Деймон Раньон

Малютка мисс Фишка

КАК-ТО раз около семи вечера на Бродвее, супротив кабака «У Минди», столпились граждане, и вот стояли они, толковали о всякой всячине, особенно о проклятой невезухе днем на скачках, и глянь: шагает к ним с маленькой куколкой, ухватившейся за большой палец его правой руки, один хрен по имени Печальник.

Прозвали этого хрена Печальником, потому что он такой был всегда и печалился о чем угодно, особенно о своем печальном положении, когда кто-то просил одолжить денег. По факту, если потенциальному должнику случалось послушать пару минут про печальное положение Печальника и не прослезиться, то был человек очень черствый.

Горюй, игрок на скачках, рассказывал, что однажды хотел одолжить у Печальника десять тугриков, и к тому времени, когда Печальник закончил объяснять, как плохи его дела, Горюй так разжалобился, что попросил десятку у кого-то другого и отдал Печальнику, хотя все на свете знали, что у Печальника полно башлей, которые он где-то прячет.

Печальник был высокий, худощавый хрен с длинной, печальной, гнусной мордой и скорбным голосом. Ему было как будто шестьдесят — может, на пару годков больше или меньше, и все это время он заправлял конторкой букмекера на 49-й улице рядом с китайским кабачком. По факту, у Печальника была самая большая букмекерская контора у нас в городе.

Обыкновенно, когда мы встречались с ним, он всегда был один — быть одному не накладно, поэтому все очень удивились, увидев, что он шагает по Бродвею с маленькой куколкой.

Ну, и граждане стали высказывать догадки и предположения, как это произошло, ведь никто слыхом не слыхал, чтобы у Печальника была семья, родня какая или даже друзья.

Маленькая куколка, прямо скажем, была очень мала, росточком едва доходила до колена Печальника, впрочем у Печальника ноги длинные и колени поднимаются высоко над мостовой. А куколка была очень хорошенькая, с большими голубыми глазами и толстыми розовыми щечками, и множеством золотистых кудряшек, которые свисали на спинку, и она топала толстенькими ножками и улыбалась широкой улыбкой, хотя Печальник тащил ее по улице так быстро, что то и дело ее ножки волочились по тротуару, и ей бы выть, а не улыбаться.

Печальник выглядел печальнее печального — просто сердце разрывалось от его вида, — но вот он подошел ко входу в кабак «У Минди» и сделал нам знак следовать за ним. Все видели: он озабочен чем-то очень серьезным, и многие граждане гадали, не обнаружил ли он нечаянно, что все его башли фальшивые, — все знали: Печальник тревожился только о деньгах.

Как бы то ни было, четверо или пятеро из наших собрались за столиком, где Печальник сидел с маленькой куколкой, и обрисовал он ситуацию исключительно для нас удивительную.

Еще вначале дня один молодой крендель, уже несколько дней игравший на скачках у Печальника, заскочил в его конторку рядом с китайским кабачком и притащил с собой маленькую куколку, и спрашивает, сколько у него времени до конца ставок на первый забег в «Эмпайр Рейсинг».

Ну, оставалось около двадцати пяти минут, и его это очень огорчало: он объяснил Печальнику, что у него есть верняк в этих скачках, подсказку он получил накануне от одного штукаря, который вась-вась с близким другом камердинера Жокея Воркмэна.

Молодой крендель объяснил, что хотел поставить пару долларов на этот верняк, но такой суммы у него вчера не оставалось, и он планировал встать сегодня пораньше с утра и слетать в одно место на 14-й улице, где один приятель одолжит ему два доллара.

Но как будто он проспал, и вот уже подходит время конца ставок, и слишком поздно гнать на 14-ю улицу и обратно — поспеть к началу скачек, и все это очень грустная история, хотя, конечно, она не произвела впечатления на Печальника, он и без того грустнее грустного от тревоги, что кто-то перебьет его ставку в течение дня, хотя скачки еще нигде не начинались.

Ну, молодой крендель говорит Печальнику, что попробует слетать на 14-ю улицу и обратно и успеть поставить на этот верняк, поскольку пропустить такой прекрасный шанс — просто преступление.

