За кулисами в Турине (Плохая война — 7)

Часть 3

Третье сословие делает грязную работу

Когда в Марселе лично Антон Фуггер, племянник Якоба Богатого, предложил Марте вернуться в Геную, она могла бы отказаться. Более здравомыслящая женщина на ее месте могла бы отказаться, но эта гипотетическая «более здравомыслящая женщина» никак бы не оказалась на месте Марты.

«Денег у меня на три поколения хватит, но не хочу ссориться с Фуггером. Мне нужен покровитель, чтобы нормально начать новую жизнь на новом месте». Вот так подумала Марта. Почти правда.

Во-первых, с Мартой случился приступ жадности. Миссия состояла в том, чтобы отобрать не то у короля Франции, не то у королевы-матери примерно триста тысяч дукатов в монетах и слитках и сделать с этими средствами что угодно, хоть в море утопить, хоть себе оставить.

Во-вторых, у Марты была серьезная адреналиновая зависимость. Слова такого в XVI веке еще не придумали, но стоит ли растекаться мыслью по древу вместо того, чтобы дать короткое и понятное Уважаемому Читателю объяснение.

Во взрослую жизнь Марта вступила женой офицера ландскнехтов. Покойный первый муж Маркус занимал должности от артиллериста до профоса, менял нанимателей по всей центральной Европе и всегда возил с собой жену. Погиб в бою, что было несколько предсказуемо.

Не все офицеры возили жен в обозе. Многие жены профосов и бюксенмейстеров жили в городах, и мужья приезжали к ним в перерывах между кампаниями. Марта же получала двойное жалование как инструктор по стрельбе и участвовала в сражениях наравне со стрелками-мужчинами. После смерти Маркуса она нанялась на должность профоса и неплохо справлялась с наведением дисциплины среди свободолюбивых швейцарцев.

Не менее покойный второй муж Франц не походил на Маркуса ни внешностью, ни характером. Он тоже жил с меча, а служил то начальником охраны замка, то начальником охраны улицы богачей. После свадьбы Франц и Марта обосновались в Ферроне. Беднягу Франца околдовала и соблазнила одна нехорошая женщина благородного происхождения, замешанная в интригах большой политики. Марта застала их в постели, убила Франца и ранила его любовницу. После этого Марте пришлось бежать, и она стала подозреваемой по политическим делам, к которым не имела ни малейшего отношения.

Когда живешь походной жизнью, очень рискованно таскать за собой все, что нажито непосильным трудом. Маркус хранил ценное имущество в Банке Святого Георгия в Генуе. Став вдовой в первый раз, Марта снова вышла замуж и не бедствовала, поэтому постоянно откладывала поездку в Геную за остальным наследством. Став вдовой повторно, она сбежала из Ферроны, и решила, что самое время заехать в Геную и забрать то, что полагается ей по праву. Банк Святого Георгия не выдал Марте ни гроша, потому что не был уверен, что наследодатель действительно мертв.

Получение наследства превратилось в опасное для жизни приключение, в котором Марта поубивала с дюжину человек, обманула Банк, разгромила государственное учреждение, изгнала демона и вообще, что называется, «произвела впечатление». Участие в боевых действиях прошло для нее без уныния и истерик, как привычное занятие. Марта даже вступила в романтические отношения, которые прекратила в Марселе сразу же, как посчитала, что приключение закончилось.

Потому что, в-третьих, Марте нужен был муж или постоянный любовник. «У каждой порядочной женщины должен быть муж», считала Марта. Но с учетом особенностей ее характера, устойчивые отношения сложились бы только с суровым и жестким мужчиной, живущим с меча. И для начала отношений понадобились бы не сваты, а военные действия.

Получить наследство в Генуе Марте помог знакомый еще по Ферроне аферист Тони Бонакорси. В свое время Тони поднялся от уличного зубодера в лейтенанты городской стражи. Оттуда его выгнали после того, как Джанфранко Фальконе ушел в монахи, а город унаследовала Аурелла Фальконе. Тони некоторое время посидел без дела, а потом пустился в приключения и поехал искать Марту, конкурируя с прочими охотниками за головами за награду в двести флоринов. Тони нашел Марту в Генуе первым и предложил ей откупиться тремя сотнями. Марта в ответ наняла его за четыре сотни, чтобы Тони помог ей получить наследство Маркуса. Марта и Тони решили, что в таком случае проще показать, что наследодатель на самом деле жив и притворяется мертвым. Тони достаточно правдоподобно сыграл Маркуса.

Марта получила наследство, рассчиталась с Бонакорси и завершила отношения банальной фразой «давай останемся друзьями». Потому что одно дело короткий страстный роман с ролевыми играми, масками и переодеваниями, и совсем другое дело продолжительные романтические отношения, плавно переходящие в замужество. Отношения, не переходящие в замужество, Марту не устраивали. И ее не устраивал настоящий Тони, который на самом деле добрый доктор и обаятельный хитрец, а никакой не человек меча, наводящий страх на других мужчин.

Расставшись с Тони, Марта приняла предложение Антона Фуггера и вернулась в Геную. Там она вступила сначала в деловые, потом в романтические отношения с фехтмейстером Антонио Кокки. Они отбили от золотого обоза две телеги из четырех и дошли плечом к плечу до самого Милана. Груз с одной из телег уехал в Геную в сопровождении Петера Грубера, резидента Фуггеров, и Симона, ученика алхимика Иеремии Вавилонского. Груз со второй телеги доставили в Милан и благополучно поделили на троих: Марту, Кокки и Тони. В Милане Марта узнала, что Петер Грубер погиб, но золото, которое он увез в Геную, осталось необнаруженным.

Несмотря на вроде бы успешную реализацию планов, Антон Фуггер остался недоволен. Четверть золота попала к французам и спасла королевскую армию от массового дезертирства. Не до конца войны, конечно, но до следующего обоза с деньгами из Парижа.

Фуггер предложил еще одну миссию, и Марта снова согласилась. Вся ее жизнь состояла из военных задач в компании любимого мужчины. Кокки тоже согласился. Но отношения между ним и Мартой пришлось перевести из романтических обратно в деловые.

1. Глава. 21 декабря. Постановка задач

Вводная выглядела как: «На фоне всякой куртуазии и разврата состоятся переговоры, которые сильно повлияют на судьбу окружающего мира… Вы едете со мной и делаете что я скажу Выполняете те задачи, которые действительно способны не провалить. Все портите, всех ссорите, наводите панику и наносите побочный ущерб от обедни до горизонта».

Легендой прикрытия для Марты стала, как ни странно, ее настоящая легенда. Марта Крафт, вдова Маркуса Крафта, кампфрау. Свои рыжие волосы она постаралась отмыть от черной краски, хотя и спрятала под платок. Все знают, что не бывает брюнеток с зелеными глазами, а рано или поздно найдется мужчина, который посмотрит не только на изгибы фигуры.

В Турине соберется много французских рыцарей, в том числе, ветеранов Мариньяно. Кто-нибудь да вспомнит и Маркуса, и его жену, и небывалую историю как артиллерийская батарея отбила атаку швейцарской баталии.

Марта по легенде направлялась из Милана в Марсель и могла предъявить подлинные банковские документы Фуггеров в Милане и Монте деи Паски в Марселе. Маршрут через Турин и Шамбери вполне разумен, как и желание задержаться в Турине на каникулах.

