САМЫЙ ЛИХОЙ ПАРЕНЬ В МИРЕ

Дэмон Раньон

Надо сказать, я порядком сдрейфил, когда однажды вечером ко мне в номер ворвался Большой Джул, потому что всем известно, Большой Джул — это самый лихой парень в мире.

Нет, ей-Богу, просто удивительно, какой он лихой. За ним гоняются по всей Пенсильвании в связи с ограблением почтового фургона, и тут же проходит слух, что его видели в Миннеаполисе, штат Миннесота, где кто-то взял пятьдесят кусков у дипкурьера, да еще пристукнул того легонько, когда он начал рыпаться.

Потом Ассоциация банкиров готова была отвалить знатный куш за удовольствие пообщаться с Большим Джулом в Канзас-Сити, где неизвестный ворвался в здание банка: в суматохе кассир и второй вице-президент получили по зубам, сильно пострадал дневной сторож, были зашиблены двое полицейских, и из кассы безвозвратно исчезли пятнадцать кусков.

Кроме того, еще ходят слухи о галантерейном магазине в Кантоне, штат Огайо, о сейфе какого-то мельника из Толедо, о бакалейной лавке в Спокане, штат Вашингтон, и о почтовом отделении в Сан-Франциско, а также о соревнованиях по стрельбе в Чикаго — но последнее, собственно, и не особо важно, потому что серьезно ранен там был только один человек. Короче, сами видите, что Большой Джул — действительно лихой парень, и полиция штатов сбилась с ног, разыскивая его.

Я, конечно, не верю, что все перечисленное выше — дело рук Большого Джула: фараоны всегда все хотят свалить на самого выдающегося деятеля, а Большой Джул — это самый выдающийся деятель нашего времени в Америке.

Скорей всего, он совершил не больше половины перечисленных проступков, при этом во всех случаях наверняка имеет железное алиби, но парень он, конечно, лихой и горячий, а я не очень-то заинтересован в общении с горячими парнями — или даже просто теплыми.

Но этого я вовсе не собирался говорить Большому Джулу, когда он ворвался ко мне в номер, — потому что он мог бы заподозрить меня в негостеприимстве, а я бы не хотел, чтобы обо мне складывалось такое плохое мнение. Кроме того, заподозрив меня в негостеприимстве, Джул мог возмутиться и врезать мне по чайнику, потому что Джул страшно обидчив.

Так что я говорю ему «привет» самым милым образом и предлагаю присесть в кресло у окна, дабы он мог созерцать горожан, прогуливающихся взад-вперед по Восьмой авеню, и наблюдать, как цирковой фургон проезжает с Сорок Девятой улицы к зданию цирка на Мэдисон — каждую весну перед отправлением на гастроли труппа дает представление на Мэдисон. В комнате довольно тепло, и Большой Джул снимает пиджак, и я вижу, что один автоматический пистолет торчит у него из-под мышки, а другой — заткнут за ремень; и я страстно надеюсь и верю, что какой-нибудь полицейский не заглянет ко мне в комнату, пока там сидит Большой Джул, потому что у нас в Нью-Йорке ребята, увешанные пушками, преследуются законом.

— Да, Джул, — говорю я. — Конечно, я страшно удивлен и рад видеть тебя, хотя, наверное, несколько глупо с твоей стороны соваться в Нью-Йорк именно сейчас, когда начался такой шухер и фараоны хватают всех, кого ни попадя.

— Знаю, — отвечает Большой Джул, — знаю. Но на меня не так уж много чего можно навесить, независимо от того, что болтают люди. И кроме того, может у человека случиться приступ ностальгии? Может он соскучиться по родному городу, тем более если несколько месяцев проторчал черт-те в какой дыре? Вот я и соскучился по огням и толпам Бродвея и по старым приятелям. И потом я хочу повидать Ма. Говорят, она больна и недолго еще протянет, так что я хочу повидаться с ней напоследок.

