меня.

Я выпила, а она положила огурец на блюдце и отвела глаза.

– Что, тёть Даш? – прикрыв рот ладонью, выдохнула я.

– Да ничего, – глухо ответила она и тоже выпила.

Я чувствовала, что между нами повисла недосказанность, и пыталась понять, с чем это связано. Ничего на ум не приходило, к тому же я быстро захмелела с непривычки.

– Ты заключение о смерти видела? – задала вопрос тётка Даша, склонившись над тарелкой.

Я задумалась, а потом к собственному стыду призналась, что нет. Известие о смерти матери окончательно выбило меня из колеи, и я мало что соображала. Тогда я ещё толком не отошла от исчезновения Веры, от её поисков и допросов, от жуткого состояния, которое оставило свой неизгладимый след на моём характере и отношении к миру в целом. Удивительно, как я вообще смогла ассимилироваться в Вологде, но это-то как раз можно было объяснить: я с головой ушла в учёбу, тренировала руку и использовала каждую минуту, чтобы занять себя. По сути, я была ещё совсем ребёнком, но именно желание во что бы то ни стало вытеснить из своей головы все те жуткие воспоминания и помогло мне справиться и не сойти с ума.

– Инфаркт. Она ведь совсем молодая у тебя была, – вздохнула соседка. – Я ведь, главное, видела её, когда она с работы пришла. За дровами вышла, смотрю, бежит. Я ей, мол, Люда, пожара нет! А она рукой махнула и в дом. Ну, думаю, мало ли, приспичило, а я тут со своей брехнёй.

– А этот где был?

– Кто? А, Георгий-то? А он с утра на разработки в лесхоз уехал. За ним машина с инженером ещё утром приехала, я видела, как они с мамкой-то твоей прощались. Вернулся на следующий день, а она… – тётка Дарья ещё раз вздохнула и перекрестилась. – Остыла уж… Как бы мне в окно хоть глянуть! Свет у ней горел. А я что-то умаялась, прилегла на часок, да так и провалилась, будто в болото. А Кольке что, он в чулане храпел. Ему и дела нет, что у соседей делается. Ох-хо-хонюшки… у самой сердце болит, когда об Люде думаю. Врач сказал, что такое бывает, когда нервное что-то…

Я промокнула глаза полотенцем. Понятное дело, столько переживаний…

– Я ведь чего приехала, тёть Даш. Мне следователь позвонил.

– Ох ты ж! И зачем ты ему понадобилась? – нахмурилась тётка Дарья.

– Не сказал. Спросил только, когда могу приехать. Что дело срочное.

– А сама-то что думаешь?

Я пожала плечами и захрустела капустой. Вытерев рот полотенцем, продолжила:

– Ещё я видела, что девушка пропала. Инга Смирнова.

– Да-да. Она на том конце города живёт. Я на рынке слышала, что ищут её.

– Что с ней могло приключиться?

Тётка Дарья понизила голос:

– Поговаривают, девчонка гульнуть любила. С дальнобойщиками её видели в придорожном кафе.

– Думаете, уехала с кем-то из них?

– Ничего я не думаю. Говорю, что слышала. Ты знаешь, я сплетни не люблю, но Зинка… Помнишь Зинку-то, поди? Она в столовке кассиршей работала?

– Не, не помню.

– Так она потом на заправку устроилась, на объездной. Говорит, там больше по деньгам выходит. А у неё двое пацанов, на одни штаны разоришься! Старший-то уж в школу ходит, а младший…

– И что она рассказала? – направила я тётку Дарью в нужное русло.

– Так я ж тебе говорю: видела она эту Ингу. Потом уж, как фотографии-то развесили, она её и признала. Но это ещё в марте было… А тут вроде как на дискотеку ушла и пропала.

* * *

…О том, что Вера пропала, я узнала ближе к полудню. Вернее, в официальной версии это звучало как «не вернулась домой после выпускного».

Мысленно возвращаясь в тот день, я каждый раз впадаю в мучительный ступор от невозможности сложить все грани в один пазл. Моё физическое состояние было ужасным. Проснувшись, едва ли не ползком я добралась до кухни и присосалась к водопроводному крану. Я не помнила, во сколько пришла. Мои ноги и руки гудели и ныли от крапивных ожогов и царапин. Постепенно, вместе с холодной водой, ко мне стали возвращаться и обрывки воспоминаний.

Страшно болела голова. Георгия и матери не было. Я порылась в аптечке, нашла обезболивающее и, проглотив сразу две таблетки, рухнула обратно в постель, где забылась глубоким сном. Последней мыслью было написать всем нашим, спросить, всем ли так же плохо, как мне, и как их встретили дома. Судя по всему, я умудрилась проскочить скандал и разборки, раз лежу в своей кровати, хоть и в кошмарном состоянии.

Второй раз меня разбудила мать. Я очнулась оттого, что она изо всех сил трясла меня за плечи. Её голос доносился как сквозь вату, а я никак не могла сфокусировать взгляд. Появившись в комнате, Георгий плеснул мне в лицо холодной воды из кружки.

– Придурок! – хрипло выругалась я. – Совсем сдурел?!

Он смотрел на меня так, словно видел перед собой змею.

– Отойди, не лезь! – взвизгнула мать и тут же расплакалась. – Марьяна, ну как так-то?! Господи, посмотри, на кого ты похожа! Что с твоим платьем?

Я с трудом приняла вертикальное положение, но не удержалась и прислонилась спиной к стене, только сейчас заметив, что до сих пор одета в свой выпускной наряд. Нежно-кремовое платье теперь напоминало половую тряпку. Я запустила пальцы в волосы и обнаружила шпильки, которые скрепляли локоны на затылке. На подушку посыпались сосновые иголки и сухие скукожившиеся листья.

– Ты где была? С кем?

– А то ты не знаешь с кем! – ответил вместо меня Георгий. – Нашла себе друзей…

Взглянув на Георгия, я процедила:

– Не твоё дело! Мам, пусть он уйдёт!

Мне было стыдно. Безумно стыдно, что он видит меня такой.

– Марьяночка, – понизила голос до шёпота мать, – ты мне только скажи… если тебя кто обидел…

– Мам! – мотнула я головой и даже умудрилась не повалиться обратно на подушку. Голова была тяжёлая и мутная. – Никто меня не обижал! Я с нашими была, ты же знаешь! С Сашкой, Ирой, Данькой и Веркой. – Сглотнув сухой комок, я слизала воду с губ и вытерла подбородок.

– Ты меня не поняла, – нервно передёрнув плечами и стараясь донести до моего сознания свою мысль, повторила мать. – Так ведь чаще всего и бывает, понимаешь? Напьются, а потом… ну, это… беременность.

Когда до меня дошло, о чём она мне талдычит, я обомлела.

– Мам, честное пионерское, комсомольское, партийное, не было ничего! Богом клянусь! И вообще, мы не пили!

– За дуру только меня не держи, ладно? – подскочила мать. – Не ожидала от тебя. Ты только посмотри на себя! Где так изваляться можно?

Я обхватила голову, сдавила виски и едва слышно сказала:

– Не валялась я нигде… мы купаться ходили. Костёр жгли.

Мать с такой силой сжала губы, что они стали почти белыми. Её взгляд пробирал меня насквозь. Откуда ей было знать, что на самом деле я сама пытаюсь понять, что со мной произошло.

– Если ты соврала… если…

– Мама, ну хватит! Я тебе не вру!

– Иди помойся! На человека не похожа!

А пока я мылась, к нам прибежала мать Веры…

…– Верку долго искали, да ты и сама знаешь. Поисковый отряд из Вологды приезжал, местные, знамо дело. Я бы тоже пошла, да куда с моими ногами?

Ноги у тётки Дарьи были толстыми, синюшными от переплетённых выступавших вен. Мать заставляла её пить венотоники, но тётка Дарья считала это глупостью и лишней тратой денег.

– Завьялов, начальник лесозаготовки, всё грозился сеткой территорию обнести. А как ты лес огородишь? Народ как шастал, так и шастает. Разве запретишь купаться или за грибами ходить? – сказала она.

– Ну да. Сеткой… выдумал тоже, – согласилась я.

– Ох, Марьяночка, да ведь чего только не выдумаешь, когда припрёт! Поди-ка, в нашенских-то лесах сыщи кого! Почитай, до Череповца сплошная дремучая стена. Но он молодец, предупредительные знаки поставил. С лесоохранной конторой согласовали и поставили.

– Ой, а Светлана Александровна, жена его, как? Совсем я потерялась во времени и пространстве…

– Хорошая женщина, депутат! Предлагали ей место директора в краеведческом музее, отказалась.

– Почему?

– Из художественной школы она ушла. У них же детей не было, помнишь? Но чудеса случаются! Сынок у Завьяловых теперича!

– Ребёнок?

Светлана Александровна была ровесницей моей матери. Она всегда интересовалась моим настроением, считая, что любые эмоции полезны и применимы в творчестве. А как она рассказывала всякие сказки и легенды, заслушаешься! Основы, которые она дала мне во время учёбы в художественной школе, здорово помогли при поступлении в училище. Конечно, Завьялова была своеобразным человеком, с характером. Строгая, но в то же время участливая, всегда умела найти нужные слова, чтобы поддержать и направить в нужную сторону.

– Это ж сколько ей лет было, когда она его родила? – поразилась я. – Действительно чудо. ЭКО, наверное?

Тётка Дарья поджала губы.

– Я к этому делу по старинке отношусь. Оно ведь – или бог дал, или не дал. А нынче как с ума все посходили… скоро детей из семян на грядке выращивать станут.

– Да ладно, тёть Даш. Наука не стоит на месте. Главное, чтобы дети росли счастливыми.

– Ну так-то оно, конечно, так. Но у Завьяловых всё по-другому было. Сынок-то у них неродной.

– Усыновили, – дошло до меня.

– Ой, тут такая история приключилась! – Глаза тётки Дарьи загорелись. – Нашли они его на трассе, представляешь? Бросил кто-то ребёночка на верную погибель и божьего гнева не побоялся!

– Кошмар…

– Новорождённый младенец, вот так-то… Дело вот так же, в июне, было, ты уж тут не жила, они с мужем за берёзовыми ветками в лес поехали и коробку заметили. Какая-то, прости господи, лярва своё дитё, как кутёнка, выбросила. Завьяловы привезли ребёночка сюда. А тут уж и оформили на себя, как разрешение получили. Оно и понятно, кто же откажет таким людям? Святое дело сделали, и бог их за это наградил.

– Искали настоящую-то мать?

– Искали, да где ты её найдёшь?

– В Вологодской области камер понатыкано на дорогах больше, чем в любом другом месте. Можно же как-то…

– Так это за трассой было-то. Уж чего их понесло туда за берёзой, у нас вон и здесь её полно. Для бани всегда этого добра навалом. Но видать, сам бог их туда направил. Никогда мне не понять, как можно ребёнка выбросить! Сволочи, нелюди! Нешто нельзя было в детский дом отдать? Или вон в больницу подкинуть… Изверги…

Мы помолчали.

– Ну вот, можно, оказывается, сыскать в наших лесах пропавшего человека… – вздохнула я.

– Как сказать… вон в Лепёхине женщина ушла за грибами и пропала. Но это уж давненько было, не знаю, помнишь ли?

Я покачала головой.

– Лес – дело такое, заплутать недолго. Но по-разному бывает, конечно. Помню, Колькин друг ещё по молодости на охоту пошёл. Неделю выбраться не мог. Потом рассказывал, что едва с ума не сошёл. Будто леший по кругу водил, всё к одному месту. И смеялся над ним! Вот прям в голос!

– Я столько раз потом была там, на берегу, с полицейскими, что глаза закрою и всё вижу, как наяву, – сказала я. – Вы же не думаете, что… что мы что-то сделали с Верой? – задала я мучивший меня всё это время вопрос.

Тётка Дарья взяла меня за руку и крепко сжала:

– Что ты, что ты, Марьянка! Я ж тебя нянчила с малолетства, не такая ты…

– Не такая! – с жаром и болью подтвердила я. – Я им всё-всё рассказала! Как мы на берег пришли, костёр разожгли, потом купались… – запнувшись, я поморщилась. – А потом что-то изменилось вокруг. Мне страшно стало. Я побежала домой, но было очень темно, страшно. За мной будто кто-то гнался, я слышала шаги. И ещё звуки разные… Никто мне не поверил. Я вот думаю, а я на их месте поверила бы?

– О господи… – Тётка Дарья перекрестилась и жалостливо посмотрела на меня.

– Тёть Даш, я хотела спросить… Только вы не ругайтесь и не смейтесь, пожалуйста. Что, если это леший был?

– Леший? – Тётка Дарья кашлянула.

– Ну да, леший, лешак, лесной царь?

Она сгребла хлебные крошки и зажала их в кулаке. Крякнув, поднялась, затем снова села и высыпала крошки в блестящую от жира сковороду.

– Я уж было подумала, ты про Георгия говоришь.

– Да нет, – покраснела я, вспомнив, как несколько раз при ней называла своего отчима лешим. – Я про настоящего.

– Ну какой леший, Марьяна? Ты ведь вроде грамотная девка.

– Ну да, грамотная, – усмехнулась я. – Просто так спросила.

Тётка Дарья покачала головой:

– Просто так… Я после войны уже родилась. Мы коммунизм строили и в сказки не верили. Меня и крестили-то в дальней деревне, в Лялине, сейчас уж её и нет. Чтобы никто не узнал и не осудил. Раньше строго было. Бабка моя была женщиной верующей, она втихаря свезла меня к тамошнему батюшке. Так она тоже говорила, что всё это суеверия: лешие, кикиморы, домовые… Есть только бог. Говорила, а сама на печку миску с молоком ставила! – усмехнулась тётка Дарья. – Для кого, думаешь?

– Для кота?

– Тю! Для домового! Я однажды полезла и увидела блюдце-то. Спрашиваю, это чё, бабань? А она так бочком стоит, коклюшки перебирает, кружево, значит, плетёт, и не глядя: «Ой, пущай постоит, можа дядька не побрезгует, отведает!» Ну, я мала ещё была, дядька так дядька, потом уж сообразила.

– И что, приходил домовой?

– Ни разу не видала, – хохотнула тётка Дарья. – Но молока на следующий день как не бывало. Думается мне, это соседский кот к нам через форточку бегал и лакомился. У нас-то кошка была хроническая беременная, та на печку никогда не лезла, шапка у ней лежала старая меховая, в ней и спала. А вот соседский кот…

В этот миг с улицы донёсся какой-то утробный рёв, который потом резко оборвался.

Я вздрогнула и испуганно уставилась на дверь, а тётка Дарья сплюнула и ударила по столу кулаком.

– Ну, зараза! Явился!

– Что это?

– Это-то? Сейчас сама увидишь!

С грохотом отодвинув стул, тётка Дарья засучила рукава и направилась к выходу. Я за ней.

За её грузной фигурой я не сразу заметила лежащее возле калитки тело, зато увидела идущего по дорожке вдоль забора Георгия.

– Даш-ш-ш-ка… мать твою… – в этот миг хрипло выдало тело.

– Ах ты ж, гад такой! – замахнулась тётка Дарья, но Георгий остановил её коротким:

– Не надо! Иди!

Куда иди и зачем иди, я поняла, когда распознала в распластавшемся на земле теле дядю Колю.

– Глаза б мои тебя не видели! – запричитала тётка Дарья. – Георгий, ты уж поаккуратнее, как бы башкой его не ударить! А и ударь, чтоб завтра шишак вылез!

– Даш-шка! Я тебе, дуре, подарок при… ик… нёс… – заблеял дядя Коля.

Георгий сгрёб вихляющего ногами соседа и поволок его к дому. Я отошла в сторону, а затем направилась следом.

– Домой иди, – обернулся Георгий.

– Когда надо будет, тогда и пойду, – фыркнула я. Вот ещё, приказывать он мне будет!

– Марьян, скинь с кровати бельё-то, – велела тётка Дарья. – Покрывало только оставь. Проспится, постелю, а так изгадит только. Все штаны испоганил! Ой, матушки! – визгливо заголосила она. – Ой! Ты глянь!

Я не удержалась и засмеялась в голос. На дядьке Коле были брюки и пиджак, изрядно «убитые» временем и образом жизни, а под пиджаком – заляпанная майка. На животе майка оттопыривалась и шевелилась. Когда тётка Дарья вздёрнула её вверх, на пол вывалилось несколько серебристых плотвичек.

– Ай-да дядя Коля! Рыбак! – всхлипнула я, утирая выступившие слёзы.

– М…дак! – припечатала тётка Дарья и тяжело вздохнула.

Георгий потащил дядьку Колю к дивану, но тётка Дарья заворчала:

– Ни-ни, в чулан его!

Я забежала вперёд, убрала подушку и простыню и расстелила тёмное потёртое жаккардовое покрывало. Георгий взвалил стонущего, воняющего рыбой и костром дядьку Колю на кровать и приоткрыл форточку.

– Так и живём, – подытожила тётка Дарья, промокая глаза полотенцем.

– Помочь рыбу-то собрать? – предложила я.

– Не надо, иди, Марьянка, я уж тут сама справлюсь. Спасибо, Георгий! Кабы не ты, валандалась бы я с ним полночи. И на улице не бросишь, чай, не собака. Ишь, пёс смердячий! – замахнулась она полотенцем на мужа.

Георгий кивнул и молча двинулся вон. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Проситься на постой к тётке Дарье я посчитала неправильным. Ей и без меня хлопот хватало.

Дома я сразу пошла к себе, нашла в шкафу свою старую футболку и достала из сумки зубную щётку. В небольшой ванной, где едва умещалась душевая кабина и унитаз, я огляделась, выискивая изменения или присутствие чужих следов. Конечно, мне было уже всё равно, появился ли у Георгия кто-то, но любопытство брало верх.

Сполоснувшись, я простирнула нижнее бельё и забрала его с собой, чтобы развесить на спинке кровати. На цыпочках вышла из ванной и остановилась в коридоре, прислушиваясь к тому, что происходит за стенкой. Дверь в большую комнату оказалась прикрытой, свет не горел. Я пришла на кухню, чтобы попить, включила свет и обнаружила на столе коробку конфет «Коркунов» и торт «Персидская ночь». Рядом стояла тарелка с нарезанным сыром и колбасой, а на плите – прикрытая крышкой сковорода.

– Ну надо же, – хмыкнула я, разглядывая две толстые свиные отбивные.

Получается, Георгий приготовил праздничный ужин и ждал меня. И в магазин за конфетами и тортом сходил, пока я с тёткой Дарьей селёдкой под самогон угощалась.

Наверное, мне должно было быть стыдно за то, что я его «кинула», но стыдно не было. Было тоскливо, и к Георгию это не имело ровным счётом никакого отношения.

Утолив жажду, я на ощупь вернулась в комнату и юркнула под одеяло. Только закрыла глаза, как в коридоре заскрипели половицы. Я замерла, потом высунула голову и прищурилась, едва различая в потёмках очертания предметов.

Хлопнула входная дверь. Некоторое время я лежала, но потом всё же слезла с кровати и подошла к двери. Приоткрыв её, высунулась в коридор. Мой нос тут же уловил табачный запах. Георгий курил на крыльце. Я постояла немного, поджимая поочерёдно замёрзшие ноги, а потом вернулась в кровать и укуталась в одеяло, словно в кокон.

«На новом месте приснись жених невесте…» – пробормотала я. Этому, кстати, меня научила Верка. Она вообще верила во всякие заговоры и шепотки. А может, не верила, а только делала вид, но я частенько замечала за ней эту особенность: то пальцы скрестит за спиной, то дулю сложит, то пробормочет что-то вроде: «Пусть во сне и наяву будет так, как я хочу!» Как-то я заметила у неё амулет в виде лошадиной головы на простой верёвке. Страшненький, надо сказать, и совсем не похожий на украшение. Вера носила его на запястье левой руки, там, где обычно носят красную шерстяную нитку на счастье, и время от времени поглаживала кривоватую лошадиную морду. И лицо у неё при этом становилось задумчивым и напряжённым.

Вера, Вера… что же такого ты себе нагадала-наворожила, что сгинула с лица земли без следа?

Она была красивой, наша Верка. Я говорю «была» вовсе не потому, что уверена в её смерти, а потому, что не видела её с того самого вечера. Люди ведь меняются и за более короткий срок. Впрочем, кого я обманываю? Поверить в то, что она сбежала и живёт где-то обычной жизнью, было невозможно. К побегу готовятся, откладывают деньги и придумывают какой-то план. А какая причина могла быть у неё для побега?

Вера Зубова себе цену знала и ни за что бы не стала рисковать. Как и все, она хотела красивой обеспеченной жизни. Данька в этом смысле был для неё вполне удачным вариантом. Его мать владела парой вещевых точек на рынке, у отца был шиномонтаж. Сам Данька звёзд с неба не хватал, но вроде как ради Верки старался. Учился так себе, зато смазливый был – поговаривали, что дед у него цыганских кровей.

Я ни разу не видела, чтобы они с ним обжимались где-то по углам, но ходили за руку и сидели вместе за одной партой. На переменах и после школы ребята всегда собирались вчетвером. Наблюдая за ними, однажды я догадалась, что Ира тоже была влюблена в Даню, а Сашка в Иру, и после этого открытия их отношения казались мне каким-то невероятно-захватывающим фильмом, когда ждёшь финал, строишь версии и всё равно понимаешь, что не угадаешь.

Ира Владыкина… С первого по пятый класс она была моей соседкой по парте. Ира – дочка нашего классного руководителя, Альбины Анатольевны. Её мать, завуч школы, вела у нас алгебру и геометрию. Я так боялась её, что зубрила эти предметы больше остальных, и в итоге даже стала понимать. И геометрия, как оказалось, очень пригодилась мне в будущем.

Ирку мать держала в ежовых рукавицах и готовила на золотую медаль. Собственно, так и произошло по итогу. Умница, отличница, белая кость. Уроки всегда вызубрены до последней запятой, дневник хоть на стену в рамке вешай. Всегда отутюженная, отпаренная, с иголочки. Казалось, Ирке всё давалось легко. На самом деле, конечно, это было не так. Голова у Ирки отлично работала, но ей приходилось не только жить в постоянном стрессе из-за пристального внимания, но и почти круглосуточно находиться рядом с матерью. Не каждый такое выдержит. Но Ира умудрялась всё успевать.

Сашка Стрешнев… Если бы не его отец, туго бы нам тогда пришлось. Вообще не представляю, чем бы всё закончилось, не будь его отец начальником городского отдела полиции. Нет, нам, конечно, всё равно пришлось бессчётное количество раз в подробностях рассказывать о том, что произошло. Но нас не заперли в камере, не угрожали и не заставляли придумывать небылицы, чтобы оболгать себя. Подозреваю, что Стрешневу-младшему дома досталось по самое не балуйся, но точно знаю, что такому, как его отец, я бы на его месте врать не стала. Тяжёлый мужик, умеет надавить так, что ты готов перед ним всю душу вывернуть наизнанку, а потом ею же вытереть залитый собственными слезами пол. Лично я так себя и чувствовала, когда оказалась в кабинете следователя во время допроса в присутствии Сашкиного отца. Всё это время с нами была школьный психолог, но, судя по её бледно-зелёному лицу, ей самой требовался врач.

Сашка ухаживал за Ирой. Я бы не удивилась, если бы они поженились после школы. Социально они были равнозначными фигурами. Своего рода «золотая молодёжь» нашей школы, на которую все равнялись и кому все хотели понравиться. На любых школьных мероприятиях Стрешнев и Владыкина становились ведущими. Они отлично смотрелись вместе. Но, как я уже говорила, Ире нравился Даниил…

Первое время я ещё заходила на их странички в надежде хоть на какую-то информацию. Я не писала никому из них, потому что по натуре своей была человеком мнительным. Боялась стать обузой и нарваться на грубость. То, что они приняли меня в свою компанию, явилось для меня одновременно и неожиданностью, и счастьем, и ответственностью. Да, я воспринимала это именно так, не понимая, чем заслужила их благосклонность.

Вера Зубова… У неё были совершенно обычные родители. Я бы даже сказала, посредственные. Её мать – крикливая разбитная тётка с выкрашенной пергидролью мочалкой на голове, а отец – монтажник в городской муниципальной стройконторе, два младших брата-погодка. Обычная семья в рамках Бабаева. И тут Верка – королевишна!

Симпатичных девчонок у нас в городе было предостаточно. Та же Ирка, например. Но Вера была необыкновенной. Глядя на неё, я стала понимать, что счастье не в дорогих шмотках. Хорошо, конечно, одеваться как с обложки, но если у тебя нет такой сияющей кожи, натуральных белокурых волос и синих глаз, как у Веры, то это вроде уже и не то.

Я была серой мышкой до того, как стала выигрывать в конкурсах. Обо мне даже написали в газете, что, разумеется, не осталось незамеченным. Всё чаще я ловила на себе изучающий взгляд Веры. Но я бы не смогла затмить её и даже не пыталась.

Когда они меня приняли, я оказалась на седьмом небе от счастья. Даже мои победы не могли радовать больше, чем возможность быть рядом с ней и её друзьями. Однако мать не разделяла моих чувств, и я знаю, что виноват в этом был мой отчим, Георгий.

Однажды я услышала, как он говорил ей, чтобы она приглядывала за мной, потому что я ещё глупая и со мной может случиться всё что угодно. Что я верю всем и каждому и вообще выбрала компанию не по себе. Мол, эти-то могут себе позволить всё что угодно, а мы – простые люди. Мать охала и соглашалась с ним. Я спорила, убеждала, что раз все уроки сделаны, то я имею полное право гулять с кем мне вздумается, но в итоге все сходилось к одному: мне было велено соответствовать правилам. Конечно, я взбрыкивала, но потом соглашалась, чтобы не расстраивать мать. Я любила и жалела её, но злилась, потому что мнение Георгия она ставила выше моего.

Я делилась своими переживаниями с Верой и остальными и получала подтверждение тому, что мой отчим не кто иной, как самый настоящий абьюзер. Так что я мечтала лишь о том, чтобы выбраться наконец из-под этой опеки как можно быстрее, и страдала оттого, что не могу остаться. Я задыхалась и ревновала друзей к их свободе и при каждом удобном случае бежала к ним.

Мне было интересно с ними. Как заворожённая, я слушала их разговоры, хотя мало что в них понимала. Они обсуждали фильмы, которые я не смотрела, компьютерные игры, в которые я не играла, и много чего такого, о чём я не имела ни малейшего представления. Видя моё удивлённое лицо, Вера частенько разъясняла мне ту или иную вещь так, как умела только она – приподняв ровную, словно нарисованную бровь, она склонялась к моему уху и, щекоча тёплым дыханием, шептала что-то вроде: «На самом деле этот фильм совершенно идиотский, его смотрят только из-за одной сцены, где… ну, ты понимаешь?» Я краснела и кивала, а Вера утыкалась в моё плечо и тихо смеялась. Довольно быстро я сообразила, что смеётся она над моей реакцией, но мне не было обидно.

Самое интересное, что за то недолгое время, которое мы были вместе, я приобрела и кое-что полезное: во мне обнаружилось умение распознавать чужие невербальные эмоции, что в последующем дало возможность заранее понимать, стоит ли общаться с тем или иным человеком или нужно уходить раньше, чем наступит разочарование.

После того что с нами случилось, я всё ждала, что кто-нибудь из них напишет мне. Переживания за Веру и за остальных вымотали меня, выпили из меня всю радость. Это была самая настоящая депрессия, из которой я выкарабкалась, только переехав в Вологду. Смена обстановки, новая жизнь, потребность удержаться на новом месте и любимое занятие скоро поглотили меня без остатка. Это была призрачная, но свобода, потому что отчим, вместе с его косыми взглядами и правилами, остался в Бабаеве. А мать… она выбрала его, так что тут я ничего не могла поделать.

Я бы никогда не назвала предательством отчуждение, с которым мне пришлось столкнуться. Я не винила своих друзей, потому что понимала, как им плохо. Так же плохо, как и мне.

* * *

…Открыв глаза, я заворочалась и с трудом выпуталась из одеяла. Мне стало нестерпимо жарко. То ли от духоты, то ли от селёдки, то ли от собственных мыслей.

Да, я прекрасно осознавала свою непримечательность, и именно это дало мне толчок к получению образования. У меня был купленный в кредит ноутбук, на который я установила программу и по ней училась фотошопу. Впоследствии мне это очень пригодилось. Я открыла для себя новые возможности заработка в сети на чертежах и дизайн-проектах. По копеечке, как говорится.

В общем, всё это время жизни моих друзей существовали параллельно моей и нигде не пересекались.

Но мысли о Вере никогда полностью не оставляли меня. Неизвестность – хуже смерти. Мне было очень жаль её родителей, потому что эта неизвестность казалась мне невероятно тяжёлой и мучительной, я ощущала её на физическом уровне.

Я закрыла лицо и надавила пальцами на веки. Перед глазами встало лицо Дениса Перчина. Он смотрел на меня, чуть склонив голову и нахмурив густые брови. Я заворочалась, пытаясь улечься поудобнее, пружины кровати надсадно заскрипели.

«На новом месте приснись жених невесте…»

– Спокойной ночи, Денис Александрович, – прошептала я в темноту и тяжело вздохнула.

5

Остаток ночи я проспала как убитая, а когда проснулась, первым делом решила больше не поддаваться душевным провокациям. Ну нет у меня на это ни времени, ни сил. Нужно подготовиться ко встрече со следователем и выяснить наконец, зачем я им понадобилась. Все мои домыслы, которыми я порядком измучила себя, могли оказаться совершенно напрасными.

Я не заметила, когда встал Георгий, не слышала ни его шагов, ни шума воды в ванной, хоть стена моей комнаты и примыкала к ней. Сказались усталость с дороги и, повторюсь, мои душевные терзания, порядком меня вымотавшие.

В доме было тихо. Я заглянула в большую комнату и увидела, что бельё на диване аккуратно сложено, шторы раздвинуты, и даже на столе воцарилось какое-то подобие порядка. Меня это озадачило.

Вчерашний ужин был убран в холодильник. Я поставила чайник на плиту и отправила в рот несколько пластинок заветрившегося сыра. Затем набрала номер следователя.

– Это Марьяна Шестакова, – представилась я, когда на другом конце взяли трубку. – Вы мне звонили… Я знаю, что сегодня воскресенье. Но вы сами сказали срочно, вот я и… Куда? Да, знаю. Да, хорошо.

Я отняла от уха телефон и посмотрела на экран, словно надеясь увидеть там лицо своего собеседника. Отступать было некуда.

Здание, в котором находился отдел полиции, было мне хорошо известно. Привычно проверив паспорт, я закинула сумочку через плечо и отправилась туда. Дверь в дом просто захлопнула, справедливо полагая, что раз Георгий не дал мне ключей от нового замка, значит, не посчитал нужным. Или попросту забыл, что у дома есть ещё одна хозяйка.

Я шагала по улице и надеялась, что не встречу никого из своих знакомых. Странное чувство, когда всё время хочется обернуться и проверить, не смотрит ли кто-нибудь тебе вслед. В Москве со мной такого никогда не было, хотя в толпе, а особенно в метро, все друг дружку разглядывают, если нет других занятий вроде книги или телефона. И ничего, никого это особенно не раздражает. Здесь же всё по-другому. Думаю, новость о моём появлении в Бабаеве уже разнеслась по городу. И всё же я надеялась, что это событие не привлечёт ко мне ненужного внимания. Всё течёт, всё меняется, за эти пять лет интерес к этой истории наверняка уже поостыл.

Пару раз я вздрагивала, когда слышала автомобильные гудки. Но машины проезжали мимо, а я еле сдерживалась, чтобы не припустить трусцой. Здесь все ходят размеренно, а не бегут, пытаясь успеть в последний вагон электрички.

Я остановилась напротив двухэтажного кирпичного здания, отметив новые оконные рамы и свежевыкрашенные в белый цвет двери. Если мне не изменяла память, раньше они были коричневого цвета.

– Здрасте, – сунула я паспорт в окошко дежурного.

– Вы по какому вопросу?

– Я только что разговаривала со следователем. Он сказал, чтобы я подошла сюда.

– К какому следователю?

– К… – и тут на меня нашёл ступор. – К…

Подобного со мной никогда не случалось. Я испытала самый настоящий шок оттого, что не могла вспомнить его фамилию. Что-то витало в воздухе, но то ли от волнения, то ли от всех этих мыслей, которые одолевали меня, я никак не могла собраться.

– Как же его… дерево… точно, дерево… – судорожно бормотала я, пытаясь найти нужную ассоциацию.

– Дуб? – донеслось сбоку.

Я вздрогнула и покосилась на говорившего. Это была высокая девушка, на беглый взгляд немногим старше меня. Я успела заметить лишь зачёсанные в высокий хвост каштановые волосы, чёрную водолазку и серый пиджак.

– Нет, не дуб. Сейчас… Черёмуха! Фух, просто же! Следователь Черёмухин, – почти выкрикнула я в сторону дежурного. Совершенно дурацкое состояние.

Девушка издала короткий смешок, забрала у дежурного какой-то конверт и пошла дальше по коридору.

Дежурный переписал мои данные, выдал паспорт и кивнул в сторону коридора.

– В десятый кабинет идите.

Я поспешила на поиски нужного кабинета и нашла его тут же, на первом этаже напротив туалета. Из-за двери раздавались голоса, перемежающиеся громким смехом, и возгласы: «С днюхой!»

Я постучала, затем ещё раз и, услышав: «Да входите уже!» – вошла.

– Мне к Черёмухину… – пробормотала я, растерянно озираясь. Вокруг стола с накрытой «поляной» стояли или сидели человек шесть мужчин в форме и в штатском, а девушка, которую я мельком видела на пункте дежурного, находилась за другим столом, на котором высилась целая гора папок и работал компьютер.

– Это к тебе, Тёмыч! – Один из мужчин в форме толкнул под локоть другого – в синем свитере и джинсах, в одной руке которого находился до краев наполненный коричневой жидкостью стакан, а в другой долька лимона. Пузатая бутылка с надписью по-грузински стояла посреди импровизированного застолья, соседствуя с солёными огурцами и нарезанными яблочными дольками.

Лицо Черёмухина скривилось, выдавая мучительную борьбу между долгом и желанием. Мне даже захотелось махнуть рукой и сказать, мол, пейте-пейте, гражданин начальник, не грейте зря. Но коньяк как раз любит тепло, так в нём раскрывается вся палитра вкуса или букета. Сама я в этом не особо понимала, за пять лет только вчера и прикоснулась к «прекрасному», хотя прошинский самогон – это тоже своего рода «искусство».

Следователь Черёмухин вздохнул, попробовал было поставить стакан, но ценный напиток грозил выплеснуться через край.

Девушка подняла голову и несколько секунд переводила взгляд с него на меня и обратно, а я замерла, наконец рассмотрев её лицо.

– Вы по какому вопросу? – спросила она, указывая на свободный стул перед собой.

– Это по делу Зубовой, – ответил за меня Черёмухин. – Одна из этих…

Я растерялась. Что значит, из этих?.. Но вслух ничего не сказала, села и придвинулась к столу девушки, положив сумку на колени.

– Здравствуйте. Мне позвонил следователь Черёмухин. Времени у меня мало, так что…

– Какие все занятые! – поддел он меня.

Когда я обернулась, Черёмухин уже жевал лимон, и лицо его, поначалу показавшееся мне довольно симпатичным, перекосилось.

– Правильно ли я поняла, что дело касается Веры Зубовой? – с места в карьер спросила я. Других причин я просто не видела.

– Этим делом занимаюсь я, – громко пояснила девушка. – А капитан Черёмухин выполнял мой приказ.

– Молодым везде у нас дорога! – продекламировал кто-то из мужчин.

– Вольному воля, да, товарищ Казбич? – подхватил другой.

Внешне она никак не отреагировала на реплики, а я так вообще ничего не понимала.

– Поторопился ты, Тёмыч, такую свидетельницу мимо себя пропустил, – заметил ещё один. – Глядишь, вечером бы в киношку собрались! Девушка, а вы какое кино предпочитаете?

У меня возникло стойкое ощущение, что приехала я зря. Если бы дело приобрело новый оборот, то вряд ли сопровождалось шуточками, смеяться над которыми совершенно не хотелось.

У девушки, судя по всему, было такое же мнение.

– Вы не могли бы перейти в другой кабинет? – неожиданно ледяным тоном велела она.

Мужчины забухтели, но всё же собрали нехитрые закуски и недовольной толпой ринулись вон из кабинета.

– Удачи! – язвительно улыбнулся, а затем подмигнул мне Черёмухин.

– Начальство на выходных, – скупо пояснила девушка, и это не было похоже на извинение. Скорее, на констатацию факта. – Давайте знакомиться. Меня зовут Воля Дмитриевна Казбич, я следователь.

– Как? Воля?

– Да, Воля. Имя такое.

Я не могла удержаться от того, чтобы самым наглым образом не рассматривать её. С точки зрения художника, красота – понятие относительное и в контексте искусства всегда дополняется присущими определённой эпохе особенностями. Я сидела чуть левее и, когда она поднимала голову, отрываясь от раскрытой папки, видела её профиль с правой стороны. У неё были идеальные пропорции черепа, прямой нос, ровный округлый подбородок и красивые пухлые губы.

Но левая сторона её лица была обезображена шрамом, который начинался над бровью, делил её пополам и криво уходил через верхнее веко к скуле. Несмотря на это довольно-таки отталкивающее зрелище, я вдруг поймала себя на мысли, что получаю эстетическое наслаждение от его вида. Сложно объяснить. Возможно, именно факт того, как она держалась, совершенно не смущаясь уродливого шрама, придавал законченность её образу.

– Редкое имя. Никогда не встречала. Очень приятно. А я – Марьяна Игоревна Шестакова. – Я мотнула головой, осознав, что говорю такими же рублеными фразами, как и эта девушка, Воля Дмитриевна Казбич. Ну и ну, хоть записывай. Хотя… вольному воля?

– Так, давайте приступим. – Она порылась в куче папок и наконец вытащила одну, довольно объёмную, с завязками-шнурками. Затем раскрыла мой паспорт. Её пальцы быстро забегали по клавиатуре.

– А вы давно здесь работаете? – спросила я, намекая на её возраст. Раньше я бы постеснялась спрашивать вот так в лоб незнакомого человека, но, сменив несколько работ в сфере обслуживания и вдоволь пообщавшись с людьми, уже не испытывала стеснения.

– Второй месяц, – ответила она, не отрывая глаз от экрана.

Некоторое время я рассматривала её руки и коротко стриженные ногти.

– Вы ведь не местная? Извините. Говор у вас другой. Это сразу заметно, – задала я следующий вопрос, готовая к тому, что она попросит меня замолчать и не мешать ей.

– Я из Ярославля.

– Красивый город, большой, – кивнула я, потому что была там пару раз. – Из Бабаева в основном уезжают, а вы…

– Миграция – это естественный процесс. Не все уезжают и не все остаются.

Голос у неё был низкий, грудной. Когда она говорила, у меня мурашки пробегали по телу. Было в ней кроме шрама что-то такое, что притягивало и вызывало желание наблюдать за ней. Именно поэтому, решила я, мужчины и собрались в этом кабинете, хотя, наверное, могли бы выбрать другой. Думаю, кроме профессионального интереса их подогревал интерес другого рода.

Неужели она привыкла к тому, что её постоянно рассматривают? Это ж какой внутренней силой надо обладать, чтобы не реагировать на это?

– Черёмухин этот ваш, хотя бы объяснил, что и как, – вздохнула я. – Я сразу билет взяла, поехала. Решила, что если вызвали, то вдруг…

– Что вдруг? – моментально отреагировала Казбич и вперилась в меня немигающим взглядом серых глаз.

– Вдруг Вера нашлась? – выпалила я.

Повисла тишина.

– Простите. Вы должны меня понять. Я думаю об этом. Не каждую минуту, конечно… потому что работа и разные дела. Но это всегда где-то рядом, понимаете? – пробормотала я.

– По истечении срока давности дело может быть передано в суд о признании человека безвестно отсутствующим или умершим, – ответила Казбич ровным голосом. – Я ознакомилась с делом. У меня остались кое-какие вопросы, так как лично я этим делом не занималась. Поэтому приходится восполнять пробелы, чтобы поставить точку.

– Но как же так? – заёрзала я на стуле. – Не может же быть, чтобы человек исчез бесследно! То есть я, конечно, знаю, что иногда так бывает, но…

Казбич перелистнула страницу моего паспорта и проверила прописку.

– Разыскные работы, к сожалению, не привели к желаемому результату, – выдала она. – Вы, как свидетель и человек, видевший Веру Зубову одной из последних, разумеется, не можете просто взять и забыть об этом. Уверена, любой на вашем месте хотел бы знать о том, что с ней случилось.

В её тоне я почувствовала некоторую отстранённость и могла её понять, но мне было тошно оттого, что всё повторяется.

– Конечно, однако вы вряд ли поймёте то, что я чувствую на самом деле, – убеждённо сказала я.

– Отчего же? Я вполне могу представить вашу озабоченность.

– Озабоченность? – Я усмехнулась и покачала головой. – Это другое… Вера была моей подругой, мы учились вместе. Я всё про неё знала.

– Всё? – приподняла брови Казбич. – Вы серьёзно?

– Ну… – В этот миг я ощутила лёгкое беспокойство. – Если вы думаете, что я тогда солгала в чём-то, то мне будет сложно вас переубедить. Я не скрывалась и не пряталась. Надеялась, что полиция во всём разберётся, но этого не случилось. Прошло пять лет, но я не перестаю помнить об этом. Никто из нас не забыл… – На этих словах мой голос дрогнул. Всё же было довольно преждевременно говорить за тех, кого я не видела все эти годы.

Казбич слушала и не перебивала. Мне даже показалось, что в её глазах зажёгся огонёк интереса.

– Я раз за разом прокручиваю тот день и пытаюсь найти хоть какое-то объяснение тому, что случилось, – продолжила я, наконец дорвавшись до возможности высказать всё, что накопилось. – Более того, если бы я обнаружила что-то, что указывало бы на вину, не важно – мою или кого-либо из нас, я бы рассказала об этом! – стараясь быть максимально убедительной, продолжила я.

– Здесь ваши показания. – Казбич накрыла ладонью папку и чуть наклонилась ко мне. – Вам есть что к ним добавить?

Я с шумом втянула воздух и тут же закашлялась.

Казбич взяла с полки кружку, дунула в неё и плеснула воды из стоявшего на подоконнике электрического чайника. Я жадно выхлебала воду, мысленно проклиная вечернюю селёдку. Отдышавшись, сказала как можно твёрже:

– Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Но пока не буду знать о том, что случилось с Верой, то вряд ли смогу жить спокойно. Сначала я думала, что она утонула. Но Вера хорошо плавала. К тому же там, где мы обычно сидели, неглубоко. Там такой залив, ответвление от основного русла, течения почти нет. Если бы она… – Я поставила кружку и сплела пальцы между собой, не зная, что ещё добавить.

– За пять лет ни одно тело, обнаруженное в реке Колпь, не было идентифицировано как тело Веры Зубовой. В основном тонут по пьянке или зимой, когда проваливаются под лёд. Вы правы, в том месте глубина небольшая, но утонуть можно и в луже. Однако все работы по поиску, как я уже говорила, были проведены. – Казбич пролистнула несколько страниц, и я увидела фотографии, которые были сделаны на лесной поляне.

– Вот видите. Я сразу говорила, что она не могла утонуть. С какой стати она бы полезла снова в воду? Мы лишь окунулись, а потом стали греться у костра. Было уже поздно. Раньше мы никогда не засиживались так долго, но гулять в ночь выпускного – это ведь традиция.

Казбич никак не отреагировала на мои слова. Конечно, я не ждала, что она ударится в собственные воспоминания о школьных днях, но она даже не улыбнулась. Наоборот, очень сухо сказала:

– Марьяна Игоревна, давайте по порядку и строго по фактам, хорошо?

– Опять? Зачем? Чтобы закрыть дело?

Казбич откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. За ним светило солнце и зеленела листва, а в кабинете гудел процессор и под потолком с жужжанием билась жирная надоедливая муха.

– Я здесь человек новый, – наконец сказала Казбич. – У меня есть неделя для проверки и вынесения решения. Конечно, если я пойму, что можно за что-то зацепиться… – Она помедлила. – Но вроде как не за что. Не могу сказать, что её родители смирились, но, принимая решение пойти в суд для признания их дочери бесследно отсутствующей, они всего лишь пытаются решить имущественные проблемы. Насколько я знаю, они хотят продать дом и переехать. Если бы с Верой произошел несчастный случай, со временем можно было бы как-то свыкнуться с этим. Похоронить и приходить на кладбище. А так…

Я открыла рот и не нашлась что ответить. Какое право я имела обсуждать и уж тем более осуждать их?

– Послушайте… – Казбич склонилась ко мне. Так близко, что я смогла хорошо разглядеть её шрам. И почему она не сделает пластику? – Давайте поступим следующим образом: вы подумаете, вспомните все до мельчайших подробностей, а потом расскажете мне, – предложила она.

– Не вижу смысла откладывать, – покачала я головой. Я было подумала рассказать ей о том, как важно для меня вспомнить те самые мельчайшие подробности, но дело в том, что эти самые подробности будто специально ускользали от меня. И именно это мучило меня так же сильно, как неизвестность.

– Я очень хочу понять, что же тогда произошло. Не буду лукавить, моё желание не встретило поддержки у руководства. Дело странное – непонятно, было ли совершено преступление или же Зубова сама решила исчезнуть по каким-то своим соображениям. Буду разбираться. Так что в этом смысле человек я не очень удобный.

И тут до меня дошло, что она имела в виду, говоря о собственном «неудобстве». Одним из фигурантов дела, говоря языком протокола, был Саша Стрешнев – сын её непосредственного начальника. Конечно, Стрешневу-старшему хотелось поскорее закрыть это дело, тем более что никаких подвижек за эти годы не произошло.

– Они вообще что-то делали эти пять лет? – спросила я, намеренно разделяя Казбич и её сослуживцев. Мне хотелось верить, что мы с ней на одной стороне.

Полоса света, которая падала из окна, сменилась тенью из-за набежавшего облака, и выражение лица Казбич в эту секунду стало выглядеть ещё мрачнее.

– Пока я не вижу, за что можно зацепиться, – признала она. – В ночь пропажи Зубовой шёл дождь. Запрошенный биллинг показал, что её телефон работал в последний раз именно на том самом месте, которое вы указали.

– А вы уже говорили с остальными? – Я имела в виду своих друзей.

– Да, – кивнула она. – Их показания ничем не отличаются от тех, что они уже давали.

– Почему же тогда вы думаете, что я смогу вспомнить что-то ещё?

– Это не я так думаю, а вы.

От её слов мне стало не по себе.

Пока длилось следствие, мы с ребятами встречались только в коридорах полицейского управления, куда приходили на допросы в назначенное нам время. Это было похоже на домашний арест, которому каждый из нас подвергся со стороны родителей. В моём случае всё было не столь жёстко, но я и сама не горела желанием выходить на улицу без особой причины, напуганная возможной реакцией жителей Бабаева. Дело получило общественный резонанс: вчерашние школьники могли оказаться душегубами. Оставалось лишь найти жертву их измывательств. Но жертвы не было, и, пожалуй, это единственное, что как-то удерживало людей от прямых обвинений в наш адрес.

Осознание собственного бессилия перед юридической махиной должно было сплотить нас, но этого не произошло. Мне трудно сейчас дать какую-то оценку этому, во мне всё ещё живут растерянность и обида за то, что наша дружба закончилась в один миг. Я придавала ей большое значение. Очень большое значение.

Боюсь даже представить, что было бы, если бы Веру нашли мёртвой со следами насильственной смерти. Но на наших руках и одежде не было её крови. Не было её и в том самом месте, откуда я бежала под покровом ночи, обуянная первобытным ужасом перед… чем? Вот главный вопрос, который не давал мне покоя. Но все мои робкие попытки донести до следователей, что в лесу было что-то ещё, наталкивались лишь на усмешки и скепсис. Ну правильно, а как следовало реагировать на рассказы о потустороннем?..

Я с сомнением посмотрела на Казбич. Чем она отличается от остальных? Начни я рассказывать ей о своих видениях, реакция будет такой же. Любой здравомыслящий человек сведёт на нет все мои попытки повести следствие по неправильному следу. Но что было правильно, кто может ответить?

– Почему вы ушли с выпускного? – спросила Казбич и прикусила кончик карандаша, которым делала заметки в блокноте.

Мои плечи напряжённо приподнялись, как перед прыжком в холодную воду.

– Стало скучно. Школа и так надоела. Сначала хотели в ресторане отмечать, а потом передумали. В актовом зале накрыли. Дискотека, все дела… У нас два одиннадцатых класса было, с родителями и учителями народу много набралось. Мы посидели немного, а потом решили прогуляться.

– Кто конкретно предложил уйти?

– Я не помню. Мы просто собрались и ушли.

– А почему отправились в лес?

– Ну а куда ещё? Мы устали: готовились и сдавали экзамены. Захотелось провести время вместе.

– Выпить?

Я потерла лоб.

– Нет, мы пили только сок.

– А что так? Повод был.

– Да, был. Но ни я, ни мои друзья не увлекались алкоголем. Это было бы слишком… – я осеклась.

– Что слишком?

– Слишком предсказуемо. Говорю же, мы не планировали пьяных посиделок.

* * *

– Надо было ещё шампанское со стола прихватить! – вздохнула Вера, заглядывая в пакет с коробками сока… – Тоже мне выпускной!

– Ага, чтоб нас потом за жабры прихватили? – закатила глаза Ира.

– Нет, ну, если есть желание отметить по-взрослому, то я мог бы у предков в баре что-нибудь взять, – предложил Сашка.

– Нет-нет, – строго ответила Ира. – Сок – отлично! Мы же не какие-то там алкаши, правда?

– Да нормально все будет! – Сашка попробовал обнять Иру за плечи.

– Отстань, – вывернулась она.

– Ой, уж и потрогать нельзя! Я тогда Марьянку обниму! – полез он ко мне.

– Отстань от неё, Стрешнев! Не для тебя ягодка созрела! – захохотала Вера.

– А для кого? – Сашка снова кинулся ко мне и громко прошептал в ухо: – Марьянка, хочешь большой и чистой любви?

– Вот придурок! Чистой любви… – фыркнула Вера. – Где ты её видел-то?

– А что, у вас с Данькой любофф уже того, грязная?

– Не твоё дело.

– Саш, ну правда, хватит! – ткнула его в бок Ира и пошла чуть впереди.

Думаю, ей неприятно было слушать такое об объекте своей страсти.

* * *

– Если отбросить тот факт, что это был день выпускного, то всё было как обычно, – продолжила я. – Мы пошли в лес. Разожгли костёр, у Сашки с собой была зажигалка.

Казбич записывала, и меня это немного нервировало. Не хотелось бы пожалеть о сказанном. Однако ничего нового в голову не приходило.

– Продолжайте.

– Что ещё сказать… Перед этим мы зашли к Саше, он вынес несколько коробок с соком, потом отправились на окраину, к старым домам. Там такая атмосфера странная, почти мистическая.

– А вы увлекаетесь мистикой?

– Нет, что вы… – покраснела я, словно меня уличили в чём-то постыдном. – Наверное, я только путаю вас своими сравнениями.

– Да уж, хотелось бы по существу вопроса. Как давно вы дружили с Верой и остальными?

– Мы учились вместе. Я занималась в художественной школе, много рисовала. То есть всё время была чем-то занята. Выставки там разные… Читать любила. И люблю… Ну, что ещё… Знаете, у меня как-то не особо складывалось общение со сверстниками. Но потом я решила, что хочу измениться…

– Измениться? Зачем? Чтобы понравиться?

– Чтобы быть как все.

– И как, получилось?