Кокки сопровождал ее как попутчик и телохранитель. Прятаться под чужим именем он не посчитал нужным. В Турине будет много генуэзцев, которые его узнают. Также его знали под настоящим именем и в магистрате Турине, и в городском суде, и в городской страже. Фехтмейстер из Генуи, много путешествует, часто бывает в Милане и в Турине. Почему бы фехтмейстеру не взять под защиту богатую попутчицу?

Для полноты картины у Марты могла бы быть служанка или даже карета с кучером. Но лишних агентов-простолюдинов не нашлось, а нанимать сторонних служанку и кучера значило бы нанять тех, кто будет в случае чего свидетельствовать против Марты и Кокки. В конце концов, жены ландскнехтов достаточно самостоятельные женщины, чтобы не нуждаться в прислуге.

Не без удивления Марта узнала, что другая пара агентов Фуггера в Турине это знакомые ей Максимилиан и Шарлотта де Круа. Шарлотту Марта последний раз видела в Ферроне больше двух лет назад. Максимилиана — в Марселе.

По поводу того, как в Милане оказались де Круа, любезно пояснил сам Антон Фуггер. Золото из Генуи вез не какой-то неизвестный рыцарь-разбойник, а не кто иной, как Максимилиан де Круа при содействии того самого экипажа и тех самых попутчиков, которые прибыли в Марсель с ним и с Мартой.

Марта не узнала Максимилиана в битве при Парпанезе, потому что попрощалась с ним в Ферроне и не видела его ни в доспехах, сделанных позже в Милане, ни верхом на Паризьене, которого Максимилиан затрофеил только в Ферроне.

В той же битве Кокки из арбалета прострелил Максимилиану левую ладонь и ранил его в голову, потому что принял того за Галеаццо Сансеверино, сеньора Вогеры и Тортоны. Сансеверино он тоже уважал, но уважение — не повод, чтобы отказаться от выстрела.

Рыцари и сами при любом удобном случае принимаются яростно убивать друг друга, забыв обо всех хороших манерах, авторитетах и связях, которые так важны в мирное время. А вспоминают обо всем этом только когда появляется возможность взять пленных. Или не взять. С точки зрения простолюдинов же, рыцарей в мире существенно больше, чем нужно, они отлично взаимозаменяемы, и одним меньше — не беда. Особенно, если он стоит между тобой и кучей золота.

Фуггер сопоставил рассказы обеих сторон и решил, что Максимилиану де Круа не стоит знать, кто противостоял ему в Парпанезе кроме засады из Пьяченцы, а вот Марте и Кокки как раз необходимо знать, что они тогда подстрелили того, кому должны на этот раз содействовать. Чтобы случайно ему не проболтаться, не поссориться и не провалить миссию.

Довольно предсказуемо, что мужчины женятся на девицах из хороших семей своего круга общения. Кокки, пока он не отошел от дел ради школы фехтования, занимался исполнением приговоров «неофициального правосудия». Круг общения человека, который «отошел от дел, и дела возблагодарили Господа», включает в себя контингент «ноги по колено в золоте» и контингент «руки по локоть в крови», не исключая пересечения этих множеств.

После того, как несколько лет назад враги убили жену и детей Кокки в Генуе, он втайне от всего мира женился в другом, не ближнем, городе, и взял невесту из такой семьи, которая способна защитить своих потомков как мечом, так и репутацией.

Тестем Кокки стал Ночной Король Турина дон Убальдо Тестоменто. Убальдо не правил, но покровительствовал разбойникам на обоих ветвях Виа Францигена от западных перевалов до Алессандрии, Павии и Тортоны, где он уже не имел власти, но имел известность и уважение. Нижестоящие называли его «дон Убальдо», несмотря на то, что такое обращение в Италии полагается монахам, а в Испании дворянам.

Тем не менее, Кокки не торопился насовсем покидать Геную и вел там жизнь скромного преподавателя фехтования. Не то ради показной независимости от тестя, не то ради поддержания легенды холостяка для недобитых недоброжелателей.

Его жена Филомена искренне любила мужа и страшно его ревновала. Она нипочем бы не согласилась делить мужа с другой женщиной, а никто из подручных Ночного Короля не отказал бы ей в маленькой просьбе. Поэтому любовница Кокки в Турине прожила бы максимум до первого обоснованного подозрения. Если бы он сошел с ума настолько, что заявился в Турин с любовницей.

Разумеется, в Генуе за моральным обликом Кокки никто не следил. Со стороны дона Убальдо бы крайне глупо послать вертеться около Кокки человека, который бы мог рассказать, что у того есть новая семья.

Поскольку Филомена очевидно бы ревновала мужа, который взялся сопровождать одинокую даму, Марте бы очень пригодился в Турине любовник, свидания с которым предотвратили бы всплески ревности, мешающие работе. Не такой человек фехтмейстер Антонио Кокки, чтобы подкатывать к даме, у которой и так есть любовник в шаговой доступности.

Довольно удачно получилось, что вышеупомянутый Тони Бонакорси к этому времени тоже был завербован Фуггером и тоже отправлен в Турин. Тони сопровождал Максимилиана де Круа как специалист по послеоперационному уходу.

Вопрос о возможном привлечении дона Убальдо Кокки задал Фуггеру еще в Милане. Фуггер заинтересовался Турином довольно давно. Агенты доложили больше месяца назад, что переговоры действительно состоятся, и пройдут они в Турине. После чего агенты поехали в Турин, сняли там дома и комнаты для «команды срывателей переговоров», а заодно собрали сведения на тему, кто есть кто в Турине. Не забыли и дона Убальдо.

Не бывает так, чтобы человек со стороны, тем более, иностранец и не дворянин, тем более, не входящий в местную элиту, зашел к матерому разбойнику и договорился о сотрудничестве. Пусть и просто за деньги, пусть и за большие, пусть и авансом.

Есть люди, которые могут договариваться по ту сторону закона. Это либо те, кто сами стоят по ту сторону, либо те, которые охраняют границу. И в обоих случаях, те, чья месть перекроет выгоду от обмана или предательства. Остальных же преступники предадут и обманут независимо от суммы сделки.

Впрочем, влияние уличной преступности и даже организованной преступности на отношения между королями и герцогами околонулевое. Вероятность всплеска насильственных преступлений в городе, насыщенном важными гостями, тоже невелика. В порядке подготовки к визитам особо важных гостей городское руководство заранее более или менее вежливо просит организованную преступность вести себя поскромнее, а неорганизованную попросту зачищает, насколько получится. Поэтому Фуггер не рассчитывал на участие Ночного Короля в силовых акциях ни на своей стороне, ни на стороне противника.

Кокки, как зять дона и, независимо от этого, носитель довольно суровой репутации, очевидно годился в посредники. Фуггер попросил установить наблюдение за основными участниками переговоров и сообщать все новости Дино и Джино. Этих парней взяли в Службу Обеспечения не только за красивые глаза, а еще за добросовестность и мозги. С аналитической обработкой первичных данных агентуры они должны справиться. И передать записку секретарю герра Антона в условном месте.

Сам Фуггер не планировал пересекаться с непосредственными исполнителями. Ни с четой де Круа, ни с Мартой и Кокки, ни, тем более, с доном Убальдо. И не собирался вести свои переговоры ни с кем из значимых политических фигур. Вся связь через Дино и Джино.

Первое обсуждение по существу дела состоялось уже после выезда из Милана. В гостинице на первой остановке на ночлег.

— Они не очень хотят ссориться. Они хотят договариваться. Поэтому нападение на французскую таможню мы подадим как провокацию в отношении Генуи, — сказал Фуггер.

