Деймон Раньон

Железное слово[1]

С давнего времени у меня было желание перевести цикл рассказов Деймона Раньона, где действуют одни те же персонажи. Второй рассказ из той же книги «Пареньки и куколки» — «The Hottest Guy in the World» — я знаю давно, сленговое словечко «hot» здесь означает «быть в розыске, быть самым разыскиваемым», а не «самым крутым», «самым лихим» или «самым горячим»: я увидел неправильные переводы названия («Самый крутой парень в мире» в переводе А. Антономова, 1991; «Самый горячий парень в мире» в переводе А. Богданова, 1992; «Самый лихой парень в мире» в переводе М. Куренной, 1993) и загорелся перевести рассказ заново. Название здесь — не единожды мелькнувшая фраза, а «припев», повторяющийся через все повествование. При работе над этим рассказом выделились словечки и выражения, которые произносятся не однажды, а проходят через весь цикл или даже всю прозу писателя. Мне захотелось сохранить их схожими. То же относится и к именам и кличкам, в них тоже звучит авторская интонация. Они должны быть унифицированы. Во втором рассказе, «Железное слово», мне показалось, что я наконец нашел подходящий «напев» для «раньонезского» стиля. По мотивам этого рассказа Деймон Раньон в соавторстве с Эрлом Болдуином написал сценарий, и в 1934 году вышел часовой фильм «Очень честный парень» режиссера Ллойда Бейкона.

Также по ряду рассказов было сделано несколько фильмов.

* * *

ЭТОГО самого Сэма, по прозвищу Утюг, я знаю давно — почти десять лет. Частенько встречаю его на Бродвее — и в барах, и на улице, но он мне вовсе не кореш — нестоящий он паренек. По факту, он просто пустышка.

Ну, во-первых, Утюг всегда на мели. Когда у друга пустой бумажник, навара не заработаешь. У кого шаром покати, там ничего не поимеешь. То есть я от души жалею всех бедолаг и всегда им желаю найти что-нибудь, но дружков таких сторонюсь. Еще давным-давно один бывалый, непростой человек сказал мне:

— Мой мальчик, — сказал он. — Всегда старайся быть поближе к ребятам с кошельками. Глядишь, и в твой перепадет.

Так вот, с тех пор как я переехал в этот город, я стал держаться поближе к солидным паренькам, у которых всегда с собой длинные шершавые купюры, и сторонюсь всякого жулья, прохиндеев и прочей мелюзги с пустыми бумажниками. А на моей памяти у Сэма Утюга в кошельке всегда было пусто, как у церковной мыши в брюхе.

Сэм Утюг — верзила с двумя подбородками, длинными ногами и потешными стопами, как гигантские утюги, за что его и прозвали Утюгом.

И в самом деле, его утюги великоваты даже для такого шкафа. А Дейв Пижон говорит, что Сэм обувает футляры для скрипок — вместо ботинок. Ну, это он загибает, положим. Футляры для скрипок Сэму будут малы. Другое дело — футляры для контрабасов.

Однажды встречаю я Сэма Утюга в «Теплом уголке» — это ночной кабак такой. Гляжу — танцует с Гортензией Хатавей из труппы Джорджа Вайта «Скандальные». И значит, эта куколка стоит у него на утюгах, будто на лыжах, а ему невдомек. Ну, может, Сэм думает, что в этот раз шуровать штиблетами чуток тяжелее, чем обычно. Все-таки Гортензия — не щепка, она в средней весовой категории.

К тому же у нее целая копна светлых волос, и ее почти никто не называет Гортензией Хатавей[2], как бы ей ни хотелось, и все зовут ее просто Анни О’Брайен. Родом она из Нью-Арка, штат Нью-Джерси, папаня ее — таксист Скаш О’Брайен, крутой головорез, будете знать теперь, на всякий случай. Конечно, в труппе Джорджа Вайта «Скандальные» дочка таксиста смотрится не хуже других куколок, пока молода и в форме. А формы ее вполне устраивают посетителей, никто не жалуется.