— Но, — говорит он Печальнику, — для гарантии, что я не подведу, запишите на меня фишку на два доллара, и я оставлю здесь ребенка в виде залога, до моего возвращения.

Вообще просить Печальника записать фишку было немыслимой глупостью — все знали, что Печальник не записал бы фишку даже от Эндрю Меллона[1]. По факту, Печальник мог разбить вам сердце рассказом про богадельни, набитые букмекерами, которые в свое время брали фишки.

Но в то утро в делах царило оживление, Печальник был очень занят, кроме того молодой крендель уже несколько дней приходил как постоянный клиент, по лицу казался честным, и Печальник посчитал, что крендель непременно заберет маленькую куколку из заклада за пару тугриков. К тому же, хотя Печальник не разбирался в детях, он понимал, что маленькая куколка потянет на пару тугриков, не меньше, а глядишь и больше.

Поэтому он кивнул, молодой крендель посадил маленькую куколку на стул и бросился вон из конторки за башлями, а Печальник записал ставку в два доллара на лошадь-верняк по кличке Нарезка. Потом он забыл про это дело на час-другой, и все это время маленькая куколка сидела на стуле тихая как мышка, улыбалась клиентам Печальника, в том числе китаезам из китайского кабачка, которые то и дело заходили поиграть на скачках.

Ну, Нарезка продула, и по факту пришла даже не пятая, и уже ближе к вечеру Печальник вдруг сообразил, что молодой крендель больше не показывался и маленькая куколка все сидит на стуле, хотя она теперь играла с ножом для мяса, который один из китаезов дал ей поразвлечься.

Наконец настало время закрывать контору, и маленькая куколка все еще сидела на стуле, и вот ему ничего не пришло в голову лучше, чем притащить ее в кабак «У Минди» и спросить совета у разных граждан: он не хотел оставлять ее одну в деловом месте, поскольку Печальник там не доверял никому, даже себе.

— Теперь, — спросил Печальник после долгого рассказа, — что нам с этим делать?

Ну, до последней минуты никто из нас не отдавал себе отчета, что нас тоже сделали участниками этой истории, и лично мне было глубоко плевать на все это, но Шкап Коптила, игрок в кости, сказал так:

— Если эта маленькая куколка просидела в твоей конторе весь день, — молвил Коптила, — самое лучшее сейчас напихать в нее жратвы, а то в желудке у нее, возможно, опасение, что ей перерезали горло.

Это была отличная мысль, поэтому Печальник заказал пару порций свиных ножек с кислой капустой, блюдо всегда очень вкусное «У Минди», и маленькая куколка с энтузиазмом набросилась на еду, помогая себе обеими руками, хотя одна жирная старая кукла за соседним столом заметила, что нельзя пичкать ребенка такой ужасной едой, да еще в поздний час, и где ее мама?

— Ну, — сказал Шкап Коптила старой кукле, — я слыхал, что у нас в городе многим разбивали нюх за то, что совали нос не в свое дело, но вы мне подали мысль, между прочим. Послушай, — спросил Шкап Коптила у маленькой куколки, — где твоя мама?

Но маленькая куколка как будто не знала или, может быть, не желала делать эти сведения достоянием общественности: она только покачала головой и улыбнулась Шкапу Коптиле, рот у нее был слишком плотно набит свиными ножками с кислой капустой, и говорить она не могла.

— Как тебя звать? — спросил Шкап Коптила, и она произнесла какое-то слово, которое, по утверждению Шкапа Коптилы, звучало как «Фия», хотя лично я думаю, что она пыталась сказать «Филисия». Как бы то ни было, но вот с этого она и стала потом у нас прозываться Фия.

— Хорошая кликуха, — сказал Шкап Коптила. — Уменьшительное от «фишки», и она, конечно, фишка, если только Печальник не навешал лапши на уши. Между прочим, — добавил Шкап Коптила, — она очень симпатичная маленькая куколка, и довольно смышленая. Сколько тебе лет, Фия?

И снова в ответ она только покачала головой, и тогда Горюй, игрок на скачках, который утверждал, якобы может узнать возраст лошади по зубам, наклонился к ней, засунул палец ей в рот — глянуть на зубки, но она его палец приняла за кусок свиной ножки и захлопнула челюсть так крепко, что Горюй дико вскрикнул. Но он сказал — прежде чем она едва не покалечила его на всю жизнь, — мол, успел разглядеть зубки, так что ей, вероятно, годика три, может пошел четвертый, ну и такая оценка представилась приемлемой, между прочим. В любом случае старше быть она не могла.