— Чью? — спросила Марта.

— Просперо Колонны. Я правильно помню, гончая короля Пьер де Вьенн считает, что твой покойный супруг Франц был шпионом-курьером и обеспечивал переговоры генуэзцев с Просперо Колонной об убийстве Папы из семьи Медичи и сдаче Генуи новому Папе из семьи Колонна? Генуэзцы считают, что ты по заданию Медичи сорвала переговоры между Просперо Колонной и неизвестной высокопоставленной фигурой из Генуи.

— Да, но как притянуть Просперо Колонну к нападению на таможню? Тем более, если в нападении обвиняют меня, как шпионку Медичи?

— Генуэзцы использовали нападение на таможню как оправдание перед Его Величеством за пропавшее золото. Покойный Тарди передал де Вьенну поддельные документы, по которым следует, что покойные де Тромпер и де Лаваль, находясь на службе Его Величества, получили в Банке королевское золото и серебро и утратили его в неизвестном направлении.

— В неизвестном направлении или в направлении Медичи?

— Генуэзцы подозревают Медичи аргументированно, но без единого юридически значимого доказательства. При желании, мы можем усугубить противоречия между Генуей и Флоренцией. Они конкурируют по очень многим вопросам. Флоренция если и вступит в гипотетическую Конфедерацию, то вступит последней. Только если там уже будут все остальные. Мы же хотим, чтобы Конфедерация вообще не собралась, поэтому нам нужно поссорить основных организаторов друг с другом, а с Медичи они непременно поссорятся и без нашего участия. Достаточно того, что на конклаве, который только что начался, кардинал Медичи противостоит кардиналу Колонне.

— Я должна буду доказать, что я агент Колонны, а не агент Медичи? Но как? Я же действительно убила Франца и Виолетту.

— Просперо Колонна достаточно умен, чтобы нанимать успешных специалистов на разовые акции. Ты кампфрау и вдова Маркуса из Кельна, хотя они и так это знают. Маркус никак не был связан с Медичи, зато был хорошо знаком с Фрундсбергом, который взял Милан вместе с Колонной. Ты прибыла в Геную за наследством Маркуса. Кроме денег в наследство входили два сундука с бумагами. Среди прочего мы обнаружили там инженерно-артиллеристские выкладки по обороне Милана. Я лично доставил их из Марселя в Милан и передал Фрундсбергу. Планы местности, описание хороших и плохих позиций, естественных рубежей и все такое. Фрундсберг по этим бумагам уже выбрал, где даст сражение, если французы пойдут на Милан. Мы настолько не скрывали наследство Маркуса, что и французские шпионы, и генуэзские должны бы были узнать о нем по другим каналам дополнительно к тем, по которым сообщили мы.

— И генуэзцы сразу выбросят обвинения, что я работаю на Медичи?

— У нас здесь уже есть верные люди, которые напоказ работают на Медичи. Не стоит их дублировать. Ты наемница, независимый подрядчик. Как и твой Маркус был в свое время. За французов при Мариньяно. Частный подряд в Ферроне. Частный конфликт внутри империи. Какая-то работа в замке Круа. Гвардия Улицы Богачей в Ферроне. Разве не очевидно, что ты не работаешь постоянно на кого-то одного из игроков высокой политики? Допустим, после Ферроны ты выполняла работу для Медичи, если генуэзцы хотят в это верить. А потом заказ от Колонны и Фрундсберга, что ровно настолько же неверно и настолько же правдоподобно.

— Зачем Колонне нападать на таможню в Генуе?

— Ты меня слушаешь? Генуэзцы достоверно знают, что ты получила в Банке наследство Маркуса. В том числе, два сундука с бумагами. Их у тебя конфисковал де Вьенн и отправил как раз на таможню. После чего таможню атаковал отряд с явно узнаваемой Рыжей Фурией, а бумаги Маркуса всплыли в Милане.

— Как в эту версию вписывается Антонио Кокки, фехтмейстер из Генуи? — спросила Марта.

— Прекрасно вписывается, — только сейчас вступил в разговор упомянутый Кокки, — Все, кто тебя искал в Генуе, давно узнали, что это я защитил тебя от Лиса Маттео. Если бы вы не оставили у меня раненого французского рыцаря, то меня бы тогда еще привлекли к соучастию в нападении на французскую таможню. Фабио Моралья заходил в гости, хотел узнать подробности. Как увидел рыцаря, так прямо просиял. Обещал доложить, мол, Кокки настроен профранцузски и в нападении на таможню не участвовал. То есть, защитить даму как простой браво за деньги — да, но отвечать за предшествующие преступления этой дамы — нет. На мой взгляд, Генуя не сильно огорчилась из-за нападения на французскую таможню. Смерть французским оккупантам и все такое.

— То есть, если меня узнают, то мне ничего не грозит? Или грозит? За меня в Генуе давали сто дукатов, если не больше. Меня весь город искал.

— Грозит, конечно. Но не со стороны Просперо Колонны. Он, кстати, в Турине, — сказал Фуггер, — Договорился с де Фуа насчет перемирия на время каникул.

— Рыжая Фурия появится в Турине и встретится с Колонной так, чтобы генуэзцы точно видели. И сделает еще что-то заметное, что пойдет против Генуи, но в интересах Колонны. Генуэзцы побегут высказывать свое возмущение, а старик Просперо ответит искренним недоумением, — сказал Кокки.

— Что, если Колонна тоже пошлет к нам своих людей с претензиями? — спросила Марта.

— Он не местный, люди его не местные. Свита у него невелика, и ему совсем не с руки нарушать порядок в гостях во время перемирия. Если не отобьемся, то убежим, — ответил Фуггер.

2. Глава. 23 декабря. Дон Убальдо

Двадцатого декабря утром Марта Циммерман и Антонио Кокки выехали из Милана в Турин. Поскольку обеспечением поездки занималась Служба Обеспечения банковского дома Фуггеров, то четырехдневный путь проделали за три дня, и к вечеру двадцать третьего были уже в Турине.

Гости города, которые продолжали приезжать по сей день, уже страдали от недостатка мест для ночлега. В небольшом Турине сдавался уже каждый угол, и с каждым днем цены росли. Многие гости, приехавшие заранее и снявшие комнаты, сдавали в субаренду углы в этих комнатах.

Служба Обеспечения озаботилась подготовкой, как только прошел слух, что в Турине состоятся переговоры. Для Фуггеров цены на жилье не имели особого значения, и резидент, работавший под легендой торговца миланским и нюрнбергским оружием, снял для агентов несколько комнат и домов по всему городу и сдавал их в субаренду в полтора раза дороже с условием, что временные жильцы освободят помещения, когда приедут настоящие арендаторы.

На постоялом дворе, известном как «Немецкое подворье» к северу от городской стены Марта заселилась в заранее оплаченный номер. Маленький, но приличный. Ни с кем не делить комнату это роскошь.

Кокки сразу сказал, что ночи будет проводить со своей семьей, а Марте достаточно просто запереть дверь на засов. Убедился, что Марте здесь ничего не угрожает, и поспешил к любимой жене.

Как он и предполагал, Филомена страшно возмутилась, что он взялся охранять даму. И настояла самой «заглянуть в лживые глазища этой старой немецкой шлюхи перед тем, как отец ее живую закопает». Кокки посмотрел на тестя. Дон Убальдо пожал плечами и предложил встретиться.