Гортензия — настоящая «шоу-герл». Ее дело — прогуливаться по сцене в двух узеньких повязках. Все восхищаются ее красотой, и главное — начиная от шеи и ниже. Меня-то она никогда особо не восхищала: больно сурова с людьми. Я часто видел ее в ночных кабаках, и в каждой такой дыре она всегда блистала браслетами с бриллиантами и мехами. Видно, дела у нее шли неплохо — для куколки из Нью-Арка, штат Нью-Джерси.

Конечно, Сэм Утюг не догадывался, почему многие куколки, исключая Гортензию, желали с ним танцевать — он считал себя привлекательным, — поэтому старший официант «Теплого уголка» крайне разозлил его просьбой танцевать пореже, только каждый десятый танец:

— Твои утюги занимают всю танцевальную площадку, — сказал он. — А ты все-таки здесь не один.

Да, об утюгах Сэма рассказывать и рассказывать! Каждый выбирает свою собственную дорогу. И если Сэм стоит на перекрестке, ни за что не угадать, куда он зашагает — один штиблет метит в одну сторону, другой — в противоположную. И в кабачке «У Минди» наши парни частенько делают ставки — спорят, куда он пойдет, влево или вправо, как только увидят, что Сэм остановился.

То, как Сэм зарабатывает на жизнь, — это самое большее, на что он способен — точно так же зарабатывает на жизнь множество других парней в нашем городе. Сэм все время мельтешит на бегах, в казино, на всяких состязаниях, перехватывает доллар-другой, помогает букмекерам, мошенничает на ставках, заманивает сосунков, но за всю жизнь у него никогда еще не было настоящих денег. Он всегда сидит в долгах, постоянно выкручивается и при встрече вечно жалуется на пустой кошелек.

Единственное положительное качество, за что можно уважать Утюга, это за его обязательность в долгах. Уж если он задолжал, то непременно отдаст, когда сможет. Вам это скажет любой. Впрочем, никакая мелкая сошка не выживет без этого качества, если хочет брать кредит и быть при деле. И все-таки вы себе и представить не можете, сколько пареньков забывают отдавать долги!

И только благодаря тому, что слово Утюга всегда было железным, он мог занять немного денег даже у Мозгача, а у Мозгача не так-то просто занять денег. По факту, Мозгач дает в долг далеко не каждому.

И если уж Мозгач дает кому кредит, он сразу ставит условие, когда вернут и с каким процентом. И если ты обещал вернуть долг во вторник, в пять тридцать, а явился в тот же вторник, в пять тридцать одну, то попадешь в черный список и больше денег не получишь. А потерять кредит у Мозгача означает потерять очень многое, потому что нет другого Мозгача, у которого никогда не переводятся деньжата.

Кроме того, те пареньки, что берут деньги у Мозгача и не возвращают вовремя, то и дело попадают в переделки — то нос разбит, то ребро переломано. И недаром — у Мозгача есть другие пареньки, которые не слишком уважают тех первых пареньков, которые занимают у него деньги и не возвращают. Кроме того, я заметил, что Мозгач одалживает деньги кое-каким чудакам. Он вбил себе в голову, что он знаток человеческой натуры и не ошибается в людях. Тем не менее среди тех, кому Мозгач одалживает деньги, не найти большего чудилы, чем Сэм Утюг.

По-настоящему Мозгача зовут Арманд Розенталь, а Мозгачом его прозвали за башковитость. У нас весь город знает, что он серьезный делец, что он загребает огромные бабки с азартных игр и с чего-то еще, но никто не знает, сколько у него денег на самом деле. Говорят, выше крыши. Как только где-нибудь возникает маломальский капитал, он быстрехонько перекочевывает в руки Мозгача. Как-нибудь я расскажу вам про Мозгача побольше. А сейчас охота потолковать про Сэма Утюга.