А в это время перед кабаком «У Минди» остановился макаронник с шарманкой и давай ее крутить, а его вечно любящая жена обходила с тамбурином граждан на тротуаре, и, услыхав музыку, Фия соскользнула со стула со ртом, набитым свиными ножками с кислой капустой, которые она очень быстро, давясь, проглотила, и затем произнесла:

— Фия танцы, — сказала она.

Затем она принялась подпрыгивать и пританцовывать вокруг столов, руками приподнимая коротенькую юбчонку и показывая белые штанишки снизу. Очень скоро появился сам Минди и давай ругаться, мол, его ресторан превращают в танцевальный зал, но тут один браток по кличке Приходящий, который наблюдал с большим интересом за Фией, предложил засветить сахарницей в череп Минди, если тот не перестанет совать нос в чужие дела.

Тогда Минди удалился, продолжая бормотать, что белые штанишки — очень нескромное зрелище, что, разумеется, сущая ерунда, поскольку много куколок, которые постарше Фии, танцевали здесь, «У Минди», особенно в поздние часы, забегая перекусить по дороге домой из ночных клубов и кабаков с секретом[2], и, как я слыхал, некоторые даже не всегда носили белые штанишки.

Лично мне очень понравилось, как танцевала Фия, хотя ей, конечно, было далеко до Павловой; в конце концов она споткнулась и шмякнулась носом об пол. Но встала, улыбаясь, и снова забралась на стул и довольно скоро уже крепко спала, склонив головку на грудь Печальника.

Ну, теперь все принялись живо обсуждать, как Печальнику следует с ней поступить. Одни настаивали, что он должен отвести ее в полицейский участок, другие говорили, самое лучшее — дать объявление в колонке «Стол находок» в утренних газетах, куда пишут люди, которые находят ангорских кошек, пекинесов и других животных, которых они не хотят оставлять у себя, но ни одна из этих мыслей как будто не пришлась Печальнику.

В конце концов он сказал, что отведет ее к себе домой и уложит спать, пока сам будет думать, что с ней делать: итак, Печальник взял ее на руки и потащил в свою ночлежку на Западной 49-й улице, где уже много лет снимал комнату, — потом коридорный мне рассказывал, что Печальник провел всю ночь сидя: смотрел на спящую.

И вот что произошло: Печальник проникся огромной любовью к маленькой куколке, что очень удивительно, поскольку Печальник никогда раньше никого и ничего не любил, — и теперь, после ночи с ней напролет, ему стало невыносимо думать ее отдать.

Лично я скорее бы согласился, пусть вокруг шныряет трехлетний волчонок, чем такая маленькая куколка, но Печальник вообразил, что она — величайшее событие его жизни. Он попытался навести справки в разных местах, кто она и где ее семья, и несказанно обрадовался, когда эти усилия ни к чему не привели, хотя никто, кроме него, и не ожидал успеха: у нас в городе нередко оставляли маленьких чад на детских стульчиках или на ступеньках — кто находил, зашвыривал их в сиротские дома.

Когда Печальник сказал, что хочет оставить у себя Фию, такой поворот всех страшно изумил, поскольку оставить у себя Фию означало расходы и казалось невероятным, что Печальник вообще станет на что-то тратиться. Ну а когда все стало похоже на то, что его слова не расходятся с делом, многие граждане, понятно, предположили какой-то расчет с его стороны, и вскоре появилось множество слухов на данный предмет.

Конечно, по одному из слухов, Фия — собственное дитя Печальника, которое подбросила пострадавшая от него мамочка, но этот слух пустил человек, незнакомый с Печальником, а когда глянул на Печальника, то извинился и сказал: никакая пострадавшая мамочка не могла настолько обезуметь, чтобы позволить себя обидеть Печальнику. Со своей стороны я всегда говорил, что если Печальник решил оставить у себя Фию, это его личное дело, и большинство граждан в кабаке «У Минди» соглашались со мной.