К себе, в известное всему городу разбойничье гнездо посреди предместья с говорящим названием «Гадюшник», Ночной король приличную даму не пригласил. Встреча состоялась в гостях у некоей тети Сильвии.

— Тетя Сильвия хорошо готовит, — объяснил Марте Кокки, — Есть, конечно, в городе повара, которые вообще ого-го, но они все кормят господ. К тем, которые для нормальных людей остались, не протолкнуться. И провизия сейчас в дело пошла вся, какую привозят. А тетя Сильвия кормит братву тем, что братва сама же сперла у богачей.

— Очень приятно, фрау Циммерман, — поздоровался Убальдо Тестаменто, Ночной король Турина.

— Очень приятно, дон Убальдо, — ответила Марта.

— Моего зятя Антонио Вы знаете. Его жена Филомена…

Филомена, хотя и мать двоих детей, выглядела не старше двадцати лет. Яркая брюнетка, очень красивая, но злая, что искры из глаз сыплются.

— Их дети Лоренцо и Франческа.

Мальчику лет шесть, девочке поменьше. Хорошенькие, в мать. Может и отец в детстве был таким же, но глядя на него, представить сложно.

— Мой сын Гвидо. Не сказать, что мастер меча, но достойный подмастерье.

Ага, меча он мастер. Разбойник с большой дороги. Лет двадцать пять и с серьезным боевым прошлым. На шее шрам как будто от петли, нос сломан, зубов не хватает. Но в главном здоров. Пялится на сиськи прямо внаглую.

Для начала тетя Сильвия подала равиоли.

— Аньолотти дель плин, — гордо сказала она, — Не с объедками! С капустой и сыром кастельманьо. Макайте в соус.

На столе появился соусник с еще кипящим содержимым.

— Что это? — спросила Марта, глядя в булькающий горшочек.

— Банья кауда, — ответил дон Убальдо, — Соус из коровьего масла с чесноком, зеленью и анчоусами. Постный.

По католическим правилам скоромное только непосредственно мясо, а насчет молочных продуктов и даже яиц ограничений нет.

За неспешным ужином Марта рассказала про жизнь в полевом лагере, про новости Милана, про покойного мужа. В мирном Турине Маркус не отметился, но истории о расправах с ворами и грабителями в далеких краях дон Убальдо и Гвидо принимали близко к сердцу. Чуть ли зубами не скрипели.

Убальдо упомянул, что детей у него больше, но всю семью он соберет только на Рождество. Вы уж извините, фрау, праздник чисто семейный, Вас не пригласим. Один сын погиб, один пропал без вести, один в бегах от правосудия. Зато три дочери замужем. Нет, это не от одной жены. От трех.

Гвидо ненавязчиво клеился к Марте. В это время Филомена сидела, прижавшись к мужу и держа его за запястье.

— Не желаете ли трюфель? — предложил Гвидо и потянулся за тарелкой с тонко нарезанными светлыми ломтиками.

— Прямо настоящий трюфель? — удивилась Марта.

— Самый настоящий белый трюфель, — гордо сказала Филомена, — Дети у свиньи отобрали. Она их чуть не покусала, но детки у нас ловкие, убежали.

Трюфель хорош. Похож на нормальные грибы со шляпками, но отдает орехом и чуть-чуть чесноком, только без чесночной резкости.

— Признайтесь, Вы хотели соблазнить Антонио? — как бы между делом поинтересовалась Филомена.

— Я приличная женщина и не пристаю к мужчинам, — нагло соврала Марта, — Если бы Антонио за мной ухаживал, я бы, наверное, согласилась. Но в его вкусе, как я вижу, совсем другие красавицы.

— В его вкусе одна красавица! — поправила Филомена.

— Как Вы думаете, наш Гвидо привлекательный мужчина? — спросил дон Убальдо.

— Гвидо будет кому-то хорошим мужем, но не мне, — ответила Марта, — Я предпочитаю кавалеров с более высоким положением в обществе. С титулом. Дневным титулом, я имею в виду. Или хотя бы с должностью.

— А внешне? Сойдет любой урод с титулом или должностью?

— Пусть не смазливый, но хотя бы без видимых недостатков. Целовать женщину удобнее неразбитыми губами, а ласкать — несломанными пальцами.

— Уж извините, — сказала Филомена и погладила мужа по тыльной стороне кисти, — Редкий настоящий мужчина доживает до Вашего возраста без десятка-другого шрамов, и все такие мужчины уже женаты на красавицах помоложе.

— Согласна, — сказала Марта, — Не уверена, что прилично об этом говорить, но я надеюсь, что один мой молодой ухажер приедет сюда на каникулы.

— И у него чистое небитое личико? — нахмурился Гвидо, — Он человек меча с титулом или толстозадый бюргер с должностью?

— В недавнем прошлом он лейтенант городской стражи, — с улыбкой ответила Марта, — Его выгнали за то, что он недостаточно жестко решал вопросы с вашими коллегами.

— Недостаточно жестко это как? — спросил дон Убальдо.

— В их пользу.

Все рассмеялись. Марта сначала противопоставила Бонакорси разбойникам, и тут же уподобила им. Вроде как и не свой, а вроде как и свой.

Гвидо посмотрел на Филомену, а она покачала головой. По-видимому, плану с соблазнением дали отбой и решили проверить, есть ли на самом деле у Марты любовник.

— Я бы посмотрел на этого славного парня, — сказал дон Убальдо, — Вдруг в Турине нужен будет лейтенант стражи. Который решает вопросы в нашу пользу.

Наступило время следующей перемены блюд, и тетя Сильвия принесла широкую сковородку.

— Не знаю, насколько благочестива наша гостья, но отец Жерар говорит, что пост это про мясо, а не про всякую ерунду, которая сопутствует мясу, — сказала она.

— Рецепт Мартино, — добавил Гвидо, — Куриные потрошка, всякие гребешки, телячьи мозги, печень и почки. Все свежайшее, утреннего забоя. Мясо пойдет на столы к господам завтра после первой рождественской звезды. По некоторым рецептам подготовка блюд начинается за сутки до подачи на стол.

— Это, наверное, не мое дело. А может быть, и мое, — сказал дон Убальдо, — Не вами ли интересуется братва из Тортоны?

Марта и Кокки встревоженно переглянулись.

— Значит, мое. К младшему Боруху пришли мужчина, очень похожий на тебя, Антонио, и женщина, очень похожая на тебя, Марта.

— Я думала, она наняла тебя в Милане! — недовольно сказала Филомена.

— Я сопровождаю фрау Циммерман от самой Генуи, — ответил Кокки, — Отдельный договор от Генуи до Милана и отдельный договор от Милана до Турина.

— Мне ты сказал, что только от Милана!

— Потом, дочка, — дон Убальдо поднял руку, и Филомена осеклась, не успев бросить очередное обвинение в неверности.

— Борух дал понять своим, что речь идет о большом количестве золота, которое неизвестные грабители взяли в Генуе, убив при этом две еврейские семьи, — продолжил дон Убальдо, — Он взял много, если так можно выразиться, еврейских браво, и ушел вниз по течению на трех лодках. С тех пор их никто не видел. Живыми. Но лодочники принесли слух, что на переправе в Парпанезе была жуткая резня. Могильщики не удивились, когда закапывали несколько десятков христиан. Война все-таки совсем рядом. Но в тот же день им пришлось хоронить больше дюжины жидов. Переправу держат монахи, а они в состоянии отличить жида от доброго христианина. И, что интересно, все эти жиды погибли в бою с оружием в руках. Странное совпадение, верно?