Ну, понятно, раз такое дело — каждому захочется повидать свою Ма, но Ма Большого Джула живет на Сорок Девятой улице у Одиннадцатой авеню, а кто живет в том же квартале, как не Джонни Браннинган, суровый и неумолимый фараон. Ставлю сто против одного, что, только Большой Джул сунет нос в свой родной квартал, Джонни Браннинган сразу об этом прознает, а если есть на свете человек, к которому Джонни Браннинган не питает никакой любви, так это Большой Джул, хоть они и знакомы с малолетства.

Но они и в детстве-то плохо ладили, а уж когда выросли и Джонни стал суровым фараоном, он никогда не упускал возможности поприжать Большого Джула и иногда даже пытался огреть его дубинкой. Всем и каждому известно, что накануне последнего отъезда из города Большой Джул расквасил нос Джонни Браннингану и тот поклялся, что не успокоится до тех пор, пока собственноручно не отправит Большого Джула туда, где ему и место, хотя, где именно ему место, Джонни не уточнял.

Я начинаю говорить Большому Джулу, что его Ма живет в одном квартале с Джонни Браннинганом, — но это только приводит его в бешенство.

— Я не боюсь Джонни Браннингана, — говорит он. — И, вообще, — говорит, — пожалуй, я чуть позже задам ему хорошую взбучку. За мной остался должок. Но сначала я хочу повидаться с Ма, а потом — с мисс Китти Клэнси. Наверно, она страшно удивится и, конечно уж, обрадуется.

Ну, положим, что «удивится» — это точно, но вот насчет «обрадуется», я не вполне уверен, потому что, когда парень оставляет свою девушку на год, а то и больше, она, независимо от того, насколько вечно было ее чувство, может начать подумывать и о ком-нибудь другом — все девушки таковы, живут ли они на Одиннадцатой авеню или за парком Мэдисон. Правда, припоминаю, я слышал, что эта самая мисс Китти Клэнси в свое время очень хорошо относилась к Большому Джулу, хотя ее старик, Джек Клэнси, всегда заявлял, что репутация их семейства сильно страдает от того, что вокруг болтается такой тип, как Большой Джул.

— Последний год я часто вспоминал мисс Клэнси, — говорит Большой Джул, сидя у окна и наблюдая за цирковым фургоном и прогуливающимися взад-вперед горожанами. — И особенно часто я вспоминал ее последние несколько месяцев. Нет, правда, — говорит он, — там, где я находился последние несколько месяцев, мне ничего больше не оставалось, как вспоминать Китти Клэнси. А находился я в старом сарае на окраине канадского городка под названьем Сент-Джонс или что-то вроде этого. И я так часто вспоминал мисс Китти Клэнси, что обнаружил, что очень сильно люблю ее.

— А очутился я в этом сарае, — продолжает Большой Джул, — после того как кто-то грабанул ювелирную лавку в городе и фараоны покатили на меня бочку. Тот сарай — не такое место, которое я выбрал бы для отдыха, довелись мне выбирать, потому что раньше там хранили шкуры и все насквозь провоняло какими-то странными запахами. Но в суматохе у ювелирной лавки мне всадили пулю в бедро, и Леон Пьер отволок меня в этот заброшенный сарай, и я там отлеживался.

— Там было очень одиноко, — говорит Большой Джул. — Нет, честное слово, ты представить себе не можешь, как там было одиноко. И страшно холодно. И никакого тебе общества, кроме полчищ крыс. Я лично никогда не обожал крыс, потому что они разносят всякую заразу и с голодухи могут укусить спящего человека, что они и пытались сделать со мной.

— Этот сарай стоит далеко на отшибе, — говорит дальше Большой Джул, — и никто никогда не заглядывал туда, кроме Леона Пьера, который приносил жратву и перевязывал мне ногу. И ночью там очень тихо, только слышно, как крысы шныряют из угла в угол. И среди них попадаются очень и очень крупные экземпляры: размером с кролика, ей-богу. И крысы эти страшно нахальные. Сначала я пытался подружиться с ними, но они отнеслись ко мне очень враждебно, и, после того как они несколько раз укусили меня, я решил, что без толку пытаться им понравиться, и попросил Леона Пьера ежедневно приносить побольше патронов, и я практиковался в стрельбе по крысам.