Но беда состояла в том, что Печальник сразу включил всех в управление делами ребенка, и в кабаке «У Минди» он разговаривал с гражданами так, будто все мы несли за нее личную ответственность. Поскольку граждане, что заглядывали в кабак «У Минди», по большей части холостяки, им было очень несподручно вдруг оказаться семейными.

Некоторые из нас пытались объяснить Печальнику: если оставит Фию у себя, ему придется ухаживать за ребенком, — но тут Печальник стал так горестно сетовать, мол, друзья бросают его как раз тогда, когда особенно нужна их поддержка, и от этих слов все сердца смягчились, хотя раньше мы с Печальником были такими же неразлучными друзьями, как взломщик с легашом. Но теперь, в конце концов, каждый вечер в кабаке «У Минди» стал собираться комитет и решать тот или иной вопрос о Фие.

Первым делом мы постановили, что ночлежка Печальника не годится для Фии, поэтому Печальник снял большую квартиру в одном из самых шикарных домов на Западной 59-й улице с видом на Центральный парк и потратил кучу башлей на благоустройство, хотя раньше Печальник никогда не тратил больше десяти тугриков в неделю на жилье и даже это считал излишеством, между прочим. А теперь обустройство только спальни Фии обошлось ему в пять тысяч, не считая туалетных принадлежностей из золота, которые он ей купил. Потом он приобрел автомобиль и нанял шофера — ее возить, и, наконец, когда мы объяснили ему, что не годится Фие жить только с ним и шофером, Печальник нанял французскую куколку с короткой стрижкой и розовыми щечками по имени мамзель Фифи — няню для Фии, и это было разумным поступком, девочка получила компанию для общения.

По факту, к тому времени, когда Печальник нанял мамзель Фифи, многим гражданам Фия уже поднадоела, и они старались избегать Печальника с девочкой, но стоило появиться мамзель Фифи, как стало трудно попасть к нему в квартиру на 59-й улице или подсесть за столик «У Минди», куда он, бывало, приводил поесть мамзель Фифи с Фией. Но как-то вечером Печальник пришел домой и застал Приходящего, тискающего мамзель Фифи, и тогда Печальник устроил скандал французской няне, мол, она плохой пример для девочки.

Затем он взял для Фии старую перечницу по имени миссис Клэнси, и, поскольку, без сомнения, миссис Клэнси оказалась няней получше мамзель Фифи и больше девочке никто не показывал плохой пример, ситуация в квартире Печальника стала поспокойнее.

Итак, если прежде он мертвой хваткой держался за свои тугрики, то теперь его понесло. Но он не только щедро тратился на Фию, но и стал подбирать чеки «У Минди» и в других заведениях, хотя раньше считал ниже своего достоинства подбирать чеки.

Он даже стал давать взаймы, если просили не безумную сумму, и, более того, его морда необыкновенно преобразилась. Она перестала быть печальной и гнусной, как прежде, и, по факту, стала почти приятной, особенно когда Печальник улыбался и радушно здоровался, и вообще все заговорили, что мэр должен наградить Фию медалью за такие замечательные перемены в Печальнике.

Теперь Печальник так полюбил Фию, что хотел ее видеть все время рядом, и вскоре его начали осуждать за то, что она торчала в его букмекерской конторе, куда приходили китаезы и игроки на скачках — особенно игроки на скачках, — и за то, что брал ее в ночные клубы и оставался там с ней допоздна: некоторые люди не считали это подобающим воспитанием для малютки.

Однажды вечером мы обсуждали эту ситуацию в кабаке «У Минди», и Печальник пообещал не брать Фию в свою контору, но мы знали, что Фия очень любила ночные клубы, особенно если там музыка, поэтому было бы совестно и грешно полностью лишить ее такой радости, и в конце концов мы уступили, разрешив Печальнику раз в неделю брать ее в «Теплый уголок» на 54-й улице, всего за несколько кварталов от дома Фии, и оттуда Печальник мог отводить ее домой достаточно рано. По факту, после этого Печальник редко задерживал ее в ночном клубе после двух часов ночи.

Фия полюбила ночные клубы, где играла музыка — там она могла танцевать, — Фия просто сходила с ума по танцам, особенно любила танцевать сама, хотя все ее танцы неизменно заканчивались носом об пол, что многие граждане считали артистической концовкой, между прочим.