— Очень странное, — сказал Кокки, — В Тортоне кто-то сейчас хочет отомстить за Боруха?

— Скорее этот кто-то хочет поблагодарить за Боруха. Но неискренне, не от всего сердца. Мне показалось, наши некрещеные коллеги убеждены, что Борух таки нашел то, что искал. Иначе с чего бы ему влезать в чужую войну?

— Ты же говорил, что отошел от дел! — воскликнула Филомена, — Ты говорил, что ты не грабитель!

— Я отошел от дел, и я не грабитель, — ответил Кокки, — Переукрасть украденное не считается.

— Считается! Да, Гвидо?

— Считается, — подтвердил Гвидо, — Я что, перестану быть чотким пацаном и перепишусь в лохи, если пережульничаю шулера, или кину кидалу?

— То есть, мой любимый зять сейчас очень богат? — спросил дон Убальдо.

— Мне пришлось поделиться, но я весьма богат, — ответил Кокки, — Только насчет Боруха не ко мне. С еврейскими браво разделались люди Медичи, которые устроили засаду на королевский обоз.

— И можешь заплатить свои долги в Генуе, сколько их там осталось?

— Могу. Там не так уж много, всего несколько сотен.

— Несколько сотен! — взвилась Филомена, — Всего! Значит, ты взял больше тысячи!

— Немного больше тысячи, — согласился Кокки.

На самом деле, его доля составила две тысячи четыреста пятьдесят два и пять восьмых флорина золотом, которые лежали на счету у Фуггеров в Милане.

— Вот теперь объясни, почему тебе понадобилось сопровождать эту жирную тетку в Милан!

— Я не жирная! — возмутилась Марта.

— У тебя вымя как у коровы!

У меня талия как у песочных часов! — Марта вскочила и поставила руки на талию.

— Потому что у тебя жопа как у свиньи!

— Филомена, перестань, — попросил Кокки.

— Не перестану! Зачем ты поехал с ней в Турин? Вы трахались всю дорогу!

— Я поехал к тебе. Мне нужен был повод, чтобы поехать в Турин по делу, не вызывая подозрений.

— То есть, ты трахал ее не по любви, а для поддержания легенды?

— Тони был с нами всю дорогу, и в Генуе, и в Милане! — возмутилась Марта.

— Ты ей уже Тони? — воскликнула Филомена.

— Моего любовника зовут Антонио Бонакорси! — выкрикнула Марта, — Я спала с ним и в Генуе, и в Милане! И буду спать в Турине, когда он вернется! Он у меня дипломированный врач и в Милане взялся подлечить одного раненого рыцаря, чтобы тот смог выйти на ристалище в Турине, невзирая на дырку в голове и дырку в руке!

— Господи, да что вы такое говорите, — возмутилась тетя Сильвия, которая как раз несла новое блюдо, — Как вам не стыдно обсуждать любовников во весь голос и при мужчинах?

Марта и Филомена посмотрели на тетю Сильвию и друг на друга.

— Да ладно, я не возражаю, — сказал Гвидо, — Можно и подробностей добавить. Для полноты картины, как говорят судьи и дознаватели. Видно же, когда арестант вспоминает, а когда придумывает на ходу.

— Каких еще подробностей? — спросил дон Убальдо.

— Вы с этим Тони по-французски пробовали? — спросил Гвидо, глядя Марте в глаза.

— Н-на! — Марта отвесила ему пощечину. Врезала от всей души, с разворота и тыльной стороной ладони.

Гвидо рухнул на пол.

Сидя сложно понять, чего ожидать от твоей собеседницы. Глядя на грудь, можно и не подумать, что блистают объемами чаще крепкие тетеньки, чем стройные девицы. И когда собеседник пьян и неуверенно сидит на табуретке, его можно уронить не за счет мастерской техники удара, а просто за счет весовой категории.

— Браво! — сказал Кокки.

— Ты опять! — схватилась за него Филомена.

— Ну браво же, — сказал дон Убальдо, — Доча, отличный удар. Кому, как не бойцу, это понять.

— Обычно я не даю пощечины, — сказала Марта, — Я могу зарезать, застрелить или позвать на помощь других мужчин, которые охотно зарежут и застрелят того, кто пристает к даме. Вы поставили меня в неловкое положение…

Гвидо с пола хихикнул.

— … Неприлично в гостях убивать сына хозяина дома. Своими или чужими руками.

— Действительно, — согласился дон Убальдо, — Примите наши искренние извинения. А Гвидо в наказание будет Вас охранять круглосуточно вместо Антонио.

— Он справится?

— Он справится, не сомневайтесь. Не каждый, кто придуривается, на самом деле дурак. Я даже скажу Вам, что он справится лучше, чем Антонио. Все в Турине знают Гвидо, даже те, кто не знает Антонио. Ни один туринец не тронет даму, которая под защитой Гвидо.

— Здесь полно приезжих.

— Если Гвидо свистнет, за спиной каждого приезжего появится недоброжелатель с гарротой или кинжалом.

— Благодарю, — поклонилась Марта, — На месте Антонио я бы тоже предпочла провести время в постели с любимой женой, а не за работой.

— И в Марсель с Вами Антонио не поедет, — сказала Филомена, — Своего молодого любовника попросите, если Вы его не придумали.

— До Марселя я и без охраны доеду, — сказала Марта, — Мне уже не придется лавировать между воюющими армиями. Надеюсь, что меня в Турине не ограбят заезжие охотники за кошельками.

Посмотрела на Антонио, перевела взгляд на Гвидо и на Убальдо.

— С меня хватит. Проводите меня, — сказала она дону Убальдо.

— Идемте, — он подал ей руку.

Вышли они, конечно, не под ручку, а просто рядом.

— Извините за Гвидо, — сказал Убальдо.

— Вы ему приказали поприставать ко мне, чтобы Филомена поняла, что мы с Антонио не любовники?

— Идея Филомены. Но ты ему и так понравилась. Полагаю, он поухаживает некоторое время.

— Может быть, я не хочу, чтобы он за мной ухаживал.

— А я не хочу, чтобы выглядело, будто он тебя защищает по моему приказу. Ты попадешься, и твои враги пойдут по следам тех, кто тебе помогал. Пусть думают, что он за тобой ухаживает. Можешь смело отказывать, даже при людях.

Марта подумала, что она не собирается попадаться. Но все в руках Божьих, и спорить она не стала.

— Антонио уже сказал Вам, зачем мы с ним здесь? — спросила Марта.

— Должен был?

— Если бы мы не знали, кто в Турине ночной король, то занимались бы своим делом, не ставя Вас в известность. Но раз уж мы знаем, и Вы близкий родственник Антонио, то не стоит пытаться делать что-то важное в тайне от Вас.

— Верно. Он сказал. Но, конечно, только мне, а не Филомене и не Гвидо. Вы с ним никакие не любовники и не попутчики, а работаете на организацию, близкую к императору.

— Как Вы относитесь к императору?

— Никак. Он не задевает меня, я не задеваю его. Если император придет с войсками сюда, я его люто возненавижу, а пока он воюет в Ломбардии, мне это скорее на руку. Через Турин снабжается французская армия, а если в Турине есть денежки, то и моя братва не бедствует. Какие у вас задачи? Антонио в общих чертах пояснил, но я не уверен, что понял правильно.

— Надо поссорить одних гостей города с другими, не стесняясь с побочным ущербом.

— Убивать, грабить, жечь?