Приключилась эта история в Нью-Йорке, студеной зимой. Все толстосумы смотались в теплые края — в Гавану, на Майами и в Новый Орлеан. Деловая активность в городе затихла. И вот однажды вечером в кабачке «У Минди» встречаю Сэма Утюга — морда грустная-прегрустная. Спрашивает, не найдется ли у меня пятерки. Ну, паренькам вроде Сэма Утюга я, само собой, пятерок не ссужаю. Однако он настаивает, предлагает компромиссный вариант — сокращает заявку до двух долларов. Вижу — у Утюга дела совсем плохи, иначе зачем снижать заявку до пары долларов.

— Задолжал хозяйке за комнату, — говорит Утюг. — А у меня крутая хозяйка, у нее нет здравого смысла. Сказала, вышвырнет меня вон, если не положу деньги на стол. Давненько я не попадал в такой переплет, — говорит Утюг. — Я думаю сотворить что-нибудь отчаянное.

Трудно себе представить, что бы такое мог сотворить Утюг. Ну, разве что найдет себе работу. Но я-то знаю, что этому не бывать. И говорить нечего, за все годы, что толкаюсь по Бродвею, еще не встретил парня, по факту, пустого настолько, что бы пойти работать.

Помнится, Дейв Пижон как-то предложил Сэму Утюгу работенку — гонять ром в Филадельфию, туда и обратно, за приличные бабки. Но Утюг отказался, сказал, не выносит работы под открытым небом. И еще сказал, мол, слышал, что гонять ром из штата в штат — уголовное дело. Мол, арестуют и посадят в холодную. Словом, мне ясно, что ничем серьезным, а тем более хлопотным, Сэм Утюг заниматься не станет.

— Мозгач еще не уехал, — говорю я Утюгу, — пойди, умасли его, он ведь доверяет тебе.

— Это непросто, — отвечает Утюг. — Я должен ему стольник. И вернуть бабки должен в понедельник в четыре часа утра. И я не знаю, где взять этот стольник, и еще десятку на проценты.

— Что будешь делать? — спрашиваю, а сам соображаю, что времени осталось немного, ведь сегодня четверг.

— Повешусь, — грустно отвечает Сэм Утюг. — Никому я не нужен. У меня нет ни семьи, ни друзей. На свете и без меня тесно. Повешусь.

— В нашем городе самоубийство — уголовное правонарушение, — говорю. — Впрочем, с трудом представляю себе уголовное преследование висельника.

— Мне все равно, — говорит Утюг. — Мне все осточертело. И пуще всего осточертело сидеть на мели. У меня в кошельке всегда пусто — только железная мелочь. Все попытки заработать ни к чему не приводят. Я бы прямо сейчас повесился, если бы не этот стольник. Я не потерплю, чтобы после моей смерти Мозгач разгуливал по городу и всем болтал, что я — парень ненадежный. Но хуже всего другое, — говорит Утюг. — Хуже всего то, что я влюбился. Влюбился в Гортензию.

— В Гортензию? — спрашиваю я, малость опешив. — Но послушай, Гортензия — это просто большая…

— Заткнись! — говорит Сэм Утюг. — Не смей называть ее «большой коровой» или еще как-нибудь. Я люблю ее. Не могу жить без нее. По факту, — говорит Утюг, — жить без нее не хочу.

— Ну, — говорю, — а как Гортензия смотрит на это?

— Она ничего не знает, — говорит Утюг. — Мне стыдно признаться ей в любви. Ведь тогда придется подарить ей несколько браслетов с бриллиантами. Она привыкла: если парень любит ее, то должен дарить ей браслеты с бриллиантами. Сам понимаешь, такое я себе позволить не могу. И все-таки у нее ко мне не просто симпатия, она смотрит на меня как-то особенно. Но, — говорит Утюг, — есть еще один парень, который ходит за ней и покупает ей браслеты с бриллиантами и другие штучки. Такая хреновина. Не знаю, кто этот паренек. Но думаю, что Гортензию он не очень волнует. И все-таки скажи мне, какая куколка устоит, если парень покупает ей браслеты с бриллиантами и другие штучки? У меня выбора нет — повешусь.