— Никакой опасности, что выстрелы будут услышаны, не было, — говорит Большой Джул, — ведь сарай стоял далеко на отшибе. И это занятие помогло мне коротать время. В конце концов я научился точно попадать в любую крысу: сидящую, или бегущую, или даже летящую, ведь эти твари прыгают с места на место, что твои горные козлы, в основном для того, чтобы исхитриться и куснуть меня покрепче, пролетая мимо.

— Вот так-то, сэр, — продолжает Большой Джул. — Однажды я даже вел счет: пятьдесят крыс подряд без единого промаха, и это, уверен, выводит меня на первое место в мире по стрельбе в крыс из сорок пятого. Если кто-нибудь хочет вызвать меня на соревнование по стрельбе в крыс, я могу и усложнить условия игры. Например, я говорю: вот этой крысе я попаду в правый глаз, а той — в левый, — и всегда получается так, как я говорю, разве что, когда стреляешь в крысу из сорок пятого с близкого расстояния, не всегда бывает возможно определить, куда именно ты попал, потому что у нее такой вид, будто ты попал ей во все места сразу.

— Короче, — говорит Большой Джул, — в конце концов крысы пришли в некоторое уныние, разочаровались во мне и перестали пытаться укусить меня, даже когда я спал. Они уразумели, что попытайся кто из них пощекотать меня усами — и будет обрит в момент. Так что мне пришлось придумывать себе другое развлечение. И мне было совершенно нечем заняться в этой дыре, пока я наконец не нашел там связку медицинских книг, которые оказались страшно интересным чтивом.

Книги эти были брошены там каким-то бедолагой, который в этом уединенном сарае предавался размышлениям о жизни после неудачного эксперимента, проведенного с помощью ножа над горячо любящей женой. Он будто бы отрезал ножом голову своей горячо любящей жене, и она будто бы прекратила существование после этого — так что он собрал свои книжки и отправился в этот сарай, где и оставался, пока власти не разыскали его и не вздернули повыше.

В общем, эти книжки оказались мне очень кстати, и я узнал много совершенно потрясающих штук о хирургии, но после того как я прочитал все книжки, что мне еще оставалось делать, как не лежать и думать, и о ком я думал, как не о мисс Китти Клэнси и о том, как славно мы с ней прогуливались взад-вперед по улице, и ходили в кино, и все такое прочее, пока ее старик не стал возникать. Да, мне страшно хочется повидать мисс Китти Клэнси, и родные места, и Ма.

В конце концов, Большой Джул и слышать не желает ни о какой опасности — так приспичило ему прогуляться к родному дому и повидать мисс Китти Клэнси и Ма, и он просит меня составить ему компанию. Я могу представить себе миллион занятий, гораздо более интересных и безопасных, чем прогулки с Большим Джулом. Но я не хочу, чтоб Большой Джул заподозрил меня в снобизме, потому что, как я уже говорил, он страшно обидчив. К тому же, я так прикидываю, именно в этот час у него меньше шансов напороться на Джонни Браннингана, чем в любое другое время. Так что я соглашаюсь, но, когда мы собираемся выходить, Большой Джул берет с собой свои пушки.

— Джул, — говорю я, — не бери на прогулку пушки. Кто-нибудь типа фараона может заметить их, а ты знаешь, за ношение оружия в этом городе тебя загребут быстрее, чем ты успеешь сказать «Джек Робинзон», независимо от того, признают они тебя или нет. Ты ж понимаешь, пареньки с пушками в этом городе преследуются законом.

Но Большой Джул отвечает, что боится схватить насморк, если выйдет на улицу без своих пушек, так что мы отправляемся на Сорок Девятую улицу и идем к Мэдисон, подходим к Восьмой авеню и останавливаемся у светофора, и тут я замечаю какое-то волнение у здания цирка на Сорок Девятой улице: со всех сторон туда сбегаются люди, и испускают весьма не тихие возгласы, и задирают головы, и смотрят наверх.