— Не обязательно, но возможно.

— Под чью ответственность? На кого они возложат вину?

— На других гостей города. Не на туринцев и не на того, кто стоит за нами с Антонио.

— У вас есть определенные цели для ударов?

— Пока нет.

— Вы — конечные исполнители или посредники? Если что, я могу подтянуть парней, но за деньги и не втемную. И чтобы вы не подставили нас перед герцогом Савойским во время его присутствия в Турине.

— При необходимости можем нанимать помощников.

— О, прекрасно. А те парни?

— Какие?

— Миланцы. Дино и Джино.

Марта так удивилась, что сбилась с шага и встала. Ведь только сегодня приехали, а Убальдо уже знает про Дино и Джино.

— Милочка, когда Антонио въехал в город в компании очень примечательной дамы, парни пасли вас еще до того, как наябедничали мне. Антонио сразу мне сказал, что Дино и Джино ваши связные.

— Вам сообщают обо всем, что происходит в Турине?

— Обо всем, что заслуживает внимания.

— Если вы хотите подзаработать, то Дино и Джино заплатят за то, чтобы получать все свежие слухи о гостях городе.

— Да, Антонио говорил. Буду посылать к ним мальчишек. Если я сам нанесу им визит, то привлеку слишком много внимания.

К тому времени, когда дон Убальдо уточнял детали у Марты, он уже обсудил все с Антонио, согласился на определенный объем работ и взял аванс. Разговор с Мартой нужен был ему, чтобы понять ее статус. Полноценный агент, тупая исполнительница, легенда прикрытия для Кокки, или зять на самом деле настолько глуп, что притащил в Турин любовницу.

3. Глава. 24 декабря. Всенощная

Двадцать четвертого декабря Марта выспалась и в сопровождении Гвидо обошла весь город. Время стать заметной еще не пришло, поэтому Марта завернулась в темный плащ, а на голову надела старомодный шаперон поверх платка, закрывающего волосы.

Мало ли что и где будет происходить, требующее участия Рыжей Фурии и нанесения побочного ущерба. Гвидо правдоподобно изображал, что ухаживает за гостьей города, и никто не смеялся ему в лицо, что дама старше его, выше, тяжелее и богаче. Даже и не сказать, что он притворялся. Он действительно ухаживал, старался понравиться и не распускал руки. Порядочная женщина сама намекнет ухажеру, когда наступит время сделать следующий шаг.

Конечно же, сын Ночного Короля не испытывал недостатка в женском обществе. Девушки с пониженной социальной ответственностью ценят кавалеров с теневыми и ночными статусами не меньше, чем кавалеров с официальным положением. Поскольку гульфик у него не лопался от желания облегчить душу, он мог себе позволить поиграть в легкий флирт без обязательств со всеми этими занимательными ритуалами ухаживания.

Тем более, что Марта сразу обозначила границы, но не отказалась подыгрывать. Гвидо уже пару раз поцеловал ей руку, получил поцелуй в щечку и неоднократно обнимал за талию, после чего рука как бы случайно соскакивала ниже. Денег на все расходы тоже отсыпала Марта, поэтому Гвидо не жадничал и ухаживал с таким видом, будто непременно получит награду.

— Это наша городская стена, — гордо сказал Гвидо, помогая Марте подняться.

Знакомый стражник за мелкую монетку пустил их на стену. В эти дни многие желающие осматривали город со стены, и стража неплохо подняла серебра за экскурсии.

— Пройти через замок нам не дадут, — сказал Гвидо, — Поэтому двинемся в другую сторону.

Замок Акайя защищал юго-восточные ворота. Но он не громоздился над воротами и вокруг ворот, как часто делали в других городах. Владельцам замка нужен был внутренний двор, а не большая дорога внутри стен. Ворота и давно вросший в землю подвесной мост находились южнее.

Гвидо повел Марту к южному углу стены.

— Вот там, видишь, гора.

— Вижу.

— Там замок Монкальери, где Карл Добрый принимает Франциска Первого. Не знаешь, у французского короля уже есть какое-то погоняло? Умный там или смелый?

— Кажется, пока нет.

— Ну и ладно. В Монкальери будет турнир. Площадка под ристалище там говорят, маленькая. И говорят, что кого попало пускать не будут, чтобы господам не стало тесно. Но нас с тобой пустят.

От южного угла открылся вид на две колокольни на юге.

— Там аббатство Санта-Мария-ди-Карпиче, — Гвидо показал на дальнюю, — Они долго тянули тяжбу с Сансеверино насчет мельниц и не вытянули. Мельницы достались сеньору Лодовико. Аббат — его родной брат. Они вроде и не дружат, но не враги. Послезавтра аббатство собирается поставить мистерию на большой площади. Не представляю, как они успеют. Меньше недели на подготовку. Когда мы с парнями берем какого-нибудь богатого купца, мы и то тратим несколько дней, а то и недель. А тут такое серьезное дело, целый король будет смотреть.

Проходя к южному углу, Гвидо ткнул пальцем на ближнюю колокольню.

— Там церковь святого Валентина. Говорят, что он в языческие времена венчал солдат. А язычники не хотели, чтобы солдаты были женатые, и его убили.

— Вот дураки, — фыркнула Марта, — От язычников, наверное, все солдаты убежали к христианам.

— Почему?

— Потому что солдат должен быть женат.

— Зачем?

— Мой первый муж был солдат и второй муж был солдат.

— Ты дважды вдова? — удивился Гвидо, — Хотя да, не удивительно.

— Кому еще солдаты могут доверить свое имущество, как не женам? — продолжила Марта.

— Не знаю. Слуг нанять. Подмастерьев каких-нибудь.

— Слуги и подмастерья сбегут со всем обозом, как только им покажется, что армия проигрывает сражение. У ландскнехта нет никого вернее, чем его кампфрау.

— Жены тоже бывают неверными.

— Но слуги бывают неверными намного чаще. Они и клятву перед Господом не дают.

Прошли по стене еще немного.

— Вон там, смотри, крышу видно, это замок Ступиниджи. Говорят, что замок герцогский, но живет там маркиз Джанфранческо Паллавичино ди Зибелло из миланских Паллавичино. Сейчас у него остановились д’Эсте, у которых свита из пяти или шести городов, считая Милан.

— Ты не пропустил какие-нибудь достопримечательности в городе? Все только за стену смотришь.

— Да, точно, — Гвидо повернулся в сторону города, — Вот в том доме у нас Университет. Отсюда почти и не видно, дом небольшой. Целых три факультета. Искусства и медицины, права, теологии. Совершенно ненужное заведение, но влияет на статус города. Как епископский дворец. Шамбери претендует, что там столица, но у них ни епископа, ни университета.

— Студенты сильно шалят? — спросила Марта.

— Да так. Легко пропивают все деньги и одежду, поэтому охотно покупают теплые вещи, даже когда знают, что краденые. В драку лезут как шальные, на голый понт не возьмешь. Да и было бы зачем.

— Из-за девушек.

— Вот только из-за девушек. И еще из-за игр. Студенты, когда садятся играть в карты или в кости, считают. И выигрывают.

— А горожане — не считают?

— Нет, конечно, — возмутился Гвидо, — Игра это про удачу. Влиять расчетами на удачу это колдовство. Нумерология называется. Даже церковь такое осуждает.

Прошли до северо-западных ворот.