Его угрозе я не поверил и думать про него забыл. Найдет какой-нибудь выход, решил я. И, представьте, на следующий день он является в кабачок «У Минди» с таким довольным видом, словно у него появились бабки. Да-да, шагает, как парень с бумажником, где лежат шестьдесят пять долларов, не меньше!

— Сижу на диване и думаю, — говорит Утюг, — где бы раздобыть денег — вернуть должок Мозгачу, а может, и еще кое-каким паренькам, и домохозяйке, да еще отложить себе на похороны. И вот я надумал продать собственное тело.

Разумеется, я был несколько ошарашен и попросил объяснить, и вот что оказалось. Утюг решил найти врача, которому нужен труп. Утюг продаст ему свое собственное тело, предварительно назначит самую высокую цену, с тем чтобы тело было передано врачу после повешения, а повеситься он обязуется в кратчайший срок, в заранее обусловленное время.

— Я знаю, — говорит Утюг. — Это воронье всегда подкарауливает падаль для своих опытов. А в наше время достать качественное тело отнюдь не просто.

— А какую цену ты возьмешь за свое тело, навскидку?

— Ну, — говорит Утюг, — такое крупное тело, вроде моего, потянет на тысячу, не меньше.

— Утюг, — говорю я, — ты говоришь ужасные вещи. На моей памяти никто такими делами не занимался. Что-то я не припомню, чтобы кто-нибудь продавал вот так свое тело. На мой взгляд, если врачи и покупают мертвяков, то по нормальной цене. Я не верю, что ты возьмешь тысячу долларов за свое тело, во всяком случае, при жизни. Скажи мне, где гарантия, что врач получит его после твоей смерти?

— Какая еще гарантия? — возмущается Утюг. — Все знают, что я возвращаю долги. Пусть спросит у Мозгача: он подтвердит, что я никого не подводил.

Мне как-то не верилось, что Сэм Утюг исполнит свою затею. Думалось, что он скорее пустит пулю в лоб, как все банкроты. Да я и думать о нем забыл. Но рано утром в понедельник, около четырех часов, сижу я в кабачке «У Минди», и вдруг входит Утюг с пачкой купюр и просто сияет.

Мозгач тоже сидит за столиком, где обычно, лицом ко входу. С этого места он всегда первым видит любого, кто входит в кабачок. А в нашем городе, признаться, очень много парней, которых Мозгач желает увидеть первым, когда они появляются. Утюг подходит к его столику, кладет сто долларов и еще десятку, Мозгач смотрит на часы и улыбается.

— Хорошо, Утюг, — говорит он, — принес вовремя.

Вообще Мозгач улыбается редко. Но потом мне объяснили, что он выиграл у Манни Мандельбаума двести долларов. Тот поспорил, что Утюг опоздает с деньгами.

— Кстати, Утюг, — говорит Мозгач. — Сегодня мне звонил один врач. Спрашивал, можно ли верить твоему слову. Я думаю, тебе будет приятно узнать, что я ответил. Я сказал, что твое слово железное: тебе можно верить на все сто. Я сказал, потому что знаю: ты слова не нарушаешь… Тебе нехорошо?

— Нет, — отвечает Утюг, — все в порядке. Просто я заключил с этим парнем сделку. Спасибо на добром слове.

Потом Утюг идет к моему столику, и гляжу — у него в руках еще пачка денег. Конечно, любопытно, как он их раздобыл.

— Помнишь, что я тогда задумал? — помедлив, начал Утюг. — Так вот, я продал свое тело одному врачу на Парк-авеню, доктору Торсу, но не за тысячу, как хотел. Видать, жмурики по нынешним временам — не такой редкий товар и не тянут на серьезную цену. И все-таки доктор Торс дал мне четыреста долларов с условием, что мое тело будет доставлено к нему в клинику через тридцать дней.