Я пожала плечами.

– Вам было интересно с вашими друзьями? – не отставала Казбич.

– Это место в лесу на берегу реки им показала я. Чтобы до него добраться, надо свернуть в правильном месте. Когда ты делишься чем-то своим, личным, это сплачивает.

– Когда как, – едко хмыкнула Казбич, будто специально желая уколоть меня и разрушить всё хорошее, что я вкладывала в само понятие дружбы. – И что же, вы продолжаете общаться с вашими школьными друзьями?

Я вздрогнула и скрестила руки на груди.

– Нет, мы не общаемся.

– Почему?

– Потому что всё это сильно подействовало на нас. Потому что мы находились под влиянием и давлением обстоятельств и взрослых, которые нас окружали!

– Давайте вернёмся к началу нашего разговора. Вы разожгли костёр, искупались. Стали танцевать…

– Да, там связь не очень хорошая, в одном месте только берёт. Ира включила на телефоне плей-лист. Потом мы стали носиться друг за другом… и… Потом я услышала звуки…

– Что за звуки?

– Не могу объяснить. Никогда ничего подобного я не слышала. Ни до, ни после… Может, это был ветер, а может, ночная птица…

– Другие тоже слышали эти звуки?

– Я не уверена…

– В показаниях Владыкиной, Полуянова и Стрешнева я не нашла никаких упоминаний о странных звуках.

Я опустила голову и прикусила губу.

* * *

– Настоящий кайф, да, Шестакова? – подмигнул мне Данька Полуянов. Его лицо расплывалось в дымке костра, и я никак не могла сфокусировать на нём взгляд.

Тогда я посмотрела на Иру и улыбнулась. Мне тоже было хорошо. Голова кружилась, и внутри что-то тоненько звенело, отчего хотелось смеяться. От костра вверх поднимались оранжево-красные языки, и воздух дрожал над костром, словно живой. Казалось, протяни руку, и можно ухватить его, сжать в ладони…

– Ты что, дура?! Куда лезешь? – расхохоталась Вера и, схватившись за живот, повалилась на траву.

И тут я увидела собственную руку в опасной близости от языков пламени…

* * *

– Я могу говорить только за себя, – осторожно заметила я. – Мы танцевали, потом стали бегать между деревьев. Нам было очень весело…

– Оригинально, – пробормотала Казбич.

Я пропустила её фразу мимо ушей и продолжила:

– Потом мне стало как-то тревожно. У меня появилась единственная мысль – поскорее добраться до дома.

– Вы почувствовали опасность? В чём она проявлялась? – подобралась она.

– Я ощутила… что-то внутри меня, – для пущего эффекта я положила ладонь на место под грудью, – вот здесь, сжималось и будто толкало вперёд…

– Ясно. – Казбич повернула шею сначала вправо, потом влево. Я отчётливо услышала сухой щелчок. – Послушайте, Марьяна Игоревна, я хочу, чтобы вы поняли и осознали: у меня нет задачи поймать вас на вранье. За несколько лет многое стирается из памяти или приобретает несколько иную окраску. И если по горячим следам ещё можно что-то выяснить, то потом это становится практически невозможно.

– К чему вы клоните? Думаете, я сочиняю?

– Думаю, ваш мозг подкидывает разные варианты, раз уж вы постоянно теребите его вопросами. Фантазии, как правило, рождаются не на пустом месте, а именно в результате скрытых внутренних фрустраций и желаний. Я бы даже сказала, нереализованных желаний.

– Ну знаете. – Я не выдержала и, закинув ногу на ногу, приподняла подбородок, всем своим видом показывая своё отношение к её словам. – Я рассказала всё, что знала! Всю правду! Фантазии… ладно, пусть так! Но тогда зачем вы продолжаете этот, по вашему мнению, бессмысленный разговор?

Казбич перелистнула несколько страниц и, не обращая внимания на мой эмоциональный выпад, спросила:

– Вы сдавали анализ на алкоголь в крови?

Я дёрнула ногой, опустила её и выпрямилась.

– Мы не были пьяны!

– Да-да… – Она пробежалась глазами по записям. – Вижу, что анализ взяли только на следующий день при помощи алкотестера. Странно…

Я пожала плечами. Ничего странного в том, что алкотестер не показал наличие алкоголя, не было. Странным было другое, но именно это выставляло меня едва ли не сумасшедшей. Вот и Казбич, когда я упомянула о звуках, одарила меня таким взглядом, что сразу стало понятно её отношение. Ничего нового я добавить не могла или попросту не видела ничего такого, что могло бы пролить свет на произошедшее.

– На сегодня, пожалуй, всё, – изрекла Казбич, закрывая папку.

– Что значит «на сегодня»? – опешила я.

– Прежде чем поставить точку в этом деле, я должна ещё раз проверить все данные.

– Поставить точку? – Я встала и слишком резко задвинула стул. – Да, это именно то, что вам нужно. Закрыть дело! – сжав пальцы на спинке стула так, что побелели костяшки, я смотрела на Казбич, не в силах выразить всю гамму обуревавших меня чувств. Но думаю, она прекрасно поняла меня, прочла это в моих глазах.

– Из города не уезжайте пока, – спокойно сказала она и, написав в блокноте несколько цифр, вырвала листок и протянула мне. – Вот мой номер телефона.

– Подождите, что значит, не уезжайте из города? У меня работа…

– Я дам вам справку, – с готовностью ответила она.

– Справку… – Я вспомнила о том, что для бухгалтерии мне была необходима справка, но совсем другая, такая, где должно быть написано, что я не привлекалась.

– Вы не можете заставить меня остаться. Для этого требуется подписка о невыезде. А её дают только обвиняемым или подозреваемым!

– А вы хорошо разбираетесь в юридических аспектах, – прищурилась Казбич.

– Отрицательный опыт, знаете ли, – отрезала я.

Меня раздирали сомнения и противоречия. Впервые я не знала, как поступить. Больше всего на свете я хотела уехать, увидеть Перчина и поговорить с ним насчёт его предложения, каким бы оно ни было. Но сейчас, глядя на Казбич, вдруг поняла, что у меня появился шанс иного рода. Призрачный, но шанс.

– Не знаю ни одного человека, у кого бы сложился положительный опыт в подобной ситуации, возможно, связанной с преступлением, – заявила Казбич. – Но выбирать, конечно, вам. В любом случае вам придется приехать ещё раз, чтобы подписать бумаги.

– Во-первых, то, что это преступление, ещё не доказано! Вера могла и сама…

Я запнулась, наткнувшись на тяжёлый взгляд Казбич. Мне показалось, что губы её изогнулись в едва заметной пренебрежительной гримасе. У меня не было никаких доказательств, чтобы подтвердить или опровергнуть собственное предположение, и она это знала.

– Чёрт с вами, – процедила я сквозь зубы.

Казбич отвернулась к компьютеру, своим молчанием лишь подтверждая сказанное мной.

6

Я вышла из кабинета, пытаясь подавить растущее возмущение. А чего, собственно, я ждала? Мне следовало сразу быть готовой к тому, что ничего путного из этого разговора не выйдет. Я остановилась перед стендом с поисковыми ориентировками. Фотографии Веры среди них я не нашла, вероятно, она была заклеена другими снимками. Зато была другая фотография, девушку на которой я сразу узнала.

Я обернулась, глядя на дверь кабинета, и подумала о том, что совершенно забыла спросить об Инге Смирновой. Возвращаться не стала, решив, что сделаю это в следующий раз.

Однако какая грустная ирония таилась в этой фразе – в следующий раз!

Я вышла из здания полиции и перебежала через дорогу на другую сторону улицы. Погружённая в раздумья, я не сразу заметила, что пошёл дождь. Крупные капли разбивались о сухой асфальт, оставляя тёмные кляксы. Заметив детскую площадку перед двухэтажным жилым домом, я нырнула под красный «мухомор», решив переждать ливень. Нависшая над городом туча двигалась в сторону леса, а значит, дождь должен был скоро прекратиться.

Я присела на неширокий деревянный выступ и достала телефон. Мой план вернуться в Москву летел в тартарары, но странное дело – я будто чувствовала, что нечто подобное должно было произойти, и потому относилась к этой ситуации как к болезненному, но необходимому лечению. Сколько можно бежать от себя? А это был именно побег, теперь я это четко осознавала.

Со своего места я прекрасно видела вход в здание полиции. Сейчас около него стояли мужчины во главе с юбиляром Черёмухиным. Они что-то обсуждали, смеялись и размахивали руками. Когда дверь распахнулась и из неё вышла Казбич, они разом повернули головы и смотрели на неё, демонстративно выпячивая грудь, пока она спускалась по лестнице мимо них. Должно быть, что-то говорили, я видела, как шевелились их губы. Но Казбич ни разу не обернулась. Её походка была пружинистой и твёрдой, длинный, затянутый на затылке хвост мотался за спиной из стороны в сторону, словно у норовистой лошадки. В руках у неё был дипломат. Самый обычный дипломат из тех, с какими ходили лет тридцать назад. Такие прямоугольные чемоданчики можно было увидеть и у министра, и у профессора, и у школьника, качество и наполнение разное, а суть одна. Это было модно и престижно. Кажется, у матери был такой, обтянутый светло-коричневой кожей, с металлическими замками и потёртыми уголками. Надо бы найти его, если не выбросили.

«Если Леший не выбросил», – тут же поправилась я. Вот он – ещё один звоночек взросления: уже появилась заинтересованность в старых вещах и желание устанавливать свои порядки. Тем более в собственном доме.

Итак, время моего пребывания в родном городе увеличивалось как минимум на неделю, а значит, возможность остаться в «Арт-Панораме», наоборот, сводилась к нулю.

Я понимала, что должна была сообщить Перчину о том, что не вернусь в Москву в ближайшие дни, но не знала, как преподнести эту информацию, не вдаваясь в подробности, чтобы он понял, что я не могу поступить иначе.

Я не знала, насколько он был заинтересован во мне, ведь он мог взять на работу любого молодого специалиста, готового пойти по головам и перегрызть горло ради должности младшего сотрудника. Достаточно пары-тройки проектов под руководством Перчина, чтобы обеспечить себе удобный трамплин, а через несколько лет – возможность открыть собственное архитектурное бюро и обрасти толпами богатых клиентов. Впрочем, о чём это я, мне не удалось удержаться даже в роли администратора…

Ответ напрашивался сам собой: я не была тем человеком и специалистом, за которым стоило бы гоняться. Перчин дал мне шанс, а я сижу тут и раздумываю над тем, что ему написать, вместо того чтобы, забыв про всё, пытаться доказать, что я чего-то стою. Казбич не может заставить меня остаться, может только попросить, что, собственно, она и сделала. Могут ли последовать санкции в случае моего отъезда, я доподлинно не знала. Но подозревала, что, обратившись в органы за справкой, могу оказаться в неудобной ситуации.

Я написала электронное письмо на рабочую почту лично Перчину, упомянув о том, что у меня возникли непредвиденные обстоятельства и я очень сожалею, что не могу приехать в обозначенное им время. Большего я не могла ему написать, решив не грузить его проблемами, о которых он не имел ни малейшего представления.

Дождь закончился, выглянуло солнце, кое-где асфальт уже высох. Я отправилась в центр, чтобы зайти в магазин и купить разную мелочь, вроде шампуня и ватных дисков.

Я побродила вдоль витрин с привычным ассортиментом массмаркета, купила всё необходимое и вышла. Затем, наткнувшись на цветочный ларёк, взяла шесть красных гвоздик.

С этого и нужно было начать, корила я себя, шагая в сторону кладбища. У меня не было уверенности, что я найду могилу матери, но я упорно шла вперёд в надежде, что у меня получится. Правильнее было бы отправиться туда с Георгием, уж он-то точно знает, но я не хотела. Не знаю почему, но я будто специально искала, к чему придраться, когда дело касалось его. Что-то во мне ещё бурлило и будило давно уснувший вулкан, и от этого становилось ещё противнее…

Я прошла мимо здания, где располагались музыкальная и художественная школы. Из распахнутого окна доносились звуки скрипки и фортепиано. На мгновение мелькнула мысль зайти и узнать, здесь ли сейчас Светлана Александровна, но я вспомнила, что теперь она там не работает.

Мне нужно было с ней встретиться. Похвалиться своими успехами я не могла, потому что в плане профессии толком ничего не добилась. Но у меня было образование и красный диплом, доставшийся мне в прямом смысле потом и кровью. Долгое время Завьялова была не только моим учителем, но и другом. Ей я доверяла свои мечты и даже делилась планами. Собственно, именно благодаря ей оформилось моё желание стать художником.

Совсем скоро я оказалась у поворота к кладбищу. Я стала спускаться с основной дороги к воротам, пытаясь определить, куда следует повернуть с главной аллеи. Высокие берёзы шелестели листвой, над головой галдели вороны, своим криком растравляя во мне грусть и тоску.

Женщину в красном я увидела издалека и прибавила шагу. Подумала, а вдруг она сможет мне помочь. Особенно не надеялась, и всё же, догнав её, окликнула.

– Здравствуйте! Простите, пожалуйста, а вы, случайно, не знаете…

Женщина обернулась, и её лицо показалось мне смутно знакомым.

– Марьяна? – ахнула она. – Это ты?

– Да. – Я все ещё пыталась понять, откуда её знаю.

Волосы у неё были какого-то причудливого жёлтого оттенка, который, вероятно, имел благородное название вроде «золотистого блонда», но на деле представлял собой довольно жалкое зрелище из торчащих в разные стороны пережжённых прядей. К тому же совсем не шёл его владелице. А чёрные лакированные туфли с царапинами на мысках, ярко-красный костюм с длинными рукавами, столь неуместный на кладбище, и бордовая сумочка ещё больше усиливали этот эффект.

– Я Лиля Розова, помнишь меня?

Я обомлела, с трудом узнав в ней некогда симпатичную Лилю.

– Здравствуйте! Как хорошо, что я вас встретила, – совершенно искренне сказала я. – Пришла навестить маму, но боюсь заблудиться.

Лилия рассматривала меня, жадно впиваясь взглядом в каждую деталь. Наверное, она была в курсе моей столичной жизни и теперь искала подтверждения всем тем разговорам, которые обо мне ходили. Впрочем, увиденное не особенно её впечатлило, и слава богу. Лишние вопросы мне были совершенно ни к чему.

– Понятно… – сказала она и раздвинула губы в улыбке, обнажив жёлтые мелкие зубы.

Я ждала, когда она скажет мне хоть что-нибудь, но Лиля молчала.

– Если я не ошибаюсь, то мне нужно пройти чуть дальше и свернуть налево, но я не помню точно, какой по счёту поворот, – наконец прервала я затянувшуюся паузу и невольно поморщилась.

Виной этому был запах. Специфический запах неопрятного тела, исходивший от Лили. Даже дядя Коля так не вонял. Он хоть и страдал алкоголизмом всю сознательную жизнь, но баню посещал регулярно. С тёткой Дашей в этом смысле не забалуешь. Однажды я видела, как она поливала его из шланга, приводя в себя. Но то мужик, а здесь женщина…

Я отступила на шаг и сделала вид, что осматриваюсь. Вообще, надо было вернуться и найти помещение кладбищенского сторожа. Кто-то ведь всегда находится там, чтобы следить за порядком и принимать заказы. Кажется, сбоку от ворот стояла то ли будка, то ли вагончик, а я так торопилась, что пронеслась мимо.

– Ну пойдём, покажу, – вдруг кивнула Лиля и снова улыбнулась.

Странная у неё была улыбка, будто резиновая. Губы улыбаются, а глаза остаются холодными. Отказываться от её предложения было уже поздно. Я пошла рядом, но на максимально возможном для такой ситуации расстоянии.

– Надолго приехала? – спросила она и, подавшись вперёд, заглянула мне в лицо.

– Нет, на пару дней, – ответила я и покосилась на её руки. Лилины пальцы с обломанными, но выкрашенными в алый цвет ногтями мелко дрожали. Она постоянно одёргивала полы пиджака и оглаживала бёдра. – А вы здесь тоже кого-то навещали? – спросила я, решив хоть как-то поддержать разговор.

– Ага, навещала, – хихикнула она. – Цветочки несёшь? Краси-и-вые…

Я быстро огляделась, надеясь на то, что в это время кроме нас на кладбище есть ещё кто-то, и, заметив мужчину и женщину, которые красили ограду, облегчённо выдохнула. Поведение Лили беспокоило меня. Я уж было хотела повернуть назад, но она остановилась и, прихватив меня за локоть, кивнула в сторону прохода:

– Там она. Увидишь.

– Спасибо, – быстро проговорила я и прибавила шагу, надеясь, что она не попрётся за мной.

– Ты ей привет передавай от меня… – то ли всхлипнула, то ли хихикнула за спиной Лиля.

Она осталась в начале дорожки, просто стояла и смотрела мне вслед. Я обернулась пару раз, натыкаясь на её неизменно пугающую улыбку.

Я шла и вглядывалась в фотографии, а когда увидела лица бабушки и матери, остановилась как вкопанная, поражённая красотой памятника. Георгий писал, что поставил его через год, как полагается. Наша переписка с ним была скупой, без подробностей. Я часто думала о матери и об отце, ходила в церковь. Где бы я ни жила, поблизости всегда был храм. В Бабаеве их три, но мы с матерью ходили всегда в один, недалеко от нашего дома, обязательно по большим праздникам, вместе с тёткой Дарьей. Отец был похоронен в другом месте, в деревне, откуда был родом. Туда мы с матерью ездили несколько раз.

В изножье белой стелы сидел печальный ангел. Я провела ладонью по его прохладным мраморным крыльям. Фотографию я помнила, на ней мама совсем молодая. Кажется, она была сделана, когда мне исполнилось года три.

– Мамочка… – прошептала я и судорожно вздохнула. – Прости, что я долго не приезжала…

Внутри было прибрано. Вместо надгробной плиты – большой цветник с маргаритками и анютиными глазками. Я очень любила эти неприхотливые цветы. В нашем дворе они росли как сорняки, и в детстве я страшно переживала, когда приходило время косить траву. Пока мы жили вдвоём, трава в палисаднике и во дворе вырастала едва ли не до колен. Тётка Дарья беззлобно поругивала нас и предлагала запустить дядю Колю с косой. Но мама отказывалась, и мы с ней, пристыженные, выходили, вооружённые ручным секатором и серпом, который сохранился ещё со времён бабушкиной молодости. Я обстригала траву вокруг кустиков маргариток, мама в резиновых перчатках воевала с крапивой и лопухами. Ей нужно было держать руки в порядке, потому что она работала «с клиентами». После нашего весёлого сенокоса двор становился похож на плохо постриженную шевелюру: тут торчит, там торчит, смех, да и только!

Вместе с Георгием появились и новые порядки. Кроме дома он вычистил сарай, выкорчевал старую берёзу и посадил несколько голубых елей и туй позади дома. Трава теперь косилась вовремя, цветы просто не успевали проклюнуться. Зато на заднем дворе рядом с грядками появилась большая клумба.

– Это я попросила, – шепнула мне мать. – Ты же любишь цветы!

Я, конечно, любила, но сам факт того, что привычный устой рушился у меня на глазах, доставлял мне одни страдания.

Я села на резную скамейку и заметила в углу ограды пластиковую бутылку, до половины наполненную водой. Рядом с памятником стоял кувшин с подвядшими хризантемами. Я вытащила цветы, отметив, что на дне кувшина тоже ещё есть вода. Значит, или сам Георгий, или кто-то другой приходил сюда несколько дней назад. Я долила воды в кувшин и поставила свои гвоздики.

– У меня всё хорошо, мам, – тихо сказала я и снова вздохнула. – Ты не переживай за меня, ладно?

Глаза обожгло слезами. Вокруг было по-особенному тихо, как бывает только на кладбищах. Анютины глазки – разноцветные, крепкие, весёлые покачивались в такт лёгкому ветерку и, засмотревшись на них, я постепенно успокоилась.

– Я встретила одного человека. Он мне очень нравится. Так сильно, что… Мам, прости меня… – Я вытерла ладонью глаза и обхватила себя за плечи.

Мои мысли путались. Я столько всего хотела сказать, но слова давались с трудом.

На параллельной аллее, среди памятников, я заметила движение. Фигура в красном мелькнула и скрылась за чёрной гранитной стелой. Это была Лиля Розова. Мне показалось, что она следила за мной, но с чего бы ей это делать? И всё же я испытала неприятное чувство, потому что вспомнила об их разговоре с тёткой Дарьей на поминках.

Я задумалась. Стоило бы хорошенько расспросить Лилю о том, что тогда произошло и в чём она обвиняла мою мать. Я знала, что они не были близкими подругами, иначе бы наверняка ходили друг к другу в гости.

Пока не появился Георгий, у нас иногда собирались женские посиделки. На Восьмое марта и Рождество. Соседки с нашей улицы приносили свои пироги, но лучше тётки-Дарьиных не было ни у кого. Мама готовила «Мимозу». Потом пели песни. В основном грустные.

Когда появился Георгий, посиделки сошли на нет. Мама о них даже не вспоминала. У неё начались семейные заботы, которым она отдавалась со всем пылом любящей женщины.

Лилия Розова… У моей матери не было привычки обсуждать других людей. То есть она, конечно, делилась разными новостями вроде: «У Мальцевых вся семья ангиной болеет» или «Что-то зачастил дядька Коля за боярышником, пойду Дарье скажу», но всё это звучало с искренним беспокойством. Я хорошо помню, когда она впервые упомянула имя Лилии. Возможно, что-то было и до этого, но в моей памяти отложился именно этот момент.

– Бывают же такие женщины, – разглядывая себя в зеркало, сказала мать, – вроде ничего особенного, а все вокруг них вьются…

– Кто все? – Я смотрела на неё и улыбалась: моя мама была необыкновенной красавицей. У неё была такая белая тонкая кожа, что можно разглядеть каждую венку. И ресницы чёрные и пушистые, красить не надо. И маленькие ушки, нежные, как у куклы.

– Да так, – отмахнулась мать. – Сидит тут, уши развесила.

– Ну, мам, какие такие женщины?

– Женщины – цветы.

– Цветы? Типа маргариток или анютиных глазок? – усмехнулась я.

– Ага. Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт! Надо было тебя назвать Мелиссой.

– Вот ещё, – возмутилась я. Будучи дочерью фармацевта, я прекрасно знала, что мелисса – это пряная трава с лимонным ароматом, которую используют в качестве лечебных добавок и в косметологии. – Мне моё имя нравится!

– И всё-таки есть что-то необыкновенно притягательное в таких именах, – задумчиво произнесла мать.

– Людмила гораздо круче, – возразила я. – Милая людям, мам! Ну всё как про тебя! Какая из тебя принцесса Жасмин? Хотя… – Я прищурилась и оглядела её оценивающим взглядом. – Добавить украшений, одеть в шелка…

– Да ну тебя, – отмахнулась мать. – Какие шелка, в самом деле? К нам женщина пришла работать, её зовут Лилия Розова, представляешь? Как цветочная клумба!

– Ха-ха, клумба! – держась за живот, расхохоталась я.

– Тс-с, – приложила мать палец к губам. – Я не для смеха это сказала, а просто… ну вырвалось!

И уши у неё покраснели…

Когда же это было? Кажется, после Нового года.

Я достала влажные салфетки и обтёрла фотографию. Затем, обнаружив на дне сумки скомканный пакет, запихнула внутрь увядшие цветы и использованные салфетки.

Памятник наверняка стоил кучу денег. Если подумать, то Георгий вполне мог заказать что-то попроще. Не так уж долго они прожили с матерью. С другой стороны, что я знаю о том, какие чувства он к ней испытывал в реальности?

При мысли об отчиме я поежилась. Поистине чужая душа – потёмки. То, как он смотрел на меня, как с его подачи мать вдруг взялась меня воспитывать, очень напрягало. Какое право он имел влезать в нашу жизнь?

Ему не нравились мои друзья. Однажды мать так и заявила, что компания у меня неподходящая. Подумать только! Мои ровесники, с которыми я училась в одной школе и в одном классе, неподходящая компания! И это вместо того, чтобы порадоваться за меня, что наконец-то в моей жизни появились люди, с которыми мне интересно и которым интересна я сама.

Я нагнулась, чтобы отщипнуть засохший лист, и в эту минуту в небо с громким карканьем поднялась стая ворон. Я вздрогнула и, распрямив спину, обернулась. Птицы беспокойно кружились и галдели. Но я не слышала ничего, что бы могло испугать их. Должно быть, увидели кота или собаку, решила я.

То, что я встретила Лилию Розову, не давало мне покоя. Возможно, это был знак, чтобы я всё-таки поговорила с ней и выяснила, о чём же она поведала тётке Дарье в тот тяжёлый для меня день, когда я похоронила мать? Я могла бы расспросить соседку, но где гарантия, что она вообще помнит об этом? Надо будет и её расспросить, решила я и прикрыла калитку. Что бы там ни было, я хотела знать о том, что произошло. Матери давно нет, ей это уже никак не навредит. Да и моё мнение о ней ничто не изменит. Я была уверена в том, что она никогда бы не совершила ничего плохого. Но если кто-то считает обратное, я смогу переубедить его. Да, именно это я и хотела сделать.

Стая ворон кружилась над стоявшими метрах в ста от меня мусорными баками, в конце аллеи, сразу за которой начинался прилесок. Раньше здесь был самый настоящий лес, но по мере того, как город разрастался, росло и кладбище. На обратном пути я собиралась зайти в церковь и поискала глазами Лилю в надежде, что она всё ещё бродит где-то поблизости. Но ничего похожего на красный костюм не увидела.

Наверное, это тоже был знак, чтобы я не торопилась с выводами. И всё же, скорее из духа противоречия, я пошла в ту сторону, куда, как мне казалось, она ушла некоторое время назад. Я решила дойти до мусорных баков, чтобы выбросить пакет, а затем вернуться тем же путём, что пришла. Так можно было лучше запомнить дорогу, чтобы потом не плутать.

Я шла и рассматривала чужие фотографии, автоматически подсчитывая годы жизни. В конце концов выдохнула и решила не заниматься ерундой. Вороны кружили прямо над моей головой. Это было неприятно, к тому же грозило «весточкой» в виде пятна на одежду. Прибавив шагу, я добежала до мусорного бака с торчавшими из него потемневшими венками и уже приготовилась выбросить пакет, как вдруг застыла, глядя на торчавшие из-за бака ноги. Одна была обута в чёрную лакированную туфлю, а вторая оказалась босой. От вида жёлтой пятки мне стало дурно.

– Лиля? – осторожно позвала я, холодея от липкого ужаса.

7

Полицейская машина въехала в кладбищенские ворота. Я выскочила навстречу, размахивая руками:

– Она там!

– Вы её обнаружили? – спросил высунувшийся в окно водитель.

– Да! – Я затрясла головой, прижимая к груди пакет, который так и не выбросила.

– Садитесь, покажете. А вы побудьте здесь!

Я обернулась, глядя на семейную пару, рядом с которой ждала приезда полиции. Стоило мне увидеть лежавшую на пыльной земле Лилю, её широко распахнутые застывшие глаза, как ноги сами понесли меня прочь от мусорных баков. Запыхавшись, очень скоро я перешла на быстрый шаг, пока не заметила мужчину и женщину, которые уже собирались покинуть кладбище. Я видела их, когда пришла сюда, а они видели нас с Лилей. Разумеется, у меня и мысли не было скрываться, просто я так растерялась, что не успела толком сообразить, как поступить.

Первой меня увидела женщина, и, надо думать, мой вид поразил её настолько, что она тут же окликнула мужчину. Он вышел вперёд и спросил, всё ли у меня в порядке. Тяжело дыша, я лишь пробормотала что-то несвязное и дрожащими руками набрала сначала номер полиции, а затем «Скорой», в нескольких словах объяснив случившееся.

Забравшись в машину, я рухнула на заднее сиденье и оказалась нос к носу с Черёмухиным. В салоне сидели ещё двое мужчин из тех, кто, вероятно, был утром в отделении, но я не могла сказать этого точно, так как толком их тогда не рассмотрела. От Черёмухина попахивало спиртным, но в целом он не выглядел «измученным нарзаном».

– Здрасте, – выпалила я и уткнулась взглядом в собственные колени. Меня заметно потряхивало, и выглядела я, должно быть, ужасно.

– Здрасте, – ответил Черёмухин, – давно не виделись. Рассказывайте, что там у вас случилось.

– Это не у меня случилось, – вскинулась я. – Я же сказала по телефону!

Когда я проорала в трубку, что нашла труп, мужчина с женщиной шарахнулись от меня, как от прокажённой.

– Да понял я, понял. Труп нашли. И главное, где, на кладбище! – Он округлил глаза и сделал «страшное» лицо.

Мужики прыснули, а я в очередной раз подумала, что у Черёмухина идиотское чувство юмора. Мне очень хотелось сказать ему об этом, но я промолчала. Куда важнее было собраться с мыслями, потому что сейчас начнутся вопросы-допросы, а я жуть как не люблю это дело.

«Только этого мне и не хватало…» – с горечью думала я. Это просто рок какой-то…

– Куда дальше? – спросил водитель.

Мне пришлось изогнуться, чтобы посмотреть в окно. Краем глаза я заметила, что Черёмухин тоже подался вперёд, и мы едва не столкнулись головами.

– Здесь поверните и до конца, – сказала я и быстро вернулась в исходное положение. – Она там, у мусорных баков…

– Женщина? – уточнил Черёмухин, пристально глядя на меня.

– Да, женщина. Лилия Розова…

– О как, – усмехнулся Черёмухин, – получается, с трупом вы знакомы?

– С потерпевшей, – хмуро поправила его я.

– С потерпевшей, – гаденько улыбнулся он, и мне стало совсем тошно.

У меня заныло в затылке и засосало под ложечкой. Вся эта ситуация так напоминала ту, в которой я уже оказалась однажды, что я, грешным делом, подумала, не сглазили ли меня?

Машина остановилась. Я вышла. Ладони были влажными и липли к пакету, в котором находились увядшие хризантемы и использованные салфетки. Я скомкала пакет и зажала локтем, не зная, куда его деть. Сумка с покупками оттягивала плечо.

Черёмухин потянулся, расправил плечи и закурил.

– Ну что, пройдёмте, гражданка Шестакова?

– К‑куда?

– Показывайте, где там и что! – сплюнул он.

«Не что, а кто…» – мысленно возмутилась я, но безропотно зашагала к бакам. Мужчины последовали за мной.

– Вот… – ткнула я пальцем в торчавшие ноги. – Видите?

– Видим, видим… – докурив, Черёмухин бросил бычок и растёр его носком ботинка. – Руками ничего не трогали?

– Издеваетесь? – насупилась я.

– Ну почему же издеваюсь? Вполне себе нормальная практика – помочь человеку. Или у вас, гражданка Шестакова, ничего нигде не ёкнуло в этом смысле?

– Слушайте, я увидела её… испугалась и побежала… Я же не врач в конце концов.

– Это точно, не врач… – Он опёрся ладонью о край мусорного бака и оглядел лежащую Лилю. Затем присел и пощупал пульс на её запястье.

– Потом «Скорую» вызвала… – привстав на цыпочки, добавила я.

– Думаю, «Скорая» здесь уже не поможет.

– Ну вот, а я что вам говорила!

«Скорая» приехала и уехала. Я слушала, о чём переговариваются Черёмухин и его спутники, и из их слов вкупе с предварительным заключением после беглого осмотра врачом «Скорой», выяснила, что Лилю ударили по голове с такой силой, что пробили череп, отчего она скончалась на месте. Чем ударили, непонятно. Вернее, ничего похожего на камень или трубу, рядом найдено не было, поэтому, когда Черёмухин с подозрением уставился на меня, я просто развела руками. Перехватив пакет, я хотела выбросить его в бак, но Черёмухин вырвал его у меня из рук с таким видом, будто я хотела скрыть улики.

Собственно, я не могла винить его за подозрения в свой адрес. Спокойно отдала пакет и стала терпеливо ждать, что будет дальше. Примерный расклад, то бишь сценарий, мне был известен. Правда, несколько лет назад не было никакого трупа. Разумеется, легче мне от этого не стало. В городе я находилась меньше суток, а эмоций набралась по самое не хочу.

Черёмухин развернул пакет, перед этим взвесив его в своей руке, раскрыл и заглянул внутрь.

– Это что?

– Это мусор. Я была на могиле матери. Она вон там. – Я повернулась, выискивая глазами памятник. – В общем, могу показать. Отсюда не видно. А в сумке у меня вот: шампунь, гель и косметические диски.

Черёмухин задумчиво пожевал губами, размышляя над моими словами.

– Кстати, с кладбища ничего нельзя уносить, – серьёзно заявила я. – Я как раз хотела выбросить мусор в бак и увидела её.

Черёмухин велел одному из сотрудников допросить семейную пару, и я с сожалением подумала, что испортила им день. Ну, может, не я, а Лиля, впрочем, какая разница, день-то всё равно испорчен. Люди, может, собирались пообедать, помянуть, порадоваться, что привели ограду в порядок, а теперь…

– Она ваша знакомая? – вывел меня из раздумий Черёмухин.

– Не совсем. Она работала с моей мамой. В аптеке на Советской. Я встретила её на главной аллее, – быстро проговорила я, понимая, что семейная пара обязательно скажет, что видела нас вместе. – Хотела спросить, как пройти к маминой могиле. А она меня узнала. И проводила.

– Потом что было?

– Мы попрощались, она осталась, а я свернула на боковую тропинку. Потом… – Я осеклась, не зная, говорить ли, что видела, как она проходила в отдалении. Я ведь могла ошибиться. И уж тем более не обратила внимания, во сколько это произошло.

– Я её знаю, – подошёл к нам один из мужчин и достал сигареты. Предложил Черёмухину и мне.

– Спасибо, – буркнула я, засовывая руки в карманы, и тут же уловила быстрый взгляд Черёмухина. – Что? Считаете, я её грохнула? Своими руками? – Вытянув ладони, я покрутила ими. – А потом вызвала вас, чтобы… ну… Бред какой-то…

– Разберёмся, где тут бред, а где…

На аллее показалась ещё одна машина.

– Пройдёмте, надо записать ваши данные и показания, – велел Черёмухин, указывая на автомобиль, на котором мы приехали.

– Пойдёмте, – согласилась я, ибо ничего другого не ожидала.

Я следила за тем, как из второй машины вынесли носилки, как мужчины исследовали территорию вокруг, как клали тело Лили и затаскивали его внутрь катафалка. Даже заметила тёмное пятно на её голове. Наверное, вблизи оно было такое же красное, как и её костюм…

– Из города не уезжайте, – сказал мне напоследок Черёмухин, когда все формальности были соблюдены.

– В курсе, – ответила я, убирая паспорт в сумку и вылезая из машины на негнущихся ногах.

Разумеется, никто меня подвозить не собирался, да я и сама не стала бы просить об этом. Быстрым шагом я пошла к выходу, мечтая лишь об одном – поскорее оказаться дома. Но в ту же минуту, когда подумала об этом, меня будто окатило холодной волной. Вернуться в дом, где живёт Георгий, значило одно: придётся рассказать ему о том, что случилось. И признать, что я притягиваю к себе несчастья словно магнит.

Вот кому понадобилось убивать Розову? Да ещё буквально на моих глазах! И главное, зачем? Лично мне она показалась кем-то вроде городской сумасшедшей, да простит меня её душа. Непромытая какая-то… Как она вообще могла работать в аптеке, имея подобные наклонности?

Ни одного предположения на этот счёт у меня не было. Да и не могло быть. Я ничего не знала о жизни Лили ни пять лет назад, ни сейчас. Она очень изменилась. Внешне, во всяком случае. Я никогда с ней толком даже не разговаривала. Видела пару раз, когда забегала в аптеку, и на поминках, всё! Однако мне необходимо было с ней поговорить, но я свой шанс упустила.

Из-за её убийства моё пребывание в Бабаеве могло растянуться на неопределённое время. Судьба будто насмехалась надо мной, таким странным и жутким способом возвращая меня к тому, от чего я бежала.

Кладбище осталось позади. Я остановилась и огляделась. Ноги и руки стали ватными, голова гудела, в животе урчало. Следовало поесть, как бы муторно ни было от этой мысли. Я гнала от себя жуткий образ мёртвой Лили и просто шла, вспоминая адрес какой-нибудь закусочной или кафе. Не знаю, как сейчас, но раньше с общепитом у нас в городе была напряжёнка. Я помнила одно место, но не была уверена, что оно ещё работало.

Этим местом оказалась «Пельменная» – скучная забегаловка неподалёку от комплексного центра социального обслуживания, но мне было уже не до изысков. Я взяла дежурное блюдо – пельмени, щедро политые жидковатой сметаной и присыпанные тёмной зеленью, и заняла столик у окна. Вкуса почти не чувствовала, но съела всё до последней крошки. Когда еда камнем легла в мой желудок, я откинулась на спинку стула и вздохнула. Глядя в окно, я пыталась собрать воедино все свои мысли, чтобы хоть как-то смириться с тем, что мне придётся ещё какое-то время пробыть в Бабаеве, хотелось мне этого или нет.

Размеренность, монотонность и лишённая ярких красок обыденность – составляющие провинциальной жизни. Впрочем, когда-то это совершенно не тяготило меня. Более того, близость к природе и неосознанная детская вера в сказки до сих пор отзывались в моём сердце благодарностью судьбе за то, что я родилась именно здесь.

Немного успокоившись, я достала телефон, чтобы проверить сообщения, и обнаружила два – одно из которых заставило моё сердце сделать кульбит, а второе сжаться.

Первое пришло по почте от Перчина. Я задержала дыхание, испытывая непреодолимое желание тут же ответить на него. В нём говорилось: «Добрый день, Марьяна Игоревна! Информацию принял. Надеюсь, Ваши проблемы разрешатся в самое ближайшее время. С уважением, Перчин Д. А., генеральный директор ООО «Арт-Панорама».

– Я тоже надеюсь… что они вообще разрешатся, – вздохнула я и открыла СМС, которое пришло с незнакомого номера:

«Варежку держи закрытой».

И тут мне стало нехорошо. Я поднялась и шатающейся походкой рванула в туалет, где благополучно избавилась от «дежурного блюда». Нервы мои были натянуты, словно корабельные канаты, и готовы лопнуть под натиском грозового шторма.

Прополоскав рот и оглядев в зеркало собственную бледную физиономию, я вышла на свежий воздух. Был уже полдень, солнце припекало, а меня пробирал озноб. Я думала об СМС и о том, что оно означало.

После смерти Лилии Розовой прошло не больше часа, об этом, наверное, ещё даже никто не знает, кроме меня, сотрудников полиции и семейной пары, которая встретилась мне на кладбище. Так что такого я могла рассказать? Кладбищенские вороны, и те знали больше.

– Варежку, ага… – прошептала я.

И тут меня пронзило догадкой, и всё сразу встало на свои места, если можно так выразиться. Я поняла, каким попутным ветром прилетело это послание и, главное, от кого. Да я даже голос его практически услышала! Господи, как же я отвыкла от подобных словосочетаний за то время, пока жила вдали от родных пенатов! Да, здесь выражаются куда как доходчивее, чем в той же Москве, с её культурной составляющей.

Нет, Лиля Розова была ни при чём. Это моё прошлое никак не хотело меня отпускать. Или я его.

– Мне скрывать нечего, – пробормотала я вслух и направилась в сторону дома. – Захочешь поговорить, сам позвонишь.

Меня кольнуло – не так я представляла нашу встречу. Конечно, до последнего дня я её вообще слабо представляла, ведь за всё это время никто из моих друзей не позвонил и не написал мне. Они давно вычеркнули меня из своей жизни.

Как же обидно было признавать, что Георгий оказался прав! И касательно моих друзей, и, что куда как обиднее, меня самой.

Где они, и где ты! Когда ты уже соображать начнёшь? Неужели не видишь, что они смеются над тобой?!

Домой я приползла практически без сил. Георгий был во дворе, белил стволы вишен. За эти годы вишнёвые деревья подросли и окрепли. Я помнила, как они с матерью их сажали. Она была счастлива. Оказывается, она всегда мечтала о саде, а мне почему-то говорила, что нам достаточно заброшенного соседского. Будто я была против… Но нет, должен был появиться Георгий, чтобы показать всем, что у неё появился в доме мужик! Как же я тогда бесилась! И сажать вишни вместе с ними не пошла, демонстративно закрылась в комнате, сославшись на уроки.

– Где тебя носило? – вместо приветствия спросил Георгий, окуная кисть в гашёную известь.

Я привалилась бедром к калитке и стала наблюдать за тем, как он аккуратно обмазывает тёмный ствол. Старательно, не пропуская ни одного сантиметра. Георгий был в распахнутой старой рубашке с оторванными рукавами, и мышцы на его руках перекатывались от каждого движения.

– Ты зачем дверной замок поменял? – спросила я в ответ.

– Да, точно… я же тебе ключи забыл дать, – цыкнул он языком. – Не думал, что ты с самого утра куда-то отправишься. Пришёл, тебя нет, думаю…

– Думать полезно. Я к следователю ходила. – Закрыв калитку, я медленно прошла мимо него, стараясь даже не смотреть в его сторону, но всё равно обернулась, когда он спросил:

– И как?

– Да так. Вопросы там разные… – Я ухватилась за дверную ручку. Голова закружилась, меня мотнуло. – Пойду, полежу немного.

Георгий кивнул:

– Хочешь, спальню занимай.

– Нет, я лучше у себя.

Я вошла в свою комнату и закрыла дверь на защёлку. В доме было тихо, только с крыши доносился тонкий птичий свист. Я повалилась на кровать и, вытянув ноги, уставилась в потолок. Стоило мне немного расслабиться, как перед глазами возникла мёртвая Лиля. Я вытащила из-под головы подушку и прижала её к лицу, чтобы избавиться от этого страшного видения. Но оно никуда не девалось, и тогда я достала телефон, чтобы отвлечься на какой-нибудь глупый сериал.

Однако на почте оказалось новое письмо от Перчина. Я уселась, прижала колени к груди и обхватила их руками, чтобы унять дрожь.

«Марьяна Игоревна, Вы отправили смету по проекту Нечаевой?»

Я уставилась на буквы, которые с трудом складывались в предложения. Смета? Проект? Наконец я очнулась:

«Конечно, Денис Александрович! Ещё в пятницу!»

«У Вас есть возможность это проверить?»

Я несколько раз перечитала его просьбу. Кажется, Перчин совсем закрутился со своей работой и забыл о том, что я уже как бы не являюсь его подчиненной.

«Простите, Денис Александрович, но я сейчас в Бабаеве. А синхронизации с головной почтой на телефоне у меня нет».

И, судя по всему, уже не будет.

Несколько минут я ждала его ответа, но Перчин больше не писал. Я снова легла, потом услышала шаги Георгия. Они затихли около моей комнаты, следом раздался короткий стук.

– Есть будешь?

– Нет!

Спать расхотелось. Я ворочалась, пытаясь принять удобное положение, но в итоге вскочила и вышла.

Георгий сидел за своим столом и что-то паял. Пахло жжёной канифолью и металлом. Я остановилась в дверях, глядя на обтянутую рубахой спину.

– Так зачем ты замок поменял?

Он отложил паяльник и повернулся. Снял очки и посмотрел на меня с едва заметной усмешкой:

– Старый заедал. Надо было твоего разрешения спросить?

Я открыла рот, но придумать ничего не успела. Входная дверь распахнулась, явив на пороге запыхавшуюся тётку Дарью.

– Что делается-то! – выдала она и по стеночке опустилась на лавку. – Не слыхали? Лильку Розову убили!

Георгий поднялся и завис в дверном проёме, а я прижалась спиной к стене.

– Кто убил? – глухо спросил он.

– Почём я знаю? На кладбище! Мне Зинка позвонила, сказала!

– А Зинка откуда узнала? – спросила я, судорожно закусывая губу изнутри.

– Так у ней племянник в полиции работает, – тяжело дыша, объяснила тётка Дарья. – Господи, что делается-то, а?

Я бросила взгляд на Георгия и снова увидела на его губах едва заметную усмешку. Он качнул головой и тихо сказал:

– Сколько верёвочке ни виться, а конец будет. И бумеранг всё равно прилет…

А затем вернулся за стол и как ни в чём не бывало продолжил свои дела.

– Тёть Даш, может, воды? – спохватилась я. Руки у меня тряслись почти так же, как у Лили, когда я её встретила.

– Да не, пойду я. – Тётка Дарья тяжело поднялась с лавки, но потом ухватилась за сердце. – Ой-ёй… страсти-то какие…

– Давайте-ка я вас провожу!

Я подхватила её под локоть, и мы вышли на улицу.

– Что делается-то, а, Марьянка? Как же это?

Говорить ей о том, что я оказалась свидетелем смерти Лили Розовой, я побоялась. Рано или поздно она всё равно об этом узнает, но сейчас мне было не до её вопросов. Пусть придёт в себя, решила я и поэтому помалкивала, лишь кивая на её восклицания и жалостливые вздохи.

Поведение тётки Дарьи мне было понятно, а вот Георгия нет.

Проводив соседку до самых дверей, я достала телефон. Вновь открыла СМС, нажала на номер и, когда услышала знакомый голос, произнесла:

– Довольно грубый совет – держать варежку закрытой, а главное, своевременный. Но я рада, что ты мне написал. Увидимся?

8

До обозначенного места – пляжа в берёзовой роще – я добралась минут за двадцать. На песке было множество следов, из чего я сделала вывод, что народ уже вовсю ходит купаться. И хоть река Колпь редко прогревается до двадцати градусов, в жару это никого не останавливает. Вот и сейчас я заметила расположившуюся неподалеку компанию с детьми, жарившую шашлык на небольшом мангале. Сезон только начался, скоро весь берег будет утыкан разномастными палатками и исчерчен разноцветными удочками и спиннингами.

Я села на лавочку и стала ждать, поминутно таращась по сторонам. Но появление Сашки Стрешнева всё же пропустила. Он неслышно подошёл сзади и, перекинув ногу через лавку, сел поперёк неё.

– Привет, – прищурился он, разглядывая меня.

– Привет!

От лёгкого испуга, вызванного его внезапным появлением, у меня немного сел голос и взмокла спина. Вцепившись в края лавочки, я смотрела на него, не зная, как себя вести и что говорить. Он изменился, но не настолько, чтобы я не могла узнать его. И всё же от меня не укрылся сероватый цвет его кожи и набрякшие под глазами мешки.

– Давно приехала? – спросил он.

– Вчера. Ты один? Где остальные? – Мне с трудом удавалось скрывать волнение.

То, что должно было нас сплотить, в итоге разъединило, но в этом не было нашей вины, повторяла я про себя.

Сашка достал зажигалку и несколько раз щёлкнул колёсиком, вызывая искру.

– Чё, соскучилась? – криво усмехнулся он.

– Да, – честно ответила я. – Я скучала.

Сашка удивлённо посмотрел на меня и, кажется, немного смутился.

– Как узнала, что это я?

– Мне Даниил первым написал в сети. Я страничку не удаляла. А уж когда ты про варежку заикнулся… Кстати, почему ты остался здесь, не уехал?

– А смысл? Здесь всё схвачено, за всё заплачено. – Он сплюнул на землю, и я рефлекторно убрала ноги под скамейку.

– А как Ира?

Наверное, мне не стоило спрашивать его об этом. Глаза его потухли, верхняя губа чуть приподнялась в презрительной ухмылке. Стрешнев покрутил головой и нагнулся к самому моему уху, обдав кожу нездоровым кисловатым дыханием:

– Тебя следачка уже допрашивала? Что ты ей сказала?

Мне было неприятно чувствовать его свистящий шёпот, но я не сдвинулась с места ни на сантиметр, лишь крепче сжала колени.

– Всё то же самое, что и тогда. Саш, а что, по-твоему, я могла ещё сказать? Ты же знаешь, я ушла раньше вас. Я столько раз прокручивала всё это в голове, заставляя себя проживать тот вечер снова и снова, что уже не забуду ни наши разговоры, ни голоса, ни…

Стрешнев пнул попавший под носок кроссовки камешек и резко встал.

– Ладно, пойду я.

– Погоди, что значит, пойдёшь? – обомлела я и тоже встала. – Объясни, зачем ты написал мне это дурацкое сообщение? Что значит: держи варежку закрытой?

– Да всё нормально, не ссы, малая! Пока!

– Нет, подожди! – крикнула я. – Раз уж мы здесь, будь добр, расскажи мне о том, что произошло в лесу после того, как я ушла!

– Чё ты орёшь, а? Народ распугаешь, – прошипел он.

На нас и впрямь стали обращать внимание: мужчина у мангала смотрел в нашу сторону, сжимая в руках шампур. Женщина придерживала одного из детей и что-то говорила другому – постарше, который, открыв рот, пялился на нас. Наверное, со стороны мы со Стрешневым выглядели выясняющей отношения парочкой любовников, но мне было наплевать. Я так давно хотела избавиться от тяжёлого чувства преступной сопричастности, что остановиться уже не могла.

– Мне Вера снится, понимаешь? Будто я предала её тогда! И когда уехала, ещё раз предала! Но что я могла сделать? Её искали, но не нашли! Вы были последними, кто видел её! Саша, Саша, миленький, – мой голос стал совсем хриплым, – скажи мне правду!.. Пожалуйста!

Стрешнев прихватил меня за локоть, но я отдёрнула руку.

– Я понятия не имею, что произошло! – наконец сказал он. – И куда делась Верка тоже. Мы с Иркой домой пошли. И Даньку я видел, но он был один. Кажется, они поругались. Ты же знаешь Верку… ну, она всегда делала то, что хотела.

– Ничего не понимаю… – пробормотала я. – Зачем Вере было оставаться в лесу?

– Почём я знаю? – огрызнулся он. – Побегали, порезвились… А у тебя крышу снесло.

Это так не вязалось с тем, что я тогда чувствовала, что я едва не расплакалась. Получалось, что я какая-то ненормальная, которая надумала себе непонятно чего, испугалась и довела сама себя до истерического припадка.

– Никогда со мной ничего подобного не было! – возразила я.

– Ой, да ладно! А все эти твои россказни про лесную нечисть? Ты бы себя видела! Смех, да и только! Я сразу говорил, что не надо было тебя звать. Это Верка всё.

– Что Верка? – ошалело переспросила я.

– А ты не поняла? – Сашка окинул меня жалостливым взглядом. – Мышь серая, породы летучих. Прикольно было наблюдать, как ты нам в рот заглядываешь и сказки свои рассказываешь! Верка ржала до икоты каждый раз, когда ты домой уходила. И картинки твои тоже из серии «бред воспалённого мозга!» Лешие, кикиморы…

– Это неправда. Вере нравились мои рисунки, она даже хотела, чтобы я её портрет нарисовала. Я хотела, но…

– Дура ты, Шестакова, – вздохнул он. – Знаешь, поди, что при каждом королевском дворе шут был? Ну вот ты и есть этот самый шут. Или ты думаешь, раз в Москве живёшь, то умнее всех стала?

– Я вовсе так не считаю!

– Вот и помалкивай. А то выдумала какую-то чушь и повторяешь её, как… как психическая! Померещилось, так и скажи. А то завела свою шарманку: звуки, шорохи… Не было там ничего такого!

– Чушь?! Как ты можешь, Саша? Хотя ты можешь про меня всё, что угодно сейчас говорить, я не обижусь. Но объясни мне одно – куда она могла подеваться?

– Хрен её знает, – пробормотал он, как мне показалось, искренне. – Я слышал, как Данька её звал. Потом она его послала, и это я тоже слышал. И вообще, скажи спасибо, что мы тогда сказали, что ты первая ушла домой.

– Спасибо.

– Тебя не таскали, как нас. С меня батя едва шкуру не спустил. Может, если бы… то тогда… – он осёкся и рубанул воздух рукой. – Ладно, мне ещё на работу надо заскочить.