Группа «Чуи-Чуи Бойз» в «Теплом уголке» всегда между разными танцевальными исполняла один номер программы специально для Фии, и ей много аплодировали, особенно граждане с Бродвея, которые знали ее, хотя Генри, менеджер в «Теплом уголке», однажды сказал мне, что лучше бы Фия там не танцевала, а то как-то раз его лучшие клиенты с Парк-авеню, а именно два миллионера и две старые куклы, не понимавшие в танце Фии, расхохотались, когда она плюхнулась носом об пол, и тогда Шкап Коптила врезал миллионерам по рожам и хотел врезать по рожам и старым куклам, но в конце концов его удалось отвлечь.

Как-то холодным, снежным вечерком много граждан расположились за столиками в «Теплом уголке», толковали о том о сем, пропускали стаканчики, и вот на пути домой заскочил Печальник, он теперь часто появлялся в ночном клубе. Но девочки с собой не привел, сегодня у нее не выходной вечер, она оставалась дома с миссис Клэнси.

Через несколько минут после появления Печальника зашла одна личность с Вест-Сайда по имени Вилли Штопаное Ухо, личность эта — в прошлом профессиональный боксер, с подшитым ухом, отчего его и прозвали Вилли Штопаное Ухо, и, как было известно, в кармане штанов он носил хлопушку. Мало того, было хорошо известно, что в свое время он укокошил нескольких бакланов, поэтому он считался довольно подозрительным персонажем.

И как будто пришел он в «Теплый уголок» неспроста, а чтобы понаделать много дырочек в Печальнике: накануне на скачках он поспорил с Печальником о «парлее», и сейчас бы уже прикончил Печальника, но, когда, расположившись за дальним столиком, Штопаное Ухо вытащил хлопушку и навел разящее дуло на Печальника, кто вбегает в кабак, как не малютка Фия.

Она влетела в длинной ночной рубашке, в которой путались ее голые ножки, пока она бежала через танцпол, — и она прыгнула на руки Печальнику, и, если бы Вилли Штопаное Ухо выстрелил в эту секунду, он попал бы в Фию, а такого намерения у Вилли не было. Поэтому Вилли убрал хлопушку в карман, но был крайне возмущен и, выходя, остановился и высказал Генри жалобу и протест в отношении непозволительного допуска детей в ночные клубы.

Печальник только много позднее узнал, как Фия спасла ему жизнь, а тогда он слишком испугался за нее, что по снегу босиком прибежала через четыре-пять кварталов, так что других мыслей у него не было, и все присутствующие тоже перепугались и гадали, как Фия нашла дорогу. Но Фия никак толком не объяснила свое поведение, сказала только, мол, проснулась и видит — миссис Клэнси спит, и соскучилась по Печальнику.

Примерно в это время «Чуи-Чуи Бойз» заиграли любимую мелодию Фии, она выскользнула из рук Печальника и побежала на танцпол.

— Фия танцы, — сказала она.

Она приподняла ручонками ночную рубашку и принялась подпрыгивать и пританцовывать по танцполу, пока Печальник снова не взял ее на руки, не укутал в пальто и не унес домой.

На другой день выяснилось, что Фия простудилась, бегая по снегу голыми ногами и в ночной рубашке, и к вечеру ей уже так поплохело, что стало похоже на воспаление легких, поэтому Печальник побежал с ней в «Поликлиник госпиталь» и нанял двух медсестричек и двух лепил, и хотел нанять побольше, но ему сказали, что этих пока достаточно.

На другой день девочке лучше не стало, а к вечеру еще поплохело, и администрация больницы очень расстраивалась, поскольку некуда было ставить корзинки с фруктами и конфетами, и подковки с цветочками, и ящики с куклами и игрушками, которые прибывали каждые пять минут. К тому же администрация больницы отнюдь не радовалась гражданам, на цыпочках пробиравшимся в палату Фии, особенно Шкапу Коптиле, и Приходящему, и Лапше Джои, и Бледнолицему Малышу, и Макароннику Майку, и многим другим выдающимся персонажам, тем более что эти персонажи пытались закадрить медсестричек.