— Никогда не думал, что продавать собственное туловище так хлопотно, — говорит Утюг. — Три врача, один за другим, принимали меня за шизофреника и вызывали полицию. И только доктор Торс оказался нормальным парнем и был рад иметь со мной дело — тем более, когда узнал, что отрекомендовать меня может Мозгач. Доктор Торс сказал, что уже много лет ищет голову моей формы. Сразу видно, в головах он толк знает. Но, — говорит Утюг, — кончать с собой надо аккуратно, чтобы не повредить голову. Из окна уже не выбросишься.

— Все равно, это уголовное дело. И пахнет кошмаром. Мозгач в курсе, что ты продаешь тулово? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Утюг. — Доктор Торс только спросил у него по телефону, можно ли верить моему слову. Он не объяснял, по какому поводу, и рекомендацией Мозгача удовлетворен. Ну, а теперь надо заплатить домохозяйке, перехватить еще деньжат и получше питаться, пока не подошел срок оставить этот паршивый старый мир.

Между тем Утюг не торопится отдавать долг домохозяйке. Напротив, он отправился в казино Джонни Крэкоу. Там делают ставки до пяти тысяч долларов, поэтому богатые деляги приходят редко — зато всегда может развернуться средний паренек. И вот, заходит туда Утюг и видит: Шкап Коптила бросает кости, стараясь набрать четыре очка в одном броске. Все знают, что Шкапу Коптиле в этом деле никогда не везет, да и никому другому.

Так вот, Сэм Утюг какое-то время смотрит, как Шкап Коптила бросает кости, пытаясь набрать четыре очка. А один парень по имени Вайти ставит сто долларов против пятидесяти, что Шкап Коптила получит четыре очка, то есть сделает небывалое. Утюг, разумеется, тотчас вытаскивает пару сотенных — да любой на его месте сделал бы то же самое, имей он их в наличии, — и ставит свои двести против ста, что Шкап Коптила не выбросит «четверку», и тут у Шкапа Коптилы выпадает «семерка» и некоторые другие никчемные цифры, и по ходу действия выясняется, что Утюг нагреб шесть тысяч, и тут вся игра приходит к концу. На следующий день я встречаю его в «Теплом уголке», и эта огромная корова Гортензия скользит на его утюгах, как на лыжах. И даже слепой видит, что в этот раз на ней по крайней мере на три браслета с бриллиантами больше, чем прежде.

Пару дней спустя я узнаю, что Утюг выиграл в «низкий мяч» у Долговязого Джорджа Маккорнака, крупного дельца из Лос-Анджелеса, восемнадцать тысяч. А ведь Утюгу никто не давал права выигрывать у таких пареньков, как Долговязый Джордж. Но если парня охватывает страстное желание играть, да у него еще и пруха — черта лысого его остановишь, лучше и не пытаться. Каждый день я узнаю о новых выигрышах Утюга.

Как-то утром он заявляется в кабачок «У Минди», и естественно, я сразу подсаживаюсь за его столик — он теперь при деньгах, и общаться с ним не стыдно. И вот только я собрался спросить, как дела, хотя и так знаю, что дела его идут в гору — как вдруг влетает старикан со злобной рожей в лохматых бакенбардах и яростно зыркает на Утюга. Утюг мигом бледнеет, но кивает, старикан кивает в ответ и выходит.

— Кто этот лохматый шут? — спрашиваю я у Утюга. — Он является сюда уже не первый раз и беспокоит честных людей. Никто не знает, откуда он взялся и что у него на уме.

— Это старый доктор Торс, — отвечает Утюг. — Он просто зашел проверить, не смотался ли я прочь из города. Вот в какой переплет я угодил.

— О чем тебе беспокоиться? — спрашиваю я. — У тебя полно монет, и ты можешь жить в свое удовольствие еще две недели до срока.

— Знаю, — кисло отвечает Утюг. — Но теперь, когда я при деньгах, жизнь перестала быть такой хмурой, как прежде. И я очень жалею об этой сделке с доктором. Тем более, — добавляет Утюг, — из-за Гортензии.

— Что случилось с Гортензией? — спрашиваю я.