– А где ты работаешь? – Я задала этот вопрос, чтобы хоть немного сгладить возникшие между нами острые углы, которых могло и не быть, если бы мы объяснились раньше. Впрочем, я могла ошибаться и на этот счёт.

Стрешнев снова сплюнул.

– Сначала в армию хотел, медкомиссию не прошёл. – Его слова прозвучали как попытка оправдаться, поэтому я промолчала. – С желудком проблемы. А работаю в похоронном. – Сашка хохотнул, и на мгновение я увидела того самого Сашку, которого помнила ещё по школе. – «Вечная память» называется.

– Где?.. – опешила я.

Должно быть, в эту минуту я выглядела настолько по-идиотски, что Сашка закатил глаза:

– Ритуальные услуги, памятники, ограды. Люди, знаешь ли, умирают, и это приносит хороший доход. Семейный бизнес, все дела…

– Понятно… – Мне было ничего не понятно, но расспрашивать дальше я не стала. Стрешнев всегда был грубоватым, а мои нервы слишком напряжены, чтобы лишний раз проверять его настроение на себе.

– Ты, Шестакова, не затягивай: подписывай там всё и уматывай в свою столицу, – сказал он на прощание. – Поверь, тебе же будет лучше. Считай, вытянула счастливый билет, теперь пользуйся.

А я хмыкнула:

– Я не могу просто умотать. Даже если очень захочу.

– Это ещё почему?

– У отца своего спроси. Он же всё ещё работает начальником в местной полиции?

– Он в командировке. Если ты из-за этой следачки, то он вернётся и гайки закрутит. Всё путём будет.

Я не стала спорить и разубеждать его, лишь спросила:

– Думаешь, теперь всё кончено? Дело закроют и…

Сашка бросил в мою сторону колючий взгляд и процедил:

– И рад бы, чтобы все по-другому вышло, да только от нас ничего не зависит. Короче, забей, Шестакова. Попытайся как-то без этого всего жить. Здоровее будешь.

Не сказать, что слова Сашки нанесли мне глубокую обиду, подспудно я, наверное, ждала чего-то подобного. Мои так называемые друзья вычеркнули меня из своей жизни ещё тогда, и это заставило меня вновь почувствовать себя одинокой и никому не нужной.

Я смотрела вслед бредущей по серому речному песку долговязой фигуре и думала о том, что каждый из нас пережил потрясение от исчезновения Веры по-своему, но выбросить случившееся из головы, забыть об этом вряд ли кому-то удалось.

Я видела Сашкино лицо так близко, что разглядела и мешки под глазами, и опущенные уголки губ, словно у него год шёл за три. Наверное, я могла бы уловить ложь в его взгляде или словах, но видела лишь тоску и усталость. Именно поэтому я умолчала о смерти Лили, уверенная, что Стрешнев узнает об этом одним из первых не только от отца, но и по роду своей деятельности…

Я набрала в поисковой строке название похоронной конторы и убедилась, что она самая крупная в нашем городе. Оно и понятно, Бабаево – городок небольшой, около двенадцати тысяч жителей. Конкурировать сложно, особенно когда объединяются две семьи, владеющие финансами и властью. Главой «Вечной памяти» был Анвар Мулакаев, а у него, если мне не изменяла память, было три дочери, все они учились в нашей школе. Вероятнее всего, Стрешнев женился на одной из них.

Теперь, когда я знала о судьбе Стрешнева, мне стало интересно, как сложилась жизнь у Иры и Дани. Разумеется, интересовали меня совсем не матримониальные аспекты их существования, а их показания касательно исчезновения Веры. Я должна была убедиться в том, что Сашка сказал мне правду. В себе я была уверена, если не принимать во внимание тогдашнее моё состояние. Когда Казбич спросила, верю ли я в мистику, меня сковало ледяным страхом. Что я могла ей ответить? Что испытала нечто такое, что простым языком объяснить невозможно? Что вдруг ощутила окружающий лес живым, наполненным духами? Что меня раздирали странные чувства и слышались голоса? С подобными измышлениями стоит идти к психиатру, а не к следователю.

Я написала Даньке с просьбой увидеться в надежде, что в воскресенье он, в отличие от Стрешнева, дома. Так и оказалось: он дал мне адрес, и я направилась к нему.

* * *

Двухэтажный кирпичный дом, в котором теперь жил Даниил, стоял недалеко от вокзала, поэтому мне пришлось сделать крюк, чтобы добраться до него. Я могла бы вызвать такси, но по сравнению с московскими расстояниями дорога заняла у меня всего минут двадцать быстрым шагом. Когда я была уже почти у дома, он снова написал мне и попросил купить пива. На пивные посиделки я не рассчитывала, но сделала, как он просил, затарившись в ларьке. От меня не убудет, а он, глядишь, и расскажет что-нибудь такое, о чём умолчал или подзабыл Стрешнев.

Я позвонила в домофон и поднялась на второй этаж. За дверью завозились, потом заскреблись. Дверь оказалась неплотно прикрыта, и, толкнув её, я вгляделась в темноту прихожей, оставаясь на площадке. В нос ударила смесь табачного и кошачьего запаха, а затем одна за другой по коридору пронеслись две тени.

– Даня? Это Марьяна!

– На кухню топай! – донеслось из глубины квартиры.

Я осторожно протиснулась внутрь и, стараясь не наступить на разбросанную обувь и какие-то тряпки, отправилась на поиски Полуянова. Кухня оказалась слева, в самом конце коридора.

В пятиметровом помещении, явно требующем ремонта, я увидела Даню и ещё двух парней. Они сидели за уставленным бутылками столом и смолили как не в себя. В тяжёлой хрустальной пепельнице высилась гора окурков. Дверь балкона была открыта, и всё равно под потолком сгущался сероватый дым, от которого у меня защипало глаза и перехватило дыхание.

– Здрасте, – кивнула я и бросила быстрый взгляд в сторону коридора, уже пожалев о своём решении. У парней были отёкшие пропитые лица и наколки, которые я даже побоялась рассматривать. Подобное знакомство не входило в мои планы, но Даня уже представлял меня своим друзьям:

– Это Марьянка, одноклассница моя. Нормальная баба.

Что входит в понятие «нормальная баба», для меня осталось загадкой, но я не стала оспаривать это заявление, полагаясь на здравомыслие хозяина квартиры и, в какой-то степени, друга, как бы сомнительно это сейчас ни звучало.

– Я на минуточку забежала, – торопливо начала я, под одобрительное гудение водружая на стол пакет с пивом. – Меня там ждут, – добавила напоследок, неопределённо махнув рукой в сторону балкона.

Парни тут же полезли за пивом.

– И чё, даже не посидишь с нами? – без интереса спросил Даня, а затем, откупорив банку, стал жадно поглощать её содержимое.

Я смотрела на то, как вверх-вниз ходит его острый кадык, и пыталась распознать в этом мордастом, заросшем тёмной щетиной парне того Даню Полуянова, которого знала раньше.

– Нет, мне правда пора. Хотела поговорить, но у тебя гости, поэтому, может, в другой раз?

Парни хмыкнули, и я отступила к дверям, готовая рвануть прочь, стоит одному из них лишь привстать в мою сторону. Но тут почувствовала, как что-то тёплое обвило ноги. Это был мохнатый рыжий кот таких размеров, что я едва не присвистнула. Уши у него заканчивались тёмными кисточками, а хвост стоял трубой. Отпихнуть животное не получилось, кот буквально взял меня в кольцо и, подняв морду, сверлил раскосыми янтарными глазами, топорща длинные усы.

– Фу, Макс, свои! – гаркнул Даня и одним ударом сплющил пустую банку.

– Прям охотничий кот, – выразила я своё восхищение дрогнувшим голосом, представляя, как кошачьи когти впиваются в мои колени.

– Выйдем на балкон, – предложил Даня и, прихватив своего питомца за мощные бока, выставил его в коридор.

Я бы предпочла пойти на улицу, но поплелась за своим бывшим одноклассником, продолжая коситься на его дружков.

– Спасибо, что написал, – сказала я, пристраиваясь между окном и старым шкафом с пыльными банками и разномастной посудой. – И что согласился поговорить.

Даня достал сигарету. Я поморщилась от мысли, что за несколько минут в его квартире прокоптилась с ног до головы, как речная рыбёшка в коптильне.

– О чём говорить-то? – прищурился он и закурил, выпустив дым в мою сторону.

– О Вере.

– О Вере… – Даня усмехнулся и покачал головой. – Чего вдруг?

– Понимаю, столько времени прошло. Но мы ни разу не обсуждали то, что случилось. Я подумала, что… – Я непроизвольно помахала в воздухе ладонью, отгоняя табачный дым. – Я видела Сашу.

Даня хохотнул и подмигнул мне карим, обрамлённым длинными чёрными ресницами глазом.

– Гробовщик, мля!

– Вы с ним общаетесь?

– О чём мне с ним общаться? С души воротит… – Он почесал волосатую грудь и с хрустом потянулся. – Сдохнешь, а он на тебя пялиться будет, пока ты в гробу в белых тапках лежишь.

Я поёжилась, поймав себя на мысли, что он прав.

– Дань, ты сам мне написал. А теперь расскажи о том, что тогда всё-таки произошло?

Полуянов свесился с балкона и смачно харкнул. Его толстые губы вытянулись, а я отвела взгляд.

– Ну, написал. Просто так. Нас таскают, значит, и тебя должны.

– Я у следователя была, дело хотят закрыть.

– Ну и? Закроют, тебя не спросят.

– А ты хочешь, чтобы закрыли?

– Мне пофиг. – Он затянулся, и по его скривившемуся лицу я поняла, как ему тошно от собственных слов. Я была уверена в этом, потому что знала, как он относился к Вере.

– Ты же любил её, – тихо сказала я.

Даня развернулся ко мне, задев сигаретой раму, и россыпь мелких огоньков, брызнув в стороны, частично попала ему на руку, опалив волоски. Но он этого даже не заметил. Приблизив ко мне лицо, он процедил:

– Любил, ага. Да только ей моя любовь на хрен не сдалась!

И глаза его полыхнули, словно угли.

Я отшатнулась, буквально физически ощутив исходящую от него горячую яростную волну.

– Но она же говорила, что вы уедете вместе, – торопливо зашептала я. – Разве это не значило, что её отношение к тебе…

Данька смерил меня тяжёлым удивлённым взглядом, будто только что увидел.

– Слушай, а ты чего припёрлась, а? Вопросы тут задаёт… Может, она и собиралась уехать, только без меня!

– Что, прям из леса? В платье и туфлях? Без денег и документов? – Не знаю, что на меня нашло, но я продолжала свой допрос, растеряв всякий страх.

Данька помолчал, а потом шатающейся походкой направился обратно на кухню. Я за ним.

– Чё, брат, задрали тебя бабы? – заржал один из парней.

– Курочки проходу не дают? – подхватил второй и, развернувшись ко мне, добавил: – Цыпа-цыпа-цыпа!

Полуянов грузно опустился на стул и подтащил к себе пакет.

Оставаться было бессмысленно, если не сказать, опасно. Даня присосался к следующей банке, а я ринулась вон чуть ли не бегом. Оказавшись на площадке, выдохнула и стала спускаться по лестнице. Внизу раздались шаги. Навстречу мне, тяжело дыша, поднималась полная женщина в тёмном сарафане. Врезаясь в кожу, на манер жабо, вокруг её шеи топорщился желтоватый кружевной воротник блузки.

Я посторонилась, пропуская её, но женщина остановилась и смерила меня совсем не дружелюбным взглядом.

– От ведь, только гляньте! – на весь подъезд гаркнула она. – И шляются, и шляются! Прошмандовки! Да чтоб вам пусто было, проститутки!

От неожиданности я даже обернулась, чтобы проверить, что за прошмандовки стоят за моей спиной. Но разумеется, никого не обнаружила.

– Простите, вы мне? – уточнила я, отступая на шаг.

– А кому ещё? Стоит, глазами хлопает! Скажи ещё, не от Полуянова идёшь!

Смысла врать я не видела, но вместо того, чтобы пройти мимо с гордо поднятой головой, вдруг решилась на такой поступок, которого сама от себя не ожидала. Взмахнув рукой, я припечатала ладонь к глазам и громко всхлипнула. Затем пару раз тряхнула головой, изображая рвущие меня на части страдания.

– Ишь, сопли развела! – пробухтела женщина, впрочем, уже на тон ниже. – Ну чего, бросил, что ль, тебя? Вот сволота! А ты не реви, не реви, получше найдёшь! У него этих баб столько, что он никогда не остановится! Пока какая-нибудь за жабры не прихватит. Ты, чай, не брюхатая? – ахнула она, когда я взвыла на манер профессиональной древнеримской плакальщицы. – Пойдем-ка, расскажешь всё, да умоешься! – велела женщина, подсовывая мне сумку с продуктами.

Я не стала отказываться, взялась за вытертые ручки и потащила поклажу обратно на второй этаж, надеясь, что Данька с друзьями не решат пойти прогуляться.

Женщина велела называть её Ангелиной Михайловной. Она впустила меня в соседнюю с Полуяновым квартиру и указала на ванную, велев привести себя в порядок, из чего я сделала вывод, что у неё не очень хорошее зрение. И хоть щёки мои были сухи, глаза всё-таки покраснели. Виновата в этом была атмосфера в доме Полуянова. И как только её коты выдерживают? Жалко бедных животных.

– Тебя как звать-то, милая, – горестно протянув последнее слово, спросила женщина.

– Ма… Маша, – представилась я, почти не погрешив против истины. Всё-таки Марьяна довольно редкое имя, и мне бы не хотелось, чтобы в связи с этим пошли какие-то разговоры. А они пойдут, как только за мной закроется эта гостеприимная, обитая дешёвым дерматином дверь.

Ангелина Михайловна пригласила меня к себе якобы по простоте душевной и из желания помочь, но что-то подсказывало, что сделала она это в большей степени от скуки и любви к сплетням. В маленьких городах пищу такого рода люди находят поближе, а разносят подальше. Никакого радио не надо. Всё расскажут: и про то, что было, и чего не было. Приплетут и добавят своего, ещё и перекрестятся, выдавая за правду. В том ли вина человека, что он любопытен без меры? Вина в его болтливости.

Именно на этом я и решила сыграть, вживаясь в роль несчастной брошенной Маши.

– Ты сама-то откуда? Местная?

Я помотала головой.

– Из деревни, что ли? – женщина оглядела меня с недоверием.

– В колледже учусь, – выкрутилась я. – На бухгалтера.

– Вот и училась бы, а не по парням шастала!

Соседка набрала воды в эмалированный чайник и бухнула его на плиту. Зачиркала спичками, которые через одну ломались в её толстых неповоротливых пальцах.

– Я думала, он меня любит, – вздохнула я, тем самым вызвав у женщины смех, который быстро перешёл в сиплый надсадный кашель.

– Любит? Ой, ну и дура! Сразу видно, не большого ты ума! Он котов своих чище любой бабы ценит. А они знаешь сколько мяса жрут? И говна с них, поди, как с лошади, – добавила она с какой-то особой радостью в голосе.

– Что ж, по-вашему, он и полюбить не может? – вполне натурально всхлипнула я.

Наконец Ангелине Михайловне удалось поджечь конфорку. Она дунула на спичку, а потом выбросила её в раковину. Подумав, вздохнула и сказала:

– Данька – парень неплохой, я его ещё вот таким знала, – приподняла она ладонь на уровень своих широких рыхлых бёдер. – Раньше тут его бабка жила, Василиса. Померла. Сколько уж прошло-то? – Она опять задумалась, и мыслительный процесс несколько затянулся. – Так… долбануло её в начале зимы… Значит, шестой год пошёл.

– Чем долбануло? – опешила я.

– Инсульт, во! – возвестила Ангелина Михайловна и, вытащив из раковины пахнущую хлоркой тряпку, стала возить ею по столу, покрытому толстой клеёнкой в синий цветочек. – Сначала-то её в больницу свезли, а там что? Ну полежала, что-то ей там в вену потыкали, а толку? Не, хуже не придумаешь. Лучше, чтобы когда долбанёт, то сразу насмерть, так ведь?

В принципе я была с ней согласна, хоть разговоры о смерти и гробах мне уже порядком надоели.

– Потом её, значит, домой определили. Квартира-то ейная, значит, сюда и привезли. Я ещё подумала, куда ж вы её, ироды, тащите? Кто за ней ходить будет?

Я не сомневалась, что Ангелина Михайловна не только подумала, но и озвучила свои мысли.

– А они мне, мол, не ваше дело. Сами разберёмся! – подтвердила она мою догадку.

Вопрос наследования квартиры меня не волновал. Я и сама толком не понимала, зачем продолжаю здесь сидеть и слушать рассказы о мёртвой бабке, которую в глаза не видела.

– И долго она так? – спросила просто ради того, чтобы дать человеку выговориться.

– Не, не долго. С полгода. Василиса-то баба была не из простых. Когда сюда переехала, я уж туточки жила. Сначала она вообще со мной не общалась, потом вроде как через плечо здороваться стала.

Передо мной появилась кружка с жидким чаем и фарфоровая сахарница со слипшимися и твёрдыми, как камень, сахарными наростами по краям. Чай пах сеном, но я не стала привередничать и сделала большой глоток в благодарность хозяйке.

– И что в ней было такого интересного? – спросила я, сплёвывая в кулак одинокую чаинку.

– А ничего, – передёрнула плечами Ангелина Михайловна, но по её виду я поняла, что мой вопрос попал в цель. – Видно было, что она привыкла жить на широкую ногу. И что не работала так, как я. У меня вон все руки, – она сунула мне под нос узловатые пальцы, – видала, какие? Я всю жизнь на молочной ферме дояркой отпахала. А у неё пальчики ровные, холёные… Вроде и ровесницы, да только… ведьмой она была, вот что!

Я вскинула брови, выражая удивление, а Ангелина Михайловна, довольная произведённым эффектом, продолжила:

– Говорят, её в детстве цыгане украли и воспитали и замуж она за цыгана вышла. Куда он делся, я не знаю, но вот что владела она всякими штучками, это точно.

– Какими штучками?

– Цыганской магией, – понизила голос Ангелина Михайловна. – И золотишко у неё имелось.

– Кого сейчас золотом удивишь? – пожала я плечами. – А что до магии…

– Вот прям чую, сейчас спорить станешь! А я тебе так скажу: бегали к ней девки и бабы гадать, это я точно знаю! И платили за это. Видела своими глазами! Однажды, это незадолго до её болезни было, иду вот так же по лестнице, а дверь открывается, и выходит тоже одна, вроде тебя, – лицо белое, волосы белые, пальто…

– Белое? – не удержалась я, подавив нервный смешок.

– Не, пальто красное. Яркая такая, но взгляд… Я аж опешила. И она стоит, значит, глаза выпучила, руки дрожат… Будто смерть свою увидела. Тут я и подумала, видать, Василиса ей что-то такое сказала, что девке-то не по сердцу пришлось. Мимо меня проскользнула, словно я пустое место. Ни тебе здравствуйте, ни до свидания! Я ей говорю…

У меня зашумело в ушах. Я так живо представила эту картину, что едва не воскликнула: «Это была Вера?!»

– А потом она приходила? – перебила я женщину.

– Почем я знаю? Думаешь, я только и слежу за тем, что у соседей делается?

– Нет-нет, что вы! Просто любопытно стало…

– Любопытство сгубило кошку, – изрекла Ангелина Михайловна.

– Это точно, – согласилась я. – Ладно, пора мне. Спасибо вам огромное за чай. Пойду…

– Иди-иди, – засуетилась она.

– Интересно, а она сама знала, что с ней такое произойдёт? Я про болезнь.

– Может, и знала… а может, и нет. Но дар у неё был, точно тебе говорю. Как-то раз она мне говорит: придёт рыжая – гони!

Я остановилась, заинтересованная новым витком беседы.

– Рыжая?

– Ага.

– И что? Была у вас рыжая?

– У меня нет, – усмехнулась Ангелина Михайловна, – а вот когда она слегла, ходила тут за ней одна. Рыжая, да…

– Ну надо же, – покачала я головой. – И что, не выгнали вы её?

– Раз не ко мне, как я её выгоню? – развела руками женщина. – Только она мне сразу не понравилась.

– Ну ещё бы, – пробормотала я.

– На лису ободранную похожа. Лилькой её звали…

9

Чудны дела твои, господи, думала я, пока спускалась по лестнице, и с каждой минутой всё чуднее…

Никакой связи между тем, что произошло сегодня, и разговором с Ангелиной Михайловной я не видела, но, как это часто бывает во время напряжённого осмысления одной темы, каждая деталь теперь казалась мне значительной. Но что я могла поделать, как связать воедино все эти новые обстоятельства? Никак. И всё же необходимо сделать хоть что-то, чтобы убедиться в том, что моя мать ни в чём не была виновата. Сложно объяснить это самой себе, но, раз возвращение моё в Бабаево случилось, значит, это было угодно самой Судьбе, как бы мне ни хотелось так думать. Бежать от собственных мыслей, от переживаний, которые время от времени поднимали голову, мешая спать по ночам, я больше не могла. Или не хотела.

Разговор сначала с Сашкой, а потом с Даней убедил меня в вещах, которым я так долго не хотела верить. То, что я принимала за расположение и дружбу, на поверку оказалось всё тем же пресловутым любопытством. Словно я была… да-да, веселящим публику шутом.

* * *

– Давай, Марьяна, расскажи что-нибудь эдакое! – одной рукой Ира обхватила меня за плечи и прижалась тёплым боком.

– Какое?

– Страшное! – Она заглянула в мои глаза, но тут же получила тычок от Веры.

– Пересядь! – велела Вера и указала пальцем на место рядом с Сашкой.

Ира нехотя поднялась и переползла на полметра в сторону. Вера грациозно опустилась справа от меня, поджав длинные ноги. Вокруг загорелых коленок зашевелилась примятая трава.

– В лесу самый главный – это леший, – начала я, донельзя польщённая её вниманием.

– Ну это понятно, – хмыкнул Сашка. – Давай дальше!

– Не перебивай, – прищурилась Вера.

– В общем, выглядит он как старик, только с зелёными глазами. Часто с ним две собаки ходят. Большие, размером с волка.

– Так, наверное, волки и есть, не? – лениво протянул Даня.

– Может, и волки, – не стала я спорить. – В каждом лесу свой леший.

– Смотрящий! – вытянул вверх указательный палец Сашка.

– Типа бати твоего, – заржал Даня.

– Ну, мальчики! – подала голос Ира. – Кончайте уже!

– С тобой кончишь, как же, – повалился на траву Даня.

– Ты давай-давай, рассказывай, – прошептала Вера и дотронулась до моей руки. – Темнеет уже. Самое время…

Я откашлялась и продолжила:

– Иногда лешие из разных лесов спорят или дерутся. Кто выигрывает, забирает проспоренное.

– Я не понял, чего забирают?

– Птиц или зверей…

– А, географичка рассказывала про миграции, – объяснила Ира. – Блин! Это что же получается, когда, скажем, белки или лоси уходят, значит, их леший проспорил? Пипец, научная база! Слушай, Шестакова, откуда ты всё это знаешь?

– Мне Светлана Александровна рассказывала. Моя учительница по рисованию. Вообще-то она историк, но ещё и художник. У неё выставка была в…

– Да хрен с ней, с выставкой! – дёрнула меня за рукав Вера. – Что там дальше?

– Зимой лешего не встретишь.

– В спячку, что ли, ложится?

– Типа того, возвращается в преисподнюю, где остальная нечисть зимует. Потом он просыпается и… – Я развела руками. – В общем, его самое любимое занятие – это шутить над людьми. Прикинется старичком, заболтает и уведёт в болота или чащу. Да там и оставит погибать… Мечется человек среди деревьев, а вокруг дикий хохот!

Мои друзья притихли. Потрескивал огонь, в реке плескалась рыба.

– Или вот ещё что делает: в каждом лесу есть ориентир – поваленное дерево или валун, ручей или овраг, по которому люди понимают, как не потеряться. Так вот леший может спокойно взять и перенести его в другое место, а когда кто-нибудь заблудится, начинает водить его кругами и пугать разными звуками…

– Вот, блин… делать ему нечего, только деревья таскать…

– И что, если попал к нему в лапы, то и не вырваться? – округлив глаза, выдохнула Ира.

– Есть один способ, – ответила я и покраснела: – Надо раздеться догола, вывернуть одежду наизнанку, а потом надеть её на себя. И тогда леший потеряет власть над человеком. Но при этом нельзя упустить ни один предмет одежды, иначе леший тут же его утащит! Хоть в зубах держи, а не потеряй!

– Ну и бред! – хмыкнул Сашка. – У меня батя с мужиками почти каждые выходные на охоту ездит и никаких леших никогда не видел.

– А ты у него спрашивал? – Данька поворошил ветки в костре, прикрывая ладонью лицо от искр.

– Чё я, дурак про такое спрашивать?

– Может, они ему гостинец хороший оставляют, – пожала я плечами. – Или у них другая договорённость…

– Ой, Шестакова, тебе бы книжки русских народных сказок писать!

– Я же не сама придумала! Это легенды. Местные, – уточнила я.

– А рассказываешь так, будто сама видела, – покачала головой Ира. – Признайся, веришь ведь во всю эту муть?

– Конечно верит, – ухмыльнулся Сашка. – Сама же слышала: ветки не ломайте, не мусорите, муравейники не трогайте… Гринпис на минималках! Может, и комаров убивать не надо? Пусть пьют нашу кровь!

– Не-не, комаров нельзя убивать, потому что среди них царь Гвидон летает! – захлёбываясь от смеха, сказала Ира. – Шестакова боится без принца остаться!

– Дураки вы, – тихо заметила Вера. – Марьяна у нас человечек добрый, только немного наивный. Но ведь за это мы её и любим, да?

Я посмотрела на неё с удивлением и благодарностью, а она серьёзно продолжила:

– Понимаешь, Марьяна, вот и мне иногда кажется, что леший притаился и наблюдает за мной…

– Ты хотела сказать, за нами? – переспросила я.

Вера задумчиво покачала головой:

– Не знаю… но я всё время чувствую его взгляд… Может, он хочет меня забрать?

* * *

– Я современный, образованный человек, который не верит во всякую муть! – не удержавшись, я оглянулась на хлопнувшую за спиной подъездную дверь. – И в мистику тоже!

Не знаю, зачем я снова и снова пыталась убедить себя в том, что и так не подвергалось сомнению. Всё, что я узнала сейчас у гостеприимной и сердобольной соседки Полуянова, лишь мешало мне воспринимать информацию спокойно. Бабка Даниила оказалась ведьмой. Что ж, у нас любую женщину так называют, если она не вписывается в принятые рамки. А кто эти рамки устанавливает?

Даже тот факт, что Вера наведывалась к ней в квартиру, не был чем-то из ряда вон выходящим. Она была подругой Дани, так что вполне могла навещать старушку.

Лиля Розова ухаживала за Василисой, когда та доживала свои последние дни. Почему я думаю обо всём этом? Вероятнее всего, потому, что в свете последних событий каждая мелочь кажется мне важной. Ключевое слово – кажется. Я уж точно не из тех людей, кто может дать однозначно правильную оценку чему-либо…

С того места, где я сейчас находилась, было очень хорошо видно Каменную гору. Легенду о ней у нас здесь знает каждый, да ведь любой древний город может похвастаться своей историей. И всё же наше Бабаево – удивительное место. Гора находится в самом центре города, она усыпана крупными валунами и камнями, которые оказались там ещё со времён схода ледника. Сосны вокруг выросли такими высокими, что диву даёшься.

И леса вокруг необъятные, и реки быстрые…

Мои рисунки были именно о родных местах. Светлана Александровна учила меня видеть внутренним взором, говорила, что только так можно передать красоту природы.

Но сейчас я была далека от созерцательности. Так далека, что пробивал озноб. Передо мной вновь встало лицо Лили Розовой, и даже в воздухе, наполненном сосновым ароматом, мне вдруг почудился тот самый запах, который я ощутила, стоя рядом с ней на кладбище.

Моё пребывание в родном городе было мало похоже на счастливое воссоединение. Я будто вновь стала той девчонкой, которая ничего не понимает и не знает, как справиться с навалившимся на неё осознанием причастности к чему-то страшному и необъяснимому.

Пожалуй, единственный человек, с кем я могла бы тогда поделиться своими переживаниями, кроме матери, разумеется, была Светлана Александровна Завьялова. Она не воспринимала моё увлечение легендами и сказками как нечто глупое, наоборот, считала, что это поможет развитию моего дарования. Она специально избегала слова талант, потому что считала, что гениальность или талант – это смесь способностей и огромной работы и что только через годы упорного труда можно смело заявлять о том, что человек талантлив. Я была с ней согласна и сейчас была благодарна ей за то, что мне не пришлось испытать болезненного крушения собственных амбиций. Я не могла упасть, потому что изначально не занимала высокую нишу чужих и своих ожиданий. К тому же я видела вокруг себя множество одарённых людей. А ещё видела, как разбазаривается то, что следовало бы пестовать и развивать. Дар может не только сделать тебя счастливым, он может и уничтожить тебя без должного ему служения.

В общем, я могла и хотела поговорить с ней ещё тогда, но Светлана Александровна уехала в Питер, где ей предстояло какое-то лечение. Кажется, именно об этом и упомянула тётка Дарья, когда говорила о женских проблемах Завьяловой. Мне, девчонке, и невдомёк было, что моя чудесная учительница переживает не лучшие времена, страдая от своей бездетности.

Я написала ей уже потом, когда начались занятия в училище. Сказала, что мне всё нравится. Обсуждать то, что случилось с Верой, я не могла. Её ведь не было тогда в городе, так зачем мне было грузить её столь тяжёлыми подробностями? Уверена, вернувшись, она узнала всё от своего мужа и от своих коллег. Потом мне пришлось поменять номер телефона и оператора, чтобы сократить расходы на связь, и как-то всё закрутилось, и наше общение сошло на нет. Мне хотелось забыть о том, что произошло, но у меня это не получалось.

Даже сейчас меня передёргивает, когда я вспоминаю допросы, лица следователей и оперативников, их ухмылки и недоверие в глазах. Я свыклась с мыслью, что фантазия сыграла со мной злую шутку, но легче от этого не становилось. Потому что где-то там, во временном промежутке между мной тогдашней и мной сегодняшней, всё ещё тлеет надежда на то, что Вера вернётся…

Наверное, я простояла довольно долго. Небо снова заволокло тучками, что в это время года довольно частое явление. Я чувствовала себя уставшей, но не физически, а, скорее, морально. Оказаться свидетельницей убийства не входило в мои планы ни тогда, ни сейчас, но судьба словно издевалась надо мной, подставляя подножки подобного рода.

Я побрела домой, с трудом переставляя натруженные за день ноги. Встреча со Стрешневым и Полуяновым лишний раз убедила меня в том, что здесь меня никто не ждал. Оставалась ещё Ира Владыкина, и я пожалела, что не расспросила о ней у Дани или Сашки. Я даже не знала, где она сейчас живёт. Впрочем, раз Казбич сказала, что опросила каждого из них, то шанс связаться с ней есть.

Но вышло даже лучше, чем я рассчитывала. Открыв её страничку в соцсети, я увидела, что местом её работы является наша школа. Не то чтобы меня удивил тот факт, что Ира стала учителем, но то, что она осталась в Бабаеве, – очень. Конечно, обстоятельства у всех разные и, не зная о них, трудно объяснить, почему отличница с золотой медалью, вместо того чтобы штурмовать столицы, принимает решение остаться в родном городке. С другой стороны, разве это не доказательство её невиновности в исчезновении Веры?

– Господи, что я всё об одном и том же? – пробормотала я, выключая экран.

И в ту же секунду он загорелся вызовом.

– Да?

Звонила Казбич. Я сразу же представила, как розовеет тонкая кожа рядом с её изуродованным веком.

– Хорошо, увидимся в пять. Только домой зайду переодеться.

У меня оставалось полтора часа, но мне нужно было ещё дойти до своей улицы, поэтому я прибавила шагу и вскоре совершенно взмокла, поднимаясь в гору, чтобы сократить расстояние.

Во дворе всё ещё стояло ведро с побелкой, что показалось мне довольно странным. Мой отчим должен был давно закончить работу. Около забора находилась чужая машина. Зайдя в дом, я услышала мужские голоса и, когда заглянула в гостиную, увидела мужа Светланы Александровны – Эдуарда Петровича Завьялова. Они с Георгием стояли у стола, на котором была разложена карта, и о чём-то спорили.

– Говорю же тебе, если мы этот участок осваивать начнём, болото за десять лет сожрёт тут всё на хрен! – ткнул пальцем в карту Завьялов.

– Да оно так и так сожрёт, – потёр подбородок Георгий.

– А после нас хоть потоп!

Я кашлянула, предупреждая о своём присутствии.

Завьялов обернулся, его озабоченное лицо разгладилось.

– Марьяна!

– Здравствуйте, Эдуард Петрович!

– Вот Светка обрадуется, пропащая ты душа! – Он подошёл ко мне и погладил по голове, будто маленькую девочку. Собственно, такой он меня и знал. – Ну как ты, художница?

– Нормально…

– Да я уж в курсе, – вздохнул он и покачал головой. – Эва как тебя опять занесло…

Я тоже вздохнула. Новости у нас разносились быстро, куда быстрее ветра. А уж тем, кто по роду своей деятельности занимал высокий пост, сам бог велел узнавать всё первыми. Завьялов был уважаемым в городе человеком. И хоть с виду он был неказист – невысокого роста, с редкими, заглаженными набок волосами и короткой шеей, но крепок, и в целом Эдуард Петрович умел расположить к себе.

Впервые я попала к ним в дом, когда Светлана Александровна попросила меня помочь ей донести багеты и рисунки после выставки. Её машина была в ремонте, а Эдуард Петрович не смог приехать из-за занятости на работе. Помню, тогда меня поразил царящий в их доме порядок. Светлана Александровна даже туфли сняла за порогом, ну и я тоже. На дворе стояла осень, на моих ботинках налипла грязь, в то время как её туфельки оставались совершенно чистыми. Светлана Александровна и сама была будто Золушка на балу – аккуратненькая и собранная. Все у неё всегда сверкало.

Я бросила быстрый взгляд на Георгия.

Тот стоял с таким мрачным видом, будто обвинял лично меня в смерти Лили.

Завьялов пожевал губами и развёл руками:

– У кого только рука поднялась на женщину. Никогда бы не подумал, что у нас в городе может случиться такое… Может, пришлый кто? Ты не видела?

– Нет, никого я не видела.

– Очень жаль… Хотя что я говорю! Уж лучше так, ей-богу! А то, не ровен час, столкнёшься и пропадёшь ни за что.

– Да уж… как-то так, в общем, – пробормотала я и добавила: – Как Светлана Александровна?

– Хорошо. Ты бы сама зашла к ней, а?

– Да, конечно. Попозже. Может, завтра. Извините, не буду вам мешать.

Я развернулась и пошла к себе. В дверях меня догнал Георгий. Ухватив за плечо, развернул к себе лицом и зашептал:

– Ты почему мне ничего не сказала?

– Что не сказала? Говорю же, ничего не видела!

– Врёшь! – Глаза его стали тёмными, как грозовое небо.

Я вывернулась и кинулась в комнату. Он последовал за мной.

– Что тебе от меня нужно? – Я отошла к окну и сложила руки на груди.

– Рассказывай, как дело было!

– Гос-споди… Я на кладбище пошла. Кстати, хороший памятник! Дорогой!

Георгий сжал челюсти, желваки заходили ходуном.

– Встретила Лилю на кладбище. Она проводила меня до могилы. Всё! Потом… – Я передёрнула плечами: – Зачем мне тебе о чём-то рассказывать? И вообще, у меня в пять встреча со следователем! Мне собраться надо.

– Пойдёшь ты к своему следователю, никуда не денешься!

– Ну и пойду, тебя не спрошу!

Некоторое время мы сверлили друг друга глазами. Затем Георгий скрипнул зубами и, смерив меня недоверчивым взглядом, вышел. Я сползла на корточки и обхватила голову. Я и сама не знала, почему так веду себя. Словно что-то внутри меня постоянно подталкивало говорить гадости и делать всё поперёк. Георгия я могла понять: не успела появиться, как опять полиция, допросы… Но разве я была виновата? Прям не тихий уездный городок, а Гарлем какой-то. Хотя, не могу сказать с уверенностью, может, в Гарлеме ещё хуже.

Хлопнула входная дверь. Я по-быстрому приняла душ и сменила рубашку на футболку. Расчесала волосы, почистила зубы и намазала губы гигиенической помадой: появились трещины, что стало явным доказательством внутреннего стресса. Да и можно ли было заставить себя относиться спокойно к тому, что происходило со мной?

Как ни крути, а нужно было собраться и тащиться опять в полицию. Как на работу, ей-богу, подумала я, перекидывая ремешок сумки через голову и выходя из дома.

Завьялов сидел в машине, Георгий стоял рядом и держал в руках сложенную карту.

– Короче, будем смотреть севернее, договорились? – спросил у него Завьялов. – Ты и сам говорил, что там подходящие места. Сделай мне полную оценку древесины, а я с юристами и закупщиками вопросы решу. – Заметив меня, Эдуард Петрович высунулся из окна и махнул рукой: – Марьяна, садись, подвезу!

Я замялась, но, встретившись взглядом с Георгием, села в машину.

– Потом сразу домой, – глухо сказал он, и я заметила, как у него сжались кулаки.

Я ничего не ответила, отвернулась и пристегнула ремень.

– Что это вы как не родные? – удивлённо спросил Завьялов, выжимая педаль сцепления.

– А мы родными никогда и не были, – ответила я с нескрываемым злорадством.

10

Я увидела Казбич в нескольких метрах от входа в здание полиции. Она стояла вполоборота к дороге, то поднимая руку к лицу, то опуская. Когда машина подъехала ближе, я смогла разглядеть дымок прежде, чем она подошла к урне и выбросила сигарету.

– Марьяш, ты, ежели чего, сразу мне звони, поняла? – напутствовал меня Завьялов, пока я отстегивала ремень безопасности. – Телефон мой есть у тебя?

Я помотала головой.

– Давай, диктуй свой, я тебе дозвон сделаю.

Мы обменялись номерами.

– И не дрейфь, поняла?

– Поняла. Эдуард Петрович, я с вами ещё хотела по поводу того случая поговорить… – придерживая дверь, обернулась я. – Вы же занимались поисками Веры.

– Да, – кивнул он. – Прошерстили всю округу на несколько километров в лес. Как в воду канула твоя подруга.

Вероятно, в этот миг моё лицо выдало всю гамму плохо сдерживаемых чувств, поэтому Завьялов придержал меня за локоть:

– Уж прости, вырвалось! Сама понимаешь, что мы только тут не думали, не гадали. Всякое-разное говорили. Но ведь тела-то так и не нашли.

Я криво усмехнулась. По мне, что нашли тело, что не нашли – звучало одинаково жутко.

– Пойду я. На меня смотрит, – покосилась я на стоявшую в отдалении Казбич.

– Иди с богом! Светлане скажу, что ты заглянешь, она очень рада будет!

Я попрощалась и направилась к Казбич. Та стояла, чуть склонив голову и наблюдая за мной.

– Здравствуйте, я не опоздала? Вы ведете дело об убийстве Лили?

– Нет, не я. Следователь Кириллов.

– Кто? – ошарашенно выпалила я. – Кириллов? Да твою же… простите…

Я не могла скрыть своего недовольства. Именно Кириллов вёл тогда «наше» дело, и именно он больше всего измывался надо мной, ставя под сомнение каждое слово. Если бы остальные не заявили, что я ушла первая, то даже не знаю, как бы всё для меня повернулось. Даже отсутствие каких-либо улик не мешало ему ставить под сомнения мои показания. И то, что я находилась в совершенной прострации и растерянности, тоже не играло в мою пользу.

Труднее всего доказывать свою невиновность, когда находишься по уши в дерьме. Так что отсутствие тела в случае с Верой ещё ни о чём не говорило. За пять лет Веру так и не нашли, и значит, белыми и пушистыми нам уже вряд ли стать, как бы мы этого ни хотели.

– Сейчас вы скажете, что я слишком часто попадаю в плохие ситуации… – начала я, но Казбич покачала головой.

– Не надо приписывать мне свои мысли, – спокойно ответила она. – Пойдемте.

– Вы меня арестовываете? – нервно уточнила я.

– Успокойтесь, Марьяна Игоревна. Возьмите себя в руки. Это обычный допрос под протокол. Не упустили ли вы чего-то или, наоборот, вспомнили.

Да-да, тот самый случай, когда хочешь забыть, а тебя заставляют вспоминать всё до мельчайших подробностей.

– Мне ведь не придётся снова на неё смотреть?

– Вам покажут фотографии с места преступления.

Казбич говорила отстранённо, словно к ней это не имело никакого отношения. Меня это напрягло, но я не стала спрашивать её о том, почему она так себя ведёт. Возможно, это такой метод, вроде хорошего и плохого полицейского, не знаю. Даёт мне возможность собраться с мыслями, минуя стадию эмоционального выхлопа. Начни она теребить меня касательно моих чувств, боюсь, меня бы это вообще сломало. Я и так держалась из последних сил.

От волнения у меня взмокла спина и дрожали руки. В кабинете было накурено. Казбич пересекла комнату, оперлась коленом в подоконник, подтянулась и открыла форточку. От лёгкого сквозняка зашевелились бумаги на столе. Я задержала дыхание и медленно выпустила воздух, развернувшись к столу.

Следователь Кириллов – с жирными лоснящимися щеками и маленькими глазками под белёсыми бровями – покачиваясь на стуле и покусывая колпачок ручки, перевёл взгляд с обтянутого брючиной бедра Казбич на меня.

– Шестакова! Вот уж не думал, что снова тебя увижу!

– Вас, – поправила я его и отставила стул в сторону, увеличивая расстояние между собой и им.

– Ну-ну, – хмыкнул он. – Вас.

– Я посижу тут тихонько? – спросила у него Казбич.

Кириллов выпятил грудь и важно кивнул. Я уловила движение за своей спиной и стук передвигаемого стула. Оборачиваться не стала, но с удивлением отметила, что градус моей нервозности стал гораздо ниже. Присутствие Казбич странным образом успокаивало меня, хотя ничего похожего на взаимопонимание между нами не возникло. Возможно, присутствие женщины рядом настраивало меня на нужную волну. Но стоило посмотреть на жирного Кириллова, который за эти пять лет стал ещё толще, как моя уверенность снова подвергалась испытанию.

Сложив руки на коленях, я выпрямила спину и поискала глазами какой-нибудь предмет, чтобы уцепиться за него взглядом. Им стал перекидной календарь. Сегодняшняя дата была выделена красным цветом. Ну да, воскресенье ведь…

– Итак, Марьяна Игоревна, приступим? – вырвал меня из оцепенения высокий голос Кириллова. – Паспорт свой давайте.

Я отвечала на вопросы с небольшими паузами, чтобы успеть облизать губы, которые, в отличие от моего тела, совершенно высохли. Я не могла сказать что-то новое, потому что повторяла то же самое, что говорила на кладбище. Сейчас у меня получалось даже лучше, чем во время разговора с Черёмухиным, когда кровь стучала в висках, а перед глазами вставали оранжевые круги. Выброс адреналина был такой силы, что удивительно, как я прямо там в обморок не грохнулась.

Кириллов стучал по клавишам и натужно сопел. Тёмные пятна под мышками на его рубашке увеличивались прямо на глазах. Я снова уставилась на перекидной календарь и не сразу поняла его фразу:

– Духов не видели, не слышали?

– Ду… – У меня задёргалось правое веко. – Каких духов? – хрипло переспросила я.

– Вам лучше знать, вы у нас по потусторонним силам специалист, не я.

Я вскинулась, намереваясь встать, но потом передумала и посмотрела на него, вложив в свой взгляд всё, что о нём думаю. Кириллов усмехнулся, нагнулся, достал откуда-то бутылку с водой и, раздувая щёки, стал пить. Затем убрал бутылку, вытер губы рукавом и рыгнул.

– Опишите, во что была одета потерпевшая, когда подошла к вам.

– Я уже говорила, что это я подошла к ней. На ней был красный костюм, я ещё подумала, что в таком виде…

– Обута она во что была?

– Туфли на ней были чёрные, на каблуке. Странно она выглядела, слишком ярко…

– Так, посмотрите внимательно ещё раз: вы опознаёте потерпевшую?

Передо мной легли несколько фотографий, сделанных с разных ракурсов.

– Да, это она, – подтвердила я, чуть вытянув шею.

– Кто она?

– Лилия Розова. Отчества я не знаю.

Вдруг что-то внутри кольнуло, и я потёрла виски.

– Погодите, ещё…

Бряканье по клавишам прекратилось.

– Что ещё, Шестакова? Звуки, голоса? – в голосе Кириллова прозвучала неприкрытая издёвка.

Позади меня скрипнул стул, а я сжала пальцы в кулаки, чтобы не огрызнуться в ответ.

– Нет, никаких звуков я не слышала, духов не видела. Просто хотела сказать, что ещё у Лили была сумочка.

– Сумочка? – приподнял брови Кириллов и стал рыться в протоколе. – Опишите сумочку.

– Бордовая. Небольшая. – Я развела ладони сантиметров на тридцать. – С ремешком через плечо и золотым замочком. Ну, не с золотым, в смысле – золотым… Из жёлтого металла. – Я откашлялась, приложив руку к губам.

Кириллов потёр лоснящуюся щёку, затем пожевал губами.

– На месте обнаружения тела вы эту сумку видели?

– Я не рассматривала, – пожала я плечами и заёрзала на месте, ощущая спиной взгляд Казбич. – Побежала сразу к тем людям, на другой аллее…

– Манера у вас такая: всё время убегать от неприятностей, да? – криво усмехнулся Кириллов.

Я не нашлась что ответить, да и желания вступать с ним в словесные баталии у меня не было.

– Ознакомьтесь, – Кириллов распечатал и протянул протокол. – Если всё так, пишите: «С моих слов написано верно, мною прочитано». Потом фамилия-имя-отчество полностью и подпись внизу каждой страницы.

Процедура была мне знакома, но я всё равно вслушивалась в слова следователя, чтобы ничего не пропустить и всё сделать правильно. Придвинувшись к столу, стала читать, но буквы, словно живые, скакали у меня перед глазами, отчего мне приходилось время от времени зажмуриваться. Должно быть, видок у меня был тот ещё, но Кириллов помалкивал, и я была даже благодарна ему за это.

– Кажется, всё… – Я ещё раз перелистнула страницы и отдала их следователю. – Я могу идти?

– Идите. Вызову ещё.

– Ладно… – обречённо кивнула я и встала. Забрав со стола паспорт, сунула его в сумку и, не глядя на Кириллова и Казбич, вышла из кабинета.

– Марьяна Игоревна, – окликнула меня Казбич, едва я дошла до конца коридора.

Я обернулась, ожидая продолжения. Следователь прикрыла дверь кабинета и направилась ко мне. Замедлив шаг, она остановилась напротив и спросила:

– У вас есть какие-то предположения о том, кто мог убить Лилию Розову?

– Что?

Я отступила под её пронзительным взглядом, не понимая, что она от меня хочет.

– Вам её жалко? – спросила Казбич.

– Разумеется, её смерть… – Слова давались мне с трудом. – Не знаю, кем надо быть, чтобы вот так лишить человека жизни… Простите, я пойду. Всего доброго.

– До свидания, Марьяна Игоревна.

Я поспешила на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и унять начавшееся головокружение. Но ноги едва держали меня, поэтому какое-то время мне пришлось постоять, прежде чем отправиться домой.

Но на полпути я снова остановилась, затем развернулась и отправилась к дому Завьяловых. Время было не позднее, я могла бы сказать им, что проходила мимо. И хоть я прекрасно осознавала, что лишь придумываю предлоги, чтобы не возвращаться домой, всё же мне очень хотелось увидеть свою учительницу и как когда-то поделиться с ней переживаниями. Их у меня накопилось с вагон и маленькую тележку.

По пути я зашла в магазин и купила коробку конфет. Когда расплачивалась на кассе, телефон брякнул сообщением от Георгия: «Как ты? Долго ещё?»

«Прекрати меня контролировать!» – ответила я и поставила телефон на беззвучный режим.

Дом Завьяловых находился недалеко от краеведческого музея – деревянного здания, выкрашенного в голубой цвет под коричневой крышей. Пока жила здесь, я частенько ходила туда. Мне нравилось рассматривать шкатулки и вазы из корня сосны, экспозицию сельского быта и крестьянской избы. В выставочном зале организовывались выставки работ местных художников и мастеров по вышивке и кружевоплетению.

Назначение Светланы Александровны директором музея было бы вполне оправданно. Она столько сделала для того, чтобы он не только функционировал, но и привлекал жителей и туристов, что рано или поздно это обязательно бы случилось. Если она отказалась от должности, значит, у неё на то имелась весомая причина. И теперь я знаю какая – ребёнок. Надо же, а я всегда считала, что искусство для неё самое главное в жизни… Женщина есть женщина, но не каждая может полюбить даже родного ребёнка, что уж говорить о приёмном.

Моя мать была человеком простым, далёким от искусства, говорила, что одним творчеством сыт не будешь. Уговаривала меня пойти в медицинский или политех, на худой конец, в педагогический. Но я никого не слушала, так была увлечена рисованием. И Светлана Александровна поддерживала моё стремление.

Оказавшись у их калитки, я нажала на звонок. Во дворе залаяла собака. Я заглянула в щель, чтобы посмотреть на неё, но увидела лишь выложенную плиткой дорожку. Интересно, давно ли у них появился пёс?

– Кто там?

– Светлана Александровна, это Марьяна Шестакова! – ответила я и не удержалась от улыбки.

Калитка распахнулась. Завьялова стояла передо мной и тоже улыбалась.

– Как хорошо, что ты пришла! – сказала она и протянула руки.

Мы обнялись и соприкоснулись щеками. От её кожи пахло тонкими духами с ароматом ванили. Светлана Александровна была в простом хлопковом платье. Светлые волосы уложены красивой волной, бледное лицо без грамма косметики, худые руки с тонкими, унизанными кольцами пальцами.

– Пойдём, – без лишних слов позвала она меня в дом.

Крупный алабай потянул воздух, исподлобья взглянул на меня, потом коротко гавкнул и улёгся около будки.

– Эдуард Петрович уже вернулся?

– Нет, опять уехал на работу, что-то там у них… неважно. Но он позвонил и сказал, что видел тебя.

– Да, я встретила его у нас. Он был с Георгием.

– С твоим отчимом? – кивнула она. – Рассказывай, как твои дела.

Мы зашли внутрь. Я скинула кроссовки и огляделась. Светлая прихожая пахла деревом – все стены в их доме были из лиственницы. Дорогое удовольствие по нынешним временам, но, работая в леспромхозе, можно себе это позволить.

– У меня всё хорошо, – пожала я плечами. – Ну, почти.

– Да, я знаю, что произошло сегодня. Садись. Что будешь – кофе или чай? – Светлана Александровна нажала кнопку электрического чайника и снова улыбнулась.

– Чай! Я не отвлекаю вас? – спросила я, заметив, что она выглядит несколько уставшей. – У вас ведь ребёнок.

– Нет, что ты! – Светлана Александровна провела пальцами вдоль лба. – Просто давление немного скачет.

– Погода такая: то дождь, то солнце. Как зовут вашего сына?

– Ванечка. Он уже спит.

– Красивое имя! Как же здорово, что вы нашли его!

– А ты похорошела, Марьяна, – сказала Светлана Александровна, ставя передо мной чашку. – Повзрослела и… Появилось в тебе что-то такое, глубокое. Так и происходит с теми, кто много думает и чувствует.