— Там за воротами — Гадюшник. Без меня туда не ходи. Даже если денег предложат. Тебе и стража у ворот скажет, что приличным дамам в Гадюшнике делать нечего. Могут не пропустить. Охота им потом искать тебя там живую или мертвую. Но мало ли тебя черти понесут в обход городской стены с севера. Иди или через город, или вдоль реки, больше никак. Друзьям своим тоже скажи.

— Буду знать. Спасибо.

— Чуть не забыл, — Гвидо ткнул пальцем в середину города, — Вон там старинная церковь Сан-Доменико. При ней женский монастырь, если вдруг так нагрешишь, что даже дон Убальдо не спасет. При монастыре библиотека, а в соседнем здании подворье инквизиции.

— У вас есть еретики? — спросила Марта.

— Не знаю, — пожал плечами Гвидо, — Если бы не инквизиция, наверняка бы были.

С северного угля Гвидо показал на горы вдали.

— Через горы к нам приходят паломники. Там по пути стоят два аббатства. Сан-Антонио-ди- Ранверсо в долине прямо на дороге и Сакра-ди-Сан-Мигеле на высокой горе немного к югу от пути. Раньше весь поток шел через Сан-Мигеле, хотя и в гору приходилось топать, а на моей памяти паломники уже с год как предпочитают не подниматься в Сан-Мигеле, а пройти немного дальше до Сан-Антонио. Особенно, зимой, когда снег и лед.

Обошли три четверти города. Добрались до северо-восточных ворот.

— Здесь слезем и пойдем пожрем, а то в брюхе бурчит, — сказал Гвидо, — Ты как, голодная?

— Конечно. Но не умираю, могу еще погулять. Что там дальше будет по стене?

— Ничего интересного. Ворота Палатин, которые перед нами, охраняются двумя башнями. Подвал у башен общий, в нем городская тюрьма. Я там несколько раз чалился. Ворота без всяких укреплений, кроме башен, выходят на соборную площадь. Вот наш собор. Дальше вдоль стены к собору пристроен дворец епископа. Нам по какой-то черт прислали епископа из Генуи, еще и Медичи. Говорят, в местных раскладах в натуре не шарит, но толковый и сплеча не рубит. Сейчас за него викарий. То еще ссыкло, особенно при всех позолоченных задницах, которые на каникулы понаехали. Ничего не решает, но нам не больно и хотелось, чтобы он тут решал. Потом между дворцом епископа и замком просто большая площадь для всех городских собраний, а то соборная маленькая и на самом проходе. После площади замок, а там мы уже были.

— На площади, кажется, какая-то стройка?

— Это монахи к мистерии декорации строят. Если хочешь, посмотрим.

— А по ту сторону стены что?

— Порт. Кораблики там всякие, грузы, рыбой воняет. Порт речная братва держит, я туда лишний раз не хожу.

Отобедать Гвидо повел Марту не в какое-то заведение, а в проверенное место.

Тетя Сильвия предложила постную яичную пасту тайярин с сыром и трюфелем. Местное вино из винограда арнеис. И запеченную под сыром какую-то странную местную капусту.

Отдохнув, Марта предложила погулять еще, пока Гвидо не потянул ее в постель.

— Любой каприз за твои бабки! — ответил Гвидо.

Сходили в церковь Сан-Доменико. Помолились об удаче. Посмотрели, куда выходят ворота женского монастыря. Привратница сказала, что послушниц здесь хватает, а меценаткам всегда рады. Любое убежище за ваши деньги.

Марта пожертвовала золотой дукат, чтобы ее запомнили. Привратница позвала сестру поглавнее, и Марте устроили даже экскурсию по покоям и кельям с заходом в трапезную и дегустацией вин.

Гвидо предсказуемо не пустили, и он все время просидел в таверне напротив.

Вечером Гвидо повел Марту к собору. Крестный ход должен был выйти из замка, пройти кругом по городу, вернуться через дворцовую площадь и с соборной площади внести в собор священную реликвию. Плащаницу Иисуса, которую специально привезли из Шамбери.

— Я тут кое-кому должна показаться, — сказала Марта, — И хорошо, если у меня за спиной будут верные мечи.

— Мечей не обещаю, но верный нож будет, — ответил Гвидо.

— Давай встанем недалеко от Антонио с Филоменой.

— Давай. Ты как бы со мной, а я с семьей. О, вот и они, вон там.

Подошли к семье дона Убальдо. Поприветствовали празднично одетых старого дона, красавицу Филомену и скромного, но серьезного Антонио Кокки. Встали рядом.

Толпа волновалась. Несколько раз в сторону собора проходили важные господа, окруженные многочисленной свитой. Вот, кажется, коннетабль, а вот Маргарита Австрийская.

Так, а вот это генуэзцы. Знатные. Пришли позже и проталкиваются через простолюдинов к собору, чтобы встретить крестный ход поближе к воротам и зайти внутрь с королем и герцогом.

Кокки понадеялся, что его не узнают, но младший Спинола поздоровался первым.

— Добрый вечер, учитель!

— Добрый вечер, мой юный друг! — ответил Кокки и нервно оглянулся.

Рядом Филомена, дети дон Убальдо и Гвидо под руку с Мартой.

— Гвидо, отойди, — попросил Кокки.

— Что так? — ощерился Гвидо.

— Генуэзцы не должны знать про Филомену и детей.

Гвидо тут же выпустил руку Марты, поменялся местами с шурином и вынырнул рядом с Филоменой.

На его место встал Кокки.

— Антонио? — удивилась Марта, — При жене?

— Меня не должны видеть с ней, я же говорил, — недовольно шепнул Кокки.

— А со мной должны?

— Тебе-то какая разница?

— Лучше, чтобы враги не знали, что у меня есть ты.

— Вот как! — громко сказала Филомена на ухо Кокки.

Она поменялась местами с Гвидо сразу же, как тот поменялся местами с Кокки.

— У меня есть ты! Прекрасно! Я так и знала!

— Филомена, прекрати.

— Ты разбиваешь мое сердце!

Кокки обнял ее и шепнул на ухо.

— Нас не должны видеть вместе, особенно генуэзцы.

Филомена с негодованием вырвалась.

— Да все уже забыли, — прошипела она, — Тебе просто нужен повод полапать другую бабу!

— Гвидо, — негромко сказал дон Убальдо.

Гвидо схватил Филомену за талию и переставил по другую сторону от себя.

— Отстань, дурак! — крикнула Филомена так, что на нее забурчали со всех сторон.

— Мама! Дядя Гвидо! — закричали дети, — Не ссорьтесь с папой, он хороший!

— Тише, дети, — шикнул дон Убальдо, — Уже процессия подходит.

Филомена, Гвидо, Кокки и дети сразу же замолчали и выстроились, не мешая крестному ходу. Впереди шествовал викарий, а за ним монахи несли украшенный серебром резной деревянный реликварий, похожий на гроб.

Почти в начале процессии шел довольно нарядный монах.

— Дон Убальдо, — поздоровался монах.

— Отец Жерар, — поклонился дон Убальдо.

Отец Жерар на ходу перекрестил дона и его семью и двинулся дальше, приветствуя знакомых.

— Отец Жерар — Ваш духовник? — спросила Марта.

— Не то, чтобы мне сильно нужен был духовник, — хмыкнул Убальдо, — Но из всех, так сказать, духовных лиц, отец Жерар мне, так сказать, наиболее духовно близок. Хотя внуков крестить я бы ему не доверил.