— По-моему, она полюбила меня с тех пор, как я смог покупать ей больше браслетов с бриллиантами, чем другой паренек, — говорит Утюг. — Если бы я не был связан договором, я бы сделал ей предложение, и, может, она бы его приняла.

— Ну, так что же? Пойди к Лохматым Бакенбардам, — говорю я, — верни деньги, и скажи, что раздумал продавать тулово. С другой стороны, если бы Лохматые Бакенбарды не заплатили тебе за телеса, ты бы не был сейчас так богат.

— Я уже ходил к Бакенбардам, — отвечает Утюг. И я вижу, как огромные слезы навертываются у него на глазах. — Но он сказал, что договор не расторгнет. Сказал, что обратно не примет денег, что ему нужно только мое бездыханное тело, потому что у меня такая редкая и красивая форма головы. Я предложил вчетверо больше, но он отказался. Он требует, чтобы тело было доставлено к нему в точности первого марта.

— Гортензия знает об этой сделке?

— Ну что ты! — восклицает Утюг. — И я никогда не проговорюсь, а то она решит, что я псих. Психов Гортензия не любит. По факту, она все время жалуется на того паренька, что покупает ей браслеты с бриллиантами. Она думает, что он слегка не в себе, и если она решит, что я ничем не лучше, то, пожалуй, пошлет меня к черту.

Вот такой расклад, и непонятно, как быть. Но у меня есть один кореш, юрист. Иду я к нему на другой день и рассказываю. И он отвечает, что в случае суда у доктора Торса почти нет шансов выиграть дело. С другой стороны, я знаю, что Утюг судов не любит, — последний раз, когда его вызывали в суд свидетелем, он при этом был еще и подозреваемым и провел десять дней в заключении. Юрист сказал, что Утюг может спокойно послать врача подальше. Но лично я считаю, что это нечестно. Тем более что Мозгач сказал доктору Торсу, что Утюгу можно верить на все сто. И все-таки я чувствую, что Утюг не уйдет на тот свет, пока Гортензия бытует на этом. Чувствую, что каждый ее волосок привязывает его к жизни прочнее, чем трансатлантический кабель.

Проходит неделя. Утюга я почти не вижу, но мне каждый день рассказывают, что он играет в карты, рулетку и другие игры, постоянно много выигрывает, ходит по ночным клубам с Гортензией, и у нее в конце концов становится так много браслетов, что на руках не остается места, и новые она надевает на щиколотки. А надо признаться, что на щиколотки ее и так приятно смотреть, даже и без браслетов. Затем проходит еще неделя, и вот я стою перед кабачком «У Минди» около четырех тридцати утра, и думаю, что как раз настал срок Утюгу кончать с собой, и гадаю, как он будет рассчитываться с доктором Торсом. И вдруг слышу шумный топот по Бродвею. Это несется Утюг, да так стремительно, что обгоняет машины такси, которые идут с черепашьей скоростью тридцать пять миль в час.

Утюг вихрем проносится мимо, а позади, в двадцати ярдах, за ним следует паренек с лохматыми бакенбардами. И вот я вижу, что это не кто иной, как доктор Торс, и гляжу — в руке он сжимает здоровенный тесак, и с каждым прыжком он все ближе к Утюгу.

Это была невиданная картина, так что я последовал за ними — не упустить, чем кончится. Доктор Торс явно решил завладеть телом Утюга собственноручно. Однако бегун я никакой, и они быстро исчезают из вида. Но по оглушительному топоту Утюга я примерно представляю, куда они направляются. Итак, с Бродвея они поворачивают на восток, на Пятьдесят Четвертую улицу, и когда я наконец добегаю до перекрестка, то за квартал мне уже видна толпа аккурат перед «Теплым уголком». Я догадываюсь, что толпа эта имеет какое-то отношение к Утюгу и доктору Торсу прежде, чем добираюсь до дверей. И там я узнаю, что Утюг в кабачке, а доктор Торс бранится с Суини Солдатом, привратником, потому что Утюг, вбегая внутрь, попросил не впускать преследователя с лохматыми бакенбардами. И Суини Солдат, словно верный друг Утюга, преграждает дорогу доктору.