Мне были приятны её слова. Сама я себя красавицей не считала, но мне было комфортно в своём теле, так что специально изъянов я не искала.

– Вы простите меня, Светлана Александровна, что я столько времени не давала о себе знать. Но у меня и правда всё хорошо: я рисую. Устроилась в архитектурное бюро. – Я умолкла, боясь, что она начнёт расспрашивать о моей работе.

– Замуж не собираешься? – щёки Светланы Александровны порозовели от горячего чая.

– Замуж? – Я сникла. – Ну… пока нет.

– Что, неужели никого нет на горизонте?

– Может, и есть, да не про мою честь… – теперь покраснела я.

– Надеюсь, что такой человек обязательно появится в самое ближайшее время, – серьёзно сказала Светлана Александровна. – Когда рядом любящий мужчина, женщина становится другой – спокойной, ласковой и уверенной в себе. Эдик постоянно что-то придумывает, чтобы порадовать меня.

Она знала, о чём говорила. Эдуард Петрович пылинки с неё сдувал. Вон какой дом отгрохал – одна только кухня размером с футбольное поле. И машина у неё своя, и украшения только с виду неброские. Теперь-то я научилась разбираться в этом, насмотрелась, живя в Москве. Даже простое платье на ней не из дешёвых. Но, наверное, так и должно быть. Разве её можно не любить? Да, она ведёт себя как Снежная королева, потому что знает себе цену. А моя мать вечно суетилась вокруг Георгия, заглядывала ему в глаза, отчего мне всегда делалось противно.

– А какую он мне беседку построил! За пару дней буквально! Ночами работал… Ты поужинаешь с нами? – спросила Светлана Александровна, взглянув на часы. – Эдик должен скоро прийти. Мы всегда садимся за стол в одно и то же время.

– Даже не знаю, я как-то не планировала засиживаться.

– Поужинаешь и пойдёшь! Сейчас я хочу показать тебе несколько своих работ. Мне важно твоё мнение.

От такого предложения я не могла отказаться. Мы пошли в её мастерскую. От запаха краски и растворителя по моим рукам пробежались мурашки удовольствия.

– Вот эту я хочу отправить на экспозицию «Наш край», а вот эту у меня просят для одной галереи в Вологде. Как думаешь, не сделать ли вот здесь чуть светлее? Я начала её рисовать весной, а закончила в июле…

Работ было много. Я прохаживалась вдоль холстов, время от времени останавливаясь, чтобы оценить с расстояния.

– Знаешь, Марьяша, я всегда знала, что у тебя всё получится, – сказала Светлана Александровна. – И я очень рада, что приложила к этому руку. У тебя талант, который требует постоянной работы. Но я уверена, что ты не остановишься на достигнутом.

Я не стала её разубеждать и рассказывать, что, в общем-то, ничего не добилась, а она продолжила:

– Ты целеустремлённый человек, который знает, чего хочет. И как бы обстоятельства ни играли против тебя…

Вот тут она попала в самую точку: всё это время я только и делала, что пыталась переиграть обстоятельства, но у меня не вышло.

– Та история, которая произошла с тобой в лесу…

– Она произошла не только со мной, – напомнила я.

– Да-да, конечно… Эта Вера, которая пропала. Зубова, кажется?

Я кивнула.

– Я помню её. – Светлана Александровна подошла к окну и отвела занавеску.

– Вы были с ней знакомы? – удивилась я.

– О нет… Лично не была знакома. – Вернув занавеску на место, она огляделась, словно ища что-то. Потом подошла к сложенным у стены эскизам, присела и стала перебирать их один за другим. – Так, где же оно… Вот, смотри!

Я подошла ближе и на картонном листе увидела зарисовку женской головы на длинной шее, обрамлённую длинными локонами. Определённо, это была Вера. Я не нашлась, что сказать. Растерянно смотрела на рисунок и думала о том, когда и при каких обстоятельствах он был сделан. И почему сама Вера ничего мне об этом не говорила. Уж она бы точно не упустила возможности похвастаться тем, что стала моделью для Светланы Александровны. Не то чтобы я ревновала, просто в какой-то промежуток времени я впрямь думала, что знаю о ней всё. Глупо, конечно, но какие тайны могли быть у нас в нашем скучном до оскомины городке?

– Я была на пленэре в нашей берёзовой роще. Ты знаешь, пейзажи – моя страсть, они удаются мне лучше всего. Я рисовала и тут увидела её. Она стояла в нескольких метрах от меня и, как мне показалось, ждала кого-то. Свет падал так удачно, что я тут же сделала набросок. Потом эта девушка, Вера, обернулась и посмотрела на меня… – Светлана Александровна задумчиво покусала губы. – У неё был такой взгляд…

О да, я знала, как могла смотреть Вера. Будто знала о тебе что-то такое, в чём ты бы никогда не признался даже самому себе.

– Потом я вспомнила её. Видела однажды на выставке, куда вы приходили с классом. И кто-то назвал её Верой. Красивое имя для красивой девушки… Впрочем, я ведь совсем о другом тебе хотела сказать. Мне жаль, что так получилось. Тебе пришлось пережить страшные вещи. Когда умерла твоя мама, я хотела подойти к тебе на кладбище и как-то утешить. Но вы ушли, а я плохо себя чувствовала и поэтому вернулась домой после прощания. А потом ты сразу уехала. Я понимаю, тяжело осознавать, что вся эта ситуация с пропажей лекарств…

– Что? С какими лекарствами? О чём вы?

– Ну как же? – Светлана Александровна дотронулась до губ бледными пальцами. – Подожди, ты разве не в курсе?

– Я не понимаю, о чём вы говорите…

– Дело, конечно, замяли. Но в аптеке обнаружили недостачу препаратов и… Марьяна, – Светлана Александровна дотронулась прохладной ладонью до моего запястья, – я думала, ты знаешь…

Я покачала головой, ощутив, как кровь прилила к щекам. Боже мой. Неужели подозрения, которые я гнала от себя, словно стаю диких ос, на самом деле – правда?! Этого просто не может быть! Нет, тысячу раз нет! Моя мать никогда бы…

Хлопнула входная дверь, Светлана Александровна вскинула голову:

– Ну вот и Эдик пришёл! А я даже на стол не накрыла. Пойдём, поможешь мне! – Она подхватила меня за локоть и потянула за собой на кухню.

– Девочки! – радостно встретил нас Эдуард Петрович. – Ну как знал, что у нас гости будут! Вот, коньячку хорошего принёс. Двенадцать лет старику. Светочка, я по-быстрому душ приму, если ты не против. Как Ванечка?

– Всё хорошо, Эдик. Мы с Марьяной пока на стол соберём.

Я слушала их, но едва ли понимала значения слов.

– Наверное, я лучше пойду, – хрипло сказала я, но Светлана Александровна остановила меня.

– Нет, Марьяна. Ты не можешь отказаться от приглашения, мы так давно не виделись! Я обижусь.

Я попыталась выжать улыбку, но тут же опустила голову, чтобы Светлана Александровна не заметила, как скривились мои губы. Я не могла остаться, но меня удержала единственная здравая мысль: я должна была узнать подробности, как бы больно мне ни было. Сейчас был подходящий момент, мы остались вдвоём. Эдуард Петрович ушёл в ванную.

– Я ничего не знала, – тихо сказала я, раскладывая выданные мне тарелки, ножи и вилки. – Никто мне ничего не сказал…

– И правильно сделали. Это меня чёрт за язык дёрнул. Сама не знаю, зачем сказала тебе об этом. Нет, не так! Это произошло потому, что сегодня убили Лилю Розову. Она ведь работала с твоей мамой. Людмила была прекрасным человеком и специалистом, – осторожно добавила Светлана Александровна. – Я сама не раз заказывала через неё лекарства. Но потом, когда она умерла, вскрылись такие обстоятельства, что… Ты же понимаешь, она была заведующей, и кому как не ей пришлось бы отвечать.

– Вы хотите сказать, что если бы она не умерла, то…

– Подожди, не перекручивай мои слова! Я уверена, что нашлось бы какое-то объяснение произошедшему. Но ведь именно Лилия обнаружила недостачу и заявила об этом.

Я рухнула на стул и обхватила голову руками.

– А вот и я, девочки мои золотые! – Эдуард Петрович, порозовевший от горячей воды, с ещё влажными волосами, в чистой домашней одежде вошёл на кухню. Потирая руки, он оглядел стол: – Чем кормить будете?

– Садись, садись, – торопливо ответила Светлана Александровна. – Марьяша, будь добра, помоги мне вытащить утятницу из духовки.

Я встала и подошла к ней. Быстрым движением она притянула меня к себе и поцеловала в висок.

– Ну-ну, всё хорошо…

Эдуард Петрович придвинул пузатые бокалы и налил в них коньяк.

– За встречу, девочки?

Я выпила, совершенно не чувствуя вкуса.

– Наш человек! – крякнул Эдуард Петрович и налил ещё.

– Эдик, – округлила глаза его жена, – а закусить?

– Солнышко моё, не переживай! Сейчас закусим! Тем более всё такое вкусное!

Я вяло оглядела выставленные закуски и тушёное мясо. Но аппетита у меня не было. Словно в полусне я опрокинула в себя ещё одну рюмку, потом ещё одну…

– Ей надо немного расслабиться после того, что случилось, – сквозь шум в ушах услышала я слова Завьялова. – Видано ли дело! У неё на глазах человека убили!

– Да-да, – соглашалась с ним Светлана Александровна, с жалостью поглядывая в мою сторону. – Марьяша, вот сырок, вяленая оленина… съешь хоть что-нибудь!

Я кивала, тыкала вилкой в тарелке и изо всех сил пыталась удержать рвущиеся наружу слёзы. Неужели все на самом деле думали, что моя мать – воровка?!

Я схватила бутылку и налила бокал до краёв.

– Марьяна! – охнула Светлана Александровна, но её муж махнул рукой.

Я проглотила всё до капли, закусила кусочком сыра и встала.

– Спасибо вам огромное! Всё очень вкусно, но мне надо домой.

– Погоди, Эдик тебя проводит!

– Нет-нет, я сама!

– Марьяна, не выдумывай! Сама же видишь, что происходит! Уже вечер, стемнело…

– Лилю убили посреди белого дня! – возразила я. – Простите, если я вас обидела, но мне правда пора.

Не слушая увещеваний и уговоров Завьяловых, я обулась и напоследок крепко обняла Светлану Александровну.

– Марьяна, ты выпила, ну как же ты пойдёшь?..

– Ни в одном глазу, Светлана Александровна, – выдохнула я. – Я напишу вам, когда дойду.

– Я буду ждать.

Коньяк ударил мне в голову посреди дороги. Подумать только, всю свою жизнь я была убеждённой трезвенницей и вовсе не потому, что считала пьянство худшим из зол, просто мне это было не нужно. Мать всегда говорила, что по пьянке совершаются самые глупые поступки, и я была с ней согласна. А тут как будто с цепи сорвалась! Решила, что станет легче? Нет, когда плохо, спиртное только ухудшает ситуацию, а когда весело… что ж, когда весело, и пить не надо.

Эдуард Петрович придержал собаку, пока я шла к калитке. Светлана Александровна осталась на крыльце. Я обернулась пару раз, чтобы помахать им, а когда ушла достаточно далеко, чтобы они не могли видеть меня, расплакалась. Признание Светланы Александровны заставило меня сомневаться во всём, что до этого казалось незыблемым. Но сдаваться я была не намерена.

Меня окружали густые июньские сумерки, они выползали из-под заборов и кустов, сливаясь в одно тёмное плотное пятно. Фонарей почти не было, лишь кое-где на дорогу падал рассеянный свет из одиноких окон. Запоздалое чувство тревоги коснулось моих щёк порывом ветра и отдалось в ушах стоном сосен, которые росли вокруг.

Я прибавила шагу, но тут же споткнулась. От выпитого стянуло желудок. Где-то завыла собака, к ней присоединилась другая. Я замерла, прислушиваясь. В один миг почудилось, что кто-то тоже остановился и теперь выжидает, наблюдая за мной. Это всё от одиночества, от неприкаянности… Была бы у меня семья, я бы неслась сейчас на всех парах, не обращая внимания ни на что. Конечно, в мои годы ещё не всё потеряно, да что там – всё ещё впереди! – но отчего-то хотелось, как эти собаки, завыть на луну.

Когда я свернула на свою улицу, то почувствовала себя совершенно вымотанной. И всё же, оказавшись у дома, поняла, что не смогу просто лечь спать, не поговорив с Георгием.

У порога я опять споткнулась и ударилась локтем о дверь. Чертыхаясь, вошла внутрь.

– Ты дома? – громко крикнула и стала в потёмках стаскивать кроссовки, пытаясь удержаться на ногах. Я плюхнулась на край лавки, а когда другой её конец взмыл в воздух, чтобы затем с грохотом встать на место, я свалилась на пол.

– Блин… где тут выключатель…

Зажёгся свет. Стоя на четвереньках, я подняла голову и увидела отчима, щурившего сонные глаза.

– Ой, извините… разбудила? – усмехнулась я и полезла обратно на лавку.

– Пришла – уже хорошо.

В его голосе я не слышала раздражения, лишь беспокойство, и это ещё больше завело меня. Как говаривала моя мать: «Моча в голову ударила». Ну да, я такая. Любой психолог бы сказал, что во мне говорят скрытые желания, и сейчас одно из них лезло наружу.

– Врёшь ты всё! Плевать тебе на меня… Вон спать завалился.

– На работу рано вставать.

– На работу… ага… – Я упёрлась локтями в колени и опустила голову, придерживая её ладонями. – Мне бы тоже на работу… а я тут… с вами… – меня снова мотнуло.

– Шла бы ты спать, Марьяна, – негромко сказал он. – Не думал, что до такого докатишься.

– Докачусь? – вскинулась я. – Ты сказал: докачусь?! Да кто ты такой, чтобы меня учить?

Георгий стиснул зубы.

– Давай, скажи! Ты мне кто?! – не унималась я.

– Никто.

– Вот именно! Ты – никто и звать тебя никак! – Язык заплетался, в груди клокотало.

Вот и всё… самое страшное позади. Я сказала всё, что хотела. Сейчас будет легче. Или нет… всегда по-разному.

Георгий молчал. Я тоже лишь шевелила губами, пытаясь поймать ускользающую от меня мысль, и, когда слова наконец оформились во вполне вменяемую фразу, выпалила:

– Ты почему не сказал, что про мою мать… что её в краже… она не могла, слышишь?!

Взгляд Георгия потемнел. Я сразу поняла, что он всё знал.

– Как же так… – проскулила я, размазывая по щекам слёзы и сопли.

– Иди спать, Марьяна. Завтра поговорим.

– Не смей мне указывать, что делать! Это ты во всём виноват! Ты!

– Господи… – Он подошёл и попытался поднять меня на ноги. Я почувствовала его запах и крепкие, прямо-таки стальные пальцы на своих плечах.

– Руки убрал! – Я ударила его кулаком в грудь.

Георгий оставил меня в покое и быстро ушёл в комнату.

– Ты нам всю жизнь поломал, слышишь? Мы и без тебя нормально жили! – кричала я ему вслед.

– Прекрати орать! – Через несколько минут он появился в дверях в накинутой на майку рубашке и в домашних трикотажных штанах.

– Рот мне не затыкай! Как ты появился, сразу всё наперекосяк пошло… – бубнила я, заваливаясь на бок.

Георгий обулся, затем ушёл на кухню и вернулся с кружкой воды.

– Выпей. Полегчает.

Я оттолкнула его руку, вода расплескалась, обрызгав мне лицо и одежду.

– Хрен с тобой, сиди. Хоть спи тут, в коридоре, – сказал Георгий и взял с вешалки ключи.

– Э… а ты куда?

– В сарае переночую.

Меня трясло, зубы отбивали чечётку. Я взяла кружку, которую он оставил на лавке, и жадно допила всё, что в ней оставалось. С трудом поднявшись, побрела в свою комнату, где рухнула на постель и натянула на голову покрывало. В тёплой темноте меня сначала закрутило, а потом стало понемногу отпускать. Последнее, что я услышала через приоткрытое окно, были шаги Георгия и приглушённый вызов с его телефона.

11

Утром я проснулась со стянутой от слёз кожей, в мрачном расположении духа и желанием провалиться сквозь землю.

Со стороны соседского огорода доносился громкий стук молотка, который с завидной периодичностью врывался в мой мозг, отдаваясь тупой болью в затылке.

Мельком глянув на себя в зеркало и похлебав воды из-под крана, я вышла на улицу, обогнула дом и подошла к сетке-рабице, разграничивающей наш и соседский участки.

– Дядь Коль! – позвала я и тихо выругалась, услышав собственный сиплый голос.

– Ой? – Удивлённо озираясь, дядька Коля закрутил кудлатой головой, но из-за разросшегося малинника не смог меня увидеть.

– Это я, Марьяна! – Я попыталась найти лаз, но там, где он раньше был, металлическая сетка оказалась прошита проволокой. Пришлось тащиться обратно через огород и калитку, а затем по дорожке.

– Ух, туды-растуды! – увидев меня, взмахнул руками дядька Коля и чуть не выронил молоток. – Да какие люди в нашу тьмутаракань пожаловали! Это ж каким таким ветром тебя надуло?

– Сказала бы, что попутным, но чего-то… как-то… – Я пожала плечами и уселась на деревянную колоду, оставшуюся после распила. – Разве вам тётя Даша не сказала, что я приехала?

Дядька Коля разом посмурнел, почесал затылок и свёл седые брови к переносице. Судя по всему, жена с ним не разговаривала.

– А что строите, дядь Коль? – перевела я разговор в иную плоскость.

– Да вот хочу новый ящик в погреб под картошку сварганить, пока Дарьи нет. Сюрприз, значит, сделать. – Он сглотнул, острый кадык на красной от загара шее дёрнулся вверх-вниз.

– Сюрприз – это хорошо, – усмехнулась я. – Особенно если это нужный в хозяйстве сюрприз. А где она сама?

– Сказала, за молоком пошла.

– Она же с вами не разговаривает.

– Так она не мне, коту сказала. Ты как, надолго к нам?

Я вытянула ноги и задумалась. Дядька Коля достал из банки гвоздь и приноровил его к доске, а когда замахнулся, я сказала:

– Лилю Розову убили вчера.

Молоток ударил по гвоздю, но ножка искривилась, и дядька Коля сплюнул:

– Да туды ж тебя растуды! Дай-ка плоскогубцы!

– Где?

– Вона опричь тебя на досках!

Я протянула ему плоскогубцы с замотанными синей изолентой ручками и села обратно.

– Вот я и думаю, найдут ли того, кто это сделал?

– Думает она… Кому положено, тот пусть и думает! А то вишь, как оно!

– Как?

– Да никак! – Дядька Коля прихватил гвоздь за шляпку и одним движением вытащил его из доски. – Может, и найдут, если искать будут.

– Да уж… Веру так и не нашли…

– А, ну дык… – Дядька Коля вздохнул и взял новый гвоздь.

Тётка Дарья появилась минут через десять, я уже собиралась уходить. Увидев меня, она остановилась и поставила бидон на землю. Поправив косынку, поджала губы и сердито заметила:

– И не сказала мне!

– Не сказала, – кивнула я. – Не хотела вас нервировать.

– Да у меня и нервов-то уж давным-давно нет! Поживи-ка с моё, да с таким охламоном!

Дядька Коля вжал голову в плечи и ещё активнее застучал молотком.

– Пойдём в дом, – велела соседка, и я пошла за ней, попутно прихватив бидон.

– Лярва она была, конечно, прости господи! – перекрестилась тётка Дарья, едва мы вошли.

– Кто? – растерялась я.

– Да Лилька эта… про покойников, конечно, плохо не говорят, но вот, ей-богу, другого слова и найти не могу. По мужикам только так таскалась. А те и рады, тьфу!

– Она всё там же, в аптеке работала?

– Не, уволилась. Давно уж. С тех пор кому уколы, кому массаж делала. Образование-то у неё было.

– А почему уволилась? – поинтересовалась я, размышляя, как спросить о главном.

– Так это… – тётка Дарья стащила косынку и вытерла вспотевшее лицо, – ситуация там у них произошла…

Я смотрела прямо на неё, а она на меня.

– Вы знали, о том, что мою мать обвинили в хищении лекарств?

– Да откуда ж я…

– Я слышала ваш разговор с Лилей на поминках.

Тётка Дарья опустилась на табурет и медленно выдохнула.

– Я ведь думала, она спьяну эдакое-то говорит… Потом уж разнесли новости-то. Только ты не думай, никто в это не поверил!

– Так, может, это сама Лиля и украла? – воскликнула я.

– Марьяша, да ведь я не знаю, как оно у них там получилось-то! Людмила померла, царствие ей небесное, а Лилька-паскудница уволилась. Свалила всё на Людочку и в кусты! Теперь-то уж ни у кого не спросишь!

– Да, теперь ни у кого не спросишь…

– Давай чайку, а? Или вон – молочка? С фермы, свежее.

– А Георгий знал обо всём?

– Так все знали… Ты, главное, не думай об этом. Дело прошлое. Все уж забыли. – Тётка Дарья налила молоко в стакан и поставила передо мной. – Пей, касатушка. Такого молока ты в своей Москве не найдёшь. Ох, горемычная…

Тётка Дарья была права, теперь я не могла с этим ничего поделать. Если бы я только знала обо всём раньше, я бы…

– Прибила бы гадину! – пробормотала я.

– Типун тебе на язык! Ты что такое говоришь-то! Вот и Георгий уж как бесился: глаза прям кровью наливались, когда об ней речь заходила.

– И часто вы так о Лиле между собой беседы вели?

Тётка Дарья поскребла ногтем столешницу и пожала плечами.

– Как помянем иной раз Людмилу-то, так всё к одному и возвращаемся. Уж я как-то Лильке самой в магазине сказала, что не могла Люда такое сделать, а она как зыркнет на меня, да как засмеётся! У меня, веришь ли, в нутрях всё похолодело. Глаза у неё дикие стали. И смех что у кикиморы болотной, прям оторопь меня взяла. Я вот думаю, может, кто и не выдержал… – Тётка Дарья склонилась к моему уху: – Взял добрый человек грех на душу, чтобы другим спокойнее жилось…

– Что же, многие её ненавидели?

– Откуда ж мне знать, кому она ещё подгадить успела. Но слышала я, что у Федосьевой зять к ней хаживал, а потом вроде как болячку в дом принёс.

– Гадость какая…

– Так что не у одной тебя насчёт Лильки-то эдакие мысли могли быть.

– Ладно, пойду я, тёть Даш.

– А, ну иди-иди, касатушка!

Я вернулась домой, обуреваемая нехорошим предчувствием. Возможно, виной тому было моё физическое состояние, поэтому я не стала искать других причин и залезла в телефон. К моему изумлению, на почте меня ждало новое письмо от Перчина с номером телефона и припиской: «Ватсап, Вайбер». Я скопировала его и вставила в контакты. Когда на экране появилась аватарка с его лицом, моё сердце гулко забилось. Я обвела пальцем мужественный подбородок шефа и быстро написала:

«Здравствуйте, Денис Александрович! Получила Ваше письмо».

Больше мне нечего было ему сказать, не спрашивать же в лоб, зачем я ему понадобилась. Наверное, опять что-то где-то потерялось, а моя голова теперь была забита совсем другими мыслями, так что «Арт-Панорама» вместе с моим шефом казалась прошлогодним снегом.

«Как Ваши дела, Марьяна Игоревна?»

Я вскинула брови и шмыгнула носом.

«Всё нормально, спасибо!»

«Когда Вы планируете вернуться? Мы с Вами не договорили».

Я совершенно растерялась и не знала, что ему ответить. Написать прямо, что оказалась свидетельницей убийства? И теперь понятия не имею о том, когда смогу уехать? У меня уже был опыт подобного, и я осознавала, что одним-двумя допросами дело не закончится. Разумеется, никто меня не обвинял в убийстве Лили, и я бы могла убраться отсюда, но потом всё равно придётся вернуться. В «Арт-Панораме» я проработала всего ничего, и деньги были не лишними, но куда как больнее было расставаться с Перчиным. Что он мог мне сказать? Объяснить, почему увольняет, разобрать на атомы мои ошибки и промахи?

«Простите меня, Денис Александрович. Я не знаю, когда смогу вернуться».

Он ничего не ответил. Я видела, что он в сети, и ждала чего-то, что могло заставить меня изменить своё решение, но с каждой секундой понимала, что должна остаться. Это было правильно. Я не могла убегать вечно.

Чтобы как-то занять себя, я решила перебрать вещи матери. Знала, что все они до сих пор находятся в доме. Георгий никогда бы не выбросил ничего без моего разрешения.

Я зашла в её спальню и открыла шкаф. Изнутри пахнуло едва слышным ароматом духов. Она всегда пользовалась одними и теми же, кажется, они назывались «Желание». Говорила, что их ей подарил мой отец, ещё когда ухаживал за ней, и с той поры она им не изменяла. Им нет, а отцу, получается, да…

На плечиках висели её платья, пиджак и юбки. На полках лежали стопки белья. Вещей было немного. «Зачем? – говорила она. – Я же всё время хожу в белом халате». Перебирая одежду, я прижимала её к лицу и вспоминала, вспоминала, вспоминала… Мне не хватало её голоса и прикосновений.

Каким удивительным образом сохраняется в нас память о тех, кого уже нет. Мои чувства были обострены. Словно зверь, я брела по чертогам своих воспоминаний, натыкаясь на отголоски разговоров и собственных мыслей, которые всё ещё жили во мне.

Так было и с Верой. Я продолжала слышать её голос. Первое время, уже уехав, вдруг замечала её в толпе или в транспорте. Сердце моё обрывалось, я застывала, поражённая узнаванием, и бросалась к ней. Но это был обман: вблизи я понимала, что женщина или девушка совсем на неё не похожа. С матерью такого не было, ведь её смерть была реальна, я попрощалась с ней здесь, навсегда запомнив восковое лицо и гладко зачёсанные тёмные волосы с серебряными нитями, бросила ком холодной влажной земли на её гроб и оплакала горючими слезами.

Вера пропала, исчезла, испарилась… И, быть может, именно потому, что я не видела её тела, я всё ещё думала о ней как о живой? Время имеет способность стирать многие подробности, но у него не получилось стереть из памяти образ живой Веры. А ведь я толком ничего не знала о ней. Впрочем, было ли что-то по-настоящему важное, что я должна была помнить? Было. Я была ей интересна, это я знаю точно. И благодаря её интересу я чувствовала себя кем-то. Она дала мне то, что могут дать только ровесники в определённый период времени. Любовь к родителям естественна и непоколебима, но, когда ты находишь кого-то, кто принимает тебя в свою стаю, ты словно становишься сильнее и увереннее в себе.

Я уже давно перестала зависеть от чужого мнения и научилась отвечать за себя, но мысли о Вере, о том, что могло с ней произойти, всё равно мучили меня. Потому что я всё ещё не могла простить себе, что меня не было рядом в тот роковой час. Если бы она прогнала меня, если бы мы поссорились, возможно, сейчас меня бы не корежило от этой удушающей вины. Но я позорно сбежала, поддавшись безотчётному страху, который взялся непонятно откуда и гнал меня туда, где я всегда была в безопасности. Сюда, в свой дом…

Я стала раскладывать одежду на кровати, мысленно примеряя её на себя. Отложила пиджак и пару юбок, хоть и не представляла, куда всё это надену. Хранить вещи мне было негде, но и оставлять их здесь казалось глупым. Наверное, имело смысл отдать их кому-то…

На дне шифоньера стояла швейная машинка. Мать купила её для меня, но я совсем не испытывала интереса к шитью. Сама же она в основном строчила простыни и пододеяльники и расшивала мне юбки на вырост на бабушкином «Зингере» – неподъёмном, с «кружевными» чугунными ножками и колесом. Покатая деревянная крышка из светлого дерева была накрыта бабушкиной салфеткой. Сейчас она валялась на полу. Я подняла её и, встряхнув, положила на место, аккуратно разгладив узорчатые края.

На верхней полке обнаружился пуховый платок, который я помнила с самого раннего детства. В него меня укутывали после бани поверх хлопковой косынки, чтобы, не дай бог, не заболели уши. Но я всё равно умудрялась простужаться. Шерсть покалывала ладони, вызывая мурашки по всему телу. В одном месте образовалась дырка, платок был латаный-перелатаный, так что, недолго думая, я решила хоть как-то зашить её, чтобы она не поползла дальше. Я подняла крышку «Зингера», чтобы взять иголку с ниткой, и вдруг поражённо застыла…

12

Я позвонила Казбич и попросила о встрече. Дикое волнение, которое охватило меня, мешало правильно сформулировать мысли. Я бежала к назначенному месту, жадно глотая сосновый воздух и пытаясь совладать с охватившей меня паникой. Я не могла поверить в то, что это могло быть правдой, но в то же время что-то упорно заставляло меня не сбрасывать со счетов ставшие явными факты.

Мы встретились в сосновом бору на Каменной горе, который все почему-то упорно называли парком. Наверное, потому, что он находился в самом центре города и являлся самой яркой достопримечательностью Бабаева. Я была благодарна Казбич, что она назначила встречу именно здесь, а не в полиции.

– Я живу тут недалеко, – сказала она, когда мы встретились. – Зачем я вам понадобилась?

– Мне нужно сказать вам кое-что. – Я огляделась и, заметив облепленный рыжеватым мхом крупный булыжник, села на него, чтобы отдышаться.

– Слушаю.

– Это касается моей матери. Я не знаю, в курсе ли вы того, в чём её обвиняли. Это произошло несколько лет назад. Собственно, в тот же год, когда пропала Вера, только осенью. Моя мать умерла, у неё случился обширный инфаркт.

Казбич прислонилась к сосновому стволу и сложила руки на груди. Я старалась не смотреть на неё, чтобы не сбиться с мысли, но всё равно время от времени натыкалась на шрам на её лице.

– Лилия Розова обвинила мою мать в краже лекарств. Подробности мне неизвестны, но, думаю, вам не составит сложности узнать о них. Я уверена, что моя мать была не виновата и это Лиля подставила её.

– Почему же вы столько лет молчали?

Я сцепила пальцы с такой силой, что заныли суставы.

– Я узнала об этом только сейчас, когда вернулась.

– Вычеркнули из своей жизни и город, и всех, с кем были связаны? – усмехнулась Казбич.

Я вскинула голову. Щёки мои пылали.

– Вы ничего не знаете о моей жизни!

– Я не хотела вас обидеть, но факты говорят сами за себя. Ладно, так к чему вы ведёте, Марьяна Игоревна?

Подул ветер, сосны зашумели, заскрипели на разные голоса, словно живые. В метре от меня упала ветка, а следом за ней раздался стук дятла. Несколько минут я молчала, снова и снова взвешивая в уме то, чем стремилась поделиться, и наконец сказала:

– Кажется, я знаю, кто убил Лилю.

Казбич отделилась от дерева и подошла ближе.

– Продолжайте.

– Я не могу говорить об этом с полной уверенностью, потому что… ну нет у меня никаких доказательств, кроме своих предположений… – взволнованно продолжила я. Впервые оказавшись в подобной ситуации, я сильно нервничала, понимая, какую беру на себя ответственность.

Кажется, Казбич прониклась моим состоянием или же побоялась спугнуть мой настрой, потому что ответила очень спокойно:

– Вы окажете большую помощь следствию, Марьяна Игоревна. В конце концов, это ваше право иметь собственный взгляд на происходящее. А наша работа – проверить озвученные вами факты.

– В том-то и дело, что это не факты… скорее, домыслы… вдруг я ошибаюсь и…

– Вам известно, что это дело ведёт другой следователь. Будет лучше, если мы поговорим с ним, не так ли? – Она достала телефон и позвонила. Быстро переговорив, вернулась ко мне и сказала: – Пойдёмте, вы расскажете всё, что хотели рассказать мне. Я буду с вами, не волнуйтесь и ничего не бойтесь.

Таким образом, мне всё равно пришлось идти в полицию. Но близость Казбич внушала мне какое-то подобие уверенности.

– А вдруг я ошибаюсь? – прошептала я, притормозив у входной двери в здание. – Боже мой, что, если…

– Послушайте, Марьяна, – она взяла меня за руку и сжала её, – вы просто поделитесь своими подозрениями и мыслями. Повторяю, вы имеете на это полное право.

Мы оказались в кабинете Кириллова, и я почувствовала, как тело сковало от ужаса перед собственным поступком.

Казбич стояла чуть в стороне и крутила в руках простой карандаш, который взяла со стола Кириллова, пока тот слушал мою сбивчивую речь. Я рассказала обо всём, что услышала от Светланы Александровны и тётки Дарьи, присовокупив к этому слова последней о том, что Георгий ненавидел Лилю, а также его фразу «Сколько верёвочке не виться…»

– Так кого вы подозреваете в нападении на Лилию Розову? – с заметным раздражением развёл руками Кириллов.

– Думаю, в нашем городе найдётся немало людей, которые желали бы ей смерти, – осторожно заметила я. – Но я прошу, чтобы вы проверили лишь одного человека.

– Кого?

Я шумно втянула воздух через рот и, задержав дыхание на пару секунд, наконец выпалила:

– Моего отчима, Георгия Трошина…

Карандаш в руках Казбич сломался с глухим треском.

* * *

Я уже успела пожалеть о том, что сделала. У меня не было никаких доказательств, и сейчас, глядя на Георгия, я чувствовала себя так, будто мне пятнадцать и я снова обвиняю его во всех смертных грехах.

Его вызвали с работы. Он приехал, когда я все ещё находилась в кабинете Кириллова. Казбич вызвали к начальству, после её ухода мне стало совсем не по себе. Георгий бросал на меня непонимающие взгляды, а я отводила глаза, чувствуя себя последней сволочью. Не знаю, какую цель преследовал Кириллов, усадив нас в метре друг от друга, но, думаю, сложившаяся ситуация требовала от него и остальных решительных действий. Никто даже не заикнулся о присутствии адвоката или о правах, из чего я сделала вывод, что моим словам особо никто не поверил. Сейчас Георгий докажет, что он ни в чём не виноват, и тогда единственная оставшаяся между нами связь оборвётся.

Он лишний раз убедится в том, что я неблагодарная дрянь, а я… Видит бог, я не желала ему зла, но убийство есть убийство.

– Где вы были восемнадцатого июня с одиннадцати тридцати до двенадцати часов дня?

Георгий молчал.

Я дёрнулась и выжидающе посмотрела на него. Пальцы на моих руках и ногах занемели.

– Говорите, Трошин!

Но он продолжал молчать.

– Гражданка Шестакова утверждает, что вы испытывали личную неприязнь к потерпевшей Лилии Розовой. Это так?

Мой отчим едва заметно усмехнулся и опустил голову. Где-то я его даже понимала, но сама бы ни за что не решилась на такое. Вот точно, у меня бы духу не хватило, а ещё физической силы… Хотя известно, что в минуты отчаяния и злости сила может увеличиться неоднократно. Где-то я читала о подобном, но там дело касалось спасения детей. Да, жизнь ребёнка стоит того, чтобы рискнуть не только своей свободой, но и жизнью. А жизнь Лили Розовой? Ради чего всё это? Ради мести? Что ж, истории известны и такие примеры…

– Так где вы находились в обозначенное время?

– Не помню.

– Вы даёте согласие на осмотр вашего жилища?

Георгий взглянул на меня, потом на Кириллова и пожал плечами.

– Смотрите, раз вам интересно.

– А что вы хотите там найти? – спросила я.

– Возможно, орудие убийства, – важно пояснил следователь.

Я сжалась в комок. Перед моими глазами внезапно встала картинка: кувалда, лежащая в траве рядом с машиной. Я отогнала её прочь – разгуливать по городу с кувалдой, конечно, можно, но это не останется незамеченным.

– А вы даёте разрешение на осмотр? – теперь вопрос относился ко мне.

– Д‑да…

Почему Георгий не говорит, где был? Я впилась взглядом в его висок, пытаясь понять, что он скрывает. Господи, что будет, если я окажусь права?!

Во мне боролись два совершенно противоположных чувства: если Георгий совершил преступление, то, значит… хотел отомстить за мою мать? Но почему только сейчас? Почему не тогда, когда стало известно об обвинениях? Само место, где это произошло – недалеко от могилы матери, – уже говорило о многом. Но убийство! Господи, хуже этого я и представить себе ничего не могла.

– Георгий… – тихо позвала я, но была тут же остановлена окриком Кириллова.

– Попрошу никаких бесед не вести!

– Но…

– Не лезь, – хрипло ответил Георгий, и я тут же заткнулась.

– Машины готовы, – крикнул в открытую дверь Черёмухин.

– Идите с ним, – дёрнул головой Кириллов, обращаясь ко мне.

Я тяжело поднялась и последовала к выходу. Обернувшись, посмотрела на отчима. Почувствовав мой взгляд, он тоже посмотрел на меня. Что-то странное промелькнуло между нами, но я не успела уловить, что именно, в груди у меня всё сжалось в ледяной комок.

Мы подъехали к нашему дому. Черёмухин велел остаться, а сам вышел наружу, аккуратно закрыв дверь. Я видела, как из другой машины вышли оперативники вместе с Георгием. Он сам отпер дом и вошёл внутрь. Двое остались снаружи и стали бродить по двору, заглядывая под каждый куст.

В машине было душно, я привалилась к окну, изнывая от спёртого, пропахшего чужим потом воздуха и дикого волнения. Стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не наткнуться на любопытные взгляды соседей, вскоре и вовсе закрыла глаза. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда дверь открылась, впуская внутрь клубы дорожной пыли, я испуганно подскочила.

– Пройдёмте, – сказал Черёмухин, буравя меня нечитаемым взглядом.

Стараясь держаться от него подальше, я направилась к дому.

Все стояли во дворе. Я поискала глазами отчима и только тут заметила, какое серое стало у него лицо.

– Что происходит? – спросила я, обращаясь ко всем сразу.

– Гражданка Шестакова, вам знакома эта вещь?

Я обернулась вслед за вытянутой рукой.

Что-то лежало на капоте старой «Нивы». Я подошла ближе и некоторое время тупо рассматривала заломы на бордовой коже и позолоченный замочек с заметными царапинами. Волосы на моём затылке зашевелились. Я сглотнула и протянула руку, но кто-то перехватил её.

– Вы видели когда-нибудь эту вещь? – донеслось до меня сквозь шум в ушах.

– Да… это сумка Лилии Розовой.

Меня тут же оттеснили в сторону. Я закрутила головой, выискивая Георгия, а затем увидела, как его сажают обратно в машину.

– Откуда она здесь? – обратилась я к Черёмухину, а он, скользнув по мне неприятным взглядом, покачал головой.

– Что-то как-то гладко у тебя всё получается. Ничего не видела, не слышала, и вот, на тебе… на блюдечке с золотой каёмочкой.

– Вы что же думаете, я знала?! Если бы…

Я осеклась, заметив своих соседей, вызванных понятыми. Прижавшись друг к другу, тётка Дарья и дядька Николай взирали на происходящее одинаково выпученными глазами. Один из мужчин натянул прозрачные перчатки и раскрыл сумку.

– Внутри находятся пять ампул с неизвестным веществом, помада, упаковка влажных салфеток… – монотонно перечислял он, доставая поочерёдно содержимое сумки.

– Отправляй на экспертизу. И кувалду не забудь, – дал отмашку Черёмухин одному из сослуживцев и сунул мне под нос бумаги. – Распишитесь, гражданочка Шестакова. Пальчики ваши у нас есть, так что… Ждите. Вызовут.

Да, отпечатки пальцев у нас взяли ещё в тот раз, когда пропала Вера. Объяснили, что в нашем случае это дело добровольное, но отказываться никто из нас не стал. Себе дороже. К тому же это лишний раз доказывало нашу невиновность, по моему мнению. Но всё равно процедура не из приятных. И ладно бы для загранпаспорта, которого, кстати, у меня не было, а то вот так, как подозреваемые… Впрочем, мы и были подозреваемыми.

Как только машины уехали, я кинулась в дом и закрыла за собой дверь, прижавшись к ней с другой стороны.

– Марьяна, открой! – через минуту взвыла тётка Дарья и пару раз ударила кулаком в дверь. – Богом прошу, открой! Скажи, что случилось! Я ничего не поняла!

Я крепко зажмурилась и, не глядя, защелкнула задвижку.

– Чё ты двери ломаешь? Пойдём отселя, не до тебя ей! – хрипло гаркнул на жену дядька Коля.

– Ты мне ещё поговори! Марьяна! – не унималась соседка.

– Уходите, тётя Даша! Я сама к вам зайду! – пообещала я, наперёд зная, что не сделаю этого. Уж в ближайшее время точно.

Подобрав шерстяной платок, который остался валяться в спальне, я укуталась в него с головой и уселась на кухне. Сосредоточенно уставившись в стену, попыталась осознать произошедшее. Я не могла осознать, что оказалась права, и пребывала в ужасе от того, что мои догадки подтвердились.

Я представила себе бредущую среди могил Лилю. Вот она останавливается за одним из памятников и смотрит на меня. Я замечаю лишь красное пятно её костюма, а затем вновь возвращаюсь к собственным мыслям и переживаниям. На кладбище тихо и спокойно, припекает солнце, и кажется, что мама на фотографии улыбается. Потом взлетает стая кладбищенских ворон, и я гляжу на то, как от их крыльев темнеет небо над моей головой… Я не говорила Георгию о том, что пойду на кладбище, я вообще ничего конкретного о своих передвижениях ему не говорила. Разве что о встрече со следователем. Но он и так это знал. Я ведь, собственно, за этим и приехала.

Я могла бы ожидать от своего отчима чего угодно: выяснения отношений или упрёков. В конце концов, с моей стороны для этого была масса поводов. Рядом с ним я снова превращалась в подростка, ищущего возможность закрыть гештальты своих детских обид. Это необъяснимо, но факт. Но он-то другой… Я точно знаю, что сдержанность Георгия – не пустой звук. Он всегда был таким, и именно это выводило меня из себя. Уж лучше бы наорал, ей-богу…

Неужели таким вот способом, убив Лилю, он выплеснул всю скопившуюся внутри злость?

Сумка Лили была спрятана в старой «Ниве», под водительским сиденьем, – это я услышала, когда заполняли протокол. Тётка Дарья никак не могла понять, где нужно поставить подпись, и дядька Коля громко матерился. Будет теперь у него повод залить глаза огненной водой после такого-то потрясения.

А Георгий был спокоен, поразительно спокоен, когда его уводили…

– Что же он, совсем дурак? Зачем тогда согласился на обыск дома? Думал, что на машину не обратят внимания? Или что искать будут только орудие преступления?

Я стиснула виски ладонями и закрыла глаза, представляя перед собой недавнюю картину во дворе.

Боже мой, какое было у него лицо, когда я опознала сумку! Никогда прежде я не видела у него такого выражения, разве что в день похорон моей матери. Заледеневшее лицо.

Когда раздался стук в дверь, я лишь туже стянула концы платка. Стук повторился настойчивее. Я вскочила, выбежала в коридор и ударила ладонью в ответ:

– Господи, ну я же сказала, потом! Всё потом! Оставьте меня в покое!

– Марьяна Игоревна, это Казбич.

– Тебя мне ещё не хватало… Принесла нелёгкая! – прошипела я, но открыла.

Она ворвалась в дом, словно фурия, и чуть не сбила меня с ног. Волосы её растрепались, из груди вырывалось сиплое дыхание. Я не успела ничего сказать, как Казбич уже оказалась на кухне и, набрав в стакан водопроводной воды, теперь жадно глотала её, фыркая, словно кошка.

– Ваши уже уехали. – Я хмуро наблюдала за ней, прикидывая, какого чёрта она явилась. Уж не благодарить ли меня за помощь следствию? Мне это было не нужно. Сейчас я хотела только одного: чтобы меня оставили в покое.

– Я к вам… – Казбич вытерла рот ладонью и, не мигая, уставилась на меня. – По делу…

Под её глазами залегли глубокие тени, губы были какого-то синюшного оттенка. Изуродованное веко стало будто ещё тяжелее и почти закрывало зрачок. Мне стало не по себе. Я вдруг подумала, что сейчас она скажет, что вина Георгия доказана. Но я знала, что так быстро дела не делаются. Должна быть экспертиза, и вообще… Ему должны предъявить обвинение или выпустить. Всё зависит от того, что на него есть у полиции.

– Садитесь, – предложила я, указывая на стул. – Хотите чаю?

Казбич мотнула головой и налила ещё воды.

– Расскажите, как всё было! – потребовала она.

– Вы имеете в виду обыск? – растерялась я.

– Да!

Я пожала плечами:

– А что тут рассказывать? Обыск как обыск. Ну, я в том смысле, что всё было сделано по правилам: протокол, понятые… Я сидела в машине. Они вошли в дом. – Ткнув пальцем в сторону комнат, я добавила: – Рылись везде, не без этого. Двое были снаружи. Я не видела, как они обнаружили сумку, но в протоколе написали, что…

– Так, понятно, – кивнула она и, выдохнув, наконец села, вытянув длинные ноги и задрав голову.

– Я думала, вы в своём отделе всё и так узнаете.

Набрав в чайник воды, я водрузила его на плиту и поискала пьезозажигалку. Она оказалась на холодильнике. Я взяла её, задев заколку, которую сама же туда и положила. Нагнулась, чтобы поднять, но Казбич опередила меня. Моя рука накрыла её пальцы, а наши глаза встретились. Несколько секунд я ждала, когда она отдаст мне её, но Казбич сжала заколку в кулаке и выпрямилась.

– Простите, а… – начала было я, но потом меня осенило. – Она ваша?!

Не знаю, что больше поразило меня: её упрямо сжатые губы или тяжёлый взгляд. Да что, чёрт возьми, происходит?

Я зажгла газ, старательно делая вид, что не замечаю её поведения. И чего так переживать из-за какой-то дурацкой заколки? Ну приходила она сюда, теперь понятно. Спрашивала обо мне или о том, что касалось дела Веры.

– Он был у меня, когда убили Лилю, – сказала Казбич, а я вздрогнула, услышав её голос.

– У вас? – повторила я и развернулась. – Где у вас? В полиции?

Уголки её губ чуть приподнялись, но улыбка получилась кривой. Казбич молчала. Я терялась в догадках, почему мой вопрос вызвал в ней подобную реакцию. Наконец она чуть оттянула ворот, словно он душил её и мешал говорить, и произнесла:

– Он был у меня дома.

– Дома?

Я села на свободный стул и снова накинула на плечи платок. Наверное, если бы я была не так сильно погружена в себя, то заметила бы ещё кое-что в облике Казбич, кроме её шрама. Вернее, я видела, что Казбич – красивая молодая женщина, но видела это как художник, а не как другая женщина. Поэтому попросту не заметила в ней той манкости, которая теперь бросилась мне в глаза. У неё была нежная бархатистая кожа и высокая грудь, тонкая талия и длинные ноги. Если бы не этот шрам… как там говорят: ночью все кошки серы?

– Простите, если я неправильно поняла…

– Он был у меня, – уже твёрже повторила она. – После нашего с вами разговора, я вернулась домой. Георгий пришёл минут через пятнадцать-двадцать. Мы договорились о встрече заранее.

– Зачем он приходил? – решила я сыграть дурочку, чтобы Казбич сама рассказала обо всём, а ещё, чтобы утвердиться в своей правоте. В последнее время я всё чаще и чаще убеждаюсь в том, что за несколько лет довольно хорошо натренировала свою интуицию. Правда, порой её приходится хорошенько пнуть, чтобы она проснулась и начала работать.

Казбич усмехнулась и, склонив голову, немного язвительно произнесла:

– По-вашему, я не достойна мужского внимания? Из-за этого? – Она показала на шрам.

Ну вот, теперь я видела настоящую Казбич, а не робота-полицейского. И эта новая Казбич нравилась мне куда больше. Даже учитывая, что, о боже! Она спит с моим отчимом.

– Нет, я вовсе так не думаю.

Я взяла тряпку, стала протирать стол, потом полезла за чашками. Мне нужно было что-то делать, чтобы снизить градус возникшей неловкости, поэтому я открывала дверцы шкафов, хватала какие-то банки и тут же ставила их обратно, рассыпала заварку, уронила ложку…

Чёрт возьми, она спит с Георгием!

– Марьяна Иго…

– Зовите меня просто Марьяной, пожалуйста! – быстро предложила я, едва не добавив: по-родственному.

– Хорошо, Марьяна…

Я выдохнула. Важным было даже не то, что мой отчим встречается с Казбич, а то, что он не убивал Лилию Розову! Осознание этого факта вышибло из меня последние остатки сомнений.

– Меня тоже можно просто по имени… – криво улыбнулась Казбич, и я поняла, что она волнуется так же сильно, как и я.

– Вы всё-таки следователь…

– Прежде всего я человек.

– Да, конечно. Простите… То есть прости.

– Ничего, всё нормально. – Казбич пригладила волосы и, нащупав выбившуюся прядь, закрепила её заколкой.

– И что, у вас это серьёзно? – В моём воображении тут же возникла картина, как Георгий наклоняется к темноволосой девушке со шрамом, чтобы её поцеловать, и я устыдилась своей фантазии, словно влезла в чужую спальню.

Казбич погрызла ноготь и ничего не ответила. И правильно, незачем отвечать на глупые вопросы.

– Извини, мне просто стало интересно, как у вас всё… получилось. Ты же здесь всего ничего. Месяц?

– Разве дело во времени?

И во времени тоже, с горечью подумала я о Перчине. Жизнь устроена несправедливо: кто-то находит себе пару за месяц, а кто-то вынужден страдать от неразделённой любви годами.

Скрипнул стул. Казбич поднялась. Я смотрела на то, как она наливает кипяток в заварочный чайник, как прикрывает его крышкой. Ждёт, когда нагреются матовые фарфоровые бока, приложив к ним худые ладони, затем выливает воду и насыпает заварку. Движения у неё спокойные и грациозные, и только пятна на скулах и съехавший чуть набок хвост говорят о том, что на самом деле Казбич переживает не меньше меня. Если не больше.

– Знаешь, я всегда думала, что любовь – это сказки. Секс, влечение… это ведь куда понятнее, не так ли?

Я пожала плечами, не соглашаясь и не оспаривая её заявление. Мои чувства к Денису Перчину я берегла как зеницу ока, не посвящая в них никого. И хоть с каждым днём моё желание быть с ним лишь крепло, я не могла позволить ему вылиться наружу. Мне было страшно, что меня – нет, не высмеют! – а что он будет тяготиться этим. Он же не виноват в том, что я влюбилась в него. И я не виновата.

– Химия… – пробормотала я и добавила: – Говорят, что любовь – это химия. Никто не знает, когда произойдёт реакция и чем всё это потом закончится. Бессознательное влечение, выброс адреналина и дофамина…

– Да-да, всё так и есть. И это здорово, правда?

Нет, разговаривать на столь щекотливые темы я была не готова.

– Ты скажешь им, что он был у тебя, да? – Я была уверена в её ответе, как если бы сама была Волей Казбич. Но то, что услышала, повергло меня в самый настоящий шок.

– Нет.

– Подожди, то есть как это не скажешь?!

Казбич налила заварку в свою чашку до самых краёв, а в мою до половины, чтобы потом добавить кипятка. Я смотрела на её действия и просто диву давалась, как ей удавалось сохранить спокойствие в ситуации, когда нужно было бежать в полицию, объяснять им ситуацию и вытаскивать оттуда Георгия. Или я что-то опять не так поняла?

Кажется, последнюю фразу я произнесла вслух, потому что Казбич ответила:

– Я думаю, всё это неспроста. Кто-то специально подложил сумку Лилии Розовой в машину Георгия.

– Ну да, так и есть, потому что… – Я осеклась и выжидающе посмотрела на неё.