Ну, я, значит, тоже смотрю наверх, и что я вижу на самом краю крыши цирка, как не огромную безобразную обезьяну. Сначала я даже не понял, что это обезьяна, слишком уж большая она была. Я решил, что, может быть, это какая-нибудь реклама боксерского матча, но, приглядевшись повнимательнее, увидел, что это, конечно же, большая обезьяна и чрезвычайно несимпатичная притом, хотя я лично никогда не встречал обезьян, которых можно было назвать симпатичными.

И, значит, эта обезьяна что-то держит в руках — и что именно я сначала не могу разобрать, но, когда мы с Большим Джулом пересекаем улицу и подходим ближе, я вижу, что это ребенок. Я решил было, что это какой-то рекламный трюк для раздувания интереса к представлению; но потом смотрю, парни вокруг все вопят и суетятся, и девчонки все визжат — и тут до меня доходит наконец, что мы присутствуем при совершенно потрясающем происшествии.

То есть эта обезьяна на крыше — не что иное, как горилла Бонго из цирка, и это одна из очень немногих приличных горилл в стране, а то и в мире, потому что хорошие гориллы — большая редкость. И похоже на то, что, когда клетку с Бонго перетаскивали из фургона в здание цирка, дверь клетки растворилась и, прежде чем кто-либо успел сообразить в чем дело, Бонго выпрыгнул наружу и поскакал по улице, где на тротуаре играли в свои детские игры местные детишки и молодые мамочки сидели на солнышке, качая коляски со своими крошками. На Сорок Девятой улице в солнечный день это очень обычное зрелище и вовсе не неприятное, если вам нравятся молодые мамочки и их крошки.

И что же делает Бонго? Да выхватывает кроху из коляски у одной мамы, хотя до сего дня никто не знает, зачем обезьяне понадобился ребенок. А ребенок этот совсем маленький и совершенно еще не способный оказать какое-либо сопротивление горилле столь внушительных размеров, так что у Бонго нет с ним никаких хлопот: держать мальца в охапке совсем несложно. Да и то сказать, я слышал, что в драке горилла в момент уделает и взрослого, хотя я лично никогда не видел драки между гориллой и человеком — а ведь потрясное зрелище должно быть!

Ну, само собой разумеется, мамочка поднимает крик — потому что никакая мамочка не желает, чтоб ее ребенок водил компанию с гориллой, — и пытается отнять крошку у Бонго. И что же делает Бонго? А вскарабкивается прямо на крышу цирка по вертикальным буквам световой рекламы. И сидит себе там старый Бонго прямо на краю крыши с малявкой в руках, и малявка жалобно эдак пищит, а горилла издает разнообразные забавные звуки и скалит зубы на собравшихся внизу людей.

В толпе же бегает один детина без пиджака, и машет руками, и призывает всех замолчать, и все повторяет «тише, тише, пожалуйста», но никто не обращает на него ровным счетом никакого внимания. Я так полагаю, что этот парень имеет отношение к цирку, а может быть, и к Бонго. Постовой полицейский въезжает в ситуацию и вызывает подмогу из участка на Сорок Седьмой улице, а еще кто-то бежит вызывать пожарную машину. Очень скоро со всех сторон сбегаются фараоны и съезжаются пожарные машины, и детина без пиджака начинает волноваться еще больше, чем прежде.

— Тише, — говорит он, — умоляю вас, тише. Потому что, если Бонго возбудится от шума, он швырнет ребенка вниз. Он всегда швыряет все, что ни попадя, — объясняет парень дальше. — Эта привычка осталась у него еще с того времени, когда давным-давно у себя на родине он швырял с пальм кокосовые орехи. Помолчите все, пожалуйста, сейчас принесут сеть, и, может быть, нам удастся спасти ребенка, прежде чем Бонго начнет швыряться им, как кокосовым орехом.