Конечно, я готов понять точку зрения администрации, но от себя хочу сказать: наверное, ни один посетитель «Поликлиник госпиталь» не радовал и не утешал пациентов больше Приходящего — он заходил во все комнаты и палаты и говорил добрые слова пациентам, и я никогда не поверю слухам, будто он проверял, где плохо лежит. По факту, одна старая кукла из Роквилл-центра, страдавшая от желтухи, разразилась криком, когда Приходящего вытаскивали из ее палаты, — она сказала, что его рассказ про путешествующего коммивояжера оборвали на середине, и желала услышать продолжение.

Столько выдающихся персонажей крутилось вокруг «Поликлиник госпиталь», что в утренних газетах заключили: наверное, в больнице лежит какой-то известный гангстер, нашпигованный пулями, и вскоре понабежали репортеры — разнюхать, что к чему. Само собой, они разобрались, что весь сыр-бор всего-то из-за маленькой куколки — если вам, понятно, подумалось, что такая маленькая куколка, как Фия, едва ли заслуживала внимания репортеров, то напротив, их интерес от рассказа о ней разгорелся больше, чем если бы на ее месте оказался Джек Даймонд[3].

По факту, на следующий день все газеты напечатали большие материалы о Фие, а также о Приходящем, и о том, как все эти выдающиеся персонажи с Бродвея навещают ее в «Поликлиник госпитале». Более того, в одной статейке рассказывалось, как в больнице Приходящий развлекал пациентов, и Приходящий был обрисован как человек большой души.

На четвертый день пребывания Фии в больнице, в три часа утра Печальник пришел в кабак «У Минди» — печальнее печального. Он заказал ржаной сандвич с осетриной и поведал, что Фия плохеет с каждой минутой и он опасается, что врачи не вытащат ее, и тогда Шкап Коптила, игрок в кости, сказал так:

— Ну, — сказал Шкап Коптила, — если бы нам достать доктора Бирфельдта, лучшего специалиста по воспалению легких, надо думать, он вылечит Фию, на раз плюнуть. Но, конечно, — сказал Шкап Коптила, — доктора Бирфельдта никак не достать, если только ты не Джон Д. Рокфеллер или там президент.

Натурально, все знали, Шкап Коптила сказал сущую правду, доктор Бирфельдт был лучшим лепилой у нас в городе, но обычный человек не мог подступиться к доктору Бирфельдту достаточно близко, чтобы угостить его спелым персиком, не говоря уже об осмотре пациента. Он был уже стариком, почти не практиковал больше, разве смотрел нескольких пациентов из очень богатых и очень влиятельных людей. К тому же у самого башлей было выше крыши, так что деньги его не интересовали, да и вообще казалось страшной глупостью мечтать вытащить из постели доктора Бирфельдта в такой час.

— Мы знаем кого-нибудь, кто знает доктора Бирфельдта? — спросил Печальник. — Кому мы можем позвонить, кто найдется с таким влиянием, чтобы доктор хотя бы взглянул на Фию? Я заплачу любые деньги, — добавил он. — Подумайте, кому.

Пока мы все раскидывали мозгой, тут входит кто же, как не Вилли Штопаное Ухо, — он пришел всадить в Печальника несколько пуль, но пока Штопаное Ухо еще не начал стрелять, его увидел Приходящий, подскочил к нему, потащил к угловому столику и зашептал в здоровое ухо Штопаного Уха.

Слушая шепот Приходящего, Штопаное Ухо воззрился на Печальника с огромным удивлением — в конце концов закивал головой, вскоре встал и торопливо вышел из ночного клуба, а Приходящий вернулся к нашему столику и сказал:

— Ну, — сказал Приходящий, — давайте прогуляемся к больнице. Я только что отправил Штопаное Ухо к дому доктора Бирфельдта на Парк-авеню — притащить старика доктора в клинику. Но, Печальник, — говорит Приходящий, — если он притащит его, ты будешь должен выплатить Вилли ставку «парлей», которую ты оспорил, какая ни есть. Вполне вероятно, — говорит Приходящий, — что правда на стороне Вилли. Я помню, как однажды ты меня переспорил по ставке «парлей», хотя правда была на моей стороне.