– Потому что кто-то очень хочет, чтобы все думали, что её убил именно он. Месть, знаешь ли, сильная штука. Настоящий мотиватор для тех, кто понимает в ней толк.

Это она про Георгия, что ли?

– И поэтому он ждал пять лет, да? Даже слышать подобное смешно! – воскликнула я с таким жаром, словно не сдавала своего отчима со всеми потрохами полиции и ещё совсем недавно не была убеждена в его причастности к убийству Лили Розовой.

Отвратительно было чувствовать в себе подобные «двойные стандарты», но что я могла поделать? Умная мысля приходит опосля. Особенно к таким, как я, скорым на расправу…

Заметив недоумение в глазах Казбич, я спохватилась:

– Я ведь сразу сказала, что не уверена в своих подозрениях и сделала это лишь из желания убедиться в том, что ошиблась… Боже мой, ну почему он?!

– Ну а кто ещё? Георгий – самый близкий тебе человек, – спокойно заявила Казбич, чем окончательно выбила почву у меня из-под ног. – Из чего я могу сделать вывод, что дело, в сущности, даже не в нём, а в тебе.

– Как это? При чём здесь я? – Я чувствовала себя частицей, попавшей в хаотично движущийся поток таких же частиц, и это низводило все мои попытки хоть как-то обнаружить прямой путь. И Казбич вовсе не способствовала тому, чтобы я начала мыслить трезво и результативно.

– Ответ на этот вопрос можешь знать только ты, – подтвердила мои догадки Казбич, но тут же предупредительно подняла руки: – Только не пытайся сломать себе голову прямо сейчас, хорошо?

– Мне кажется, я схожу с ума. Ведь я ничего не знаю!

– Тебе только кажется. На самом деле в твоей памяти могут храниться очень интересные воспоминания. Давай просто представим, пофантазируем: что могло вызвать такую реакцию человека, чтобы он убил женщину посреди белого дня, да ещё и при свидетелях?

Я задумалась. Казбич отпила чёрную заварочную жижу и даже не поморщилась.

– Может быть, он почувствовал опасность?.. – осторожно предположила я. Выглядеть глупой я не боялась, поскольку ожидать от меня каких-то реально сильных предположений следователю полиции было бы странно.

– Да, это серьёзный мотив, – к моему удивлению, согласилась Казбич. – Страх разоблачения толкает людей на необдуманные поступки. Представь, что какое-то время преступник мог контролировать ситуацию, но вот появилась ты, и он вдруг решил, что твоё появление, а тем более встреча с Лилей, может нанести урон его… – Казбич пощёлкала в воздухе пальцами. – Да чему угодно! Ему кажется, что, устранив проблему и возложив вину за неё на другого, он остаётся в стороне. Но дело в том, что всё учесть невозможно.

– Точно. Откуда бы ему было знать, что Георгий в это время находится у тебя, – усмехнулась я и тут же спохватилась: – Прости, я имела в виду совсем другое… Не то, что это будешь именно ты, а вообще, что…

– Он хорошо знает Георгия и его привычки, – не обращая внимания на мои извинения, задумчиво произнесла Казбич.

– Да, мой отчим самый настоящий леший, – хмыкнула я. – Волк-одиночка. Честно сказать, меня бы не удивило, если бы всё это оказалось правдой… думаю, и другие отнеслись бы к случившемуся так же. Но дело в том, что я ничего не знала о Лиле и о том, что она сделала. Не знала всех подробностей, – поправилась я. – Послушай, разве, когда человек умирает, с него не снимаются обвинения?

– В соответствии с пунктом 4, часть первая, статьи 24 Уголовного Кодекса Российской Федерации смерть подозреваемого или обвиняемого является одним из оснований для отказа в возбуждении или прекращении уголовного дела, за исключением случаев, когда производство по уголовному делу необходимо для реабилитации умершего, – отчеканила Казбич.

Я выдохнула, а Казбич продолжила:

– Георгий рассказал мне, как всё произошло. Твоей матери не успели предъявить обвинения в хищении. Она ведь была заведующей, старшим фармацевтом и отвечала за всё, что происходит в аптеке. В тот день, когда к ней нагрянули с проверкой, выяснилось, что некоторые препараты заменены, а каких-то вообще не оказалось на месте. Также были обнаружены липовые рецепты с поддельными печатями. В общем, ситуация получилась очень нехорошая. Твоя мать вернулась домой, и у неё случился инфаркт. Проверка и так должна была быть, получается, Лиля написала на неё докладную. Мне очень жаль, что так произошло, Марьяна.

– А доказать, что это дело рук Лилии, никак нельзя было? – испытывая невыразимую горечь, спросила я.

– Она уволилась по собственному желанию, свалив всё на твою мать. Доказать её причастность в данном случае не получилось в связи со смертью основного свидетеля.

– Люди думают, что моя мать… – Я проглотила комок и сжала переносицу, чтобы не заплакать.

– О каждом из нас что-нибудь да думают. И не всегда хорошее. – Казбич потёрла шрам и поморщилась, словно испытывала резкий приступ головной боли. Что, в общем-то, было бы немудрено после столь крепкого чая, который она пила.

– Хочешь воды?

– Нет, всё нормально.

– А что произошло с тобой? – спросила я и дотронулась до собственной брови. – Если не хочешь, можешь не рассказывать, – поспешила добавить, чтобы она не подумала, что во мне говорит лишь обычное любопытство. Теперь мне очень хотелось знать о Казбич всё.

– Это напоминание о том, что надо всегда бороться за свою жизнь. Всегда, даже если жить уже не хочется.

Её слова озадачили и немного напугали меня. Я никогда особенно не задумывалась о том, что душевное состояние напрямую зависит от физического. Грипп не в счёт, а больше я ничем особо и не болела, слава богу. И откуда мне было знать, что чувствует молодая красивая девушка, когда её лицо оказывается обезображено. И уж тем более, как ей удаётся сохранить в себе внутреннюю силу, вызывающую уважение, а не жалость.

Я боялась и жаждала услышать её рассказ. Это невозможно объяснить простым любопытством, это было желание приобщиться к кругу тех, кто обладает настоящей силой и смелостью, а Казбич казалась мне необыкновенно смелой женщиной.

13

– Слушай, есть что-нибудь из еды? – Казбич приложила ладони к животу. – На нервах всегда много ем.

Я с сомнением оглядела её тонкую талию и узкие бёдра.

– Конечно, вроде были колбаса и яйца. Хозяйка из меня так себе… – Я стала доставать из холодильника продукты. Супа уже не было, отбивных тоже.

– Ничего, если я закурю? – Казбич вытащила из заднего кармана джинсов пачку и открыла форточку.

Я нарезала колбасу. Когда масло нагрелось, положила куски на дно сковородки. Обжарив их с одной стороны, перевернула и залила яйцами. Я ждала, когда Казбич что-нибудь скажет, и не торопила её.

– Мне было двенадцать. Мы с матерью вдвоём сначала жили. Она на фабрике швеёй работала. Мужчины у неё, конечно, были, но надолго не задерживались. А один остался. Дядя Толя…

Что-то в её словах заставило меня обернуться. И сразу стало понятно, что не зря она озвучила это имя. Совершенно обычное, надо сказать, такое же, как дядя Коля или дядя Гоша, как представила мне мать моего будущего отчима при первом знакомстве.

– Это он сделал?

– Погоди, не перебивай. – Казбич продолжала крутить сигаретную пачку в руках, так и не закурив. – Он её бил, однажды так ударил, что челюсть сломал. А когда она в больницу попала, я в подвале ночевала, чтобы домой не возвращаться. Мы в пятиэтажке жили, в последнем подъезде, в съёмной квартире. Подвал никогда не запирался. Туда, конечно, много народу шастало, но зато было тепло. А я мелкая, щуплая, втиснусь за каким-нибудь скарбом и сижу.

Я выключила газ под сковородкой и прижалась спиной к краю раковины, почувствовав болезненный спазм в солнечном сплетении.

– Ждала, когда свалит, потом портфель брала и в школу уходила. В тот год я во вторую смену училась, так что почти не пропускала. Уроки прямо там делала, по-быстрому. Сама понимаешь, в подвале особо не поучишь. Я вообще всё быстро научилась делать – есть, мыться, соображать. Друзей-подруг у меня не было. Ну, знаешь, таких, чтоб пожить или постираться. Да я и не искала никого. Хорошо, дворовые ребята в обиду не давали, знали, что у меня за жизнь была. Курить вот научили.

Я смотрела на её пальцы, нервно комкающие сигаретную пачку, и взволнованно ждала продолжения. – Мать вернулась, мне тоже пришлось, – она усмехнулась, – я за мать боялась. А она после больницы ни бе ни ме ни кукареку. Криворотая, а всё равно перед ним на цырлах ходила. Понимаешь, есть такие женщины, для которых мужик – счастье в окошке. А то, что он невменяемый и может ударить так, что камнем на пол валишься, это ничего… это он от любви…Он уголовник был, Толя этот, его все боялись. Участковый наш подъезд стороной обходил. Вечно под какой-то дурью находился, я его в адекватном состоянии и не видела ни разу. Однажды он ночью ко мне пришёл, так я в чём была, в том на улицу и выскочила. Как сейчас помню: новогодние каникулы, в окнах гирлянды светятся, блин! Хорошо, соседка пустила, с балкона меня увидела. Она тоже одинокая была, но вот как моя, себя не вела. Она потом и в соцслужбы позвонила, когда дядя Толя ей дверь поджёг и сына её избил. В общем…

Казбич повернулась ко мне. Лицо её заострилось, зрачки потемнели.

– С того случая недели две прошло. Однажды он ко мне в комнату ввалился. Вижу, угашенный уже, и водкой несёт. Мне бы мимо него проскользнуть, а он встал напротив, и никак мне его не обойти. Сначала какую-то байду нёс. Мол, плохо учусь, не слушаюсь его. А потом стал подходить всё ближе, ближе… Учить, говорит, буду… Мать в соседней комнате сидела, слышала всё. Она всегда всё слышала… Я визжала, царапалась… Он огромный, в наколках. Я ножницы увидела, портновские, схватила их. А он мне руку сломал. Одним ударом, представляешь? А потом этими ножницами…

Я зажала ладонями рот. Казбич приподняла край водолазки и показала бугристые шрамы на животе.

– Он меня, как свинью, колол и резал. Я потом думала, хорошо, что глаз не выколол, по косой прошло.

Не удержавшись, я кинулась к ней и обняла. У меня текли слёзы и болело внутри. То, с каким спокойствием она рассказывала о том, что с ней произошло, проникало в меня жалящими болезненными ударами. Я словно сама пережила насилие, но не могла даже представить, что чувствовала маленькая девочка Воля…

– Имя у тебя такое… – всхлипнула я, желая хоть как-то приободрить её, показать, что я на её стороне. – Прям…

– Когда я родилась, она меня Валентиной назвала. А когда я паспорт получала, решила, что буду Волей. Тётка в паспортном сначала возражать стала, что, мол, за имя такое! Откуда! Оттуда, говорю! Из сказки! – расхохоталась девушка.

– Из какой сказки? – Я шмыгнула носом и тоже рассмеялась.

– «Старик Хоттабыч». Пионера Вольку помнишь? Вот и я, только Валька. Одну букву всего лишь заменить.

– Надо же… А ведь верно! Обалдеть, как же я сразу не догадалась?

– Да нет, на самом деле сказочный Волька – это Владимир. Но Воля звучит! Звучит же?

– Звучит!

– Вот так-то. В общем, настояла я тогда и никогда потом об этом не пожалела. Какая из меня Валентина? – Казбич глянула на сковородку и облизнулась. – Готово?

Вытерев глаза, я кивнула и стала нарезать хлеб.

– А твоя мать, где она сейчас?

– Спилась. Меня в детский дом отправили, когда её материнских прав лишили.

– А этот?..

– Посадили. А на зоне, знаешь, таких как он, не жалуют. – Она криво усмехнулась.

– Получается, ты в полицию пошла, чтобы…

Казбич покачала головой:

– Романтики в нашей работе нет. Главное – желание помогать людям. Мне двадцать восемь, в полиции я с восемнадцати. Поступила полицейским-кавалеристом. Потом получила юридическое образование и стала работать в следствии. У меня были хорошие учителя, так что я не обольщалась насчёт отношения ко мне в коллективе. Впрочем, мне даже повезло, я была наравне с мужчинами, поблажек мне никто не делал. Ну и я тоже.

– Прости за нескромный вопрос, а ты никогда не думала сделать пластическую операцию?

– Что, страшная?

– Нет. – Я покачала головой. – Ты очень красивая, Воля.

– Я могла бы сделать, но не стала. Каждое утро, когда я вижу себя в зеркале, улыбаюсь. Я выжила и стала тем, кем хотела быть. И не хочу об этом забывать. Ну что, садимся? Кто бы что ни говорил, а еда и секс – самые приятные вещи в мире!

– Скажешь тоже… – смущённо улыбнулась я.

Я разложила нехитрое угощение по тарелкам и достала из холодильника пакет кетчупа.

– Вкусно! – Казбич поддела вилкой колбасу и отправила её в рот. Зажмурившись от удовольствия, прожевала и призналась: – А я готовить не умею. Да и не люблю, в общем. Георгий мне тут отбивные принес… стыдоба!

Не мигая, я смотрела на неё и испытывала странное чувство, будто меня только что обвели вокруг пальца.

– Тебе что, совсем его не жалко? – спросила я, и собственный голос показался мне чужим. – Он же там, в камере!

– А ты пожалела, значит? И когда, интересно? Когда сдавала его или когда…

От её слов у меня загорелись уши.

– Пожалуйста, перестань. Ты прекрасно знаешь, почему я это сделала.

– Что же он, преступник, по-твоему? – вздохнула Казбич и вытерла губы полотенцем. – Ты сама-то можешь представить, чтобы Георгий исподтишка нанёс смертельный удар женщине по голове?

Конечно, такого я представить себе не могла. Был, конечно, тот самый подзатыльник, которым он наградил меня однажды. Но ведь заслуженно и совсем не больно, я это и тогда понимала.

– И почему мы здесь сидим? Надо же как-то вызволить его оттуда!

Казбич отодвинула пустую тарелку и легла грудью на сложенные руки, приблизив лицо ко мне. А потом сказала:

– Сумку отправят на экспертизу. Время смерти Лили известно. Георгий сумку не трогал, так что ему нечего бояться. Пусть побудет в изоляторе, пока то да сё…

Я совершенно ничего не понимала. И тогда Казбич пояснила:

– Обвинение должно быть предъявлено подозреваемому не позднее десяти суток с момента применения меры пресечения. А если подозреваемый был задержан, а затем заключён под стражу, то в тот же срок с момента задержания.

– Говоришь как в программе «Человек и закон», аж жутко становится.

– На то она и буква закона. А если по-простому, то мне будет спокойнее, пока он в камере.

– То есть ты уверена, что он ничего не скажет? – ахнула я. – Про тебя? Про вас с ним?..

– Нет, не скажет. Потому что знает, что, если я молчу, значит, на то есть свои причины. Не переживай, я найду способ объяснить и успокоить его.

– Найди, пожалуйста! Я даже представить не могу, что он сейчас думает!

– Выдержки у него хватит, не беспокойся об этом.

– Он тебе верит?

– А кому ещё ему верить?

Я опустила голову. Перед моими глазами вновь появилось лицо Георгия во время задержания. Я вдруг живо представила его губы, то, как они шевелятся в попытке что-то сказать мне. В его глазах не было ненависти, даже тени упрёка. Ничего-то я о нём не знаю… и не понимаю, вот что страшно.

– Ты уверена, что никто не догадывается о вас?

Казбич посмотрела в окно, а затем на меня.

– Не каждый же день он ко мне днём ходил. Иногда и ночью. Я на первом этаже живу в ведомственном доме, жёлтый такой. В угловой квартире. Это служебная площадь. Там за окнами кусты и ни одного фонаря.

– Ясно. – Я представила, как Георгий перелезает через подоконник, и мне стало смешно. – Романтика…

– Тот, кто подкинул сумку, хотел избавиться от Георгия, – уверенно сказала Казбич и вновь потянулась за сигаретами.

– Да, я это понимаю.

– Если станет известно, что Георгий был у меня, его сразу выпустят, так?

– Так, – кивнула я и придвинулась ближе, чтобы не пропустить ни слова.

– В этом случае меня могут отстранить от дела, потому что я являюсь свидетелем. А мне необходимо иметь доступ к следственным документам и экспертизам. Потому что я уверена, что сделано это было для того, чтобы разделить вас с ним. Чтобы ты осталась одна.

– О господи! Это ещё зачем?

– Хороший вопрос! – Казбич заглянула в пустую чашку, и я тут же плеснула туда заварки. – Следует понять логику преступника, успеть разгадать его намерения. Этот кто-то достаточно хорошо тебя знает.

– Получается, и я его тоже знаю? – ужаснулась я.

– Вот скажи, что бы ты сделала, если бы я не пришла к тебе?

– Честно? Я хотела уехать… Меня ничего здесь не держит. Не держало. То есть я продолжаю думать о том, что случилось с Верой, но моя жизнь, она теперь совершенно другая. Я не зарабатываю миллионы и не провожу время на островах, но я хотя бы вижу возможности и перспективы, понимаешь?

– Конечно, – хмыкнула Казбич.

– По-твоему, я говорю глупости, да? Ты уехала из большого города, значит, у тебя тоже были причины сделать это.

– Не сработалась с начальством, вот и всё. Здесь было место. Оформила перевод. Думала, приеду в тихую провинцию, отосплюсь. За грибами-ягодами в кои-то веки схожу.

Глядя на Казбич, я с трудом удержалась от смеха.

– Ты что, правда так думала?

– Ну а что? Мне мой бывший начальник так и сказал: тебе, Казбич, самое место в медвежьем углу. Вот я и решила: наверное, замечательные люди там живут. В этом медвежьем углу. Крепкие и стойкие.

– Обычные люди, как везде, – развела я руками.

– Ну, я бы поспорила, конечно. Одно скажу, что места здесь замечательные. А воздух… И ночи такие тихие, что слышно, как звёзды падают.

– А ещё ты встретила Георгия, – подсказала я.

– Да, я встретила Георгия.

– Я всегда думала, ну что моя мать в нём нашла? Он же такой…

– Он настоящий. Цельный и крепкий. Как кусок гранита.

Я собрала тарелки и поставила в раковину, раздумывая над её словами. А ведь мне всегда казалось, будто влюблённость выглядит как-то по-особенному, и я страшно боялась, что кто-нибудь поймёт, что я чувствую к Денису Перчину. Или, что ещё хуже, он сам заметит это. От одной этой мысли у меня тряслись поджилки и обмирало сердце, словно любовь была чем-то стыдным. Я не могла представить нас вместе, вот в чём беда. Он был для меня недосягаем, как самая далёкая звезда – Эарендел. Знал бы Денис Александрович, какими эпитетами я его тут награждаю, посмеялся бы от души над наивной провинциальной простушкой. Я бы даже не обиделась, потому что именно такой и была.

– Я тут встретилась кое с кем… Со своими одноклассниками… С друзьями… С Полуяновым и Стрешневым. Но ничего конкретного не узнала. Мы стали совсем чужими.

– А вы были близки? – пощёлкала зажигалкой Казбич.

Я включила воду, газовый котёл натужно загудел.

– Теперь я уже ничего не знаю. И когда убили Лилю, всё только ещё больше запуталось.

– Или, наоборот, появилась ниточка. Зацепка.

Я непонимающе посмотрела прямо на неё. Воля барабанила пальцами по столу, глядя сквозь меня.

– Уж не думаешь ли ты… Ну, нет, этого просто не может быть! Ты действительно считаешь, что смерть Лили может помочь найти Веру? – Я всплеснула руками, разбрызгав вокруг себя воду.

Казбич поначалу никак не отреагировала на мои слова, но потом подняла на меня осмысленный взгляд и покачала головой:

– Прошло столько лет. Марьяна, боюсь, что её уже нет в живых. А если это так, то лично я не понимаю, для чего понадобилось убивать Лилю. Разве что она знала что-то такое… Но что? Даже звучит абсурдно. Тебя просто долго не было в городе, а жизнь не стоит на месте.

– Да я бы и дольше не приезжала! – выпалила я, но тут же устыдилась своих слов. – Я виновата перед Георгием, но только в том, что подозревала его. В том, что произошло, кстати, есть и твоя вина. Если бы ты выслушала меня в парке, то мы бы могли… не знаю, предупредить его! Ну, чтобы он знал, что я не виновата! Что я не специально… Что мои чувства будто не мои! Я совсем запуталась…

– Прекрати насиловать собственные мозги, Марьяна. Прошлое уже прошло и не вернётся. Надо жить настоящим.

– Настоящее тоже как-то не особо радует.

– Всегда есть повод чему-то радоваться, уж поверь мне.

– Да, возможно, ты права.

– Тебе просто надо найти причину, которая мешает тебе легче смотреть на вещи.

Я вздрогнула.

– Я хочу знать, что произошло в ту ночь и куда делась Вера.

– Значит, мы попробуем докопаться до истины.

Это было невероятно! Слова Воли Казбич словно зёрна упали в благодатную почву моих переживаний и проросли там в считаные минуты. Я не могла знать, дадут ли они всходы, но ощущение того, что в моей жизни появился человек, который меня принимает такой, какая я есть, со всеми недостатками, вдохнуло в меня веру и силы.

– Я хочу, чтобы ты стала моими глазами и ушами, – сказала Казбич. – Любая твоя мысль или предположение должны быть озвучены. Я хочу знать всё о тебе и о тех, кто был рядом с тобой в то время, пока ты жила здесь.

– Даже не знаю, с чего начать… Мне надо хорошенько подумать…

– Думай, но недолго. Потому что кое-кто действует быстро и хладнокровно.

– Что ты имеешь в виду?..

– То, что ситуацию мы не контролируем. Но это пока.

– С чего же мне начать…

Внезапно тарелка выскользнула из моих рук и ударилась о дно раковины. На её поверхности появилась тонкая кривая трещина.

– Воля, я расскажу тебе о том, что узнала о Лиле. Она ухаживала за бабушкой Даниила Полуянова. У той случился инсульт, после которого она оказалась прикованной к постели. Сейчас в её квартире живёт Даня. Ещё я познакомилась с его соседкой, Ангелиной Михайловной, так вот она мне сказала…

– Погоди, я буду делать пометки, чтобы ничего не забыть! – Казбич вышла из кухни и через минуту вернулась с тетрадным листком и карандашом.

Я уже ничему не удивлялась. В конце концов, она бывала здесь и наверняка знала, где что находится.

– Итак, нам нужно узнать всё о Лилии Розовой, – сказала Казбич и нарисовала на листке инициалы Л и Р, а напротив них знак вопроса. – Выспрошу у Кириллова, пороюсь везде, где можно, а ты разузнай у тех, кто был с ней знаком. Согласись, так будет проще собрать информацию, не вызывая подозрений. У тебя ведь могут возникнуть вопросы касательно её личности, учитывая, что она работала с твоей матерью? Это нормально.

Я была с ней согласна и даже отметила про себя, у кого смогу узнать обо всём в первую очередь. Тётка Дарья – кладезь местных пересудов, причём в самом хорошем смысле этого слова.

Раньше люди всю подноготную узнавали перед тем, как породниться. Сейчас всё совсем по-другому. Я вон про Перчина толком ничего и не знаю. Но у меня другая причина – я боюсь узнать о том, что у него кто-то есть, что он влюблён… То есть я практически знаю это наверняка, потому что не может такой мужчина быть один, но гоню от себя эти мысли прочь, предпочитая видеть его в своих мечтах только своим.

– Да, есть несколько человек, у кого я могу узнать про Лилию, – кивнула я, намереваясь заняться этим как можно скорее.

– Только постарайся не вызвать подозрений своими вопросами, хорошо? Спрашивай как бы между прочим, осторожно.

– Я поняла. А как мы будем встречаться?

Почему-то представилось, как я пробираюсь ночью к окнам Казбич и в кустах жду её сигнала, например свистка.

Казбич покусала кончик карандаша.

– Нам не следует часто встречаться. За тобой могут следить.

– А за тобой?

– Тоже, – спокойно ответила Казбич.

– Но ты ведь не думаешь, что этот человек может работать в полиции?

Едва это предположение слетело с моих губ, как я сразу представила бесперспективность нашей задумки. Работники правоохранительных органов казались мне куда как умнее простых обывателей, к которым я себя относила. Думать о том, что кто-то, облечённый властью, творит злодеяния, которые по роду своей деятельности должен раскрывать, виделось почти кощунством. Конечно, действительность порой доказывала обратное – однажды я видела репортаж в криминальной хронике, как один из служителей закона расстрелял своих коллег и случайных людей. Да и подозревать кого-то вроде того же Черёмухина не хотелось. Хоть он мне сразу не понравился. И от Кириллова я была не в восторге. В конце концов, я и к Казбич отнеслась совсем не так, как она того заслуживала. Но это вовсе не значило, что кто-то из них был преступником.

– Мы будем созваниваться! – решительно заявила Казбич. – И кстати, следи за тем, чтобы твой телефон был всегда заряжен. Ну и вообще, не выпускай его из рук. Даже в туалет с ним ходи.

Об этом мне можно было даже не напоминать. Телефон сейчас куда больше, чем средство связи. Телефон – это досье, собранное человеком на самого себя, которое следовало хранить как зеницу ока.

– Слушай, а телефон был при Лиле, когда ты её нашла? – спросила Казбич.

– Нет, я его не видела. И во время осмотра тела его точно не было.

– А в сумке?

– В сумке тоже. Что-то по мелочи, кажется, носовой платок и помада. А ещё несколько ампул. Лекарства какие-то, наверное. Их должны были на экспертизу отправить. Сама слышала, как Черёмухин об этом говорил. Но я точно знаю, что Лиля делала уколы, ей за это платили.

Казбич потёрла лоб.

– Ну понятно, телефон могли забрать сразу после убийства. Думаю, Кириллов уже отправил запрос на расшифровку звонков, так что скоро можно будет выяснить, кому она звонила в последние дни и часы. Напрошусь-ка я, пожалуй, с Кирилловым на осмотр её жилища.

– Ой, я бы тоже хотела посмотреть! – оживилась я. – Давно ещё мама говорила, что Лилия Розова приманивает к себе всех, будто цветок. Она же рыжая была, а рыжие заметные. Но когда я её увидела на кладбище, то…

– То цветочек был уже не так свеж? – хмыкнула Казбич.

– Типа того, – поёжилась я от её шутки, и Казбич легко считала мою реакцию, потому что спросила:

– Знаешь, почему про следователей и оперов мало анекдотов?

– Нет. Я вообще ни одного не слышала.

– Потому что они ни фига не смешные. Ладно, мне пора. Будут спрашивать, зачем приходила, говори правду.

Я оторопела.

– К‑какую правду?

Казбич уже направлялась к выходу, когда остановилась и внимательно посмотрела на меня, чуть нахмурив брови.

– Эй, всё под контролем! Не растекайся! Я занимаюсь проверкой дела Веры Зубовой – это и есть правда. А ты о чём подумала?

– Я поняла. Слушай, Воля, ещё спросить хотела про пропавшую девушку – Ингу Смирнову…

– Смирнова? Так нашлась она. В Чагоду уехала с одним из дальнобойщиков. Ориентировка пришла оттуда сегодня утром.

– Слава богу… – выдохнула я. Это была хорошая новость. Сама не знаю, почему я так переживала за эту девушку.

Казбич свернула лист с единственным знаком вопроса и сунула его в карман. Я не стала спрашивать, зачем он ей, потому что иногда поступала так же. Начну рисовать, а потом откладываю, чтобы вернуться к эскизу позже. За несколькими линиями, не понятными для других, для меня уже виднелся готовый рисунок. Возможно, в инициалах и вопросительном знаке Казбич тоже видела гораздо больше, чем я могла вообразить.

Мы попрощались на пороге, обняв друг друга. Затем она ушла, а я осталась в смятённых чувствах, но полная надежды, что у нас что-нибудь получится.

14

Сначала мне хотелось добежать до тётки Дарьи, чтобы выспросить у неё обо всём, что касалось Лилии Розовой, но после ухода Казбич я ощутила неимоверную, просто чудовищную усталость. Надо полагать, эмоциональную, потому что физически я была совершенно здорова. Да, меня всё ещё потряхивало, но столько адреналина зараз я уже давно не получала.

Я продолжала думать о Казбич, и сердце моё замирало при мысли, что ей пришлось пережить, будучи ребёнком А главное, что, пережив насилие, она не сломалась, а стала ещё крепче. Как в пословице, которую я частенько применяла к собственной жизни, – всё, что нас не убивает, делает сильнее. Однако теперь я готова была устыдиться собственных проблем, которые, по сути, и проблемами-то не являлись, если сравнивать их с историей Воли Казбич.

Стены дома, в котором я родилась и выросла, с этой минуты снова стали моей защитой. Ужасно было вдруг осознать, что столько времени я считала себя здесь чужой. Винила отчима в том, что он отобрал у меня самое ценное – мать и крышу над головой. Подумать только, за несколько лет Георгий ничего не изменил в нём. Надеялся, что я когда-нибудь вернусь?

Нет, он прекрасно понимал, что я буду из кожи вон лезть, но не вернусь сюда. Потому что все эти годы, которые мы жили вместе, я ни разу не сказала ему ни одного доброго слова. Сейчас я осознаю это и хочу измениться, но совершенно не понимаю, с чего начать.

Пожалуй, Казбич права, начинать надо с главного. А главное сейчас – это найти убийцу Лилии Розовой и понять, что стоит за его поступком и почему он решил подставить Георгия – одного из немногих, кому я – невероятное открытие! – была не безразлична…

Я бродила по дому, выстраивая цепочку из своих умозаключений, и каждый раз останавливалась в одной точке – убийца Лили преследовал цель, которая странным образом пересекалась с моим желанием – нет-нет, не отомстить, а наказать Розову за то, что она сделала. Моя убеждённость в том, что мою мать подставили, переросла в уверенность за очень короткий срок, и причиной этому стала именно гибель её бывшей сослуживицы.

Была ли связь между тем, что произошло с моей матерью, и пропажей Веры Зубовой, я не знала. Но если она была, то рассказать об этом могла только Лиля… Или всё-таки есть такой человек, которому известно чуть больше, чем мне или Казбич, но он не придаёт значения этой информации, а может, нарочно держит её в секрете?

Измученная собственными мыслями, я вышла из дома, но дальше пойти не смогла. Ноги будто приросли к земле, и сдвинуть их не было сил. Кое-как я доплелась до скамейки у стены и, охая, как столетняя бабка, села на выгоревшую от солнца перекладину. Я смотрела на старую «Ниву», на распахнутые настежь двери, на валяющиеся во дворе сигаретные бычки, которые остались после прихода полицейских, и едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Мне было жаль сидевшего взаперти Георгия, израненную душевно и физически Волю Казбич, пропавшую Веру и даже Лилю.

Мне нужно было с кем-то поговорить. Просто поговорить – не об убийстве и не о пропавшей подруге, а о чём-то хорошем и настоящем. Мне хотелось, чтобы мама сейчас вышла из дома и позвала меня обедать. И чтобы Георгий вернулся, и в доме опять запахло лесом…

Когда телефон булькнул сообщением, я едва не подскочила на месте от неожиданности. Сообщение пришло от Перчина:

«Как Ваши дела, Марьяна Игоревна?»

Клянусь, в эту минуту я подумала о том, что на небесах вправду кто-то есть.

«Здравствуйте, Денис Александрович! Всё хорошо!»

Что ещё я могла ему написать? Вернее, сам факт того, что мне пишет любимый мужчина, должен был перевернуть моё сознание и заставить сердце биться быстрее. Но дело в том, что моё сознание и так делало кульбит за кульбитом, а сердце изрядно истрепалось со всеми этими переживаниями.

«Какая у вас погода?»

Я огляделась, словно впервые заметив цветущие кусты сирени и шиповника, вдохнула летний воздух и прислушалась к привычному звуку шумящих сосновых и берёзовых крон.

«Здесь очень красиво, Денис Александрович! Хотите, пришлю Вам фото?»

Уже отправив сообщение, я ужаснулась собственной наглости. Ну какое фото, господи ты боже мой! Ручки чешутся показать уровень своего идиотизма?

«Конечно хочу! Присылайте!»

Мне не оставалось ничего другого, как направить камеру в сторону возвышающейся над частными домами Каменной горы. Высоченные сосны доставали верхушками до небес, а солнечные лучи пронизывали кроны длинными яркими стрелами. Я и сама залюбовалась получившейся фотографией, на миг позабыв о своих тревогах и страхах.

«Очень красиво!»

Я не могла поверить в то, что сейчас происходило. В другое время и в другом месте я бы, наверное, решила, что наши отношения с Перчиным вышли на новый уровень. Смешно сказать… О каких отношениях я позволяю себе думать? Должно быть, я помешалась и мне всё это только мерещится, но я продолжала вглядываться в нашу переписку, наделяя её особенным, важным для меня смыслом.

Кажется, только сейчас я стала понимать свою мать. Годы одиночества износили её сердце, но однажды она позволила себе вновь поверить в счастье. И оно у неё было, теперь я это точно знаю. И мне невыносимо стыдно за то, что я противилась ему, заставляя её страдать.

– А я смотрю, сидит… Сидит и сидит, как приколоченная!

Я оторвала взгляд от экрана телефона. От калитки шла тётка Дарья, испуганно поглядывая на меня и теребя концы накинутого на плечи платка. Она села рядом и приобняла меня за плечи.

– Бедная ты моя. Приехала как не домой, а… – свободной рукой тётка Дарья прижала платок к глазам. – Господи, ужас-то какой! Как жить, Марьяночка, как жить-то?

Думаю, на моём лице было написано что-то вроде отчаяния, потому что тётка Дарья тут же быстро-быстро заговорила, успокаивая меня:

– Не мог он, слышишь? Не мог! Хоть режь меня, хоть что со мной делай, а не мог!

– Я знаю, тёть Даш, – тихо ответила я.

– Знает она! Да что ты знаешь-то! Ведь как убивался человек, что его рядом с твоей матерью тогда не было! Уж сколько он её уговаривал, чтобы с работы уходила. С больным-то сердцем разве ж можно напрягаться? Она и тебя-то родила, чуть богу душу не отдала!

– Как это?..

– Да вот так… Ты ж крупненькая была. Но, слава богу, откачали Людмилку-то… Врач сказал, что рисковать здоровьем ей больше нельзя.

– А Георгий об этом знал?

– Конечно знал, – вздохнула тётка Дарья. – Людка ведь ему не раз и не два отказывала. Мужик он здоровый. Такой и с десяток детишек настрогает! – Она кашлянула. – Но мать твою он любил. Переживал об ней. Да и об тебе тоже. Ты ж ему навроде дочки, как ни крути. И с деньгами помог. Другой бы плюнул, а он…

– С какими деньгами? – выпрямилась я и уставилась на соседку. – Это мамины деньги были… Он же сам сказал!

– Да какие у неё деньги! Зарплата смешная за такую-то ответственность. Сама посуди, чего сравнивать? Георгий ведь лучший вальщик в леспромхозе. И людям завсегда поможет: кому крышу перекрыть, кому дровяник сложить.

Сумма, которую мне в своё время прислал Георгий, была довольно крупной. Одно хорошо, что я сумела распорядиться деньгами по уму. Но ведь если бы я знала, что это деньги отчима, то, наверное, отказалась бы сразу. Гордая я уродилась, не знаю в кого.

Ну что я за человек такой, а?

– Завьялов ему тогда очень хорошо помог. Ты уехала, Георгий как сыч жил. Вот начальство-то его работой выше крыши и загрузило. Приедут вместе вечером, посидят малёха и по домам. Мой всё к ним присоседиться хотел, а куда там! У них все разговоры только об своём, да и не видала я, чтоб Георгий-то пьяным ходил.

– Ну да, – усмехнулась я. – Я тоже никогда не видела.

– Вот то-то и оно, девонька. Хороший мужик всегда денег заработает. Мой-то Колька, не гляди, что козлом блеет, это у него от свободы. От пенсии, то бишь. Пока в силе был, тоже кой-чего соображал. Иначе бы детей не подняли. А потом уж что, разве удержишь? Да и много ли ему надо? – Тётка Дарья махнула рукой, а я боднула её плечом в качестве поддержки.

– Тёть Даш, а я ведь у мамы была…

– Ой ли? Видала памятник-то?

– Видала.

Солнце скрылось за облаком. Я обхватила себя за плечи, ощутив, как вместе с прохладным ветерком по моему телу пробежал озноб.

– Пока я там была, убили Лилю.

Тётка Дарья развернулась и недоверчиво посмотрела на меня, а я кивнула, подтверждая свои слова.

– Господи… да что же это делается-то?! – тоненько завыла она.

– Ладно, тёть Даш, хорош голосить. Даже удивительно, что вам меня со всеми потрохами не сдали ваши осведомители.

– Так это… сказали, что девка какая-то свидетельницей была, а кто… чья… тайна следствия.

– Чья, чья… я это была.

Рассказав обо всём тётке Дарье, я испытала невероятное облегчение, будто поделилась половиной тяжёлого груза с тем, кто был готов его у меня забрать. Разумеется, про Казбич я умолчала, помня о нашей договорённости. И хоть меня прямо-таки подмывало поведать соседке об отношениях Георгия и молодой следовательницы, я не имела на это никакого права. К тому же, зная тётку Дарью, мне бы не хотелось переживать о том, что она каким-то образом вольно или невольно выдаст мою тайну. Или, не дай бог, что-то произойдёт такое (о чём я боялась даже думать), и преступник правдами и неправдами захочет выведать у этой простой женщины о наших беседах.

Нельзя было забывать, что этот человек ходит среди нас и знает о нас очень многое.

– Тёть Даш, а вы не знаете, у Лили есть родственники? Наверное, они в шоке от того, что произошло… – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно. Хотя что может быть более естественным, чем волнение, которое в этот миг меня распирало.

– У Лильки-то? – Тётка Даша выразительно глянула на меня, а потом задумалась. Мыслительный процесс проявился на её лице в виде сдвинутых бровей и сжатых в «куриную гузку» губ. – Не местная она, с области. Вроде как к жениху приехала… А, ну да, точно! Приехала, а замуж за него не вышла. Это уж давно было.

– А почему не вышла?

Тётка Дарья пожала плечами и прихлопнула комара, нагло усевшегося на её колено.

– Почему бабы замуж не выходят, понятно, – сказала она. – Нынче все как с ума посходили, любовь да романтику им подавай. А всё одно, как щи начнёшь варить и детей рожать, вся эта романтика козе под хвост!

– Скажете тоже, – возразила я, – бывает любовь настоящая! Такая, чтоб на всю жизнь!

– Ой ли?

По взгляду, которым смерила меня тётка Даша, я поняла, что своими словами лишь раззадорила её.

– Как же в это не верить? – гнула я свою линию. – Об этом и стихи пишут, и кино снимают… Если её нет, то откуда тогда поэты и музыканты черпают вдохновение?

– Черпают, ну надо же! – всплеснула руками тётка Дарья. – Слова-то какие… Я Людмиле всегда говорила, что ты у неё не от мира сего. И хорошенькая, и умненькая. Но с придурью!

– Она папу очень любила. А он её.

Тётка Дарья тихонько вздохнула и похлопала меня по колену.

– Так и есть, касатка, так и есть…

– Или вон Завьяловы, – не унималась я. – Сами же говорили, что хорошая семья. И я с вами полностью согласна! Давеча была у них в гостях, посидели немного. И знаете, так хорошо на душе стало, глядя на них!

Разумеется, я умолчала о том, что напилась и устроила дома скандал. Сейчас это выглядело совсем уж крипово[1], как любит выражаться дизайнер Антон.

– А за кого Лиля замуж собиралась? – спросила я, продолжая выпытывать необходимые мне сведения.

– Ты что же думаешь, я всё про всех знаю, что ли? – закипятилась тётка Дарья.

Именно так я и думала, но настаивать не стала. Тут главное было – бросить зерно, рано или поздно оно всё равно прорастёт.

– Получается, замуж не вышла, а в городе осталась? – хмыкнула я. – Я бы сразу уехала.

– Так ты и так уехала. А вот, если бы у тебя здесь парень какой был, то, глядишь, и не рвалась бы в свои столицы. Потом бы, конечно, пожалела, это как пить дать, – вздохнула тётка Дарья. – Думаю я, не просто так она здесь осталась. Нашла, наверное, другого мужика.

– Мама говорила, она пользовалась спросом. В том смысле, что…

– Да в том смысле и пользовалась, – передёрнула плечами тётка Дарья. – Ладно, чего уж теперь.

– А вот я ещё спросить у вас хотела, – начала я, но в отдалении вдруг раздался громкий музыкальный аккорд, а следом за ним запел хор:

Когда уйдём со школьного двора

Под звуки нестареющего вальса…

У меня заложило уши и повлажнели ладони. Это было так неожиданно – услышать музыку, с которой были связаны самые приятные и страшные воспоминания…

– Что это? – прошептала я и привстала.

Музыка сделалась тише, но я всё равно продолжала её слышать.

– Так выпускной скоро, – ответила тётка Дарья. – Репетируют, наверное.

– В школе?

– Ну да.

– В нашей школе? – зачем-то уточнила я.

Тётка Дарья кивнула, а потом спохватилась:

– Засиделась я… У меня же ещё куры не кормлены. Слушай, Марьяна, я ведь чего спросить хотела. Ты ж всё равно к следователю пойдёшь, так? Спроси, что Георгию передать, – в её голосе послышались слёзы. – Ведь как был забрали, в одних портках и рубахе! Неправильно это. Всё неправильно, понимаешь?

– Понимаю, тётя Даша. Я всё узнаю! Обещаю!

Я крепко обняла её и поцеловала в щёку.

– Мне тоже пора. Присмотрите за домом, ладно?

– Марьяна, спроси ещё, что из еды можно! И про курево не забудь! – крикнула мне вдогонку соседка.

15

Разумеется, тётка Дарья была права. Следовало позаботиться о Георгии, но, в отличие от неё, я знала, что лучше всего это получится у Воли Казбич. Я была уверена, что она изыщет возможность поддержать его. А у меня возникла ещё одна идея, ради которой я сейчас и шла по улице в сторону школы.

Чем ближе я подходила, тем сильнее стучало моё сердце. Песни сменялись, обрываясь где-то на втором куплете. Вероятно, таким образом создавался плей-лист для выпускного. На самом деле песни всегда были одни и те же, просто звучали в разном порядке. Когда заиграли «Крылатые качели», я уже почти дошла.

Остановившись на противоположной стороне улицы, я смотрела на выкрашенные розовой краской школьные стены и бликующие в лучах июньского солнца окна и думала о том, что не была ни на одной встрече выпускников. Чего я могла ждать, кроме настороженных и многозначительных взглядов за своей спиной? Но дело было не только в этом. Моя новая жизнь будто вытеснила старую, заполнила все дыры и трещины, однако оставила при этом ощущение потери, которое до сих пор продолжало мучить меня.

Я помнила последнее классное собрание, где нам в тысячный раз разъясняли условия и правила сдачи экзаменов, балльную систему и открывающиеся перед нами возможности. Все были взволнованы предстоящими испытаниями.

На следующий день состоялся последний звонок.

Школьное фойе было украшено надувными шарами и гирляндами, торжественная линейка проходила перед входом, и, кажется, полгорода собралось поглазеть на происходящее.

Мальчишки были в костюмах, а девочки в кружевных фартуках и с белыми бантами. Лично я сделала простой хвост, а вот Вера… Когда я увидела Веру, то просто обомлела. Она выглядела как принцесса, с красиво уложенными белокурыми локонами и загнутыми, словно у Мальвины, длинными ресницами.

Наша директриса, Нина Ивановна, разодетая в изумрудно-зелёный плотный атласный костюм, произнесла торжественную речь. С каждым словом её лицо краснело всё больше и больше, потому что конец мая выдался по-настоящему жарким. Ей было уже за семьдесят, и последние три года она грозилась уйти на пенсию. Но не уходила, потому что всю жизнь проработала в школе и практически срослась с ней. Все шептались, что на её место претендует Альбина Анатольевна, мать Ирки, и поэтому с Ниной Ивановной у неё были сложные отношения. Представители родительского комитета теснились справа от директрисы и демонстративно промокали глаза носовыми платками.

Моя мать стояла, прислонившись к ограде, и ободряюще улыбалась. Я знала, что она гордится мной, и переживала, потому что уже приняла решение поступать в художественное училище.

Было очень атмосферно, и даже сейчас я будто снова слышу звон колокольчика в руках маленькой конопатой первоклассницы, которую нёс на своём плече Даня Полуянов. Потом они с Верой танцевали вальс. Это я тоже хорошо помню, потому что Ира Владыкина смотрела на них таким взглядом, что у меня не осталось сомнений: она едва сдерживается от ревности.

Что ж, прошло совсем немного времени, и место рядом с Полуяновым освободилось…

Я перебежала через дорогу и направилась вдоль забора к главному входу. Хлопнули двери, на площадку перед школой выбежали несколько подростков: мальчишек и девчонок. Они громко разговаривали, смеялись, и я невольно стала прислушиваться к их голосам, улавливая давно забытые эмоции и словечки.

Когда я вошла внутрь двора, подростки развернулись ко мне.

– А вы к кому? – Бойкая девица в серой толстовке с капюшоном и ярко-розовых велосипедках[2] оглядела меня с ног до головы оценивающим взглядом.

Выглядела она нелепо в своём наряде. Подобный аутфит[3] можно было увидеть на зарубежных звёздах, прогуливающихся по улицам Нью-Йорка или на пляжах Малибу, их фотографиями пестрели модные интернет-паблики[4]. Но на провинциальной девчонке невысокого росточка, с пухлыми ляжками и носом-картошкой всё это смотрелось странно. Однако следовало признать, что модные веяния не обошли стороной даже наше захолустье.

– Привет! – Я подошла ближе и улыбнулась. Всё же между нами была не такая уж огромная разница в возрасте. – Я тоже училась в этой школе.

Судя по лицам подростков, моё заявление их не особо впечатлило.

– Я музыку услышала. Это ведь к выпускному подготовка идет?

– Угу, – кивнул вихрастый паренёк в такой же толстовке, как у девочки, но уже изрядно потрёпанной. – В актовом зале репетируют.

– Понятно. Значит, вы тоже в этом году заканчиваете.

– Угу, – прозвучало в ответ не особо весело.

– А кто сейчас из учителей в школе? Может, Альбина Анатольевна?

– Не, Альбина уже ушла! – Ещё один парень надул пузырь из жевательной резинки, который тут же лопнул и повис у него на кончике носа. Девица ткнула его в бок и выпучила глаза. Тот непонимающе уставился на неё, а потом ответил: – А Ирина осталась.

– Ирина? – Я задрала голову и посмотрела на окна. – Какая Ирина?

Отчество Иры Владыкиной я не помнила, но что-то мне подсказывало, что говорили мы именно о ней.

– Блин, Ирина Константиновна.

– Владыкина?

– Угу.

Поблагодарив угукающую компанию, я пошла в школу. Охранника не было, но даже если бы он был, не думаю, что у меня возникли бы проблемы. Я слышала голоса и музыку, знала, что на втором этаже находится моя бывшая одноклассница, а теперь – учительница в нашей школе.

Я мельком огляделась, задержавшись взглядом на раздевалке. Вспомнила, как торопливо переобувалась в сменку и неслась в кабинет. А ещё вспомнила, как мы уходили отсюда в тот последний вечер. Играла музыка, но мы её уже не слышали. Утомлённые духотой зала и торжественными речами, мы дождались, когда никого не осталось в вестибюле, и рванули на свободу. Если бы дежурные нас остановили, то ничего бы не случилось… Если бы…

Я поднялась по лестнице, скользя ладонями по вытертым перилам. Здание школы было старое, построенное ещё в шестидесятые, но основательное. Конечно, каждый год что-то где-то подкрашивали и замазывали, но в целом оно могло простоять ещё уйму времени.

Двери актового зала были приоткрыты. Я посмотрела направо и налево, словно желая убедиться, что меня никто не видит. Глупо, учитывая, что в зале находятся люди. Я услышала смех, стук мебели, а затем громкий голос:

– Так, с этого места ещё раз и свободны!

– Ну Ирина Константиновна!

Я взялась за дверную ручку. В образовавшуюся щель увидела проход между рядами кресел, сцену с тяжёлым занавесом, стоявшую сбоку трибуну и группу молодых ребят. Ирину я заметила не сразу, она сидела с краю в последнем ряду справа от меня. Я вздрогнула, когда она гаркнула на весь зал:

– Трофимова, ещё раз, я сказала!

Тоненькая девушка поднялась на сцену и, откинув вьющиеся волосы, с надрывом прочла:

Исполнится всё то, о чём мечтали!

Поверьте, жизнь к успеху приведёт!

Мне хочется, чтоб все вы понимали,

Нас впереди большое счастье ждёт!

Грянул залп какого-то марша, но Ирина замахала руками, требуя выключить магнитофон.

– Ладно, на этом всё! Не забываем повторять билеты! Кому надо, завтра жду на консультацию!

Я посторонилась, выпуская разгорячённых старшеклассников, и вошла в зал. Ирина направлялась к сцене и не видела меня. Она была в шёлковой белой блузке и строгой чёрной юбке-карандаш. Волосы собраны в пучок, средний каблук, твёрдая поступь. Ни дать ни взять – выпускница Смольного. После того как я услышала её командный голос, у меня отпали всяческие сомнения в том, что она занимает своё место.

– Ира! – негромко позвала я.

Владыкина замедлила шаг, ухватилась за спинку ближайшего стула, а затем медленно обернулась.

– Здравствуй, Ира!

– Ты? – Она прищурилась и покачала головой. – Ну надо же… Не ожидала.

Если бы она бросилась мне навстречу с радостным криком, я бы ей не поверила. Уже не поверила. Пока я шла к ней от двери, Ирина успела собрать в стопку какие-то диски и отключить магнитофон от сети. Когда я приблизилась, она протянула мне руку. Её ладонь была холодной и чуть влажной.

– Ну, здравствуй, Марьяна. Надолго к нам?

– Как получится.

Я догадалась, что она уже знает о том, что случилось. Подтянутая и строгая, она смотрела прямо на меня, однако было заметно, что «держать лицо» ей удавалось с трудом. Несмотря на плотно сжатые губы и надменно приподнятый подбородок, я видела в ней прежнюю, страдающую от неразделённой любви девчонку.

– Значит, ты теперь здесь… – Я огляделась. – Ничего не изменилось! И скоро новый выпускной…

– Многое изменилось, Марьяна. Моя мама стала директором школы, – ответила Ирина.

– Ну, этого и следовало ожидать, – равнодушно пожала я плечами. – Какой предмет ведёшь? Дай-ка угадаю, алгебру и геометрию?

Ирина одарила меня кислой улыбкой.

– Рада тебя, конечно, видеть, но зачем ты пришла, Марьяна? Извини, у меня много дел.

Я села в первом ряду и посмотрела на сцену. Воздух пах пылью, разгорячёнными подростками и духами Ирины – несколько тяжеловатыми, на мой взгляд. Кресло подо мной скрипнуло, когда я отклонилась на спинку. Зажмурившись на мгновенье, я резко открыла глаза и вдруг так отчётливо увидела Веру, что едва не потеряла сознание. Мои пальцы вжались в подлокотники, а я этого даже не заметила.

– Ты вспоминаешь её? – хрипло спросила я, цепляясь за последнюю надежду встретить поддержку хоть в ком-то из них.

Ирина едва заметно выдохнула, отвела глаза и пожала плечами.

– Иногда.

– Я разговаривала с ребятами.

Она развернулась ко мне. Стояла и ждала, покручивая верхнюю пуговку на своей блузке, когда я продолжу. Затем медленно опустила руку и спросила:

– И что?