Ну, сидит, значит, Бонго с ребенком в руках на самом краю крыши на высоте седьмого этажа и смотрит вниз; а ребенка он держит аккуратно эдак, прямо как мамочка. Но каждому ясно, что Бонго совсем не по душе весь этот гвалт внизу, и один раз он поднимает малявку над головой, как будто хочет запустить им в кого-то. И вижу я в толпе Большого Нига, и слышу, как он ставит семь к пяти против крошки, но все вокруг слишком возбуждены, чтоб заключать пари, хотя цена, между прочим, совсем недурная.

И вижу я на противоположной стороне улицы одну девушку, которая стоит совсем неподвижно и смотрит на обезьяну с ребенком как-то очень странно. И такое у нее странное выражение лица, что я присматриваюсь к ней повнимательней — и вижу, что это не кто иная, как мисс Китти Клэнси. Она смотрит, значит, наверх, и губы ее беззвучно шевелятся, и что-то мне подсказывает, что мисс Китти Клэнси произносит молитвы, потому что это такая девушка, которая знает, какие молитвы нужно произносить в подобных случаях.

Большой Джул замечает ее одновременно со мной, и он подходит к ней и говорит ей «привет»; и хотя прошло уже больше года, как они не виделись, мисс Китти Клэнси оборачивается к Большому Джулу и говорит так, как будто продолжает только что прерванный разговор. Нет, серьезно, как-то странно мисс Китти Клэнси обращается к Большому Джулу: так, будто он вовсе и не отсутствовал черт-те сколько времени.

— Сделай же что-нибудь, Джули, — говорит она. — Ты же всегда знаешь, что делать. Пожалуйста, Джули, сделай что-нибудь.

Большой Джул, ни слова не говоря, отступает назад из толпы и тянется к ремню брюк, и тут я хватаю его за руку и говорю:

— Силы небесные! Джул! Что ты собираешься делать?

— Ну как, — отвечает Большой Джул. — Я собираюсь пристрелить эту гнусную мартышку, пока ей не пришло в голову швырнуть младенца вниз. Потому что, — продолжает Большой Джул, — она может попасть им в меня, а я не люблю, когда в меня швыряются чужими младенцами.

— Джул, — говорю я очень серьезно, — не вытаскивай пушку на глазах у всех этих фараонов. Если ты это сделаешь, они тебя как пить дать упекут в тюрьму — для начала за ношение оружия, а когда ты окажешься за решеткой, у тебя тут же начнутся и крупные неприятности, потому что по тебе плачут тюряги всех штатов. И кроме того, — говорю я, — ты можешь попасть в ребенка вместо обезьяны. Каждому понятно, что попасть в обезьяну, не задев ребенка, очень трудно. И потом, даже если ты попадешь в обезьяну, она рухнет вниз вместе с мальцом.

— Ну и глупости же ты болтаешь, — говорит Джул. — Я никогда не промахиваюсь. Я попаду этой мартышке прямо между глаз, и поэтому она упадет не вперед, а назад, а ребенок останется цел и невредим, потому что не сможет скатиться с крыши из-за ограждающего бортика. Я же изучал эти вопросы, — продолжает Большой Джул, — и знаю, что если некто сидит на краю крыши, как эта самая обезьяна, и смотрит сверху вниз, то защитное рефлекторное движение, которое он сделает, когда перед ним появится что-то неожиданное — типа пули в лоб, — будет обязательно движение назад. Я вычитал это в тех медицинских книжках.

И потом вдруг рука его взлетает вперед, и в ней зажат один из его пистолетов, и я слышу сухой отчетливый хлопок.

Когда позже я мысленно возвращался к этой сцене, я даже не мог вспомнить, чтобы Большой Джул хотя бы прицелился, как обычно прицеливается любой, кто стреляет в сидящую на высоте седьмого этажа обезьяну. Но одновременно со звуком выстрела старый Бонго как будто чуть приподнимается с бортика и потом опрокидывается на спину, по-прежнему прижимая к себе визжащего громче чем когда бы то ни было младенца. А Большой Джул поворачивается ко мне и говорит:

— Строго между глаз, могу поспорить. Хотя мишень, конечно, весьма так себе.