Лично я считал полной ерундой посылать Вилли Штопаное Ухо за доктором Бирфельдтом, как затеял Приходящий, и все со мной соглашались, но мы посчитали, может, Приходящий пытался помочь Печальнику испробовать последнюю надежду, — в любом случае, он удержал Штопаное Ухо от пальбы по Печальнику, что все оценили как очень чуткий поступок со стороны Приходящего, по меньшей мере: при такой огромной нервной нагрузке Печальник не смог бы сейчас увернуться от пули.

Около дюжины наших подошли к «Поликлиник госпиталь», и большинство столпились в холле на первом этаже, хотя Печальник поднялся на малюткин этаж — караулить у ее палаты. Он караулил там с того часа, когда ее забрали в больницу, никуда не уходил, разве только иногда в кабак «У Минди» поесть, — изредка чуть приоткрывали дверь в палату, чтобы он в щелку взглянул на Фию.

Наверное, часов в шесть утра мы услышали, как к больнице подъехало такси, и вскоре из автомобиля вышел Вилли Штопаное Ухо с еще одним персонажем с Вест-Сайда по имени Толстяк Финстейн — все знали, что он большой друг Вилли, а между ними обрисовался маленький старикашка с бородкой клинышком, почти раздетый, в одной шелковой ночной рубашке, как бы несколько нервозный, особенно оттого, что Вилли Штопаное Ухо и Толстяк Финстейн подпихивали его сзади.

Оказалось, этот маленький старикашка — сам доктор Бирфельдт, величайший специалист по пневмонии, но лично я еще никогда не встречал такого полоумного, впрочем хочу сказать, что потом я уже не считал его таким полоумным: мне рассказали, как Вилли Штопаное Ухо и Толстяк Финстейн шарахнули дворецкого по кумполу, когда он ответил на звонок, и как они вошли прямо в спальню доктора Бирфелдта, под дулом револьвера выволокли из постели и посадили в автомобиль.

По факту, я считаю весьма невежливым такое обращение с выдающимся лепилой, и на месте доктора Бирфельдта я бы принялся во весь голос звать полицию, как только подкатили к больнице, — возможно доктор Бирфельдт подумывал об этом, но, когда Вилли Штопаное Ухо и Толстяк Финстейн затащили его в холл больницы, как раз с лестницы спускался Печальник. И только Печальник увидел доктора Бирфельдта, как бросился к нему со словами:

— Ах, доктор, — принялся умолять Печальник, — сделайте что-нибудь для моей маленькой девочки. Она умирает, доктор, — молвил Печальник. — Совсем малютка, доктор. Ее зовут Фия. Я только игрок, доктор, я никто для вас и никому не нужен на свете, но, пожалуйста, спасите маленькую девочку.

Ну, старик-доктор Бирфельдт выставил свою бородку клинышком и минуту смотрел на Печальника, и в глазах старого Печальника он увидел громадные слезы, и, мне думается, может быть, доктор знал, что много-много лет миновало с тех пор, когда в этих глазах стояли слезы, между прочим. И тогда доктор Бирфельдт посмотрел на Вилли Штопаное Ухо и Толстяка Финстейна и на нас остальных, и на медсестричек и интернов, которые подбежали со всех сторон. В конце концов он сказал:

— Что тут такое? — воскликнул он. — Ребенок? Маленький ребенок? Вот как, — промолвил он, — я-то думал, меня похитили головорезы, чтобы я лечил еще одного хворого или раненого громилу. Но ребенок? Это другая история. Почему вы не сказали сразу, первым делом? Где ребенок? — спросил доктор Бирфельдт. — И принесите мне, кто-нибудь, штаны.

Мы все поднялись за ним по лестнице к дверям в палату Фии и потом ждали снаружи час за часом — и казалось, что даже доктор Бирфельдт не может ничего сделать, как ни старается. И около 10:30 утра он тихонько открыл дверь и сделал знак Печальнику зайти, а потом позвал и всех нас, и очень печально покачал головой.

Нас было так много, что мы заполнили всю палату вокруг высокой, узкой койки, на которой лежала Фия, как цветок на фоне белой стены, с золотыми кудряшками, рассыпанными на подушке. Печальник упал на колени у койки, и плечи его заметно вздрагивали, и я услышал, как он швыркал носом, будто от насморка. Казалось, Фия спала, когда вошли, и, пока мы стояли вокруг и глядели на нее, она вдруг открыла глаза и будто увидела всех нас — более того, как будто узнала нас, потому что улыбнулась каждому по очереди и затем попыталась протянуть ручонку к Печальнику.