Я видела, что Ира нервничает, и понимала её. Сама буквально места себе не находила. Но при всём этом разговор у нас как-то не клеился.

Окна в актовом зале, словно в театре, были занавешены светлыми французскими шторами. На миг мне показалось, что и блузка Ирины сшита из той же ткани. Разумеется, это было не так, но, пока я рассматривала оконные буфы и рюши, Ирина неустанно следила за мной.

– И что? – повторила она, нетерпеливо подавшись ко мне.

– Ничего. Понимаешь, Ира? Ни-че-го. Как будто то, что случилось с нами, теперь не имеет никакого значения.

Ирина замерла, обдумывая мои слова, а потом с заметным облегчением выдохнула.

– Я понимаю, Марьяна, ты пришла поговорить о… ней. Но послушай меня. Всё именно так, как ты говоришь, теперь это не имеет никакого значения.

– Нет, Ирочка, и ты прекрасно знаешь, что это не так!

– Чего ты хочешь? Я ведь ничем не могу тебе помочь.

– А разве я просила о помощи?

– Ну… ты зачем-то встречалась с мальчишками и сюда пришла тоже ради какой-то цели, разве я не права? Только не говори, что соскучилась по родным стенам! – фыркнула она. – Не поверю!

– Ещё как соскучилась! Но я пришла не для того, чтобы предаваться ностальгии. Скажи, с тобой не случалась одна вещь… Никогда не казалось, будто Вера где-то рядом? Среди нас? Живёт, ходит, дышит… Понимаешь, я никак не могу представить её мёртвой.

– Прекрати… – Ирина побледнела и обхватила себя за плечи. – Мне даже думать об этом страшно.

– Ты помнишь, как она выступала на этой сцене? Читала стихи, путала слова и смешно морщила нос? И когда её к доске вызывали, она тоже постоянно всех смешила. То стул столом назовёт, то у неё дверь – зверь…

Ирина сглотнула и коснулась покрытого испариной лба.

– Конечно помню.

– Это всегда так смешно выглядело, словно она только этого и добивалась, чтобы развеселить всех. А помнишь вальс? Слушай, пока я стояла там, у школы, вспоминала их вальс с Данькой на «Последнем звонке». Какие они были красивые, правда? Платье у неё было такое короткое, а ноги длинные. И когда Данька вдруг поднял её на руки и закружил, то все ахнули и…

– Хватит!

Я осеклась. Кожа на лице Ирины пошла красными пятнами, грудь вздымалась, словно кузнечные меха – того и гляди застёжка лопнет.

– Прости, не хотела тебя нервировать, просто вся эта картина до сих пор стоит перед моими глазами…

Она стала запихивать диски в полиэтиленовый пакет с такой яростью, что проткнула в нём дыру.

– Приехала тут… ждали тебя, как снега летом! Пока тебя не было, всё было хорошо! – срывающимся голосом бубнила Ира.

– Мне тоже было неплохо, – усмехнулась я и встала. – Я просто хотела поговорить с тобой. Вспомнить прошлое… Веру…

– А я не хочу ничего вспоминать, так понятно?

– У меня ощущение, что ты на меня злишься за что-то. Но поверь, я всегда относилась к тебе…

– Послушай, Марьяна! Я ценю твою настойчивость, но сказать мне тебе нечего.

– Слушай, я тут подумала… Вера ведь интересовалась магией и всякими мистическими штуками…

– Ерунда! Не было такого! Это ты вечно рассказывала дурацкие истории!

– Я бы не стала их рассказывать, если бы Вера не просила! А ты ревновала, потому что тебе Данька нравился!

– Мне и Дима Билан нравился, что с того? Вера, Вера… Все ей в рот смотрели, будто она королева! Ничего в ней интересного не было! Подумаешь, ноги! В общем, не знаю я, где Вера и что с ней!

– Но человек же не может пропасть бесследно! – выкрикнула я.

– Вот как? Ну не знаю. Забыла уже, как рассказывала нам страшилки про лешего? Про то, как он людей забирает?

– Ир, ты серьёзно? – обомлела я. – Говорю же, это просто легенды!

– Серьёзнее некуда! И вообще… – Глаза Ирины покраснели от злости. – Отчима твоего ведь не просто так забрали!

– Ты знаешь?!

– Ещё бы! Я же в школе работаю. С детьми и подростками. Если в городе появился маньяк, кому, думаешь, первому об этом скажут?

– Маньяк?!

– Да, моя дорогая! Маньяк!

– А при чём здесь мой отчим?

Ирина прищурилась. Лицо её исказилось до такой степени, что стало похоже на маску.

– Как ты его называла? Леший? Ну вот!

– Что? – отшатнулась я.

– А то! Может, это он Верку и…

– Бред! Ты это сейчас придумала!

Ирина схватила пакет и, оттолкнув меня плечом, направилась к выходу.

– Постой! Мы ещё не договорили! – Я выставила вперёд руку в попытке удержать её.

– Иди ты… – обернувшись, огрызнулась она.

До меня медленно стал доходить смысл сказанного Ириной. Нет, не её последняя фраза, а всё то, что она сказала про Георгия. Маньяк?! Она считает моего отчима маньяком?! О, в этот миг я практически оглохла от навалившегося ужаса.

– Идиотка… врунья… – прошептала я ей вслед, сжимая кулаки.

16

Да, разговор с Ириной вконец убедил меня в том, что наши отношения, дружба, как я считала, в действительности были лишь иллюзией. Единственное, что не давало мне наплевать на всё и уехать, был арест Георгия. Теперь, когда его считали маньяком, а я нисколько не сомневалась в том, что слухи, подобно речному туману, уже расползлись по городу, я не могла и не хотела оставлять всё как есть. Даже если у меня и была возможность остаться в стороне.

Итак, что я знала: Георгий ненавидел Лилию Розову. Ещё: что он, мягко говоря, с недоверием относился к моим друзьям. И в том и в другом случае у него были на то причины.

Если принять версию, что Вера уехала, бросив всё в один момент, на поиски красивой жизни, например, с таким же дальнобойщиком, как девушка Инга, то почему она не дала о себе знать потом, позже? Ориентировки были разосланы по всем областям, её кто-нибудь обязательно бы увидел. На заправке, в кафе или просто на улице. Красивая девушка обязательно привлечёт внимание, в каком бы виде она ни была. А ведь пропала она в своём голубом полупрозрачном платье, в котором явилась на выпускной. Переоделась? Тогда бы это заметили её родители. Но, насколько мне известно, все её вещи остались дома. Все, кроме этого платья.

Если представить, что тот, с кем она ушла или уехала, убил её и спрятал тело, то получается, теперь её вообще невозможно будет найти. От этой мысли меня пробрал озноб. С кем она могла уйти, кому довериться?! И почему она так поступила именно в тот день?

Свои воспоминания и предположения я тасовала, как карты, пока спускалась по школьной лестнице и шла к выходу. Закрыв за собой тяжёлую дверь, я постояла несколько минут на крыльце, разглядывая изрисованный цветными мелками асфальт.

«До свидания, школа!»

«Прощай, детство!»

Когда Вера могла принять решение уехать и, главное, с кем?

На все эти вопросы у меня не было ответов. Как и убеждённости в том, что она именно так и поступила. Они с Даниилом были парой, настоящей влюблённой парой. Это ради неё он старался учиться и бросил курить. Да он даже матом почти перестал ругаться! И даже сейчас, когда его жизнь стала похожа на жизнь неудачника, он всё равно продолжает любить Веру… Поэтому и пытается стереть её образ отношениями с другими девушками, поэтому и пьёт. Многие мужчины так и поступают. Можно ли назвать исключением Георгия? Пожалуй, да. Несколько лет он прожил один, и только появление Воли Казбич отогрело его душу. Мне хотелось счастья этой девушке. И вовсе не потому, что она была обижена судьбой, а потому, что она была достойна лучшего. Конечно, я не знаю, как складываются их отношения с Георгием, ведь оба они – люди с сильным характером. Это тот случай, когда сходятся не противоположности, а близкие по духу. В этом и заключается настоящее партнёрство и поддержка. Именно так я и представляла свои отношения. Но что теперь об этом думать? Человек, которого я люблю, даже не догадывается о моих чувствах. Однако, если говорить о поддержке, наша переписка с Перчиным – это именно то, что наполняет меня силой.

Над городом сгустились тучи, в воздухе запахло озоном. Домой идти не хотелось. Дождь меня не пугал. Это в Москве любой ливень – начало апокалипсиса: люди прячутся в метро или в магазинах, из-под колес автомобилей в разные стороны летят брызги воды и ты чувствуешь себя потерянным мокрым котёнком, отчаянно пытающимся найти сухое место.

Здесь же летние дожди – это благодать. Однажды, когда я возвращалась из школы, то попала под такой ливень. Но самое интересное, что на другой стороне улицы было абсолютно сухо. Туча прошла прямо надо мной, промочив меня насквозь. Но у меня даже мысли не было перейти дорогу. Я лишь сняла туфли и шла босиком.

Туфли… Я остановилась и уставилась на свои ноги, обутые в кроссовки. В тот день на Вере были туфли. Недорогие лодочки. Впрочем, как я говорила, Вера и в самой простой одежде всё равно выглядела королевой. Но, когда мы пошли в лес, она бурчала, что на каблуки собирается трава и земля. Ира, кстати, тоже переживала, но по другому поводу – у неё как раз были шикарные туфли, которые она боялась испортить. И поэтому сняла их и несла в руках. А Вера нет, ковыляла и смеялась сама над собой. Несколько раз споткнулась и даже чуть потянула щиколотку.

Я задумалась: если она планировала побег, то уж точно не в выпускном платье и туфлях. Что ещё на ней было? Ах, ну да, этот её дурацкий оберег.

Казбич упоминала, что родители Веры говорили о том, что все её вещи остались дома. Значит, как ни крути, что-то произошло с ней именно там, в лесу. Но что? Куда она могла пойти, зачем? Они поругались с Даней, об этом он заявил на следствии. Сама я, разумеется, ни подтвердить, ни опровергнуть этого не могла, потому что сбежала.

Вспоминать об этом до сих пор стыдно, хоть я и понимаю, что сделала это не по собственной воле. Что-то так сильно напугало меня, что я буквально повредилась рассудком. Но что, если это напугало и Веру?! И она, допустим, тоже убежала. Но куда?

Я участвовала в следственном эксперименте. Тогда, после случившегося, нас возили на то место, где мы провели наш последний вечер вместе. Я не знаю, кто первый давал показания. Сразу после того, как выяснилось, что Вера не пришла домой, её активно искали, а через пару дней завели уголовное дело.

Говорить правду мне не составило труда, вот только моя правда выглядела по меньшей мере странной. Во всяком случае, мне об этом не только намекали, но и не единожды говорили прямым текстом во время допроса. Но что я могла поделать, если всё было именно так?

Первое время я искала информацию о пропавших людях. О тех случаях, когда их так и не находили. Оказалось, что подобное вовсе не редкость. Гипотезы приводились одна чуднее другой. Согласно статистике, каждые три минуты в мире бесследно пропадает один человек. Просто исчезает с лица Земли! Да что говорить, известны невероятные истории, когда группы людей, самолёты и пароходы будто испарялись в воздухе. Параллельная реальность, аномальные зоны, спящие порталы, инопланетяне и призраки – попытки хоть как-то объяснить произошедшее выглядят фантастически. Но что, если во всём этом есть доля правды?

Особенно мне запомнилась одна история, связанная с Гиляровским. Известный писатель, чьей книгой «Москва и москвичи» я одно время зачитывалась, на склоне лет поведал о том, как в одном из полицейских участков увидел задержанного – странного мужчину, в ужасе озиравшегося вокруг. Этот человек утверждал, что он из 2004 года и чудом выбрался из горящего метро. Разумеется, в старой Москве никто и понятия не имел о том, что такое метро, а его объяснения, что под городом вырыты тоннели, по которым ездят поезда, наталкивали на мысли о его сумасшествии. Его определили в психиатрическую больницу, и следы мужчины затерялись. Уже потом, когда в феврале 2004 года произошёл взрыв между станциями Автозаводская и Павелецкая, вспомнили об этой заметке. Тогда погибли несколько десятков человек, многие были ранены, а сколько-то пропали – от них остались лишь документы…

Могло ли нечто подобное произойти и с Верой?

Я снова посмотрела на небо, прикидывая, пойдёт дождь или нет.

Любые легенды имеют под собой реальные истории. Правда, со временем они обрастают новыми, придуманными подробностями. В наших краях сказки про леших, кикимор и водяных не теряют своей актуальности. Это духовное наследство, которое до сих пор живо.

Я хотела бы забыть обо всём, но не могла, потому что помнила своё состояние в тот вечер. Переход от ощущения эйфории до дикого, какого-то мистического ужаса был столь неожиданным и непонятным, что я до сих пор испытываю панику при мысли, что это когда-нибудь повторится. Возможно, именно тогда я решила, что уеду в большой город, в цивилизацию, чтобы истребить этот суеверный зуд.

Прошло несколько лет, я уже иначе смотрела на вещи и всё же при взгляде на видневшуюся вдалеке тёмную лесную гряду нервно сжала пальцы в кулаки.

– Этого не может быть… просто потому, что быть не может.

Да, я решила пойти туда, где была последний раз в ночь своего выпускного. И с каждым шагом всё больше понимала, что мне это необходимо.

По дороге я проверила зарядку на телефоне, но ни писать, ни звонить Казбич не стала. Понимала, что у неё и без меня дел много. Обещание, данное тётке Дарье, я планировала исполнить чуть позже, да и то, перед этим согласовав его с Волей. Ей лучше знать, что нужно Георгию. Ведь она знает точно, что он ни в чём не виноват.

Я шла быстро, не обращая внимания на людей, копошащихся на своих огородах и во дворах. В этой части города я мало кого знала. И всё же улицы были мне очень хорошо знакомы.

Приблизившись к домам-заброшкам, я остановилась, словно видела их впервые. В какой-то степени это было именно так. На облупившейся стене ближайшего дома я увидела потёртую табличку с цифрой «5», но никак не могла вспомнить, была ли она там раньше. Конечно была, просто я этого не замечала. Что ещё я могла не заметить и так ли это важно сейчас?

Среди высокой травы показалась тропинка, и я пошла по ней. Участок земли между домами был небольшой и тоже почти зарос. Скамейка совсем почернела и покрылась глубокими трещинами, словно ранами. Старые качели перекосило. Ухватившись за железный столб, я огляделась, попав под перекрёстный прицел пустых оконных глазниц. Вдохнув, уловила сладковатый запах прелой древесины и влажного запустения.

– Марьяна, а призраки существуют? – Вера оттолкнулась и приподняла длинные ноги. Качели жалобно застонали.

– Призраки – это неуспокоенные души людей и животных. Сущности, которые после смерти остались в виде энергетических образов…

– Блин, так и есть! – воскликнула Ира. – Мне недавно наш старый пёс приснился! Как живой! Лезет ко мне, представляете, и носом тычется! Я прям чувствовала, какой он у него мокрый и холодный! Бр-р-р…

– Нет, во сне это совсем другое! – возразила я. – Это воспоминания. Мозг подкидывает их в хаотичном порядке. А вот если ты днём видишь кого-то…

– И кого лично ты видела? – хмыкнул Сашка и встал сбоку от Веры.

– Никого…

– Значит, всё брехня! Вот если бы ты сама видела, тогда я бы, может, и поверил, а так…

– Много таких историй! И я вовсе не вру! Я читала о таком!

– Читала она! Можно подумать, в книжках только правду пишут! Надо же чем-то народ приманивать, чтобы эту макулатуру покупали, вот и стараются.

– Но ведь известны случаи, когда…

Сашка сплюнул и сказал неприличное слово, и я умолкла.

– Что ты всё время мешаешь? – сердито воскликнула Вера и ударила его по руке, когда он взялся за качели. – Интересно ведь! Давай, продолжай, Марьяна!

– По теории Эйнштейна любая материя или энергия не исчезает, а переходит из одной формы в другую. Душа – это ведь тоже вид энергии…

– Ну, понеслось… – закатил глаза Сашка.

Данька сидел на скамейке и исподлобья следил за тем, как тот раскачивает Веру. Ира сидела рядом с ним, а я стояла, прислонившись к стволу берёзы, росшей рядом с качелями.

– В общем, Эйнштейн считал, что всё пространство вокруг нас заполнено невидимым веществом – эфиром. И когда высвобождается энергия после смерти, она как бы соединятся с ним… ну, в общем, как-то так…

– То есть ты хочешь сказать, что сейчас рядом с нами могут быть призраки? – скептически прищурилась Вера. – Как на кладбище?

Я осторожно кивнула, а затем добавила:

– Учёные не подтверждают этого и объясняют подобные случаи сквозняками, сыростью и инфракрасным излучением…

– Шестакова, а у тебя по физике что выходит? – спросил Сашка.

– Четвёрка, а что?

– Да так, ничего. Ты вроде с мозгами, но мозги у тебя куда-то не туда повёрнуты.

Я почувствовала, что краснею.

– Мне просто всё интересно!

– Шестакова у нас творческая личность. Природная аномалия, – хрюкнул Данька.

– Сам ты аномалия! – огрызнулась Вера. – Слушай, Марьяна, так есть всё-таки привидения или нет?

Подул ветер, под крышами что-то заворочалось. Потом стукнуло.

– Говорят, в этом доме мужик повесился, – негромко сказала Ира.

– По пьянке, – кивнул Данька. – Мне бабка рассказывала.

– Получается, его душа тоже… где-то здесь… летает?

Все замолчали, прислушиваясь к шуму деревьев. Где-то завыла собака.

– Чёрт, давайте поговорим о чём-нибудь другом? – взмолилась Ира, но Вера её перебила:

– Кстати, а что насчёт предсказаний? В это ты тоже веришь?

– Я верю в судьбу. Считается, что кому предназначено утонуть, не сгорит…

– Всё, я пас! – Данька встал и подтянул пояс джинсов. – Надоело о всякой ерунде болтать.

– Предложи что-нибудь поинтереснее, – прищурилась Вера. – Хотя что тебе вообще интересно…

– А Шестакова у нас прям как телевизор! Не наглядишься, не наслушаешься!

– Значит, наука против привидений, – подытожила Вера. – Что ж, будем верить ей, а не всяким сказкам.

– Я думаю, что-то всё-таки есть… – вздохнула Ира. – Животные ведь не изучают физику, а чувствуют беду. Слышите, как собака воет?

Это было недели за полторы до выпускного. Встречались мы тогда нечасто, готовились к экзаменам.

Сейчас, сидя на той самой скамейке, я вспомнила наш разговор практически дословно и увидела всех нас: Веру, Иру, Даньку и Сашку. Себя в обрезанных стареньких джинсах и полосатой футболке. Как же давно это было…

Подул ветер, скрипнула висящая на одном крюке входная дверь ближайшего дома. Мы знали здесь каждый угол. Сбить замок оказалось несложно. Сашка и Данька раскурочили его, просунув в щель найденный тут же во дворе металлический обувной рожок. Собственно, ничего интересного внутри мы не обнаружили. Старая трухлявая мебель, битая посуда, горы старых отсыревших журналов и книг. Помню, я ещё порылась в надежде отыскать какой-нибудь книжный раритет, но всё было в таком состоянии, что вызывало лишь брезгливость. Крыша давно протекала, по углам росла плесень. Полы и перекрытия ещё держались, но ступени лестницы, ведущей на второй этаж, кое-где уже провалились.

Мальчишки подвывали, стараясь нас напугать, но в целом дом не вызывал ни в ком из нас страха. Все наши разговоры о потустороннем были всего лишь детской тягой к острым ощущениям.

Я встала и обошла дворик, постояла рядом с качелями. Принюхалась, будто могла уловить аромат Вериных духов. Это были даже не духи, а ароматические масла, которыми торговали на городском рынке. Стеклянные пузырьки самых разнообразных форм и расцветок привлекали своей вычурностью, но, как по мне, запах у них был слишком терпкий. Однако на Вериной коже он становился нежнее и загадочнее…

Приподняв волосы у затылка, я подставила шею ветру. Стало легче. Воздух стал тяжёлым и влажным, но дождь всё не начинался.

Я направилась к оврагу. Стала спускаться вниз, хватаясь за траву и лопухи. У меня не было какой-то цели, но я продолжала двигаться вперёд. В лес ходили по другой тропе, спускаясь от основной дороги. А нам нравилось бросаться с разбегу в заросли и продираться сквозь них, словно через морские волны. Даже движения рук похожи на гребки, когда прокладываешь себе путь.

Очень скоро моя одежда покрылась паутиной и репьём. Отдирая от себя колючки, я всё глубже окуналась в воспоминания, представляя своих друзей рядом. Справа от меня Ира – у неё недовольное лицо и поджатые губы. Она смотрит в спину Даньки, который идёт рядом с Верой и пытается взять её ладонь в свою. Но Вера то поправляет волосы, то вскидывает тонкие руки над головой и смеётся… смеётся… смеётся…

Сашка идёт за нами. У него в руках пакет с соком. Я ещё тогда подумала: как хорошо, что у нас есть что попить…

Тогда дорога до леса не казалась мне длинной, сейчас же я остановилась и обернулась, чтобы посмотреть на городскую окраину. Раздолбанная дорога вдоль неё вела к окружной, где находилась заправка. Следующая заправка была только через несколько километров. Получается, где-то там села в машину и уехала с дальнобойщиком пропавшая Инга Смирнова, которая уже нашлась. Могла ли Вера поступить так же?

– Нет, это вряд ли… – пробормотала я и сплюнула прилипшую к нижней губе мошку. – Точно нет! Вера и дальнобойщик? Бред…

А если она не собиралась уезжать и её втащили в машину насильно? Новая автодорога соединяет Бабаево с федеральной трассой «Вологда – Новая Ладога», мало ли кто мог заехать на заправку и заметить Веру? Нет, Вера не из тех, кто сядет в незнакомую машину! Но что, если это был кто-то, кого она знала? От этой мысли у меня засосало под ложечкой.

– Там же камеры, и люди работают! Её бы обязательно кто-нибудь заметил.

Я приложила ладонь ко лбу козырьком. Отсюда невозможно было разглядеть заправочную станцию. И идти до неё без малого пару километров. С чего бы вдруг Вере тащиться в такую даль, когда отсюда она могла напрямую добраться до своего дома?

Интересно, почему они с Данькой поругались, да так, что она осталась в лесу и не пошла с ним. Конечно, бояться у нас в Бабаеве особо некого. Молодежь друг друга знает, местные пьянчужки тоже вроде особо по улицам не слоняются. Тишь да гладь да божья благодать…

Меня окружали живописные виды, стрёкот кузнечиков и крики птиц. Чем ближе я подходила к лесу, тем отчётливее становился запах речной воды. Справа тучи немного рассеялись и показалась полоса синего неба. Трава стала гуще и сочнее.

Когда я вошла в лес, стало темнее и тише. Голоса, до этого звучавшие в моей голове, тоже стихли. Недолго думая, я отправилась к тому месту, где всё произошло. Это заняло у меня минут десять, я шла быстрым шагом, не боясь заблудиться. И хоть мои ладони покалывало от волнения, взгляд выхватывал, казалось бы, давно забытые приметы: кривую сосну, от которой теперь осталась только половина, густо поросший черничником овраг и вывернутое из земли некогда огромное, а теперь почти сгнившее корневище.

Здесь у нас не принято устраивать шумные пикники. Для этого есть городской пляж в берёзовой роще. И к магазинам поближе, и вход в реку удобный. Рыбаков много, но они тоже ездят дальше, где Колпь глубже, а значит, больше вероятности получить хороший улов. Прелесть таких маленьких городков, как наш, именно в предсказуемости. Каждый чужак вызывает внимание. Именно поэтому мои мысли насчёт похищения Веры упирались в осознание данного факта. К тому же не следовало забывать, что была ночь.

Я помнила разговор матери и Георгия, когда она спрашивала его о том, есть ли дикие звери в нашем лесу и не могли ли они напасть на Веру. Отчим пробурчал, что леспромхоз производит заготовки леса в радиусе почти пятидесяти километров и к городу может выскочить разве что испуганная лиса. Лоси есть, лесорубы не раз видели их поодиночке и семьями. Ещё зайцы… А что до волков и медведей, то они к городской окраине не подходили. Если допустить, что на Веру напал дикий зверь, то следы ведь должны были остаться? Ночной дождь может смыть следы крови, но изуродованное тело нет! Поиски начались прямо с утра, значит если бы это было так, то её бы точно нашли!

Раздвинув ветки, я вышла на небольшую поляну, которая плавно спускалась к речной воде. По периметру рос ивовый кустарник, берег был усыпан крупными булыжниками. Я подошла к воде и стояла так некоторое время, разглядывая каменистое дно. Расстояние до другого берега не превышало тридцати метров. Мальчишки по нескольку раз переплывали реку на спор, к тому же здесь было совсем не глубоко, максимум по шею. Конечно, люди и в лужах тонут, но опять же, по словам той же Казбич, этот участок исследовали вдоль и поперёк. Я понимала, что все следственные действия были произведены по горячим следам и, надо полагать, со всей тщательностью. Но получилось так, как получилось. Веру не нашли, как ту самую чёрную кошку в тёмной комнате в то время, когда её там не было…

Отголоски тех допросов до сих пор настойчиво появляются в моих снах, и я тут же просыпаюсь, чтобы убедиться в том, что нахожусь в своей постели.

Скинув кроссовки, я зашла в воду. В тот вечер я поступила точно так же: сняла балетки и держала их в руке, пока за моей спиной Данька с Сашкой разводили костёр.

– Как водичка? – спросила Вера, приобняв меня за талию.

– Тёплая…

– Вы же не полезете купаться? – поморщилась Ира.

– Ещё как полезем! – рассмеялась Вера и стала стягивать с себя платье.

На ней был голубой комплект в тон, простенький, недорогой. Но на её точёной фигурке всё смотрелось отлично. Прижимая руки к груди и поёживаясь, она сделала несколько шагов, а потом раскинула руки и упала в серебристую воду.

– Ах, как же здорово! Давайте сюда!

Мы с Ирой переглянулись.

– Ладно, – усмехнулась та и обернулась. – Помоги мне молнию расстегнуть, – обратилась она к Даньке, хотя я стояла гораздо ближе.

Он подошёл, Ира откинула волосы и склонила шею. Сама я купаться не собиралась, но потом, когда в воде оказались все четверо моих друзей, всё же решила окунуться. Платье на мне было мамино, то самое, в котором она планировала выйти замуж за моего отца. Кремового цвета из плотного шёлка. К тому времени я уже немного загорела на огороде, поэтому выглядела очень даже достойно. Во всяком случае, Вера сделала мне комплимент, подняв вверх большой палец.

Ленты выпускников мы сняли, как только ушли из школы, и сложили в пакет, чтобы не порвать и не испачкать. Память всё-таки. Если бы я знала, во что превратится моё платье после той ночи, то… ну, что бы я сделала? Я старалась быть аккуратной, повесила его за лямки на ветку.

Вода оказалась тёплой. К комарам мы были привычные, да и не планировали задерживаться. Купались не больше получаса. Потом вылезли. Солнце опустилось к горизонту, но у нас было время, чтобы немного обсохнуть прежде, чем одеться.

Потом мы сидели у костра и пили сок. Мне достался грейпфрутовый, его я любила больше всего и была благодарна Сашке за предусмотрительность и внимание. Он так и сказал, когда вручал мне коробку:

– А этот божественный напиток для Марьяны…

И подмигнул Даньке. Хотя, может, и не подмигнул, а мне это показалось в бликах костра.

Сколько же раз я представляла себе это место… Сейчас, стоя по щиколотку в воде, я снова и снова перебирала в памяти эпизоды того дня, начиная с подготовки к выпускному. Мать завила мои волосы в крупные локоны и сбрызнула их лаком, который купила за неделю до события. Подол платья укоротила и подшила вручную, чтобы не было видно швов. О чём она думала, когда её пальцы гладили ткань её свадебного наряда? Я сидела с ней рядом и в сотый раз повторяла экзаменационные билеты. Поглядывала на неё, страшась, что увижу слёзы на её глазах. Она сама предложила мне пойти в своём платье. Сказала, что ей будет приятно и вообще что же оно так и провисит в шкафу ни разу не надёванным?

Конечно, я согласилась. Честно говоря, иногда я надевала его, когда никого не было дома. Стояла перед зеркалом и представляла свою мать – молодую и счастливую. Потом снимала, стараясь не наделать зацепок, и вешала обратно в шкаф.

От моей причёски после купания мало что осталось. Но фотографии были уже сделаны, торжественная линейка и праздничный концерт прошли, теперь мы могли себе позволить вести себя так, как нам хотелось. Впереди нас ждала взрослая жизнь, но я знала, что наша дружба никуда не денется и с нами ничего плохого не произойдёт…

Я прошлась туда-сюда, внимательно разглядывая деревья и кусты, словно это могло хоть как-то помочь мне понять, что случилось. Глупая затея, учитывая, сколько прошло времени. Тогда, после исчезновения Веры, когда меня и остальных привозили сюда, на поляне ещё оставались следы костра с обгоревшими коробками из-под сока и валялся Сашкин галстук, который он забыл. Вот, собственно, и всё.

Ну, ещё, пожалуй, мои странные рассказы. Наверное, Ира права, в моей голове что-то определённо перевернулось. Возможно, я перегрелась или переволновалась с экзаменами и выпускным, чёрт его знает.

Сегодня на мне не было маминого платья, я не боялась испортить одежду. Я присела на траву, затем легла на спину и вытянула руки вдоль тела. Слушая журчание воды и шелест листьев, закрыла глаза, пытаясь вернуться в тот вечер, чтобы… нет, это было глупо, ведь, как бы я ни хотела найти отгадку, моё сознание уплывало, терялось в запахе травы и ряски. Так я пролежала какое-то время, пока вновь не начала думать о Перчине. Но образ его растворялся, уступая место картинам ночного леса. И теперь я видела перед собой длинные ветки, бьющие меня по лицу, неясные тени, обступившие меня со всех сторон, и красные точки под воспалёнными веками…

Я перевернулась и, стряхнув с себя парочку муравьёв, поднялась. Обувшись, отправилась обратно, но теперь шла медленно, продолжая вглядываться и вслушиваться в вечерние сумерки. Опять представляла Веру, пытаясь понять, как она возвращалась. Другой дороги не было, в глубь леса она бы не пошла, зачем? В любом случае, выйдя на опушку, она бы отправилась по дороге в город или к трассе. Да, именно так. Если, конечно, отбросить все эти мистические домыслы, которым я предавалась всё это время, пытаясь разгадать ребус с её исчезновением.

Следовало смириться и принять тот факт, что, скорее всего, Веры больше нет. Она мертва и будет продолжать являться ко мне во снах, если я её не отпущу.

17

Пока я шла к оврагу, меня начало лихорадить. То ли от ветра, то ли от грустных мыслей. Осознание того, что жизнь может оборваться внезапно, пугало меня, но это было в самом деле так. Я любила Дениса Перчина, но не смела позволить себе признаться в своих чувствах. Боялась его реакции и собственного стыда.

Теперь мне было безумно стыдно и за Георгия. Вот уж кто с лихвой натерпелся от меня! Но ещё ужаснее то, что теперь о нём говорят в городе. Маньяк!

Я вытащила телефон, но сети не было, нужно было отойти подальше от леса и подняться на дорогу. Я хотела позвонить Казбич, чтобы рассказать ей обо всём. Знала, что она поймёт и поддержит меня, потому что Георгий для неё – близкий человек.

Наверное, сейчас она пытается разобраться во всём, чтобы спасти его, не дать следствию пойти по ложному пути и осудить ни в чём не повинного человека. Я могла бы многое рассказать Ирине, чтобы убедить её в том, что она не права, но ей это было не нужно. Для неё Георгий так и остался тем человеком, о котором я рассказывала как о своём враге. По сути, если бы я не знала о его связи с Казбич, то согласилась бы с Ириной. Сколько ещё таких, кто верит, что он убил Лилю Розову и имеет отношение к исчезновению Веры?

И что, если Казбич права и среди жителей Бабаева есть кто-то, кто совершил эти ужасные преступления и подставил Георгия?

Я обхватила себя руками и вжала голову в плечи, чтобы унять дрожь. В небе полыхнуло, но грома ещё не было. Я надеялась успеть дойти до дома прежде, чем начнётся ливень. Пробираясь из оврага к дороге, внезапно услышала голоса. Замерев, вытянула шею и посмотрела в сторону заброшек. К ним направлялись две мужские фигуры. С удивлением я узнала в них Даню и Сашку, но окликнуть не успела, потому что они уже скрылись за углом дома.

Получается, они общались, хоть и сказали мне совершенно иное. На самом деле в этом не было ничего удивительного. Они жили в одном городе, дружили с детства. А что до того, что между ними происходит сейчас, так это их личное дело. И всё же, зачем врать? Какая мне разница, общаются они между собой или нет? Главное, что меня они вычеркнули из своей жизни. Ну и в какой-то степени Веру…

Я взобралась на дорогу и отряхнулась. Затем пошла вперёд, пристально глядя на угол дома и ожидая, когда парни снова появятся. Зачем они вообще туда пошли? Неужели всё это время продолжали встречаться на «своём» месте, как ни в чём не бывало?

Не выдержав потока своих умозаключений, я быстро оглянулась и юркнула к кусту сирени, росшему с другой стороны дома. На мгновение показалось, что сейчас меня заметят, и я судорожно попыталась придумать причину, по которой я здесь, но, отдышавшись, поняла, что ничего не произошло. Я выждала ещё минуту и только хотела сделать шаг, как вдруг услышала голос Даньки:

– Долго её ещё ждать?

– Сказала, что придёт, значит, придёт.

Кого они ждали? Иру? Да скорее всего, именно её. Я присела под раскидистыми ветвями и тоже стала ждать. Ветер донёс до меня запах табака. Парни молчали, а я боялась сделать лишнее движение, чтобы ненароком не выдать себя. В мозгу колотилась мысль, что сейчас я узнаю что-то такое, что в один миг откроет мне глаза на то, что случилось с Верой. Неужели они были причастны к её исчезновению и умело скрывали всё это столько лет?!

У меня взмокла спина и ослабели ноги.

Со стороны дороги я услышала торопливые шаги, но не могла выглянуть, чтобы посмотреть на того, кто приближался к дому. Обратившись в слух, я зажмурилась и обхватила колени.

– Привет, мальчики! – раздался голос Ирины.

– Наконец-то, чего звала?

– Поговорить надо.

– Ну?

– Саш, ты бы сел и не маячил перед глазами.

– Кончай из себя училку строить. Говори давай, чего надо!

– Фу, какой ты грубый! Дань, скажи ему, чтобы…

– Да пошла ты! Тебе надо, сама и говори.

– Ладно. Я позвала вас, потому что нам нужно обсудить кое-что. Сегодня у меня была Марьяна.

– Она и у меня была, и что?

– И что? Ты сам-то понимаешь, что будет, если она узнает?

– Откуда она узнает? Чего ты всё истеришь?

– Это тебе насрать, а мне нет!

– Не паникуй. Никто ничего не узнает. И доказательств нет. Лильку-то грохнули.

– А кто её грохнул?

– Почём я знаю. Наверное, кому-то помешала. Слушай, она так-то безобидная была. Ну подумаешь, лекарствами приторговывала. Зато лишнего не болтала.

– Это всё вы виноваты! – Голос Иры взлетел, но она тут же взяла себя в руки.

– Кто же знал, что так получится? – Сашка закашлялся и громко отхаркался. – Поначалу зашибись как смешно было! Как она плясала и песни пела! А когда понеслась через лес, я в полном ауте был! Думал, у неё вконец крышу сорвало.

– Конечно сорвало! Вы ей тогда в сок какой только дряни не насовали!

Я зажала рот, чтобы не закричать.

– Ладно, Ир, ну чего тебя опять понесло? – миролюбиво произнёс Данька. – Как приехала, так и уедет. Дело-то всё равно закроют…

– Это закроют, другое откроют! Из-за Лильки этой! Будто вы Марьяну не знаете, вцепится как клещ, не отдерёшь! Как же она меня бесит! Вечно таскалась за нами, не пришей кобыле хвост…

Прошло несколько томительно долгих минут. Потом снова заговорила Ира:

– Ладно, может, конечно, и ничего… Только я вся на нервах. У меня работа, я в конкурсе на звание лучшего учителя участвую! И замуж за Дмитрия Ильича выхожу!

– Да уж, тут ты ход конём сделала! Как тебе спится со своим старикашкой?

– Идиот, ему сорок, и он не старик, а председатель городского суда! Если выяснится, что я замешана в чём-то… Чёрт, чёрт, чёрт! Вы ни хрена не понимаете, лыбитесь тут!

– Получается, ты ему на фиг не сдалась, если он узнает, – рассмеялся Данька.

– Придурок! Господи, и чего в тебе Верка нашла? Дебила кусок!

– Хорош тут словами бросаться, учитель года! Твоя идея вообще-то была над Марьяной подшутить.

– А может, нам с Марьяной поговорить по-хорошему? Она ведь реально думает, что слышала голоса и всё такое… – хрипло сказал Сашка. – Не, ну правда, не со зла ведь… так, посмеяться хотели. Никто ведь не ожидал, что она начнёт всем рассказывать, что голоса слышала. Её, конечно, всерьёз никто не воспринимал, но, блин, реально стрёмно. Меня отец потом проверял, думал, мы там напились. Совсем жизни не стало, весь мозг выел…

– Теперь-то тебе сладко живётся в твоём похоронном дворце? – снова засмеялся Данька.

– Нормально живётся.

– По твоей унылой роже и видно.

– Можно подумать, с Веркой у тебя рожа была бы веселее, ага.

– Я Веру любил. По-настоящему!

– Давай заплачь ещё.

Послышалась возня. Я представила, как парни вцепились друг в друга.

– Хватит! – командным голосом приказала Ира. – Что вы как два петуха! В общем, я Марьяне так и сказала, что ничего не знаю о Вере.

– Да я тоже так сказал, – стал щёлкать зажигалкой Данька. – Жалко на неё смотреть было.

– На тебя тоже без слёз не взглянешь, – буркнул Сашка. – Верка ведь твоей девкой была, а ты её прошляпил!

– Сам же мне сказал, чтобы я ей ничего не говорил! Мол, поржём вместе! Поржали… Она в таком шоке была, когда Марьяна с ума сходить начала. Затряслась вся, в меня вцепилась. Всё про лешего толковала и свой дурацкий браслет мне в лицо тыкала. Мол, защиту надо иметь! Я его сдёрнул и выбросил в кусты. Она полезла его искать, а я ушёл.

– А просто слабительного налить не было ума? – влезла Ира.

– Ир, ты дура? Чего в этом весёлого?

– Вот и ржали бы, пока она в кустах сидела! Что там за лекарства были?

– Почём я знаю? У Лильки попросил что-нибудь для настроения, она и дала, – ответил Сашка.

– Она и дала, – передразнила его Ира. – Так бы и дала по твоей пустой башке!

– Ладно, чего теперь-то? Как говорится, всё давно выветрилось. Нам бояться нечего. Лилька того – коньки отбросила с чьей-то помощью, а Марьяна укатит.

– Я вот всё думаю, если бы ты тогда с Верой не поругался, может, ничего бы и не случилось.

– Да знаю я…

– Марьяна думает, что она ещё жива…

– Мне тоже иногда так кажется.

Последнюю фразу Дани я едва разобрала от гудящего шума в ушах. По моим щекам текли горячие злые слёзы, но я их не замечала. Я даже встать не могла, оглушённая признанием своих бывших друзей. То, как они поступили со мной, было ужасно. Но в то же время я смогла окончательно убедиться в том, что они не причиняли вреда Вере. Их жизни продолжались, у кого-то лучше, у кого-то хуже, но исчезновение Веры наложило на всех несмываемый отпечаток боли, с которой каждый справлялся как мог.

В небе прозвучал первый раскат грома, а следом за ним сверкнула молния.

«Как в дурацком фильме…» – пронеслось в моей голове.

– Пошли скорее, промокнем! – крикнула Ира.

В нескольких метрах от меня промелькнули три тени, а я продолжала сидеть, не в силах подняться. Не знаю, сколько времени я провела, скрючившись под кустом сирени, но, когда крупные дождевые капли замолотили по земле и траве, а над головой снова загрохотало, я наконец отмерла и поднялась. Сил, чтобы бежать, у меня не осталось. Я вышла на дорогу и, сгорбившись, побрела под ливнем.

Свет автомобильных фар ударил мне в спину вместе с сигналом. Промокшая до нитки, я обернулась и отошла к обочине.

– Марьянка, ты?

Залитое водой стекло опустилось. Я жмурилась, пытаясь разглядеть водителя, и вскоре узнала его.

– Садись скорее!

Он толкнул дверь, и я влезла в кабину.

– Здравствуйте, Эдуард Петрович… спасибо…

– Ты что это в такую погоду нагуливаешь? Чего тебе дома не сидится? – Завьялов перегнулся, порылся в бардачке и вытащил пачку носовых платков.

– На, держи!

– Тут полотенце надо, – пробормотала я, зажав ладони между коленей. – Или простыню. – С волос капало, одежда прилипла к телу, никакого толка от этих маленьких платков не было.

– Ты откуда идёшь-то?

– В лес ходила.

– В лес? – удивился он и покосился на меня.

– Да, на то самое место…

– А, понятно, – кивнул он. – Ты это, не бери в голову. Разберутся.

– Думаете?

– А как же? Чтобы Георгий… нет, даже думать об этом не могу! Я ж с ним столько лет работаю! Дружу и вообще… Ты, главное, сама не разболейся!

Он протянул руку и похлопал меня по мокрому колену.

– Горячий душ прими обязательно, поняла?

– Да, конечно.

– И малины завари! Есть у тебя малина?

– Я не знаю. Посмотрю…

– Светланка в таких случаях мне всегда аспирин дает.

– В каких случаях? – простучала я зубами.

– Если недомогание вследствие охлаждения.

– Да я не замёрзла…

– А то я не вижу, как тебя колотит. Вон твой дом, приехали уже!

– С‑спасибо, Эдуард Петрович! Хорошо, что я вас встретила.

– Ты иди, я фарами посвечу!

Я выползла и потрусила к дому. Завьялов дождался, когда я открою дверь и зайду внутрь, и только потом развернул машину.

Наша поездка заняла от силы минут десять, но если бы я его не встретила, то точно бы заболела. В груди образовался горячий комок, а руки и ноги стали ледяными, словно я искупалась в проруби.

Стаскивая с себя сырую одежду, я включила воду и встала под горячий душ. Через полчаса, когда тело согрелось, а зубы перестали выбивать дробь, я растёрлась полотенцем, потом обмоталась в него и пошла к себе. Выдернув из шкафа треники и толстовку, в которых ходила на уроки физкультуры, оделась и поставила телефон на зарядку.

Дождь немного утих. Я легла на кровать и быстро уснула.

Проснулась от сильной жажды. Облизала сухие губы и прислушалась. За окном начинало светать, сквозь полумрак проступали очертания мебели. Я поднялась и посмотрела в окно на дикий сад с кривыми стволами яблонь. И вдруг среди них заметила фигуру. Я зажмурилась, потом потёрла глаза. Фигура исчезла. Я бы не смогла описать её, потому что не успела толком разглядеть, но в саду точно кто-то был, и этот кто-то смотрел на моё окно.

Конечно, я могла ошибаться, потому что ещё не вынырнула из тягучего сна, и всё же нехорошее чувство, сродни внутреннему голосу, заставило меня насторожиться. В свете последних событий это мог быть кто угодно: один из моих друзей или кто-то из местных жителей, явившийся посмотреть на дом «маньяка», но на часах была половина третьего! Кому приспичило явиться в заброшенный сад в такое время и, главное, зачем?

На цыпочках я скользнула к входной двери и проверила, заперта ли она. Немного успокоившись, зашла на кухню и выпила стакан воды. Сонное состояние как рукой сняло. Перед глазами всё ещё стояла плотная тень рядом с яблоней, которая исчезла через секунду, будто её и не было. Так, может, и не было, а мне привиделось?

18

Я вышла из дома и ощутила влажную ночную свежесть на своей коже. Было тихо, даже птицы ещё молчали. Обойдя дом, я осторожно перешагнула канавку, по которой стекала вода с нашего участка и вошла в заброшенный сад, как ходила когда-то с матерью. Место, где раньше стоял дом, находилось правее, меня же интересовала именно старая яблоня, под которой я увидела загадочную фигуру.

В предутренних сумерках топорщились кривые ветки. Я едва дышала, страшась и одновременно желая увидеть кого-то, чтобы убедиться, что глаза меня не обманули. Но никого не было, окружавшая меня тишина лишь подтверждала это, и я наконец выдохнула. И в этот самый миг совсем рядом зашуршала трава. Я отскочила и, приглядевшись, увидела соседского кота. Он поднял голову, издал короткое «мяу» и в два прыжка исчез в зарослях малинника.

– Чтоб тебя… – пробормотала я, приложив руку к груди и ощутив, как гулко бьётся под рёбрами сердце.

Я подошла к яблоне и провела ладонью по истрескавшемуся стволу. Затем достала телефон и включила фонарик, чтобы удостовериться в том, что здесь никого нет. Опустила глаза и на всякий случай осмотрела землю у выпиравших корней. Трава оказалась примятой и вымазанной грязью, как если бы кто-то пытался вытереть об неё ноги. Я присела и убедилась в том, что кто-то стоял здесь совсем недавно и довольно долго, и даже, кажется, подходил к невысокому заборчику и возвращался опять под дерево. Всё это промелькнуло в моей голове со скоростью молнии и заставило меня подняться и отступить. То, что я изначально приняла за тишину, всё же было наполнено звуками: падающих с деревьев капель (моя спина и плечи уже намокли, пока я пробиралась по саду), скрипом деревьев и… о боги! – вспорхнувшей крупной птицей. Теперь птицам я доверяла даже больше, чем себе, поэтому, недолго думая и оглядываясь по сторонам и за спину, поспешила из сада прочь.

Поравнявшись с калиткой, я пропихнула телефон в карман и снова обернулась. Сероватый туман расползался по дороге неровными сгустками, оседал хлопьями на кронах деревьев и крышах домов. Мне снова стало не по себе, будто я попала под стеклянный купол, а кто-то невидимый сейчас наблюдал за мной и посмеивался, ощущая свою власть.

Я могла бы закрыться в доме, но что-то толкало меня вперёд. И я решила прислушаться к голосу интуиции. Сорвавшись с места, я понеслась по пустой дороге в направлении Каменной горы, да так, что в ушах засвистело. Если кто-то следил за мной, то, вероятно, сейчас был обескуражен моим поступком. Я старалась не думать о том, будет ли за мной погоня. Возможно, и нет и это моя заячья натура дала о себе знать. Не могу сказать, что я была трусихой, но за последние дни столько всего произошло, что я превратилась в комок оголённых нервов. Сейчас мною словно кто-то руководил, направлял не только движения, но даже мысли и чувства.

Спортсменка из меня оказалась так себе, добежав до следующей улицы, я перешла на быструю ходьбу, а потом и вовсе остановилась, глотая влажный воздух и обливаясь потом то ли от бега, то ли от охватившего меня страха.

Я огляделась, а потом повернула налево, двигаясь в направлении нужного мне адреса. Здесь, в сосновом бору, где я когда-то знала каждое дерево и камень, тревога стала понемногу отпускать. Ещё раз я обернулась, чтобы убедиться, что за мной никто не идёт. С высоты сделать это было проще и спокойнее. Внизу темнели крыши домов, дорога казалась траурной лентой с поблёскивающими пятнами луж.

Нужный дом я нашла сразу, но пришлось обойти его кругом, чтобы понять, где окна Казбич. Она говорила, что под ними растут кусты, так и было – белеющие цветы жасмина издавали сильный аромат, а сам куст доходил почти до середины окна.

Сдвинув ветки, я пробралась под окно и встала на цыпочки. Георгий – высокий мужчина, и я уверена, ему не составляло труда перелезать через подоконник. Моего же роста хватило лишь постучать в стекло. Номера квартиры я не знала, иначе, как все нормальные люди, позвонила бы в домофон. К тому же я боялась ошибиться и разбудить незнакомого человека. Прикусив губу, я ждала, пока в тёмном окне не отразилось бледное лицо Казбич. У неё был невероятно чуткий сон, раз она услышала мой тихий осторожный стук.

Заметив меня, она показала пальцем в сторону. Я поняла, что нужно идти к подъезду, что и сделала. Пока обходила угол, Казбич уже открыла подъездную дверь, и я юркнула внутрь, в спасительный тихий полумрак.

Казбич щёлкнула замком, включила свет в квартире и только тогда негромко спросила:

– Что-то случилось?

В её голосе я отчётливо уловила беспокойство. Мне этого очень не хватало.

– Прости, Воля… явилась к тебе посреди ночи… но мне очень нужно…

– Я ещё не ложилась. Не переживай! Ты голодная?

Я села на стоявший в маленьком коридорчике табурет и стянула выпачканные в траве и грязи кроссовки, затем промокшие носки. Штаны тоже были обляпаны дождевой водой и грязью до самых коленей. Заметив, в каком виде я к ней явилась, Казбич покачала головой, а затем вытащила из моих волос несколько листочков и сосновых иголок.

– Пойдём на кухню! Сейчас принесу что-нибудь переодеться.

– Не надо… Само высохнет!

– Вот высохнет, тогда и… – не закончив фразы, она ушла в единственную комнату, а я уселась за стол и осмотрелась.

Кухня выглядела по-спартански. Ничего лишнего: плита, простенький холодильник, стол, два стула, раковина и полуметровая столешница, на которой стоял электрический чайник. На столе лежали бумаги, папки и фотографии. Из-под пластикового серого плафона люстры лился тёплый свет. Я взяла две фотографии из тех, что лежали ближе всего ко мне. На одной из них была изображена Вера. Я сразу вспомнила, когда она была сделана.

– Вот, возьми. – Казбич сунула мне в руки длинный махровый халат. – Прими душ, согрейся. Тебе сразу станет лучше. – Она внимательно смотрела на меня, вероятно, пытаясь угадать, что привело меня в её квартиру.

– Я не замерзла. Спасибо тебе, Воля.

Я даже не стала уходить в ванную комнату. Тут же при ней стащила спортивные штаны и толстовку, облачилась в халат и затянула его поясом. Халат был чистым, от него пахло стиральным порошком.

– Это было перед Новым годом. – Я положила фотографию Веры и легонько постучала по ней пальцем. – Мы фотографировались в классе, на перемене. Так сказать, в режиме реального времени. Для школьного фотоальбома.

– Эту фотографию дала её мать. Есть ещё несколько, но эта самая качественная и свежая… на тот момент.

– Да, – кивнула я, испытывая невольную дрожь при взгляде на улыбающуюся Веру. Глаза её искрились, белокурые волосы обрамляли нежный овал лица.

Альбомы в итоге всё равно сделали, потому что деньги были уже заплачены. Свой альбом я закинула на полку и никогда с тех пор в него не заглядывала. Исчезновение Веры и обстоятельства, в которых я оказалась, омрачали воспоминания школьной поры.

– А эта фотография с выпускного, – прошептала я, беря в руки второй снимок.

Он был сделан с ракурса на площадку перед школой. Вокруг толпились люди – многих я очень хорошо знала. Здесь были наши родители, родственники, друзья и знакомые. Я увидела Завьяловых и даже тётку Дашу. А на площадке танцевала пара…

– Вера и Даня, – вздохнула я.

Казбич включила чайник и открыла дверцу холодильника. Достала колбасу, сыр и свежие огурцы. Прикрыв ладонью зевок, она передёрнула плечами.

– Как Георгий? – спросила я, хотя, наверное, должна была задать этот вопрос самым первым.