С минуту никто не может понять, что же произошло. И все молчат, кроме детины без пиджака, который выражает бурное негодование по адресу Большого Джула и грозится предъявить ему иск о возмещении ущерба в случае, если хоть что-нибудь случится с Бонго, потому что эта горилла стоит сто тысяч долларов или что-то около того.

Я вижу, что мисс Китти Клэнси стоит на коленях прямо посреди тротуара, молитвенно сложив ладони и устремив глаза вверх, а Большой Джул спокойно засовывает пушку обратно за ремень брюк.

На крыше к этому времени появляются несколько человек, которые хотели попытаться обойти Бонго сзади. Они разом испускают громкий возглас, и скоро один из них поднимает над головой малявку, чтобы все могли убедиться, что он жив-здоров, а пара других ребят подходит ближе к краю крыши и поднимает Бонго, который в отличие от ребенка дохлее дохлого. И один из ребят ставит указательный палец прямо между глаз гориллы, указывая место, куда попала пуля. И мисс Китти Клэнси подходит к Большому Джулу и пытается сказать что-то, но только плачет очень громко.

Ну что ж, я полагаю, теперь самое время нам с Большим Джулом убираться восвояси, пока все заняты происходящим на крыше, и я совсем не хочу, чтоб администрация цирка получила возможность привлечь Большого Джула к ответственности за убийство ценной мартышки. Кроме того, парочка фараонов при форменных сбруях уже начинает разглядывать Большого Джула весьма критически, и я вижу, что они могут заарканить его в любую секунду.

И вдруг к Большому Джулу подходит один стройный молодой парнишка и говорит ему так:

— Джул, — говорит он, — отойдем, поговорить надо.

И парнишка этот — не кто иной, как Джонни Браннинган. Большой Джул, натурально тянется за пушкой, но Джонни хватает его за руку и тащит за собой по улице так быстро, что Большой Джул не успевает ничего предпринять.

— Бесполезно хвататься за пистолет, Джул, — говорит Джонни Браннинган, — бесполезно и бессмысленно. Идем за мной, скорее!

Ну, Большой Джул несколько озадачен, потому что Джонни Браннинган ведет себя совсем не как фараон, совершающий задержание, так что он следует за Джонни, а я за ними, и через полквартала Джонни останавливает желтое такси, запихивает нас в него и велит водителю катить по Восьмой авеню.

— Я слежу за тобой с того самого момента, как ты появился в городе, Джул, — говорит Джонни Браннинган. — У тебя не было шанса уйти на этот раз. Я не сомневался, что ты захочешь повидаться со своей Ма, и как раз собирался туда, чтоб прихватить тебя на выходе от нее, когда началась эта катавасия у цирка. Сейчас я вылезаю из такси на следующем углу, а ты дуй к своей Ма, а потом выметайся из города как можно быстрее, потому что тебе тут никак нельзя светиться.

— Между прочим, — говорит Джонни Браннинган, — ты знаешь, чьего ребенка ты спас? Моего. Моего и Китти Клэнси. Сегодня как раз год, как мы поженились.

Сначала Большой Джул кажется страшно удивленным, а потом смеется и говорит:

— Мне, конечно, и в голову не приходило, что это может быть ребенок Китти Клэнси, но, что это твой ребенок, я понял с первого взгляда, потому что он очень похож на тебя.

— Да, — говорит Джонни Браннинган страшно гордо. — Все говорят, что похож.

— Это сходство заметно даже издали, — говорит Большой Джул. — Нет, серьезно, просто удивительно, насколько вы похожи. Но на какую-то минуту, Джонни, — продолжает Большой Джул, — я испугался, что не смогу правильно выбрать, в какую из двух физиономий стрелять, потому что отличить твоего ребенка от обезьяны практически невозможно.

Content

САМЫЙ ЛИХОЙ ПАРЕНЬ В МИРЕ
Дэмон Раньон