Очень слабо, будто издалека, из полуоткрытого окна донеслась музыка: где-то дальше по улице, в колледже, репетировал джазовый оркестр — Фия услыхала музыку, приподняла голову, прислушиваясь, снова улыбнулась и отчетливо прошептала:

— Фия танцы.

Она попыталась потянуться руками вдоль тела, чтобы взяться за края юбки, как она обычно делала в танце, но ручонки ее упали на грудь мягонькие, беленькие и легкие, как снежинки, и больше Фия никогда не танцевала.

Ну, доктор Бирфельдт с медсестричками тотчас заставили нас выйти, и, пока мы стояли за дверью в холле в полном молчании, вошел молодой крендель с двумя куколками, одна старая, другая не такая старая — все в большом возбуждении. Молодой крендель как будто знал Печальника — тот снова сел на стул прямо за дверью, — молодой крендель бросился к Печальнику и спросил:

— Где она? — спросил он. — Где мой дорогой ребенок? Вы помните меня? — спрашивает он. — Я оставил у вас маленькую девочку, когда мне надо было сбегать по делам, и, пока я бегал по делам, у меня отказала память, и я вернулся домой к матери и сестре в Индианаполис, и ничего не помнил, ничего — где оставил ребенка, ничего вообще.

— У бедного мальчика амнезия, — объяснила старая кукла. — Все, что про него рассказывают, будто он намеренно бросил жену в Париже и ребенка в Нью-Йорке, это неправда.

— Да, — вступила вторая, не старая куколка. — Если бы мы не прочли в газетах эти статьи, как вы положили ребенка в больницу, мы бы никогда не узнали, где она. Но теперь все в порядке. Конечно, мы никогда не одобряли женитьбы Гарольда на особе с подмостков, и только недавно мы узнали о ее смерти в Париже после их разлуки, и нам очень ее жаль. Но теперь все в порядке. Мы берем на себя все заботы о ребенке.

Ни разу за время их милого трепа Печальник не поднял на них глаза. Он просто сидел и глядел на дверь в палату Фии. И вот, пока он глядел на палатную дверь, с его мордой случилось что-то очень странное: вдруг она стала печальной, гнусной мордой, как в прежние времена до встречи с Фией, и, более того, такой она и осталась навсегда.

— Нам привалит богатство, — говорит молодой крендель. — Мы только что узнали, что дорогой ребенок будет единственной наследницей состояния ее дедушки по материнской линии, а дедушка уже одной ногой в могиле. Вероятно, — спросил он, — за мной должок?

И тогда Печальник поднялся со стула, посмотрел на молодого кренделя и на двух куколок и ответил:

— Да, — ответил он, — за вами фишка два доллара, за ставку на Нарезку, которую вы продули, и, — добавил он, — обеспокойтесь послать их мне прямо сейчас, чтобы убрать вас из всех моих записей.

И он зашагал через холл к выходу из больницы, не оглядываясь, а за его спиной повисла глубокая тишина: ее нарушали только шмыганье Приходящего и классное всхлипыванье некоторых из нас, и теперь я вспоминаю, что пуще всех всхлипывал не кто иной, как Вилли Штопаное Ухо[4].

Примечания

1

Эндрю Меллон (1855–1937) — американский банкир, миллиардер, промышленник, меценат, коллекционер произведений искусства. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Кабачок с секретом — ресторан, где нелегально подавали спиртное в период Сухого закона.

3

Джек «Легс» Даймонд (1897–1931), также известный как Джентльмен Джек, — ирландец, гангстер в Филадельфии и Нью-Йорке в эпоху Сухого закона.

4

По мотивам рассказа в 1934 г. снят фильм «Little Miss Marker», 80 мин., по сценарию У. Липмана, С. Хелмана, режиссер А. Холл. В 1980 г. вышел новый фильм с тем же названием. Режиссер Уолтер Бернстайн, сценарий Деймона Раньона и Уолтера Бернстайна, 103 мин.

Content

Деймон Раньон
Малютка мисс Фишка

Примечания