– Нормально. Ждём результатов экспертизы.

– Но ведь он не… – Я запнулась, не зная, как выразить свою мысль. – Его же не могут заставить взять вину на себя? – наконец выдавила я.

Казбич взяла нож и стала нарезать колбасу.

– Марьян, я контролирую ситуацию, насколько это возможно. Понимаю твоё волнение, но поверь, я не допущу, чтобы Георгия огульно обвинили.

– Хорошо. Учитывая, что ты одной фразой можешь обеспечить ему свободу. Не представляю, как тебе удаётся держаться в этом случае.

– Я жду результатов экспертизы, – твёрдо заявила она. – Хочу, чтобы доказательства были явными, а не голословными.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Послушай, я пришла к тебе не просто так…

Казбич развернулась и посмотрела на меня.

– Я кое-что узнала… – Теперь слова давались мне с огромным трудом, будто челюсти свело от холода, и они никак не хотели размыкаться.

Мысленно я видела, как, посмеиваясь, Сашка и Данька ссыпают или, может, заливают лекарства в пакет с соком, потом трясут его, чтобы всё хорошенько растворилось. А Ира – девочка, с которой я сидела за одной партой, стоит рядом и внимательно наблюдает за их действиями!

Вода в чайнике вскипела. Казбич достала два простых бокала и бросила в каждый по пакетику чая. Потом сдвинула бумаги, расчистив небольшой свободный пятачок, и поставила кружки. Бутерброды выложила на блюдце и придвинула ко мне.

– Ешь и рассказывай.

Я смотрела на еду и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– Я узнала об этом случайно и ещё не могу толком осознать. К тому же я уверена, что люди, которые это сделали, откажутся от своих слов и будут стоять на своём до последнего. Я даже думаю, что они обвинят меня во лжи и наговоре.

Казбич присела на корточки и обхватила мои колени. Глядя на меня снизу вверх, она ободряюще кивнула:

– Говори, Марьяна! Не бойся! Мне ты можешь рассказать всё как есть.

– Сегодня я была на том самом месте, где видела Веру в последний раз. Бродила по поляне, вспоминала… Потом пошла обратно. Когда выбиралась из оврага, увидела Сашу и Даньку. Они направлялись к тем домам, ты знаешь, я говорила о них. Раньше мы там собирались, чтобы поболтать о разных вещах… – Я стиснула зубы и втянула воздух через ноздри.

Казбич не торопила меня, просто смотрела. Тепло её ладоней ощущалось и через ткань халата.

– Спрятавшись под кустом, я стала подслушивать. Не спрашивай, почему я так поступила. Я и сама не могу объяснить. Дело в том, что за эти несколько дней я убедилась, что мы никогда не были близки. Глупо было надеяться на это, но я правда думала, что они считают меня другом. В общем, в тот вечер они подмешали в мой сок какие-то препараты. Хотели посмеяться надо мной. Наверное, это было в самом деле смешно… Поначалу я ещё что-то соображала, а потом… – Всхлипнув, я закрыла лицо ладонями. – Господи, почему они это сделали со мной?!

– Сволочи… – процедила Казбич и встала. Затем подошла к окну, взяла с подоконника сигареты и зажигалку. Закурила, но через секунду затушила сигарету в стеклянной пепельнице.

– Что ещё они сказали? Где взяли лекарства?

– Насколько я поняла, у Лилии Розовой…

– Понятно. Я ездила вместе с оперативной группой к ней на квартиру. Лиля должна была обратиться за медицинской помощью. В её доме мы обнаружили склад сильнейших медикаментов, фальшивые рецепты… В квартире не прибрано, Розова совершенно не следила за порядком. Но при этом у неё были деньги, одежда, выпивка и продукты.

Казбич прошлась по маленькой кухне: четыре шага в одну сторону и четыре в другую.

– Значит, Полуянов и Стрешнев были близко знакомы с Розовой.

– Получается, что так. Но они не признаются, Воля. Более того, скажут, что ничего мне не подсыпали. Пакеты из-под сока сгорели в костре, от них не осталось даже пепла. И ещё… Знаешь, когда они говорили о Вере, то было понятно, что для них её исчезновение – большое горе. Не знаю, как для Иры, но Даня вправду воспринял это как трагедию. Сейчас он может говорить что угодно и вести себя так, словно ему наплевать, но я видела его глаза! И там, у заброшек, он признался, что любил её. Может быть, и до сих пор любит! А свою злость вымещает на других девушках, которых влюбляет в себя, использует и бросает.

– То есть ты уверена, что они не могли убить Лилию Розову? – скептически приподняла бровь Казбич.

– Я вообще ни в чём теперь не могу быть уверена… – тихо ответила я. – Но теперь хотя бы понятно, что на самом деле я не сошла с ума и у меня не было помрачения рассудка! Нет, оно, конечно, было, но виновато в этом воздействие каких-то препаратов! Понимаешь, я ведь думала, что слышала что-то… – взмахнув руками, я уронила их и прижалась спиной к стене. – Господи, чего я только не думала о том, что со мной произошло! Какие только версии не строила… Потусторонние силы, внеземные цивилизации…

– А Вера? Она знала об этом?

– Нет! – торопливо ответила я. – Ты допрашивала Даниила, он сказал тебе, что они с Верой поругались, так?

– Да.

– А почему они поругались, он тебе сказал?

– Сказал, что приревновал её, а она обиделась. Мол, обычная ссора между влюблёнными. Зубова послала его в грубой форме, он психанул и ушёл один. А она осталась.

– Они поругались из-за меня. Когда со мной стали твориться все эти ужасные вещи и я, не выдержав, убежала, Вера испытала самый настоящий шок. Данька на неё наорал, выбросил её любимый браслет. Но никто из них ничего с ней не делал.

– Почему ты их защищаешь? Если они сотворили такое с тобой, то где гарантия, что они не нанесли вред вашей общей подруге? Им было что терять!

– Им и сейчас есть что терять! – возразила я. – Сама подумай, стали бы они столько времени ждать? Да разъехались бы и забыли, будто ничего и не было! Нет, они думают о Вере, они скучают по ней!

Я расплакалась, но быстро взяла себя в руки. Шмыгая носом, стала пить чай и смотреть, как за окном с каждой минутой становится всё светлее.

– Ой, я же ещё кое-что тебе не рассказала! – воскликнула я и отставила бокал. – За мной следили!

– Час от часу не легче, – нервно усмехнулась Казбич.

– Я проснулась и выглянула в окно. В старом саду, на заброшенном участке возле нашего дома, я увидела чью-то тень. Сначала подумала, что мне просто привиделось. Я пошла, чтобы проверить, и заметила следы…

– Вчера был такой ливень, что…

– О да, можешь мне не рассказывать! Когда я возвращалась от тех заброшек, то вымокла до последней нитки! Слава богу, меня подобрал Завьялов!

– Хорошо, – кивнула Казбич.

– Он привёз меня домой. Я была совершенно без сил, к тому же находилась в ужасном душевном состоянии из-за того, что узнала… Я приняла душ и легла спать. Так вот, когда я ходила по саду, то увидела смятую траву, как если бы кто-то стоял там долгое время и смотрел на мои окна…

По лицу Казбич было видно, что мои слова она воспринимает очень серьёзно. Это воодушевило меня, но тут она вдруг сказала:

– Ты могла ошибиться, Марьяна. Дождь, твоё состояние могли сыграть с тобой злую шутку.

– Я испугалась и побежала к тебе, – закончила я, опустив голову. – Про соседей даже не подумала.

– За тобой гнались? – спросила она.

– Нет, я никого не видела. Пару раз останавливалась специально для того, чтобы в этом убедиться.

– Вот видишь. Возможно, кто-то и был в том саду. Смотрел участок, например. Ты не знаешь, может, он выставлен на продажу? Это я тебя запугала, прости. Поступила совершенно непрофессионально.

– Ночью?! И потом, ты же сама говорила, что убийца Лили специально подставил Георгия!

– Да, говорила. Потому что обстоятельства это только подтверждают! Но ты здесь совершенно ни при чём!

– Да, так и есть…

– Давай-ка спать? Я с ног валюсь, честное слово!

В единственной комнате стоял раскладной диван. Сообща мы разложили его, перестелили постель и рухнули без сил.

– Скажи, а у тебя есть кто-нибудь? – спросила она.

– Есть… – закрыв глаза, ответила я. – Только он не знает, что он у меня есть…

– Это как?

Казбич приподнялась на локте, и я почувствовала её взгляд.

– Он мой начальник. Теперь, наверное, бывший.

– Почему бывший?

– Не вышло у меня… Он, правда, что-то говорил о том, чтобы предложить мне другую работу, но я уехала, поэтому даже не знаю, какую именно.

– А почему ты сама его не спросишь об этом?

– Ну как я его спрошу? – Я открыла глаза и повернулась к ней. – Он подумает, что я навязываюсь.

– Глупая. Зачем думать за других? Надо всегда говорить открыто.

– Тебе это сильно в жизни помогло?

– Жизнь показала, что я всё сделала правильно, – усмехнулась Казбич и, подоткнув подушку повыше, легла на спину и вытянула руки вдоль тела.

– У тебя получилось, потому что ты сильная! А я… Я тоже не хочу быть слабой. Мне кажется, что он просто жалеет меня. И мне от его жалости очень плохо.

– Так и сказал, что ему тебя жалко?

– Да нет же! Это я так чувствую!

– Опять двадцать пять… – зевнула Казбич. – Умеешь ты кругами ходить. Ладно, спи давай! Утро вечера мудренее. Спокойной ночи… или утра…

Накрывшись одеялом с головой, я подумала о том, что, наверное, лежу на том самом месте, где лежал Георгий… А потом в уплывающем сознании вновь появился Перчин, и если следовать поговорке «На новом месте приснись жених невесте», то засыпала я почти счастливым человеком.

19

Сквозь сон слышалось пение петухов. Казалось, прошло совсем немного времени, как заголосил первый, а следом за ним подтянулись и другие, но, когда я открыла глаза, на часах было уже половина десятого. Я сползла с дивана и покрутила головой, разминая шею. Рядом лежали лишь скомканное одеяло и примятая подушка. На всякий случай я прислушалась, ожидая шагов Казбич или шума воды в ванной, но в квартире было тихо.

Я прошлёпала на кухню. Бумаги и папки со стола исчезли, зато лежала записка: «Я на работе. Будешь уходить, захлопни дверь. Завтракай чем найдёшь. На связи».

Погода радовала солнцем. Я стояла у окна с кружкой воды и смотрела на стайку воробьёв, перелетавших с ветки на ветку. Словно снежинки, падали лепестки жасмина. Ночной разговор не выходил у меня из головы. Я верила Казбич, но всё же принять тот факт, что тень в саду мне померещилась, не получалось. Раз за разом я восстанавливала перед глазами эту картину и убеждалась, что кто-то там всё-таки был.

Возможно, не будь я художником, то отнеслась бы к этому иначе, но дело в том, что игры теней и полутонов для таких, как я, это не пустой звук. Физиолог Иван Петрович Павлов считал, что обычный человек может различить более ста тысяч цветов и оттенков, а художник – до десяти миллионов. В общем, то, что я видела, отличалось по цвету и плотности от того, что я увидела потом, когда оно исчезло. Почему я решила, что это человек? По росту. Ветки яблони расположены высоко, до нижних я могла дотянуться, только встав на цыпочки. С матерью мы всегда брали с собой стремянку, чтобы снять яблоки. Во мне метр шестьдесят три. С вытянутой рукой получается два – два десять. Тень была ниже веток, но ненамного. Это мог быть высокий мужчина или высокая женщина.

– Это могла быть игра воображения, – остановила я собственные мысли и, сполоснув кружку, поставила её на полку.

Моя одежда высохла. Я переоделась и заправила постель. Сидеть в квартире Казбич не видела смысла. К тому же беспокоилась, что если ко мне домой заглянет тётка Дарья и не найдёт меня там, то станет переживать, а то и поиски устроит. Наверняка до неё уже дошли слухи о том, что Георгия считают маньяком, так что переживаний более чем достаточно. Лучше не добавлять.

После ночного ливня воздух стал свежим и сладким. На листьях ещё сверкали дождевые капли, в дорожных лужах отражалось яркое солнце, но тумана уже не было.

Я вышла из подъезда и поняла, что забыла носки. В нескольких метрах от дома две женщины копались на грядках, огороженных частоколом из берёзовых столбиков. Они синхронно обернулись и посмотрели на меня. Я поздоровалась и пошла своей дорогой, оставляя им возможность посудачить над тем, откуда я здесь взялась и к кому приходила. За мной увязалась собака, но потом, заслышав чужой лай, свернула на другую улицу. Город жил обычной жизнью, все мои страхи разбивались об обыденность и простоту нового дня.

Чтобы убедиться в своей правоте или наоборот, я решила опять наведаться в заброшенный сад. Пока шла по своей улице, чувствовала взгляды соседей. Здоровалась, в лучшем случае получая в ответ сдержанные кивки.

В саду я вновь пробралась к большой старой яблоне и стала кружить вокруг неё в поисках чужих следов. За утро трава приподнялась. Я встала с той стороны ствола, где, как мне казалось, я кого-то видела, и стала смотреть на свои окна.

– Марьяна!

Услышав голос тётки Дарьи, я высунулась и помахала ей рукой.

– Господи, а я иду, смотрю, ты! Что ты там делаешь?

– Да так… – Я поспешила к ней. – Тёть Даш, не знаете, участок продаётся?

– Продаётся, – кивнула она, перехватывая сумку из одной руки в другую. – Вроде как наследники объявились. Дальние. Объявление дали.

– Понятно. И что, много кто интересуется?

Тётка Дарья пожала плечами.

– Понятия не имею! Для дачи далековато, а для жизни вроде как медвежий угол, сама понимаешь. А всё равно кто-нибудь да купит. Ты у Георгия была? Как он?

– Нет, не была. К нему пока не пускают. Но обещали… Давайте помогу донести.

Я вцепилась в сумку и буквально вырвала её из рук тётки Дарьи.

– А когда можно будет? – тихо спросила она и всхлипнула. – Господи-и-и…

– Так, отставить слёзы! – шикнула я на неё. – Разберутся и выпустят!

– Ой, а то ты не знаешь, как у нас разбираются? Посадят, и всё! Поминай как звали! Ой-ёй!

– Не посадят его, не говорите глупостей!

– Марьянка, да как же так-то? Ведь какой мужик ни за грош пропадает!

– Не пропадёт, – твёрдо заявила я, вызвав у тётки Дарьи удивлённый взгляд.

Она даже успокоилась, засеменив рядом со мной. Так мы и дошли до её дома.

– Есть будешь? – спросила она, развязывая косынку.

– Буду.

– Ох, и славно! Пойдём! Мне бы хоть что делать, лишь бы не думать! Мой-то дурак всё молчком! Как с Георгием беда приключилась, даже пить перестал! Сычом сидит…

– Где сидит?

– На чердаке, – шёпотом ответила тётка Дарья.

Я задрала голову, разглядывая чердачное окно.

– Лежак там у него. Говорит, помирать буду поближе к богу. Раз такое непотребство в мире творится, то и жить незачем. Ну, дурак же, скажи?

Я лишь вздохнула. У дядьки Коли каждая новая идея заковыристей предыдущей.

– Я ему говорю, ты помрёшь, и как потом? Стащи-ка тебя с чердака! Разве что в окно выбросить. Лестница-то узкая!

Я остановилась, не зная, то ли смеяться, то ли плакать от её слов.

– Всё хорошо будет, тёть Даш.

Мы молча поели окрошки на кислом ржаном квасе. Мама тоже готовила такой: собирала в пакет краюшки чёрного хлеба, потом сушила их в печи, заливала водой и ставила в тёплое место. Квас получался ядрёный, особенно когда сутки в холодильнике постоит.

– Картошка в этом году уродилась, – сказала тётка Дарья. – Георгий весной за день мне все грядки вскопал, как трактором прошёлся! Мы с Колькой только успевали боронить. Я ему говорю, Георгию-то, мол, давай рассады тебе дам! А он: куда мне, некогда огородом заниматься. Так я ему за то и помидоров, и огурцов солёных, и капусты снесла! Пропадёт ведь мужик-то…

– Хватит, тётя Даша! Потерпите немного! Экспертизу сделают и разберутся!

– Ну ладно, коли разберутся… Всё же, чай, не дураки у нас в полиции работают.

– Дураков везде хватает.

– Вот то-то и оно, Марьяночка… Ты ешь, ешь, милая, на меня не смотри.

– Дядя Коля уже ел?

Женщина утёрла глаза косынкой:

– Говорит, чтобы я к нему не приставала.

– Давайте я ему снесу.

– Ой, а снеси, девонька! Он на тебя лаять не станет.

Тётка Дарья собрала в миску варёной картошки, яиц и солёных огурцов, поверх положила кусок хлеба и налила в бутылку квасу. Бутылку я сунула в передний карман толстовки, а миску прижала к груди.

– Я лестницу попридержу, а то, не ровён час, скатишься, – сказала она мне вдогонку, когда я встала на ступеньку.

– Типун вам на язык, тётя Даша, – ласково ответила я и полезла на чердак.

– Дядь Коль, это Марьяна! – крикнула я, как только моя голова очутилась над чердачным полом. В носу защекотало от пыли, но мои руки были заняты, поэтому, громко чихнув, я едва не ударилась подбородком о доски.

Дядька Коля сидел у маленького окна и что-то мастерил при помощи ножика из деревянной болванки. Завидев меня, он пробурчал:

– Вот что за баба, покою от неё нет!

– Дядь Коля, я сама вызвалась. Мне поговорить надо.

Он нахмурился, потом отложил своё занятие и махнул рукой:

– Тады лезь!

– Лезу!

Сказать было проще, чем сделать. Мне пришлось поставить миску и отодвинуть её подальше и только потом взобраться самой. Пахло сеном, большая охапка его лежала в углу под скатом крыши, покрытая старой простынёй. Вероятно, на ней дядя Коля и спал.

– А в туалет куда ходите, дядь Коль? – с усмешкой спросила я.

– Куда-куда, куда и все нормальные люди, – невесело хохотнул тот. – Как Дарья на огород, я в нужник.

– Воспитываете, значит, – кивнула я.

– Да не… Одному мне побыть надобно, осознать, так сказать…

– Что осознать, дядь Коля?

– А то ты не знаешь! – Лицо мужчины посерело. – Что друга моего в тюрягу забрали ни за что ни про что!

– Во-первых, не в тюрягу. – Я поставила перед дядей Колей миску и бутылку с квасом. – В тюрягу только после вынесения приговора отправляют, а во‑вторых…

– Умные все стали! – закипятился он. – Куда ни плюнь, все грамотные! А как до дела дойдёт, морды воротят!

Я понимала, о чём он говорит, и возразить мне было нечего.

– Так уж прямо все и поверили, что Георгий Лильку убил, – попыталась я успокоить его. – Глупости! Кто его знает, ни за что не поверит!

– Мало ты ещё на этом свете живёшь. Чего только не бывает! И люди, ажно бешеные звери, случаются. Вот вроде и нормальный, пьёшь с ним, ешь, а потом… р-раз и… – Дядька Коля рубанул ладонью воздух и отвернулся к окну. И взгляд у него стал такой тоскливый, что было понятно: распереживался мой сосед не на шутку.

– Поешьте, дядь Коль, – пододвинула я к нему миску. – И поговорите со мной.

– Что тебе сказать-то, Марьянка?

Я стала очищать варёную картошку от кожуры.

– Расскажите, как Веру искали…

– Верку? – Дядя Коля поскрёб щетинистый подбородок и тоже взял картофелину. Покрутив её, куснул прямо с кожурой. – Да уж, вспомнила ты! Тяжко всем тогда было. Так-то город у нас тихий. По пьянке, конечно, драки бывали. Или там муж с женой поцапаются. Пожары, сама знаешь, тоже дело обычное особливо в засушливый год. Но вот чтобы так? Не припомню.

– Но люди ведь и раньше пропадали? – осторожно спросила я.

– Люди, Марьянка, имеют такое свойство – пропадать. Кто по глупости, кто по собственной воле, кто, опять же, по пьянке… Кого из воды вылавливают, кого в других местах находят.

Я сразу подумала об Инге Смирновой.

– Поначалу-то думали, конечно, что Вера утонула. Потом, что заблудилась в лесу. Народ на поиски пошёл. Сразу, в тот же день.

– Как же она могла заблудиться, дядь Коль? Там же рядом всё. Пройти через опушку к оврагу, вот и дорога.

– Так-то оно, конечно, так. Но мало ли…

Он повернулся и откуда-то из-за спины вытащил кружку. Налил квасу и предложил мне, но я отказалась. Тогда дядя Коля жадно выпил и утёр губы.

– Завьялов поиски организовывал. Деловой мужик! Не стал ждать, когда наша доблестная полиция зачешется. Он с Веркиными родителями и другими стали лес прочёсывать, следы её искать. А какие там следы после дождя? Мокрая трава да грязь.

– Да, тётя Даша рассказывала, что Эдуард Петрович много сил и времени на это потратил.

– Он же лес как свои пять пальцев знает. Они с Георгием карту на квадраты поделили, чтобы легче было искать. Завьялов ведь по молодости за Веркиной матерью ухлёстывал. А она другого выбрала. Сейчас, поди, локти кусает, жила бы царицей, как сыр в масле каталась. Светка-то Завьялова уж почто вся из себя, но Анька Зубова краше в юности была, поверь мне.

– Да ладно? – вспомнила я Веркину мать – раздавшуюся после родов, говорливую и крикливую женщину.

– А чего мне врать? Вон хоть у Дарьи спроси. Анька так плясала, искры каблуками вышибала! Как какой городской праздник – она первая юбками трясти. Потом уж, конечно, семья, дети…

Ну да, огород и прочие «прелести» провинциальной жизни. Но ведь кто-то вполне счастлив и такой жизнью. Я посмотрела в пыльное окошко, задрапированное по бокам паутиной, словно шторами. Оно выходило на дорогу.

– А вы сегодня ночью никого не видели? – спросила я на всякий случай, не особо надеясь на результат.

Дядя Коля запихнул остатки картошки в рот и активно задвигал челюстями.

– Видел, – прошамкал он и потянулся к бутылке.

– Видели? – Я даже дышать перестала.

– Видел, как ты ночью туда-сюда шмонялась.

Однако!

– А ещё кого-нибудь?

– Да мне и тебя хватило. Сплю я плохо, если стакан на грудь не приму. А Дашка меня на сухом пайке держит. Когда у тебя дверь хлопнула, я и поднялся. Выглянул, смотрю, ты крадёшься.

– Чего ж не окликнули? – усмехнувшись, я захрустела огурцом.

– Ну, мало ли, чего тебе на улице понадобилось… Вы там в своих столицах привыкшие полуночничать.

– Показалось, что вокруг дома кто-то ходит. Вот я и вышла посмотреть.

– Да вроде тихо было, – задумался дядя Коля.

Я не стала заострять внимание на этом вопросе. Не ровён час, забеспокоится дядька Коля ещё больше, совсем с катушек слетит.

– Значит, Веру искали хорошо, – продолжила я разговор.

– Изо всех сил. Отец ейный мне рассказывал, что километров пять обошли стеной. И по трассе шли, чтоб, значит, кусты и канавы проверить. Мало ли, может, авария приключилась. И по камерам смотрели. Пропала девка, как ветром сдуло… Ни похоронить, ни помянуть…

Я поёжилась. Дядя Коля выдохнул и с громким булькающим звуком выпил ещё одну кружку кваса. Скривившись, занюхал куском хлеба.

Больше мне нечего было у него спрашивать.

– Ладно, дядь Коль, пойду я. Вы уж тут долго не сидите, ладно? Тётя Даша переживает.

– Чегой-то она переживает? – покосился он на меня.

– Любит, наверное, – пожала я плечами и полезла обратно.

Тётка Дарья работала на огороде. Я решила, что помощь ей не помешает, поэтому подобрала мотыгу и присела рядом с ней на корточки около грядки со свёклой.

– Чего он? – спросила соседка, отбрасывая в сторону сорняки.

– Поел. – Я стала рыхлить влажную землю, выщипывая травинки.

– Сыч болотный… – крякнула тётка Дарья и вытерла вспотевший лоб. – Молчит?

– Да чтой-то, разговаривает.

– И об чём? – нахмурилась она.

– Мы о Вере говорили, про её поиски. Как всё организовано было, и вообще…

– Ну, понятное дело, что искали. И потом тоже. Сколько лет уж… Может, она всё-таки уехала, а, Марьян?

– Может. Хорошо, если живёт где-то и всё у неё в порядке. Но если её насильно увезли, то…

– Ой, господи, – перекрестилась тётка Дарья. – Врагу не пожелаешь такой доли. Ребёнка потерять и не знать, что с ним, худшее мучение!

– А её родители согласны дело закрыть! – возмутилась я.

Соседка неодобрительно покачала головой:

– Ты это брось людей осуждать! Им одним ведомо, как поступить. Дело делом, да только сердце-то всё равно кровью исходит!

– Да понимаю я! Принять не могу! А тут ещё…

– Чего?

– Ничего. – Я стала с удвоенной силой вскапывать землю, за что получила по рукам.

– Ты мне сейчас всю свёклу порежешь, малахольная!

– Ой, тёть Даш, я чего спросить-то хотела! – Отложив мотыгу, я подтянула рукава до локтей и стала работать руками. – Вы Василису, бабку Полуяновых знали?

– Конечно знала, а что?

– Правда, что она гадать умела?

– Вроде правда. – Тётка Дарья распрямилась и потёрла поясницу. – К ней многие ходили.

– Вы тоже?

– А мне зачем? Вот ещё дурь какая! По гадалкам ходить… Тебе всякой ерунды наговорят, а ты как дурак в это верить будешь. А верить надо только в бога или уж в себя, коли божьей веры нет.

– То есть не сбывалось, что она говорила, да?

– Вот заладила! Сбывалось, не сбывалось, какая теперь разница? Померла Василиса.

– Это я знаю. Просто думаю, а если бы она сказала что-то такое человеку, отчего бы он очень сильно испугался и решил, например, уехать. Так может быть? Ну, чтобы свою судьбу изменить?

Тётка Дарья вытерла руки о край передника и поправила узел платка, смешно выдвинув подбородок.

– Я тебе только что про это самое и говорила, Марьяна. Сказать можно что угодно и тем человеку жизнь поломать. Ну или наоборот, поправить. Психология! – подняла она указательный палец. – А вот я тебе пример приведу: как раз мы с Василисой к нашему участковому терапевту в одно время попали. Ждали, значит, у кабинета. А тут жена Завьялова идёт. Вся такая в костюме, с причёской. Увидела нас и спрашивает, мол, не пропустите ли вперёд? Направление взять. Ну я, конечно, сказала, чтоб шла. Куда мне торопиться? А Василиса-то упёрлась. И вот чего ей взбеленилось, не знаю, только она на Завьялову прям волком зыркнула!

– А Светлана Александровна что? – удивилась я.

– Ничего. Развернулась и ушла. А Василиса ей в спину прошипела, мол, иди, ничего у тебя не выйдет!

– Что не выйдет? – тихо уточнила я.

– А шут его знает, – пожала плечами тётка Дарья. – Чего я в чужие дела полезу? Глаз у Василисы был такой… цыганский! Вдруг бы сглазила? – Она перекрестилась.

– Вы же не верите в это?

– Не верю, но остерегаюсь!

На огороде мы пробыли около часу. Стало припекать, от земли шёл самый настоящий пар.

– Пойду душ приму и переоденусь, – сказала я после того, как сгребла кучки травы между грядок и отнесла их к компостной яме.

– Вот удружила, Марьяна! Без тебя я бы тут до обеда кувыркалась! Теперь чайку да полежать в тенёчке. Ты к Георгию-то когда пойдёшь? Я ему сумку собрала… – В голосе тётки Дарьи опять появились слезливые нотки.

– Когда скажут, тогда и пойду! – твёрдо заявила я. – Никуда он не денется. Вас послушать, так через час его по ссыльному тракту в Сибирь отправят!

Тётка Дарья опешила, а потом замахала на меня руками:

– Типун тебе на язык, Марьяна!

– Мы тут скоро все с этими типунами ходить будем, поголовно. Всё, тёть Даш, отдыхать!

Мы разошлись. Я направилась к своему дому. В голове занозой сидел наш с ней разговор. Конечно, я могла ошибаться, думая, что к Василисе приходила именно Вера, но это можно было проверить.

По-быстрому сполоснувшись, я натянула старенькую футболку и занялась поисками школьного альбома. Долго искать не пришлось: он стоял вместе с книгами в книжном шкафу в большой комнате. Красный кожаный переплёт выделялся на фоне томиков любимых писателей, которые собирала ещё моя бабушка.

Конечно, на первой странице была моя фотография, а не Верина. Но она была вместе с остальными одноклассниками – в самом центре, рядом с Даней. Внизу, по правую руку от своей матери, сидела Ирина. Сашка возвышался над Верой, его рука лежала на её плече. Я не помнила, обратила ли тогда внимание на этот жест, сейчас же мне стало очень грустно, потому что прошлое впрямь осталось в прошлом… Общая фотография была сделана недели за три до выпускного, альбомы нам выдали, кажется, накануне. Если бы мы только могли знать, что буквально через несколько часов случится непоправимое… если бы…

Я достала телефон и навела камеру. Увеличив лицо Веры, сфотографировала. Кадр получился немного размытым, но вполне читаемым. Уверена, соседка Полуянова узнает в нём девушку, которую встретила на лестнице, когда та уходила от его бабки-ведьмы.

Сложно сказать, чего я тем самым хотела добиться. Одиночество, долго подавляемый страх, вызванная признанием моих бывших друзей ярость – всё внутри меня свернулось в тугой узел. Я не хотела думать о них, но Вера теперь стала моим невидимым союзником. Она звала меня и хотела, чтобы я по крохам собрала то, что от неё ещё осталось.

20

Прежде чем уйти, я зашла в свою комнату, чтобы занавесить окно. И тут мой взгляд упал на другую фотографию, которая стояла на полке. На ней я была со Светланой Александровной в момент награждения за победу в областном конкурсе рисунков. Мне тогда было тринадцать. Завьялова выглядела по-королевски: в длинном синем платье, на высоких каблуках. Причёска немного другая, но в целом с тех пор моя учительница мало изменилась. Я вытащила снимок из рамки и сунула его в сумку.

По дороге купила коробку зефира и пачку хорошего чая. У дома Полуянова я оказалась минут через двадцать. Вычислила его балкон, но он был пуст. Возможно, Данька находился на работе или ещё где, встречаться с ним я не планировала. Быстро зашла в подъезд и поднялась на нужный этаж. Подошла к квартире его сердобольной соседки и нажала на кнопку дверного звонка. Конечно, она тоже могла отсутствовать – мало ли дел у пенсионерки? – но за дверью послышались шаркающие шаги, и я нацепила на лицо радостную улыбку.

– Здравствуйте, Ангелина Михайловна! – Не дав ей опомниться, я просочилась внутрь квартиры и протянула свои дары. – Помните меня?

– Маша?

Я открыла рот, чтобы поправить её, а потом вспомнила, что этим именем назвалась в нашу первую встречу. Кивнув, продолжила:

– Вот, хотела поблагодарить вас за участие.

Лицо пенсионерки разгладилось.

– Ну, проходи, раз пришла! Не ждала… А у меня давление, голова раскалывается.

– Так погода-то какая! То солнце, то дождь! Меркурий ретроградный шалит, не иначе.

– Рассказывай, что у тебя, как?

– Всё хорошо.

– С Данькой-то всё, разбежались?

– Разбежались, – ответила я и ощутила что-то сродни облегчению.

– Вот и славно! Не пара он тебе.

Ангелина Михайловна покрутила пачку чая и убрала её в шкаф. Следом за ней отправился и зефир.

– Я ненадолго. Мне кое-что узнать у вас надо, – не стала я юлить и тянуть время. – Помните, вы мне про Василису рассказывали, про гадания и всё такое…

– Помню, чай, из ума не выжила.

– Так вот, я тут фотографии принесла. Посмотрите, пожалуйста, может, вспомните кого-нибудь?

Ангелина Михайловна надела очки и вгляделась в фотографию на экране. Пожевала губами, взяла телефон и подошла к окну.

– Ну точно, она это! Та, в красном пальто.

– Её Вера зовут. Зубова.

Ангелина Михайловна приподняла брови, очки тут же сползли на кончик носа.

– Зубова… Погоди-ка, что-то имя больно знакомое…

– Она пропала здесь пять лет назад.

– Ох ты ж! Так это она, что ли?

– Она. А вы её только тогда видели? Вера с Даниилом встречались…

– А что я тебе говорила? Дурное семя! Сидела бы себе дома, книжки читала, глядишь, ничего бы и не случилось! А то – встречались, тьфу!

– А ещё вот эту женщину вы, случайно, не видели здесь? – Я достала фотографию и протянула её Ангелине Михайловне. Рисковала, конечно. Завьялова – человек в городе известный. Не хотелось бы, чтобы мои расспросы направили мысли этой женщины по ненужному пути.

Ангелина Михайловна взяла фотографию, покрутила её, то отдаляя, то приближая к себе, а потом посмотрела на меня:

– Так это ж… В Доме культуры я её видела, и в городе.

– А к бабке Полуянова она, случайно, не ходила?

– Погоди-ка, ты что ж думаешь, я за соседями, что ли, подсматриваю?

– Ничего такого я не думаю. Просто спросила.

– Может, кто и ходил к Василисе, не моё дело! И что это ты свой нос суёшь, куда не следует, а? Померла Василиса! Отмучилась и померла! Это её бог наказал за непотребство! Гадание – страшный грех, вот что!

Она не на шутку рассердилась. Пихнула мне фотографию и скрестила руки на груди, сурово глядя на меня поверх очков.

– Но если бы вы её видели, то сказали бы, правда? – не унималась я.

– Да что я, Завьялову бы не узнала, что ли? Её все в городе знают. Говорю же, не видела! Вот мужа ейного видела с рыжей сиделкой. На улице.

– Да? – удивилась я. Впрочем, чему удивляться? Городок-то маленький.

– Да. У магазина. Он ей денег давал.

– Зачем?

– Я вот тоже подумала – зачем, а когда за ней в магазин зашла, то увидела, что она сразу к бутылкам метнулась. Видать, на опохмел просила.

– Понятно. Ладно, пойду я, – заторопилась я. – Спасибо вам огромное!

Хозяйка квартиры последовала за мной. Сиплое дыхание практически щекотало мой затылок.

На двери висела медная подкова. Заглушка дверного глазка оказалась приподнята. Самым наглым образом я склонилась и посмотрела через глазок на лестничную площадку.

– А следствию вы говорили о том, что Вера посещала соседскую квартиру?

– Какому-такому следствию? – фыркнула Ангелина Михайловна. – Зачем это? Никто меня ни о чём не спрашивал! Это же давно было!

Возразить мне было нечего, да и имело ли какое-то значение то, что Вера ходила к гадалке? Конечно, она интересовалась всякими мистическими вещами и даже, чему есть свидетель, приходила к Василисе, чтобы узнать свою судьбу, но что теперь делать с этими фактами?

Кто мог ещё знать о том, что она была здесь? Данька? А может, Ирочка? Поделилась ли Вера с ними своим тайным знанием?

– Ангелина Михайловна, а вы, случаем, не знаете, каким образом происходило гадание? Вы же были соседками с Василисой, наверняка заходили друг к другу в гости.

– По-соседски, бывало, и заходили, – пожала плечами женщина. – Муки там взять, луку или песку… Ты меня не путай, девка! Всё одно – ничего не знаю!

– А эта подкова у вас откуда? – ткнула я пальцем в висящий на двери оберег.

– Так она мне и подарила! – вспыхнула женщина.

– Ну вот, получается, Василиса заботилась о вас.

– Пф-ф! – Ангелина Михайловна подёргала себя за ворот кофты, словно он был слишком туго застёгнут. – У неё этих разных штук много было! И подвески, и кулоны, и браслетки разные! Ничего особенного и ценного – подковы медные, камешки разноцветные, железные головы лошадиные! Целая коробка всякого барахла! Когда она померла, хозяева всё на помойку выбросили – и коробку, и тряпки ейные, и матрас вот!

– Лошадиная голова? Интересно…

На том мы с Ангелиной Михайловной и расстались. Я спустилась на один пролёт и встала у подоконника. Залезла в интернет, чтобы найти информацию о цыганских оберегах. С подковой и так было всё понятно, многие держат её у себя дома, чтобы привлечь удачу. К лошадям у цыган особое отношение, для кочевых племён конь – главное богатство. Но что означает оберег в виде лошадиной головы, который я видела у Веры, я очень хотела узнать.

За полчаса поиска по разным статьям, блогам и сайтам я выяснила, что изображение лошади или лошадиной головы чаще всего встречается среди украшений вардо – цыганской кибитки и носит символ кочевой жизни. Я несколько раз перечитала значение, а потом меня словно обожгло: что, если Вера последовала гаданию или совету Василисы и отправилась куда-то, не сказав никому ни слова?

– Чушь какая-то…

Люди сами себя обманывают, полагаясь на мнение тех, кто, собственно, и сам-то мало что понимает в жизни. Вера никогда не казалась мне глупой и поверхностной, но так ли хорошо я её знала? Достаточно, чтобы сейчас оспаривать сделанные выводы.

И всё же мысль о том, что цыганка Василиса Полуянова могла поспособствовать если не исчезновению, то какому-то неизвестному решению Веры, не отпускала меня. От её соседки я узнала немного, однако достаточно, чтобы поверить в это. А ещё нельзя было сбрасывать со счетов рассказ тётки Дарьи о том, как бабка Дани отнеслась к Завьяловой в больнице. Пожалуй, мне стоило поговорить об этом со Светланой Александровной. Она была близким мне человеком, я могла рассчитывать на её искренность. Если она тоже приходила к цыганке, то, пожалуй, я знаю зачем. Желание иметь ребёнка – одно из самых сильных. Теперь, когда судьба самым невероятным образом наградила её сыном, она чувствует себя спокойно и уверенно, так что я надеялась на то, что она поделится со мной своей историей и знакомством с гадалкой. Ведь теперь это всё в прошлом и не имеет для неё никакого значения.

Я набрала её номер и стала ждать. Через несколько длинных гудков трубку сняли, но ответила не она, а Эдуард Петрович.

– Марьяна? Что случилось?

– Здравствуйте! Я хотела поговорить со Светланой Александровной. Мне нужно кое-что спросить у неё.

– А Светланки сейчас нет. Она телефон забыла дома. А я вот на обед приехал. Ты далеко?

– Нет, рядом. Минут десять до вас. Может, я тогда вечером зайду?

– А чего ждать? Они с Ванечкой в больницу пошли.

– Что-то случилось? Он заболел?

– Нет, профилактический осмотр. Ты приходи, подождёшь её.

– Можно? Спасибо огромное! Я скоро!

Сунув телефон в сумку, я понеслась к дому Завьяловых. Эдуард Петрович ждал меня у калитки. Впустив внутрь, улыбнулся:

– Обедала?

– Нет, я не хочу. Вот от чая не откажусь! Или просто воды. Душно.

– Конечно! Встретила кого по дороге, чего запыхалась?

– Нет.

– А откуда идёшь-то?

– Да так, – отмахнулась я. – Знакомую навещала. Она в одном доме с Даней Полуяновым живёт.

– Вот как? И что там с Полуяновым? Вы же до сих пор дружите?

– Да тут такая история… – вздохнула я, скидывая обувь. – Честно говоря, даже вспоминать не хочется.

– Ты про то, что тогда случилось? Или он тебя обидел? Ты мне только скажи, я на него управу-то найду!

– Пусть живёт, – хмыкнула я и повесила сумку на крючок вешалки.

– Мой руки и садись, – велел Эдуард Петрович. – Рассказывай, что там и как. Про Георгия есть новости?

– Нет, я ничего не знаю. Полагаю, надо ждать результатов экспертизы. Я просто в ужасе, не понимаю, что делать, если… На адвоката нужны деньги… Надеюсь, что полиция во всём разберётся.

– Эх, да… – покачал головой Завьялов. – Кто бы мог подумать, что так всё закрутится! На нас рассчитывай, мы всегда поможем. А Лилька эта… – Он сжал кулак и потряс им в воздухе.

– Она была страшным человеком, – согласилась я. – Оболгала мою мать, и вообще… Вы знали, чем она промышляла?

– Чем?

– Мало того что сама принимала всякие запрещённые средства, так ещё их и продавала!

– Серьёзно?! – поражённо воскликнул Завьялов. – А ты откуда знаешь?

Он опустился на стул напротив меня, а я продолжила свою сбивчивую, полную эмоций речь:

– Ну а как же? Сами посудите, Эдуард Петрович, в её сумке нашли лекарства. И дома тоже! А ещё она была сиделкой у Василисы Полуяновой, и та быстро скончалась!

– Так она же инвалидом была, Полуянова эта.

– Да, я понимаю! Но уж больно быстро на тот свет отправилась!

– Ну, это ведь ещё доказать надо. А кто этим будет заниматься? Думаешь, родственники? Им наплевать. Освободила бабка жилплощадь, и слава богу! – Он хохотнул, а я сникла, потому что в этом он был прав. – Люди, Марьяна, они, как звери, чуют свою выгоду.

Меня подмывало рассказать Завьялову о том, как поступили со мной друзья. Но я дала обещание Казбич молчать об этом.

– Страшно осознавать, что рядом с тобой может жить такое вот чудовище, – вздохнула я. – А вы ей ещё и помогали!

– Я?! – Завьялов вздрогнул и удивлённо поднял брови. – Что-то ты путаешь, Марьяна.

– Ну, вы же давали ей деньги? У магазина.

Мужчина потёр лоб и покачал головой:

– Не помню такого.

– Это потому, что вы добрый и порядочный человек. Всегда приходите на помощь. Только не всем эта помощь во благо. Вот вы ей денег дали, а она сразу за бутылкой побежала.

Завьялов криво усмехнулся.

– Твоя правда, Марьяна. Ладно, дело прошлое, может, и давал. Ты со Светланкой-то о чём хотела поговорить? Может, я тебе смогу помочь?

– Нет, это личное.

– Личное, значит, личное…

– А вам я хотела сказать огромное спасибо за то, что беспокоитесь о Георгии. За то, что организовали поиски Веры. Я всё ещё надеюсь, что когда-нибудь увижу её живой. Во всяком случае, не успокоюсь, пока не узнаю, что с ней случилось.

– Через столько-то лет?

– Я верю, что её след обязательно отыщется. У меня есть кое-какие соображения, возможно, они прояснят ситуацию. Пока я только догадываюсь, поэтому и хочу поговорить со Светланой Александровной.

– Ясно, – покивал Завьялов. – Что ж, если это в самом деле поможет, то, конечно, надо. И поговорить, и вообще… Только я думаю, уехала твоя Верка. Подалась за красивой жизнью и приключениями.

– Зря вы так, Эдуард Петрович. Куда она могла уехать? Сами подумайте, семья у неё простая, денег особо нет. Документы в институт мы только отправили. Ждали результатов.

– Может, тогда увёз кто? – хмуро предложил новую версию Завьялов.

– Вы же сами знаете, что по камерам трассу проверили, Веру никто не видел. И телефон её последний раз работал в районе леса. А потом всё…

Я умолкла, задумалась.

– Я ж тебя чаем не напоил, голова садовая! Сейчас! – Завьялов поставил чайник и полез в шкаф за чашками.

Во дворе залаяла собака. Завьялов дёрнулся и обернулся:

– Что там такое? Марьяш, выгляни, всё ли нормально? Может, пришёл кто?

– Светлана Александровна?

– Нет, так пёс обычно на чужих ярится. Ты глянь!

– Конечно!

Я подскочила и понеслась к выходу. Открыв дверь, внимательно оглядела двор. На заборе сидел кудлатый рыжий кот, и собака, натужно хрипя, кидалась на него, натягивая толстую металлическую цепь.

– Кыш! – шикнула я на кота, но тот и не думал слушаться. Вытянул хвост трубой и громко мяукнул.

Вернувшись, я увидела уже накрытый стол.

– Это кот дразнится, – рассмеялась я. – Рыжий и наглый!

– Вот ведь зараза! Повадился к нам ходить, нервы псу трепать! – чертыхнулся в ответ Завьялов. – Ты пей чай, я сейчас.

Я уже допила чай, но Завьялов был ещё во дворе, я слышала, как он ругался на кота. Тогда я встала и пошла в большую комнату, как делала всегда, когда бывала у Завьяловых. На стенах висели картины и этюды Светланы Александровны. Раньше я любила подолгу разглядывать их, чтобы потом повторить толщину и наклон мазков. Из большой комнаты вели две двери. Одна в спальню, а вторая в бывшую мастерскую. Теперь мастерская была на втором этаже, туда мы ходили с моей учительницей совсем недавно, в последнюю нашу встречу. Я заглянула во вторую комнату и поняла, что это детская.

Обои нежно-голубого цвета, резная кроватка под балдахином, длинные полки с игрушками и книжками, лошадка-качалка и маленькое кресло-трон. В комнате едва слышно пахло лавандой, под ногами лежал толстый светлый ковер. Не удержавшись, я вошла и подняла голову. Потолок оказался расписан волшебными цветами и героями мультфильмов. Сбоку от двери стояла взрослая кровать с вязаным кружевным покрывалом, рядом с ней – небольшая тумбочка с детскими книгами и энциклопедиями по воспитанию детей. Длинный махровый халат свисал со спинки кровати до самого пола, и я автоматически поправила его.

Я подошла к окну и тут заметила несколько расставленных на подоконнике фотографий. На первой увидела крошечного ребёнка. Красноватое личико с крупными веками, нос-кнопка, простая хлопковая шапочка. Ребёнка сфотографировали, когда он спал. На другом снимке он уже был с открытыми глазками, удивлённо таращился в кадр, смешно выпятив нижнюю губу.

– Так вот ты какой, Иван Эдуардович Завьялов, – улыбнулась я и перешла к следующему кадру.

Мальчик рос. Наверное, здесь были выставлены самые главные вехи его жизни, и, когда они вернутся со Светланой Александровной, я узнаю все-все подробности его чудесного спасения и обретения настоящей семьи. Невозможно было представить, что было бы с этим очаровательным малышом, если бы Завьяловы проехали мимо… Страшно подумать, что у кого-то поднялась рука сотворить эдакое с младенцем – оставить его в лесу, когда можно было просто отнести в больницу! А если бы на него напали дикие звери или стая бродячих собак?!

От всех этих мыслей у меня закружилась голова и замедлился пульс. Я прижала ладонь к груди, прерывисто выдохнула и облизала сухие губы. Собственный язык вдруг показался мне онемевшим и разбухшим.

Я поискала глазами снимок, где бы Ванечка был уже постарше. Сейчас ему почти четыре года. Самый чудесный возраст, как говорила моя мать. Характер уже имеется, но ещё можно договориться, пообещав чупа-чупс или новую игрушку.

Нужный мне снимок стоял с краю. На нём я увидела Светлану Александровну в своей мастерской у мольберта, а на её руках – маленького Ванечку, который держал в руках кисть. Женщина смеялась, а малыш вытянул кисточку, будто Гарри Поттер волшебную палочку. Интересное сравнение, подумала я, поднося фото ближе и повернув его таким образом, чтобы стекло не бликовало. Гарри Поттер был брюнетом, а сын Завьяловых блондином.

Я вгляделась в его черты, подмечая аккуратный нос и едва заметные бровки, длинные ресницы, которые можно было разглядеть даже с расстояния. На мальчике была белая рубашечка с отложным воротничком и синие шорты. Светлана Александровна не боялась того, что ребёнок испачкается в краске. Конечно, почему она должна этого бояться? Когда он вырастет, то наверняка станет художником…

Я почувствовала непонятную волну и сильное головокружение. Лица на фотографии раздвоились, но я упорно пыталась сфокусировать взгляд на ребёнке. Сама не знаю почему, но оно привлекало меня, тянуло за собой, словно в воронку. Что-то до боли знакомое… что-то…

Яркая вспышка ослепила мой разум, а вслед за ней воцарилась абсолютная темнота…

21

Я очнулась от сильного озноба, от холода покалывало кожу, словно по рукам и ногам бегали полчища пауков. Открыв глаза, я уже в следующий миг ощутила непередаваемый ужас, когда поняла, что ничего не вижу. Меня окружал кромешный мрак и тяжёлый спёртый воздух. Затылок и спина болели. Пахло чем-то знакомым, но я никак не могла вспомнить чем. Сознание путалось, и когда я попыталась подняться, то со стоном вновь легла обратно. Кажется, я упала, но сам момент падения не отложился в моей памяти. Я протянула руку, чтобы достать телефон, но его не было. Тогда я стала шарить ладонями вокруг, но нащупала только твёрдую шершавую поверхность и какой-то мелкий мусор. Раскрыв ладони, я прижала их к полу и наконец поняла, что лежу на бетонной плите.

Сделав несколько судорожных вдохов и выдохов, я с силой зажмурилась и вытянула ноги, чтобы усилить кровообращение. Я всеми силами старалась осознать случившееся, но мой разум отказывался признать, и тем более объяснить, что же со мной произошло.

Пошевелив губами, я сглотнула. В горле образовалась вязкая горьковатая мокрота. Я перевернулась на бок и встала на четвереньки. Меня покачивало из стороны в сторону, тело слушалось с трудом. Стараясь не делать резких движений, я вытянула правую руку вперёд и тут же упёрлась кончиками пальцев в стену. Она была такая же шероховатая и холодная.

Окружавшая тишина давила на затылок и уши. Я откашлялась. Звук собственного голоса показался мне чужим. Я вжала голову в плечи, а затем, сев на согнутые колени, обхватила себя за плечи.

– Эй! – хрипло крикнула я в темноту, но мой крик словно повис в воздухе.

Я доползла до стены и, прислонившись к ней плечом, снова прислушалась. Потом стала двигаться вдоль неё на коленях, пока не достигла стыка. От ужаса у меня зашевелились волосы, но я всё ещё пыталась найти объяснение ситуации, в которую попала.

Я была в доме Завьяловых, в детской комнате их сына. Потом… Что же было потом?!

Меня захлестнула паника. Мыслить рационально не получалось, силы уходили на то, чтобы справиться с волнами ужаса. Я попыталась встать, но сделала это слишком резко, в голове возник резкий болезненный спазм.

– Господи… господи… Что это?..

Стало трудно дышать. Мысли скакали, мешая сосредоточиться, и одна из них едва не повергла меня опять в состояние обморока. Мне почему-то подумалось, что я в могиле! Или в склепе! Но этого не могло быть! Почему?.. Откуда?..

– Эй! Выпустите меня отсюда! – срываясь на визг, заорала я. – Кто-нибудь! Люди!

Но мне никто не ответил…

Я ощутила, как кровь прилила к лицу, а по вискам и спине потёк пот. В попытке выровнять дыхание я села и вытянула позвоночник, прижимаясь затылком к стене. Поднесла ладонь к своему рту и ощупала приоткрытые распухшие губы. Горячий воздух собственного дыхания защекотал кожу.

Я в каменном мешке… моё сердце стучало так громко, что я слышала его. Нет, конечно, это не сердце, сообразила я, это кровь бухала у меня в висках. Сердце, наоборот, вдруг замедлило ход, но уже через минуту начало бесноваться у меня в груди, отчего я боялась сделать полноценный глубокий вдох.

Нужно успокоиться, в который раз приказала я себе, хотя не имела ни малейшего представления о том, чем мне это поможет. Здравые мысли приходят только в моменты полного покоя и уверенности, повторила я как мантру, но из груди вырвался стон, а руки, будто сами по себе, зажали уши.

Не знаю, сколько прошло времени. В этой жуткой темноте я не могла сосредоточиться. Даже простое движение давалось мне с трудом и физической болью, которая начиналась с головы и расходилась по всему телу.