Гортензия ждала Сэма в «Теплом уголке». Она очень удивилась при виде взмыленного Утюга. И старший официант Генри тоже очень удивился — он потом рассказывал мне, что происходило внутри, пока я стоял на улице.

— Один псих погнался за мной с громадным тесаком, — говорит Утюг Гортензии. — Если он пробьется сюда, мне крышка. Он внизу, ломится в двери.

А у Гортензии, я вам скажу, стальные нервы, как раз такие, какие под стать дочери Скаша О’Брайена, — отчаяннее парня, чем Скаш, не сыщешь. Старший официант Генри рассказывает, что Гортензия отнюдь не пугается. Хочет только одним глазком взглянуть на того психа, что преследует Утюга.

«Теплый уголок» располагается над гаражом, окна с кухни выходят на Пятьдесят Четвертую улицу, и, пока доктор Торс ругается с Суини Солдатом, я слышу, как открывается окно и из него выглядывает аккурат Гортензия. Она только разок выглядывает и тотчас прячется, а Генри мне потом говорил, что она взвизгнула:

— Бог мой, Утюг! Да это же тот самый психованный старикан! Это он посылает мне все эти браслеты и хочет на мне жениться!

— Он как раз тот самый паренек, которому я продал мое тело, — говорит Утюг и затем рассказывает Гортензии про сделку с доктором Торсом.

— Это все из-за тебя, Гортензия, — говорит Утюг. Это, конечно, ложь, ведь изначально все случилось из-за Мозгача. — Я люблю тебя и только хотел раздобыть немного денег, чтобы повеселиться с тобой, прежде чем откину копыта. Если бы не сделка, я просил бы тебя стать моей вечно любящей женой.

И что же дальше? А дальше вот что: Гортензия бросается в объятия Утюга, целует его слюнявые губы и говорит примерно так:

— Я люблю тебя, Утюг, потому что никто еще ради меня не был способен на такую жертву, никто не закладывал собственное тело. Забудь про сделку. Я сейчас же выйду за тебя замуж, только сперва нужно избавиться от того психа у дверей.

Гортензия снова высовывается из окна и орет старому доктору Торсу:

— Вали отсюда! Вали отсюда подальше, старый дурак, а не то набросаю моли в твои лохматые бакенбарды!

Однако ее появление, кажется, только раззадоривает старого доктора Торса. Он вступает в жестокую схватку с Суини Солдатом. Но Солдат выхватывает у доктора тесак и отбрасывает в сторону, предупреждая кровопролитие.

Тем временем Гортензия шарит по кухне, надеясь найти что-нибудь, чем бы швырнуть из окна в старого доктора Торса. На глаза ей попадается добрый кусок свежей ветчины — шеф-повар только что положил его на стол, чтобы нарезать ломтиками для сэндвичей. Кусок огромный, его хватило бы на месяц — тем более что в «Теплом уголке» ветчину нарезают тонкими-претонкими ломтиками. Тем не менее Гортензия хватает ветчину, подбегает к окну и бросает вниз, даже не целясь. Ну, и эта ветчина — хрясть! — шмякает по кумполу несчастного доктора Торса. Доктор не падает, но начинает шататься, ноги подкашиваются у него, как у пьяного. Я хочу помочь несчастному, мне жаль его, более того, я считаю подлостью, когда такая куколка, как Гортензия, шарахает любого паренька ветчиной по кумполу.

Ну, я беру старого доктора Торса под руку, веду по Бродвею обратно в кабачок «У Минди», усаживаю за столик, заказываю кофе, чтобы привести его в чувство, а тем временем вокруг толпой собираются сочувствующие.

— Друзья мои, — наконец говорит доктор и обводит глазами собравшихся. — Перед вами человек с разбитым сердцем. Я не псих, хотя мои родные обо мне другого мнения. Я люблю Гортензию. Я полюбил ее в тот день, когда в первый раз увидел в труппе «Скандальные», в роли подсолнуха. Я хотел на ней жениться, ведь я давно вдовец. Но почему-то идея о моей женитьбе не по вкусу моим сыновьям и дочерям.