И всё же я приняла решение исследовать место своего заточения. Мне нужно было двигаться, чтобы убедиться в том, что я ещё в сознании. Я начала ползти, с трудом переставляя колени и попутно ощупывая стену справа. Доползла до следующего стыка и остановилась, ругая себя за то, что в своих бездумных движениях совсем забыла о том, что нужно считать. Зачем мне знать, каких размеров моя каменная камера? Затем, что я гнала собственную нерешительность, потому что за ней пряталась обречённость. А я всё ещё не верила в то, что обречена.

Я провела пальцем вдоль стыка до самого пола и упёрлась основанием ладони под углом к стене. Затем приставила к кончику среднего пальца другую ладонь и стала произносить вслух:

– Один, два, три…

Длина моей ладони – семнадцать сантиметров. В одну сторону у меня получилось двадцать две с половиной ладони. Может быть – с половиной, а может, чуть меньше, не так уж важно. Итак, почти четыре метра. До следующего стыка – ещё двадцать ладоней… Площадь каменного мешка почти тринадцать метров. Что ж, не самая большая комната, конечно, но и не маленькая… Расчёты отвлекли, мозг оказался занят, тело немного расслабилось. Я продолжала двигаться вдоль стены, пока не наткнулась на дверь.

Дверь была толстая, с плотно прилегающим железным покрытием.

Я ударила по ней, прислушиваясь к резонирующему звуку. Он оказался глухим, эха практически не было. Я продолжила бить сначала одной рукой, потом сразу двумя, стараясь не задумываться о том, слышны ли мои удары снаружи. Ведь стоит только понять, что нет, и я сойду с ума. Мне нужно было слышать хоть какие-то звуки, потому что окружающее меня абсолютное молчание несло в себе самую настоящую угрозу.

Итак, я в подвале, под землёй, теперь всё стало ясно. Возможно, это подвал дома Завьяловых, куда я пришла сама, руководствуясь желанием поговорить со своей любимой учительницей, Светланой Александровной. Ирония судьбы – оказаться погребённой в месте, которое никогда бы не вызвало у меня подозрения и страха. Большой уютный дом, окружённый красивым садом, в котором живут хорошие добрые люди.

Я уговаривала себя, заставляла поверить, что всё это случайность или вынужденная мера. Но с каждой секундой моя вера таяла, как снежинка на тёплой ладони.

Наверное, прошло много времени, а я всё била и била, пока сильная боль не прострелила запястья до самых плеч. Я закричала, потом ещё и ещё, пока голос не сорвался. Прижимая гудящие руки к груди, я села на корточки и, не удержавшись, повалилась на бок.

«Я не верю… не верю…»

Все воспоминания, которые наполняли мою жизнь смыслом и эмоциями, замелькали перед воспалённым взором в виде чёрно-белого конфетти. В ускользающем сознании я пыталась собрать их в свои распухшие, ноющие ладони, металась из стороны в сторону, но они просачивались сквозь пальцы, словно дождевые капли, и расплывались лужей под ногами.

На языке вертелся единственный вопрос: за что? Что такого я сделала, раз оказалась здесь?

Перевернувшись на спину, я с силой зажмурила веки.

Внутренний голос говорил мне: «Очнись, не спи!», «Тебе надо бороться!», «Действуй, пока есть силы». А я лежала и пыталась понять, чьими интонациями он со мной говорит.

На секунду я вдруг представила, что произошла ошибка. Я не в доме Завьяловых, а где-то в другом месте. Что, если я не помню, как ушла от них?! Прав был Георгий, со мной всегда происходят странные вещи. Если бы он только знал, что сегодня я переплюнула себя саму и всё, что было до этого.

Сегодня… Или уже новый день? А может, ночь? Сколько времени я провалялась на холодном бетонном полу без сознания в кромешной темноте? Мой мочевой пузырь полон, а я испытываю дикую жажду. Мой желудок требует пищи, а раны на руках ноют и саднят.

Слёзы смешиваются с каплями пота и катятся по моему лицу от отчаяния. Да, я в отчаянии, но мне нужно во что бы то ни стало держаться.

Я подумала о Воле Казбич и о её просьбе всё время оставаться на связи. Какая же я глупая! Господи, ну почему, почему я не сказала ей, куда иду?! Моё желание хоть как-то помочь обернулось против меня.

Но почему? Что я сделала?

Только сейчас я поняла, что старательно избегаю самого главного – я не могу произнести имени Завьялова вслух. Потому что даже представить не могу, что всё это со мной сотворил именно он. Нет-нет, разве я могу думать о нём так? Однажды я уже едва не уничтожила своими подозрениями близкого мне человека.

Что-то произошло там, в доме Завьяловых. Не зря Эдуард Петрович так долго не появлялся. На него могли напасть, а потом проникнуть в дом. Я потеряла сознание, но ведь и меня могли ударить! Подойти сзади, пока я рассматривала фотографии в детской, и нанести удар.

Я ощупала голову, но никаких ранений не обнаружила. Но это ещё ни о чём не говорило. Не каждый же удар заканчивается шишкой. Когда я очнулась, то испытывала тяжёлое состояние: меня мутило и кружилась голова.

«Тогда в лесу тебе тоже стало нехорошо», – вновь ехидно произнёс внутренний голос.

– Тогда меня отравили… – прошептала я. – А сейчас…

Я не смогла закончить свою мысль, потому что боялась того, что это окажется правдой. Плачущая и дрожащая, с разбитыми руками и вспученным животом, я вновь была жертвой.

Я не могла двинуться, лежала и кусала губы, давясь слезами. Жалела о том, что так и не призналась Перчину в своих чувствах или хотя бы не написала ему о том, как для меня важно работать с ним. Жалела, что плохо относилась к Георгию, в то время как должна была быть благодарна ему за всё хорошее, что он сделал для нас с матерью. О том, что моей дружбе с Казбич было отведено слишком мало времени, а я мечтала обрести именно такую подругу всю свою жизнь. О том, что никто никогда не узнает, куда я пропала. Как и Вера…

«Мне кажется, что леший следит за мной… Я всё время чувствую его взгляд…»

Я слышу голос Веры, как будто она где-то рядом.

Но лучше бы я услышала маму. Если у меня галлюцинации, то пусть это будет она… Пожалуйста!

«…я всё время чувствую его взгляд…»

Вера… Что она имела в виду, когда говорила об этом? Где и когда ей мерещилось чьё-то настойчивое внимание? Почему никто из нас не принял её слова всерьёз?

– Потому что лешего не существует… это всё сказки…

Сознание вновь стало уплывать, и сейчас я была этому даже рада, но живот скрутило спазмом. Боль заставила меня подняться. Я дошла до противоположной стены и взялась за пуговицу джинсов. Ужасно было осознавать, что приходится поступать таким образом, но терпеть и игнорировать естественные нужды было ещё ужаснее. Сама мысль о том, что мне придётся погибнуть среди собственных испражнений, заставляла скрежетать зубами и скулить, словно побитая собака. Надеяться на то, что человек, который запер меня здесь, сжалится и выпустит на волю, теперь казалось глупым. Если он не оставил мне ни ведра, ни бутылки с водой, то намерения его куда как понятны!

Сгорая от мучительного стыда, злости и дурных предчувствий, я вернулась к двери и снова легла. Это показалось мне самым правильным. Пока, во всяком случае. Я должна была экономить силы на случай, если похититель объявится. Я должна была защитить себя.

А если он не придёт?! Если мои предположения верны и он вернётся сюда через неделю или месяц лишь затем, чтобы убедиться в моей смерти? Сколько я протяну без воды? О еде я уже даже не думала. Три дня, четыре? Что может быть мучительнее смерти замурованного в каменном мешке…

– Господи, помоги мне! – всхлипнув, я закрыла глаза.

…Сколько я пролежала: минуты, часы, дни? Сначала я считала вслух, а потом то ли засыпала, то ли теряла сознание. Мой мозг пытался таким образом спастись, но, выныривая из тёмных пучин сознания, я всё ещё оказывалась перед ликом затаившейся где-то поблизости смерти.

Когда перед моим внутренним взором возникло лицо Перчина, я уцепилась за его образ, стараясь раствориться в нём без остатка. Я видела тоненькие морщинки у его рта, млела от его лучистого взгляда, касалась его рук с длинными пальцами. И наконец смогла сказать то, что давно хотела:

– Я люблю вас…

После моих слов его лицо вдруг стало заволакивать туманной дымкой. Я потянулась вслед за ним и… оказалась в лесу. Где-то рядом журчала вода, пахло травой, грибницей и тиной. Я стояла посреди поляны и озиралась, вглядываясь в темнеющие стволы деревьев. Сделав шаг, наткнулась на остатки костра: обуглившиеся ветки оказались разложены кругом, а в центре что-то белело. Я протянула руку и взяла альбомный лист, потом сдунула прилипшие к его поверхности сероватые хлопья пепла.

Она смотрела прямо на меня.

– Вера…

Где-то вдалеке прозвучал гулкий раскат грома. Следом за ним закричала ночная птица.

И тут я услышала смех. Тихий переливчатый смех. Так смеялась только она…

– Вера! – крикнула я и закрутила головой. – Вера! Ты здесь?

Смех резко прекратился. Я вновь оказалась в темноте. А рисунок исчез.

Я вытянула руки и пошла вперёд, журчание воды за моей спиной становилось всё тише. Я хорошо знала это место, могла бы пройти по нему с закрытыми глазами. Но сейчас мои глаза были открыты и видели лишь плотный белый туман. И всё же я продолжала идти, потому что откуда-то точно знала: Вера здесь, совсем рядом.

…Вдыхая ночной воздух, я явственно чувствую запах прелых сосновых иголок. Затем он сменяется ароматом цветущего чертополоха. Если я проведу ладонями около своих бёдер, то обязательно наткнусь на крупные цветочные головки и на моих пальцах окажется мокрая паутина.

Всё вокруг меня находится в каком-то оцепеневшем, ждущем состоянии. Я и сама цепенею, напряжённо внимая безмолвию… И вдруг его нарушает звук едущей машины. Я вздрагиваю от неожиданности, потому что знаю, это всего лишь сон. Но звук мотора слышится всё ближе.

Туман немного рассеивается. Обернувшись, я понимаю, что лес остался позади, а я нахожусь в овраге. Затылок покалывает, моя одежда намокла. Дождь… Я не помню, когда он начался, но сейчас стою посреди оврага под холодными струями дождевой воды. Нужно идти вперёд.

Свет фар. Я срываюсь с места и бегу, не обращая внимания на скользкую траву и колючие заросли репейника. До дороги остаётся всего ничего, но я спотыкаюсь и падаю, а когда поднимаюсь, вижу… мелькнувшее впереди светлое платье.

– Вера! – Мой голос похож на карканье вороны. И точно: в небе их целая стая – галдят и мечутся, вычерчивая острые углы. От их суматошного мельтешения у меня рябит в глазах.

Хлопает дверь машины.

А я просыпаюсь…

* * *

Наверное, у меня начался бред, иначе как объяснить столь яркие видения, полные запахов и звуков? Я тяжело дышала, с трудом отходя от этого невероятного сна, даже откровения, благодаря которому я увидела всё своими глазами. Увидела или хотела увидеть?.. Меня мучила жажда, и первое, о чём я подумала, когда очнулась, была река. Отголоски журчания воды всё ещё звучали в моих ушах, ноздри трепетали от аромата влажной травы и лесных ягод.

По чьей-то прихоти моя жизнь должна была закончиться в вонючей яме с бетонными стенами, и всё, о чём я мечтала, к чему стремилась, тоже должно было уйти вместе со мной.

– Вера, как же так?.. – хрипло простонала я и поднялась, опираясь на ладони.

Меня качнуло, но я удержалась на ногах, успев подумать, что в этой темноте похожа на дрейфующий челнок в открытом космосе. Тайна, которая мучила меня столько лет и которой занималась полиция, сейчас казалась мне бредом воспалённого мозга. Однако, как бы я ни убеждала себя в этом, обстоятельства доказывали совсем иное.

Сама того не ведая, я так близко подобралась к разгадке, что упустила возможность спасти саму себя. И самое ужасное, что я до сих пор так и не узнала, где Вера. Вернее, я догадывалась об этом, но от одной мысли, что она закончила свои дни так же, как теперь предстояло мне, мной овладевал животный ужас.

Я не хотела умирать.

Нащупав дверь, я стала бить по ней ногами. Сначала с трудом, потому что мышцы отказывались меня слушать, но с каждой секундой всё глубже погружаясь в истерику, я била и била, уже не чувствуя боли.

Не знаю, сколько это продолжалось, я оглохла от звука ударов и уже ничего не соображала, поэтому, когда раздался лай собаки, я приняла его за продолжение моего кошмара. От напряжения у меня пошла носом кровь, и скоро мои губы слиплись, а на языке появился привкус железа.

Собачий лай перекликался ударами по железной обшивке. Я слышала его, но не могла в него поверить. В какой-то момент я опять отключилась. Уже лёжа на полу, я открыла глаза и, наконец, увидела свет…

Если это смерть, то я была ей рада. Я протянула руку, чтобы дотронуться до источника этого сияния, и в тот самый миг услышала голос издалека:

– Она здесь! Я нашла её!

* * *

…Моё гудящее тело парило в воздухе. В путающемся сознании я представляла себя дрейфующим зонтиком одуванчика. Однако резкая вспышка ослепила меня, потом заметалась во тьме, выхватывая куски стен и потолка.

Я зажмурилась, а потом разлепила слезящиеся, воспалённые глаза.

Надо мной склонилось лицо. Я не могла разглядеть его, но, когда протянула руку и дотронулась, мои пальцы нащупали рубец на коже. Да, это было самое прекрасное женское лицо на свете…

– Во… Во… – с трудом разомкнув губы, промычала я.

– Узнала! – отбросив фонарь, Казбич приподняла мою голову и прижалась щекой к моей щеке.

Я хотела сказать ей, что она измажется в крови, но Казбич и сама наверняка видела это. А мне вдруг стало так спокойно, так хорошо рядом с ней, что я тихо завыла.

Внезапно рядом с нами появился ещё кто-то, запахло псиной. Мокрый нос ткнулся мне в шею, шершавый язык лизнул мою руку. Казбич крикнула:

– Сюда, идите сюда! – И тут же зашептала, прихватив в наши объятия ещё и собаку. – Хороший пёс, молодец!

Несколько минут мы с Волей не могли отпустить друг друга. Пёс вывернулся и громко залаял. Потом послышались голоса.

– Марьяна, ты как, сможешь подняться? – спросила Казбич.

– Да, конечно… – хрипло ответила я и закашлялась. – Хочу пить…

– Прости, я не взяла с собой воду! Наверху всё есть!

Она помогла мне встать, и я, опираясь на её плечо, медленно побрела к выходу. Под потолком горела тусклая лампочка, но даже это минимальное количество света резало глаза. Я прижала ладонь к лицу и теперь шла на ощупь, вернее, вела меня Воля, а я просто следовала за ней.

Когда мы вышли из бункера, я увидела узкий коридор. На полу валялись какие-то тряпки и мусор. А ещё чувствовался едва уловимый запах… Пахло чем-то привычным, человеческим, но я никак не могла определить, чем именно.

Я увидела небольшой квадратный лаз в потолке, что-то наподобие прохода, что вёл на чердак дяди Коли, под ним – металлическая лестница. Разумеется, я не помнила, как попала в подвал, но теперь поняла, почему у меня болели ноги и спина. Вероятно, меня просто сбросили вниз и только потом дотащили и заперли в комнате с бетонными стенами и потолком.

Когда я высунулась, меня подхватили под руки и вытащили наружу, за мной вылезла Воля Казбич. Я огляделась.

В гараже царил образцовый порядок. Стоял деревообрабатывающий станок, по всему периметру ровными рядами висели длинные полки, на которых были сложены плотницкие инструменты, автомобильные запчасти и прочие необходимые в хозяйстве вещи. В углу находилась ручная бетономешалка, рядом с ней – мешки с цементом.

Вокруг меня сновали люди, что-то спрашивали у Воли и пытались увести меня, но я вцепилась в неё, словно репей, и даже когда она мягко сказала, что меня должен осмотреть врач, лишь покрутила головой. Наконец, когда мы вышли на улицу и я, щурясь и вздрагивая от звуков, поняла, что это правда – я спасена, только тогда я выпустила её руку.

Оглядевшись, поняла, что нахожусь во дворе дома Завьяловых.

– Дайте кто-нибудь воды! – крикнула Казбич и отошла к группе мужчин. Потом вернулась с пластиковой бутылкой.

Жадно припав к горлышку и расплёскивая воду, я глотала живительную влагу с животным урчанием.

– Сейчас мы поедем в больницу, Марьяна, – сказала Казбич, но я вновь отрицательно помотала головой.

Машина «Скорой помощи» стояла на улице, сквозь ветки деревьев я видела эмблему красного креста.

Голова кружилась, но в целом я чувствовала себя сносно. Горло перестало саднить, но я продолжала пить, будто не пила целую вечность. Для меня так и было. Я не знала, сколько просидела взаперти.

Слепило солнце, небо было безоблачным и чистым. Я никак не могла сообразить, какой сейчас час. Вокруг нас было много людей. Все они смотрели на нас.

– Воля, как же я рада, что ты нашла меня… – прошептала я. – Ума не приложу, как я там оказалась.

– Это не я, это Джек. Молодой ещё пёс, двухлетка, но нюх настоящего поисковика. Подрастёт, опыта наберётся, цены ему не будет!

– Расскажешь, что произошло? – Я боялась спрашивать открыто. Внутри меня всё ещё сидел страх ошибки, а ещё – обмана, который сопровождал меня столько лет.

Казбич посмотрела на меня, и зрачки её увеличились, как если бы она столкнулась с чем-то настолько невероятным, что сама не могла в это поверить.

– Я должна тебе сказать… – Она сглотнула и, глубоко вдохнув, задержала дыхание.

То, что я услышала через мгновение, повергло меня в такой шок, что зазвенело в ушах.

– Там была ещё одна комната. И в ней кто-то жил…

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать. А ещё нужно было срочно сесть. Я поискала глазами что-нибудь вроде лавки, но потом просто опустилась на корточки. Я слышала шум человеческих голосов буквально в метре от себя, но не могла различить ни слова. Даже слова Казбич, казалось, звучали на неизвестном языке.

– Марьяна, ты слышишь?

– Да… – Я вытерла рот ладонью. На ней остались следы крови. – Кто там жил?

Казбич отвела глаза.

– Думаю, Вера… Там женские вещи, расчёска со светлыми волосами…

И вдруг над садом пронёсся полный ужаса и муки крик. Так могло бы кричать раненое животное.

Однако я узнала голос и, ухватившись за Казбич, поднялась. Она что-то говорила, пытаясь остановить меня, но я, мазнув взглядом по её шевелящимся губам, упрямо зашагала к дому.

Там я увидела Светлану Александровну, которую с трудом удерживали двое крепких мужчин. Она кидалась из стороны в сторону, вырывалась из их рук и кричала… кричала… кричала… Сейчас она была не похожа на саму себя: растрёпанные волосы, покрасневшее лицо и выпученные глаза.

– Что вы делаете?.. – испуганно обратилась я к оперативникам. – Пожалуйста, не надо…

Завьялова уставилась на меня, и от этого жуткого взгляда я замерла, не в силах сказать что-либо ещё.

– Ты! Это всё ты! – повторяла Светлана Александровна, скалясь и изрыгая из себя проклятия. – Гадина! Тварь! Что б ты сдохла!

Рядом со мной вновь оказалась Казбич. Она обхватила меня за плечи и прижала к себе.

– О чём она говорит? – спросила я. – Что я ей сделала?

– Это из-за ребёнка. Его пришлось забрать, потому что…

– Ребёнка?! О боже…

Даже теперь, когда я уже не была подростком, когда знала и видела достаточно, когда мои мысли и чувства имели под собой жизненный опыт, я не могла до конца принять всю мерзость того, что случилось.

Немного позже, когда Светлану Александровну увезли, а в их доме и гараже хозяйничали полицейские и эксперты, Воля Казбич спросила:

– Как ты? Поедем в больницу?

– Не сейчас, – покачала я головой. – Я просто не могу. Мне надо продышаться. Думала, никогда больше не увижу ни солнца, ни неба…

– Марьяна, я всё понимаю, но нужно взять твою кровь на анализ и осмотреть тебя.

– Только пять минут. Пожалуйста!

Мы расположились у забора, в тени дикого винограда. Неподалёку от нас находилась выкрашенная в голубой цвет песочница, внутри которой лежали детские игрушки: машинка-экскаватор, ведёрко и лопатка. Мне так и не удалось увидеть Ваню – маленького мальчика, которого нашли на лесной опушке и усыновили Завьяловы.

– Сколько я пробыла в подвале? – спросила отрешённо.

– Почти сутки. Я звонила тебе, но ты не брала трубку. А когда связь пропала, поняла, что с тобой что-то случилось.

– Я ходила к соседке Полуянова. Мы говорили о его бабке, гадалке Василисе. Вера была у неё.

– Теперь мы вряд ли узнаем, что ей сказала гадалка. Да и какой в этом смысл?

– Мне кажется, что смысл всё-таки есть… Как же ты меня нашла?

Казбич достала свой телефон и открыла какое-то приложение.

– Из моей квартиры ты отправилась домой. Потом находилась в соседнем доме, – провела она пальцем по карте, очерчивая мой маршрут.

– Да, так и было. Значит, ты следила за мной?

Воля выдрала из земли травинку и зажала её между зубов.

– Пока ты спала в моей постели, я покопалась в настройках твоего телефона. Не обижайся и прости меня. Может, и надо было тебе сказать, но я подумала, что так будет правильнее.

Обижаться на Казбич я даже не думала. В данном случае она впрямь поступила мудро.

– А там, в саду около моего дома? Это тоже была ты?

Казбич пожевала травинку, а потом кивнула:

– Можно сказать, проводила следственный эксперимент. А вообще, конечно, переживала за тебя. Хотела убедиться, что всё нормально.

– И при этом напугала меня до смерти! Быстро бегаешь, кстати.

– Только успела в квартиру зайти, как ты объявилась.

– Значит, ты была уверена в том, что я обязательно попаду в какую-нибудь передрягу, – вздохнула я. – Дай угадаю, это Георгий сказал тебе, что я ходячая катастрофа?

– Он сказал, что ты всегда добиваешься своей цели. А это значит только одно – ты не успокоишься, пока не выяснишь всё.

Я нервно усмехнулась. Значит, Вера находилась в том же подвале, а потом снова исчезла. Возможно ли вообще соединить воедино ниточки, которые оказались безвозвратно утеряны?

– Мне надо было сделать это раньше… – Пожалуй, это была единственная здравая мысль, вертевшаяся в моей голове. – Мне надо было ещё тогда… но я ведь думала, что…

– Ты была подростком. Искать Веру должны были те, кому это положено по долгу службы. Конечно, они делали всё, но… Так случается, Марьяна. К сожалению. И теперь, когда Завьялов арестован, мы выясним, что произошло! Я обещаю!

Мы помолчали. Один из оперативников окликнул Казбич, указывая на часы, но она вскинула раскрытую ладонь, вероятно намекая, что нам нужно ещё хотя бы минут пять. Конечно, пяти минут мне было мало. Я хотела знать всё до мельчайших подробностей и боялась узнать страшную тайну Веры. Я хотела увидеть ту комнату и страшилась того, что увижу…

– В подвале мне приснился сон. Я видела её, Веру. Она села в машину, но я не разглядела, в чью именно…

Казбич присвистнула и покачала головой.

– Знаю, ты не веришь ни в вещие сны, ни в предсказания гадалок, – боднула я её плечом.

– Поехали, Марьяна! Договорим обо всём позже. Георгий нас отвезёт.

– Георгий? – воскликнула я. – Он здесь? Его освободили?

– Да. – Бледное лицо Казбич порозовело. – Он здесь, сидит в машине.

– Господи, значит, ты всё рассказала? О том, что он был с тобой, когда убили Лилю?

Казбич покусала нижнюю губу, а потом ответила:

– Я, наверное, и правда не очень удобный человек. Не умею ни жить, ни работать по приказу. Когда Георгию подкинули сумку Лили, стало ясно, что кто-то очень хочет увести следы. И этот кто-то близок к твоей семье настолько, чтобы быть в курсе вашего образа жизни. Но, как ты уже знаешь, он не учёл одного, что мы встречаемся с Георгием. Ну и ещё, что ни ты, ни я не успокоимся, пока не найдём преступника. И ещё, Марьяна, – повернулась она ко мне. – Прости меня!

– За что? – растерялась я.

– За то, что подвергла тебя таким испытаниям.

– Ты виновата только в том, что не появилась в моей жизни раньше, – ответила я и обняла её.

Конечно, у меня оставался миллион вопросов, но нужно было идти. Я очень хотела увидеть Георгия.

Он стоял у машины и курил, со злостью поглядывая в сторону дома Завьяловых. Увидев меня, Георгий выбросил сигарету и на миг прижал пальцы к глазам. Затем шмыгнул носом и погрозил мне кулаком. На его выгоревших ресницах блеснули слёзы. Я бросилась к нему и уткнулась в его грудь.

– Прости меня! Пожалуйста, прости…

– Что ты, что ты, бедовая! – Георгий обхватил меня за плечи и ещё сильнее прижал к себе. – Поехали! Надо ехать…

Я кивнула. Втроём мы залезли в машину – я сзади, а Казбич рядом с моим отчимом.

– Почему у неё кровь? – хрипло спросил Георгий. – Он… он бил её?!

– Нет, – ответила я. – Она сама пошла. Наверное, от напряжения…

Георгий выругался и вдавил педаль газа. Я посмотрела в окно, за которым увидела красивый дом и сад, по которому ходили полицейские. Почему-то с лопатами…

* * *

В городской больнице я провела больше двух часов. Меня осмотрела врач и предложила поставить капельницу. Но я отказалась. Мне даже есть не особо хотелось, по дороге я выпила почти литр воды и теперь чувствовала себя как резиновый мяч. Врач ни словом не обмолвилась о том, что случилось. Приятная женщина с тёплыми руками и добрыми глазами вела себя со мной очень тактично и профессионально. Догадывалась ли она о том, что мне довелось пережить? Думаю, да. Но по сравнению с тем, что пережила Вера, мои страдания не значили ровным счётом ничего.

Георгий и Воля ждали меня в коридоре. Они сидели рядом, прижавшись друг к другу.

– Как ты? – увидев меня, вскочила Казбич.

– Всё хорошо. Осмотрели со всех сторон, ощупали, взяли кровь и дали таблетки.

– Какие таблетки? – нахмурился Георгий.

Я пожала плечами.

– Наверное, успокоительные. От капельницы я отказалась.

– Почему? Почему ты всё делаешь по-своему?! – разбушевался Георгий.

– Так, я поняла! – сказала я, выставив ладонь. – Эти таблетки для тебя! Выпей и успокойся!

Казбич рассмеялась:

– А вы друг друга стоите, ребята. Марьяна, если у тебя ещё остались силы, то надо…

– Понимаю, протоколы, допросы… Я готова.

Мы поехали в полицию. Теперь Казбич сидела рядом со мной и держала меня за руку.

– Что полицейские хотят найти в саду? – спросила я. – Я видела лопаты.

Воля сжала мои пальцы и прерывисто вздохнула.

– Постарайся пока не думать об этом, Марьяна. Все и так ужасно. Никто даже помыслить не мог, что в нашем маленьком городе могло произойти подобное.

Я отметила, как она сказала: «…в нашем городе…» – и сжала её пальцы в ответ.

– Давая тебе обещание молчать про твоих друзей и про то, как они поступили с тобой, я думала, что сдержу слово. Но получилось иначе, – продолжила она. – Когда я пришла к своему начальнику и заявила о том, что ты можешь быть в опасности, он…

– Не поверил тебе, да?

– Не совсем так… Дело в том, что существуют юридические аспекты, которым должен следовать каждый представитель полиции. Без этого никуда. Допусти мы ошибку, и суд не примет улики.

– А рисковать жизнью человека – это законно? – хмуро спросил Георгий.

– Гош, ну, как ты себе это представляешь? Я прихожу к Завьяловым и требую отдать мне Марьяну? При этом тычу им под нос свой телефон как доказательство того, что она была там? Без ордера на обыск нечего даже соваться. Если бы Завьялов понял, что я ищу Марьяну, он бы… – она с трудом перевела дыхание. – Нет, я должна была поступить правильно. Поэтому и пришлось ждать столько времени. Я рассказала коллегам всё, что узнала от тебя, Марьяна. Всё. Даже то, о чём ты просила меня молчать. Когда твой телефон так и не появился в сети, а ты не вышла на связь, к тому же не ночевала дома, стало понятно, что необходимо принимать меры. Конечно, я знала, что через некоторое время твой след обязательно бы появился, но…

– Это как? – обомлела я.

– В реке, например! – Георгий дёрнул шеей и стиснул челюсти.

– Возможно, – признала его правоту Казбич. А потом развила эту мысль специально для меня: – Например, мы бы нашли твои вещи на берегу. Ты пошла купаться и утонула. А тело унесло течением. Знаешь, Гош, я вот всё думаю, почему он не провернул это с Верой?

– Может, просто не успел? – предположил он.

Я переводила взгляд с одного на другого и не решалась вставить даже слова. Да и что я могла добавить к тому, что слышала? Мне было достаточно того, что я сижу в машине живая и здоровая, рядом с теми, кому не безразлична.

– Когда мы с нарядом полиции приехали к Завьяловым, честно говоря, я несколько растеряла свой пыл, – тем временем продолжала Казбич. – Хорошая семья, большой дом… Обвинять таких людей в чём-то противозаконном казалось кощунством.

Шея Георгия побагровела. Я чувствовала исходящую от него злость.

– Вы прямо с собакой к нему заявились? – спросила я. – У него свой цепной пёс, представляю, что там началось!

– Взять собаку предложил наш сотрудник. Мол, надо проверить в работе. Но все только посмеялись. Мы оставили её в машине. Завьялов не отпирался, сказал, что ты приходила, а потом попрощалась и ушла. Потом выглянула его жена, пригласила нас в дом, предложила чаю. Говорила, что ты её лучшая ученица, и беспокоилась за тебя. Искренне, понимаешь?

Я кивнула, но тут же вспомнила слова, которые совсем недавно буквально выплёвывала мне в лицо Светлана Александровна. Я бы хотела назвать её несчастной женщиной, но у меня язык не поворачивался.

– В доме тебя не оказалось.

– А моя сумка? Я оставила её в прихожей!

– Её нашли позже, в подвале. Теперь это тоже улика.

– Так что было дальше? – нетерпеливо заёрзала я.

– Дальше? В доме мы тебя не нашли. И вообще, знаешь, ничто не указывало на то, что там произошло что-то подозрительное. Завьялов выглядел обеспокоенным твоим исчезновением, порывался начать поиски, говорил с таким надрывом, что я едва не поверила ему.

– Сволочь! – процедил Георгий.

– Он был очень убедителен, этот Завьялов. Нам ничего не оставалось, как расширить территорию поиска. В конце концов, ты вправду могла уйти из их дома и, например, потерять телефон. Или бы он разрядился.

– Ты велела мне держать его всегда при себе и заряженным, – напомнила я.

– Ты так и сделала, – кивнула Казбич. – Мы уже хотели уходить, а тут этот пёс. Ну, тогда я и подумала: а почему бы и нет? Дала понюхать ему твои носки…

– Пф-ф, – хлопнула я себя по лбу. – Я оставила их у тебя и решила не возвращаться.

– Собака сначала взяла след, потом потеряла, потом снова нашла и привела нас к гаражу. Думаю, Завьялову пришлось положить тебя на землю, чтобы открыть дверь. Если бы у него было больше времени, то он бы всё подготовил заранее. Всё произошло спонтанно и неожиданно даже для него самого.

И тут я подумала о том, что всё могло закончиться для меня ещё там, в доме, если бы…

– Должна была вернуться его жена, Светлана Александровна, – пробормотала я. – Она была в больнице со своим… с ребёнком. Он боялся, что она застанет его, – поёжилась я.

– Завьялов занервничал. Только представь, если бы у нас не было разрешения на обыск? Когда мы нашли лаз, он решил сбежать…

– Куда он денется с подводной лодки! – прорычал Георгий, въезжая на стоянку перед зданием полиции.

– Естественно, его схватили. Мы спустились и услышали звуки ударов. Там всё так устроено, что сначала попадаешь в узкий коридор, ты его видела. Сначала мы вскрыли дальнюю дверь, потому что в ней было окошко, как в камере, представляешь? И там… кровать, стол… даже небольшое зеркало. Будто кто-то только что был там и вышел за минуту до того, как мы появились… Подушка смята, на столе посуда. Но в тарелке находились окаменевшие заплесневелые остатки еды.

Казбич умолкла. Я боялась представить эту картину её глазами.

– Завьялов меня опоил чем-то. Я потеряла сознание, когда была в детской, – тихо сказала я. – Наверное, он сделал то же самое и с Верой, когда она села в его машину в ту ночь…

– Ты ведь всё поняла про ребёнка, да?

Я выпустила её руку и, чуть сдвинувшись, прислонилась головой к стеклу. Мысленно вернувшись в комнату с мультяшными героями на потолке, я восстановила хронологию событий почти поминутно.

– Да, но не сразу. Потом, уже в подвале. Я видела фотографии Вани, но, понимаешь, даже мысли не могла допустить, что он может быть сыном Веры… Сейчас я думаю, ну как же можно было сразу этого не понять? У него светлые волосы и синие глаза. Но я ведь считала, что он найдёныш. Господи, как же это всё ужасно! А где сейчас мальчик?

– Подключили социальные службы и приняли решение пока изъять Ваню. Будет проведена экспертиза родства с родителями Веры.

– Бедный ребёнок! А Светлана Александровна знала о том, чей он на самом деле? – осторожно спросила я.

– Будем выяснять.

Больше я об этом не спрашивала, потому что не имела ни малейшего представления о том, как ведутся подобные дела. Перед глазами всё ещё стояла детская песочница с торчавшей из песка лопаткой, и на душе было гадко.

Георгий выключил мотор.

– Ещё давно, в юности, Завьялов был влюблён в мать Веры, но она ему отказала, – сказала я. – Я об этом узнала от наших соседей.

Георгий хмыкнул и потёр подбородок.

– Да-да, – продолжила я. – Ты просто ничего не знаешь об этом, потому что появился в городе гораздо позже. В общем, Завьялов любил её мать. Только мало ли, кто в кого влюблён в юности, да? Казалось бы, не судьба, найди себе другого! Но иногда любовь не проходит, как и обида. Вот и думай, чего Завьялову не хватало…

– В его случае любовь трансформировалась в дикое желание получить то, в чём ему было отказано. Возможно, Вера была очень похожа на свою мать в юности. Не знаю, что именно стало спусковым крючком, но квалифицировать это преступление как спонтанное я бы точно не стала. Завьялов оборудовал комнату в подвале гаража, провёл туда канализацию и воду. Он ведь отличный строитель, судя по тому, что о нём говорят соседи и как выглядит его дом. Всем помогал советами и делом. Образцовая семья!

– Ну да. Именно это я ему и сказала незадолго до того, как потеряла сознание.

* * *

Я находилась в полиции почти до самого вечера. Уже не чувствовала ни рук, ни ног, ни спины. Но, к моему удивлению, мозг работал и я ни разу не сбилась в своих показаниях.

Кроме следователя Кириллова, который в этот раз вёл себя более чем пристойно, и вообще был крайне вежлив и предупредителен, рядом находились Казбич и ещё один сотрудник, которого я видела впервые. С несколькими перерывами на перекус мы наконец заполнили протоколы всеми необходимыми сведениями. А ещё чуть позже узнали о том, что останки Веры нашли под беседкой, которую построил для своей жены Завьялов.

Я заплакала и продолжала плакать, уткнувшись в плечо Казбич, пока мы выходили из кабинета.

В коридоре стояли оперативники во главе с Черёмухиным. Заметив нас, они тут же замолчали и вытянулись вдоль стены. Теперь они смотрели на нас с Волей Казбич иначе.

Георгий сидел в машине: откинув голову, дремал, приоткрыв рот. Но стоило нам выйти из здания, как он будто почувствовал нас, тут же проснулся и вышел.

– Ну что, как?

– Марьяна – молодец! Держалась героически. Гош, вы поезжайте домой, я здесь ещё на час-полтора, – сказала Казбич, утирая мне щёки носовым платком.

– Марьяна, ты чего? Совсем плохо тебе? – побледнел он, вглядываясь в моё опухшее от слёз лицо.

– Веру нашли… – всхлипнула я и зарыдала в голос.

– Отвези её домой, Гош.

– Ты только потом к нам приходи, ладно? – сквозь слёзы попросила я.

Пока я сидела в машине, судорожно всхлипывая и сморкаясь в промокший насквозь носовой платок, Георгий и Казбич ещё несколько минут о чём-то говорили, глядя в мою сторону.

– Ну что, бедовая, поехали? – Георгий захлопнул дверь и повернул ключ зажигания.

– Поехали… Как же страшно! Мы ведь были с ней совсем рядом! Кажется, ещё минута, и я бы удержала её! – зашмыгала я носом, снова заливаясь слезами.

– Да, иногда даже несколько минут могут перевернуть всю жизнь, – ответил он, и его глаза подёрнулись глубокой печалью.

Я поняла, о чём он думал в этот миг. Накрыв его лежащую на рычаге передач руку ладонью, я ткнулась губами в его шершавую, пахнущую табаком щёку.

– Ладно, чего ты… – тихо сказал он и потрепал меня по волосам на затылке. – Бедовая…

Тётка Дарья и дядька Коля сидели на лавке у нашего дома с такими серьёзными лицами, что сразу стало понятно: отпаивать нас всех придётся вместе. И скорее всего, прошинским самогоном.

Заметив машину, тётка Дарья прижала руку к необъятной груди, а дядька Коля вскочил и заковылял к калитке.

– Это ж что ж такое?! Это ж… Как теперича жить-то? Кому верить-то, а? – с ходу завёлся старик. – Да разве ж в нашем-то городе такое могло приключиться?

– Может, и не могло, да приключилось, – грубовато ответил Георгий. – Хотели маньяка, нате вам – получите и распишитесь!

– Вот и верь людям… вот и верь… – заохал дядя Коля.

– Марьяночка! – пустила слезу тётка Дарья. – Голуба ты моя… ой, что делается! Ой-ёй!

Мы с Георгием переглянулись и синхронно развели руками.

– Ты в дом иди, тебе отдохнуть надо. Я сейчас поесть сготовлю, – велел мне отчим, и я послушно засеменила по дорожке.

– Да какое сготовлю?! – воскликнула тётка Дарья. – Я вас и накормлю, и напою! У меня еды на целую армию!

– Дашка, когда нервничает или злится, завсегда икру мечет. В смысле, жратву готовит. Особенность у неё такая… – сокрушённо мотнул головой дядька Коля. – Так что вы её уважьте, а то совсем бабонька моя на нет сойдёт от этих хреновостей.

…В доме было прохладно и тихо. Георгий завёл старенькие часы с кукушкой и задёрнул занавески.

– Отправил их домой. Сказал, завтра придём.

– И правильно. Сил вообще ни на что не осталось. Помоюсь и спать.

Я так и сделала, но проснулась через какое-то время, настигнутая очередным кошмаром. Встала и пошла на кухню. За столом сидели Георгий и Воля.

– Можно к вам? Не усну теперь…

– Конечно! Поешь, я картошки сварил, – сказал Георгий, пододвигая мне табурет. – Чай будешь?

– Нет… как вспомню, что он мне в чай какой-то дряни насыпал, в дрожь кидает. Зачем он вообще это сделал? Я ведь могла так ни о чём и не догадаться!

– Может, он хотел тебя в той же комнате запереть, – мрачно припечатал Георгий, и острый кадык на его шее дёрнулся вверх-вниз.

Я сползла на табурет и накинула на плечи материнский платок.

– Возможно, не выдержали нервы, – ответила Казбич, наливая в кружку крепкий чай. – Как и с Лилей.

– Так это он её убил?! – ахнула я.

– Это ещё придётся доказать. Завьялов молчит, но нам уже известно, что с Розовой его связывали определённые отношения.

– Они были любовниками?! – представив Лилю, я тут же усомнилась в этом. Возможно, так и было несколько лет назад, но не сейчас.

– Нет. – Казбич понизила голос: – В её квартире мы обнаружили спрятанную окровавленную простыню. Экспертиза показала, что эта кровь со следами родовой деятельности. Похоже, что Вера родила в подвале. Но потом что-то пошло не так, и Завьялову пришлось обратиться к Лиле. Но она не сумела спасти Веру, а ребёнок остался жив.

– Господи… – Я содрогнулась и зажала рот ладонью.

– Теперь Розову и Завьялова связывала общая тайна. Скорее всего, между ними была какая-то финансовая договорённость, но Розова была нездоровым человеком и могла проболтаться. Возможно, он увидел вас с ней на кладбище и занервничал, а потом убил, чтобы не путалась под ногами. Я даже подозреваю, что она специально сохранила простыню, чтобы шантажировать Завьялова.

– Вы заставите его говорить?

– Он понимает, что ему грозит большой срок.

– Таких, как он, надо расстреливать без суда и следствия, – сказал Георгий. Губы его были бледными, нос заострился, под глазами залегли глубокие тени. – На месте Веры могла оказаться Марьяна. Да она и оказалась в итоге на её месте! Если бы… чёрт! – Он схватился за голову. – И ты мне ничего не сказала! – с укором в голосе произнёс он, глянув на Казбич.

– Гош, у меня такая работа, и я стараюсь делать её правильно. – Она протянула руку и провела пальцами вдоль его скулы.

– Получается, Завьялов хотел, чтобы всё оставалось по-прежнему: его статус, уважаемая в городе супруга, ребёнок… А что, если бы были другие дети?! – У меня даже лоб взмок от подобного предположения.

– Бедная девочка, что ей пришлось пережить… – вместо ответа тяжело вздохнула Казбич.

* * *

Город шумел как пчелиный улей. Я будто вернулась на пять лет назад и теперь заново переживала все мгновения, связанные с исчезновением Веры Зубовой. Но я уже не была той юной девочкой, которая металась между мистическими легендами и реальностью, я не верила в НЛО или лесных духов. Когда-то я называла своего отчима Лешим, словно в отместку за то, что он очень любил лес и отобрал у меня мать. Но на самом деле ближе и дороже после её смерти у меня никого не было…

Когда я покидала родной город, то думала, что это навсегда. Однако мысленно всё равно возвращалась сюда, потому что эта связь жила в моём сердце. Невыносимо было думать, что всё то время, пока мы учились, выстраивали собственную жизнь, делали ошибки и достигали целей, Вера Зубова находилась взаперти, в подвале, где был душ, туалет, кровать и стол, но не было солнечного света и, самое главное, свободы.

Я знала, что мне ещё придётся столкнуться с Эдуардом Петровичем Завьяловым в суде, и хотела посмотреть на него, когда он сам будет стоять за железными прутьями клетки, словно дикое обезумевшее животное.

В Бабаеве я провела почти полторы недели. Мой телефон так и не нашли, вероятно, Завьялов избавился от него сразу, как только отравил меня. Я была уверена, что, если бы не Казбич, я умерла бы там, в бетонном мешке, буквально в нескольких метрах от того места, где когда-то погибла Вера…

В город понаехало журналистов, которые лезли в наш двор с такой настойчивостью и наглостью, что Георгию приходилось грозить им лопатой. А пока он был на работе, службу нёс дядя Коля – его отборный матерок доносился сквозь раскрытое окно моей комнаты.

С Даней, Сашкой и Ирочкой за всё это время я так больше и не увиделась. Да у меня и желания такого не было. Если бы они тогда сказали правду о том, кто дал им лекарства, которые они подсыпали мне в сок, возможно, это помогло бы в поисках Веры. Может, и моя мама была бы ещё жива. Может… может… может…

Я так и эдак прокручивала случившееся в голове, глядя на фотографии из школьного альбома, но понимала, что Вера уже не вернётся. Маленького Ваню забрали её родители, как только их родство было доказано. Оставалось только оформить документы после решения суда.

О судьбе Светланы Александровны я старалась не думать. Мне до сих пор было сложно представить, как можно было не замечать того, что творилось у неё под носом. Да, она всегда была натурой возвышенной, но, чёрт возьми, неужели она была настолько слепа?!

В один из дней я специально пошла к их дому, но остановилась в нескольких метрах, не в силах сделать ещё хоть один шаг. Ветер терзал заградительные ленты, ставни на окнах были закрыты. Я не знала, там ли сейчас Завьялова или, может быть, она переехала к каким-то друзьям или знакомым на время следствия. Я даже не знала, есть ли у неё такие друзья, рядом с которыми она могла бы обрести душевный покой. Да и возможен ли для неё покой после всего, что произошло?..

Веру похоронили на городском кладбище накануне моего отъезда. Мы поехали туда вместе с Георгием и Волей уже после того, как все разошлись. Я положила цветы и долго смотрела на её улыбающееся лицо на фотографии. Такой я её и запомнила.

Потом мы отправились в лес, туда, где я последний раз видела Веру. Мы сидели на берегу, обнявшись, и молчали. Я смотрела на то, как Георгий и Воля держатся за руки, и жмурилась от летнего ветра. Пахло жасмином. Обернувшись, я увидела молодой куст с тонкими, обсыпанными белыми цветками ветками.

Поднявшись, я подошла к нему и склонилась, вдыхая терпкий аромат. Раздвинув ветви, стала примеряться, какую из них сорвать, чтобы принести её домой, и тут… Моё сердце гулко ударилось о рёбра, а по спине побежали мурашки. Я не поверила своим глазам и позвала Казбич. Она вздрогнула и вскочила, испуганно глядя на меня.

– Идите сюда! – крикнула я. – Скорее!

На одной из веток, сантиметрах в двадцати от земли, висел браслет с железной лошадиной головой. Куст рос, а браслет всё это время находился там.

– Будто немой свидетель той ночи и… преступления… – прошептала я.

Георгий достал перочинный нож и подрезал несколько веточек, чтобы вытащить его. Теперь браслет лежал на его широкой мозолистой ладони, тускло поблёскивая в солнечных лучах…

Эпилог

Москва встретила меня жарой и привычным гулом. Я стояла на перроне, словно впервые оказалась в столице, и никак не могла сообразить, куда двигаться. У меня не было планов, я даже не могла толком сказать Георгию, что намерена делать дальше. Нет, конечно, у меня было одно желание, но я боялась, что, исполнив его, останусь ни с чем. Хотя, о чём это я? У меня была семья, дом, близкие люди. Они переживали за меня, так какое право я имела не доверять самой себе?

Перед отъездом Георгий подарил мне новый телефон, очень приличный, надо сказать. Но симку в Бабаеве восстановить я не смогла, поэтому оформила другую, решив заняться этим вопросом в Москве. Все сроки, о которых мы договаривались с Перчиным, прошли, и теперь я не знала, что меня ждёт в офисе. И всё же я сразу поехала туда. Был рабочий день, так что все должны были быть на месте. Насчёт Перчина я, конечно, не знала этого точно, потому что он постоянно был то на объектах, то на встречах, и, наверное, где-то внутри я всё-таки трусила от необходимости встретиться с ним лицом к лицу. Да, вот такая трусиха…

Выйдя из метро, я зашагала по набережной, оглушённая звуками и наполненным автомобильными выхлопами воздухом. Зазвонил телефон. Я перехватила сумку и ответила.

– Марьяна, у тебя всё хорошо? Нормально доехала? Почему сразу не позвонила? – беспокоилась Казбич.

– Прости, сначала нырнула в метро, потом из метро, в общем, забегалась!

– Ты же знаешь, мы волнуемся! Георгий полночи проворочался!

– Наверное, бубнил, что меня без присмотра оставлять нельзя, да?

– Типа того! Всё, давай! Как сможешь, звони! Я всегда на связи! Он тоже! Удачи!

Я убрала телефон и вздохнула. Я уже скучала по ним. И, несмотря на всё пережитое, я очень скучала по родному городу. Нигде больше нет такого чистого воздуха и таких высоких сосен, грибных лесов и ягодных полян…

За дверями офиса «Арт-Панорамы» было тихо. Я замерла на пороге, глядя на нового администратора.

– Здравствуйте! У вас назначено? – широко улыбнулась мне девушка в стильном чёрном платье и с идеальным пучком.

– Я…Мне…

У неё зазвонил телефон. Не переставая улыбаться, она прощебетала в трубку заученный текст и обещала перезвонить.

– Вам назначено? – вновь спросила она с дежурной улыбкой.

– Скажите, а Татьяна Васильевна сейчас здесь? Ребёнгольц.

– Да, конечно.

– А вы не могли бы сказать ей, что пришла Марьяна Шестакова?

– Конечно! – пожала она плечиками и нажала вызов внутренней связи. – Проходите.

Я обошла перегородку, которую сама принимала, и оказалась в рабочем помещении.

– Здравствуйте!

– Марьяна! – воскликнула Татьяна Васильевна и помахала мне рукой.

Антон развернулся на своём крутящемся стуле и уставился на меня. Анжелика тоже замерла, приоткрыв рот и держа в руках столбик помады.

Я и не думала, что так обрадуюсь, когда увижу их всех.

– Я вернулась.

– Вовремя успели! Денис сейчас на встрече, но потом собирается уехать на пару дней.

– Куда?

– Куда-то в Вологодскую область, кажется. Вы подождите его в кабинете, хорошо? – загадочно улыбнулась Татьяна Васильевна и указала направление зажатым между пальцами карандашом.

Я прикусила губу, не решаясь последовать её совету.

– Смелее, Марьяна! Идите! – настойчиво повторила Ребёнгольц. – Надо же, мы ведь подумали, что вы нас бросили.

– Бросила? Нет, я просто…

Оставив сумку у её рабочего стола, я приблизилась к кабинету Перчина. Потом зашла и не сразу поняла, что изменилось. Но оглядевшись, ахнула…

На стенах висели мои картины. Те самые, которые я рисовала, когда работала в цветочной лавке Анаит Абрамовны. Кряжистые сосны, берёзовая роща, Каменная гора и россыпь деревянных домиков у её подножия, «медовая» река Колпь и бегущие вдоль оврага подростки…

Я рисовала свою жизнь, полную ярких красок и горькой памяти, и не думала, что кто-то поймёт меня.

Солнце било в окно, рассыпаясь бликами по масляным мазкам моих пейзажей. Когда за спиной открылась дверь, я обернулась, смаргивая слёзы.

– Солнышко, я скоро вернусь! Веди себя хорошо, чтобы мама с папой на тебя не жаловались! А я привезу тебе новую куклу! – ласково говорил в трубку Перчин. – Кто моя любимая племянница? Правильно, это ты, солнышко! Пока-пока!

Заметив меня, он опустил зажатый в руке телефон и поражённо воскликнул:

– Марьяна?..

– Денис Александрович…

– Вы вернулись!

Сквозь слёзы я никак не могла толком разглядеть его лицо, но мне показалось, что он улыбнулся. И я тоже улыбнулась ему.

– Да, я вернулась… Скажите, а вы нашли договор с Козлевичем?

– Нашёл. В собственном портфеле, представляете?

– Очень хорошо, потому что…

– К лешему Козлевича, Марьяна! Я очень… слышите, очень рад, что вы вернулись!

КОНЕЦ

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Крипово (от англ. creepy – жутковатый) – пугающе.

2

Велосипедки – короткие обтягивающие спортивные штаны.

3

Аутфит – образ из одежды, обуви и аксессуаров.

4

Интернет-паблик – публичная страница или блог, доступный всем пользователям социальной сети.

Content

Маша Ловыгина
Чаща

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог

Примечания