— По факту, — переходит на шепот доктор, — они даже поговаривают о том, чтобы запереть меня в моей комнате и никуда не выпускать, если я захочу жениться. Поэтому я никогда им и не рассказывал о Гортензии, чтобы они не стали меня отговаривать. Но я очень люблю ее, я посылал ей много прекрасных подарков, хотя не мог видеться с ней чаще из-за моей родни. И вдруг недавно я узнаю, что Гортензия крутит роман с этим Сэмом Утюгом.

— Ревность одолевала меня, — говорит доктор. — И я не знал, что делать. И тут судьба послала мне этого самого Сэма, Утюг хотел продать свое тело. Конечно, я уже давно оставил практику, но все еще держу врачебный кабинет на Парк-авеню в память о старых временах. И вот он приходит туда ко мне. Я было подумал, что он псих, но он сказал, что мистер Арманд Розенталь может его отрекомендовать. И в самом деле, тот заверил меня, что Утюгу можно верить на все сто.

Мне приходит в голову, что если я заключу сделку с Сэмом Утюгом о продаже его тела, как он предлагает, то он подождет до назначенного срока и смотается подальше. И тогда я навсегда избавлюсь от соперника. Но он не смотался. Я не учел, что любовь привязывает туловище к жизни.

Наконец, в приступе ревности я бросился за ним с тесаком, желая напугать его, чтобы он умотал из города. Но слишком поздно. Теперь ясно, что Гортензия тоже любит его, а то бы она не сбросила ведро с углем мне на голову.

— Да, джентльмены, — говорит старый доктор, — у меня в груди разбитое сердце. И у меня на голове — огромная шишка. Мало того, у Гортензии все мои подарки, а у Сэма Утюга мои деньги, так что мне совсем худо. Я только надеюсь, что моя дочь Элоиза, она же миссис Сидней Симмонс Брагдон, не узнает об этом, а то взбеленится так же, как в тот раз, когда я хотел жениться на прекрасной продавщице сигарет в кабаке Джимми Келли.

Тут на доктора Торса снова нахлынули чувства, и он начал проливать слезы, и все ему очень сочувствовали, но глянь — входит Мозгач, который берется навести порядок.

— Не беспокойся о своих подарках и деньгах, — говорит Мозгач, — я все улажу. Я отвечаю за свои слова, ведь это я сказал, что Утюгу можно верить на все сто. Я ошибся в парне первый раз в жизни и теперь должен платить. Но Сэм Утюг будет очень сильно раскаиваться, когда я его найду. Конечно, в этом случае я не учел куколку, а куколки всегда путают все дела, так что в парне я ошибся не на все сто.

— Но, — громко продолжает Мозгач, чтобы слышали все, — Сэм Утюг вероломно укрылся от уплаты долга, и в нарушение договора он не предоставил тебе свое умершее тело. Поэтому до своего последнего дня он больше не получит ни доллара и никаких рекомендаций ни от меня, ни от моих друзей. Его кредит на Бродвее закрывается.

Но, по-моему, Утюгу и Гортензии это безразлично. По последним сведениям, они в Нью-Джерси, где даже пареньки Мозгача не смеют их тревожить, так как помнят о существовании грозного Скаша О’Брайена, и молодые, как я понимаю, растят цыплят и детей, а все браслеты Гортензии превращены в муниципальные облигации Нью-Арка, и эти бумаги, как мне говорили, отнюдь не плохи.

Примечания

1

© Михаил Гребнев. Перевод, вступление, 2024

2

Гортензия Хатавей — искусственное «красивое» имя, по всей видимости, составленное из следующих имен: Гортензия Богарне (1783–1837), королева Голландии (1806–1810), жена Людовика Бонапарта; Энн Хатавей (1556?— 1623), жена Уильяма Шекспира. (Прим. перев.)

Content

Деймон Раньон
Железное слово

Примечания