Поклониться Плащанице пришли чуть ли не все монахи города. Реликвию привезли во дворец епископа, а уже оттуда рождественским вечером понесли крестным ходом в собор. Собор и дворец соприкасались стенами, так что маршрут крестного хода проложили петлей по городу, а то смешно получалось, вынести реликварий с одной стороны и занести с другой буквально в то же здание.

С процессией двигалось великое множества священников и монахов. Монахом больше, монахом меньше. И в толпе не видно, что один из них опоясан мечом поверх сутаны. Брат Витторио, порученец епископа Генуи и Турина Инноченцо Чибо, не упустил возможности поучаствовать в самом центре событий.

Кокки не узнал Витторио. Сутана делает человека невидимкой. Но Витторио узнал Кокки. Витторио постоянно вертел головой и искал знакомые лица. На всякий случай.

Их последняя встреча с Кокки закончилась не очень хорошо. Ученик не смог победить учителя. Они решили, что не будут проливать кровь друг друга и сразились палками вместо мечей. Витторио перед этим провел сложный бой против четырнадцати противников, а Кокки откуда-то взялся довольно бодрый, хотя и тоже со свежей кровью на руках. Витторио пропустил удар в голову и выпал из реальности. За то время, пока брат-демоноложец лежал без чувств, Кокки с сообщниками стащил у него из-под носа полную телегу золота.

Что Кокки делает в Турине? Неужели он добрался досюда с этим золотом, не попавшись ни французам, ни имперцам? А мог. Если в том же Парпанезе нанял лодку и поднялся на ней без перевалок и пересадок до самого Турина.

Нет, вряд ли. Кокки не вор. Более вероятно, что мессир Максимилиан нанял его как дополнительную защиту для своего обоза. Рыцарь до этого уже нанимал Кокки за какие-то безумные деньги.

Что это за дама рядом с Кокки? Та же, что была в Парпанезе? По приметам это может быть та самая Рыжая Фурия, которую в Генуе искал Лис Маттео, из-за которой поссорился с Кокки, но позже помирился. Она потом была с Кокки в Парпанезе, где одна ошибка в бою обошлась Витторио в десятки тысяч дукатов.

Но Лис искал ее не для себя. Мало кто в Генуе знал, что Лис искал Рыжую, чтобы отомстить за убийство служащего Банка Святого Георгия. Потом еще говорили, что она участвовала в нападении на французскую таможню.

Подойти к Кокки и спросить насчет золота? Отличный план. Надежный, как кинжалом в брюхо. Кокки любезно сохранил жизнь бывшему ученику точно не для того, чтобы тот повел себя как неблагодарная свинья и пошел на второй заход за тем же золотом.

Что, если Банк до сих пор не прочь заплатить сто дукатов за рыжую? Здесь, конечно, есть и другие генуэзцы. Но не весь город знал, что Рыжую стоит поискать рядом с Кокки, а главная примета у нее сейчас упрятана под платок. Ладно, одна из главных примет. Для всех, кто ее не видел, она «рыжая».

Процессия как раз подходила к собору. Сейчас установят реликварий и начнут впускать господ по старшинству, а простолюдины останутся на площади.

— Дорогу Его Величеству и Их Высочествам! — закричали герольды.

От замка Акайя к собору направлялась торжественная процессия с сеньором Турина и самыми высокопоставленными гостями королевских кровей.

Прочие же благородные господа ожидали на небольшой площади перед собором, куда простолюдинов и вовсе не пускали. Стража отсекла голову крестного хода с монахами. Витторио не стал входить в собор с остальными, а развернулся и потрусил к замеченной ранее генуэзской делегации.

К кому же еще, как не к тому, кого Его Преосвященство называл Дорогой Друг. Пес его знает, насколько он друг и насколько дорогой, но хотя бы не враг.

— Ваша Светлость? — поклонился Витторио.

— Витторио? — поморщился Дорогой Друг, — Что-то срочное?

— Если Вам угодно, то может быть и срочное. Ваш любимый Банк еще ищет Рыжую Фурию и дает за нее сто дукатов?

Дорогой Друг вздрогнул. Только сегодня утром курьер привез ему депешу из Генуи. Мол, ваш советник по особо пакостным делам Альфонсо Тарди действительно мертв, но умер он не тогда и не там, как вы думаете. Отец Инноченцо Чибо аргументировано утверждал, что за кражей золота королевы стояли не Медичи и вообще не внешние враги, а посчитавший себя несправедливо обиженным предатель внутри Банка. Конечно, Тарди мог предать и не сам по себе, а продаться внешним врагам, но в пользу этой версии отец Инноченцо не говорил ничего. Может быть, потому что он сам из рода Медичи и по сути их запасной претендент на папскую тиару.

«Рыжая» же проходила по одному из дел, которые вел Тарди и не довел до логического завершения. Наследство Маркуса Крафта, известного как «Маркус из Кельна». Со слов Тарди, покойник сам пришел за своим наследством и для подтверждения личности взял и застрелил писаря. С благословления старших управляющих Банка, Тарди получил сто дукатов, которые передал родственникам покойного, чтобы они наняли кого-то достойного для справедливой мести.

По достоверной информации, Рыжая и ее якобы покойный муж покинули Геную. По слухам, перед этим они еще и поучаствовали в нападении на французскую таможню совместно с «патриотами» и просто мародерами. И, что самое главное на сегодня, Рыжая предположительно причастна к исчезновению Габриэля Морского Кота и пятидесяти тысяч дукатов золотом, которые тот должен был отвезти в Рим для кардинала Помпео Колонны. Определенно, она стоит ста дукатов.

Но почему ее сдает брат Витторио, верный слуга епископа, флорентинец и некоторым образом тоже человек Медичи? Покойный Габриэль ошибся с обвинением, что Рыжая работает на Медичи? Или она их предала? Но тогда Витторио разобрался бы сам. Или предает Витторио? Это крайне маловероятно. Или Витторио не знает, что Рыжая тоже работает на Медичи? Он, конечно, верный человек епископа, но не настолько умный, чтобы епископ обсуждал с ним других исполнителей тайных миссий.

— Да, она стоит ста дукатов, — ответил Дорогой Друг, — Где она?

— Здесь, на площади. Если Ваши люди не знают ее в лицо, то она высокая, а сиськи по ведру каждая. Одета по моде ландскнехтов. волосы убраны под платок. И рядом с ней Антонио Кокки, а уж его-то узнает каждый человек меча в Генуе.

— Прекрасно. Отойдем на пару шагов.

Дорогой Друг подвел Витторио к Лучиано Первому, сеньору Монако. По состоянию на 1521 год Монако это замок, порт и несколько деревень. Не герцогство, не графство, не княжество и вообще никакого титула своему сеньору не приносит. Гримальди и без того древний род, Монако у них не единственные владения и не единственный источник доходов. Вышеупомянутый Габриэль Морской Кот приходился семье Гримальди признанным бастардом, и считался достаточно значимым членом семьи, чтобы за него отомстить.

— Если Вас еще интересует Марта Крафт, то она в Турине и с очень дорогим телохранителем, — сказал Дорогой Друг.

— Интересует.

— Тогда по возможности, поймайте ее живую. Я хотел бы знать, что она здесь делает, а Вас могут заинтересовать обстоятельства того морского боя.

Сеньор Монако повернулся к своей свите и выбрал одного из сопровождающих.

— Ламберто, подойди сюда. Есть задача. Взять живой или мертвой.

— Слушаюсь, Ваша Светлость, — ответил Ламберто Гримальди, один из дальних родственников сеньора. В свиту входили и более близкие родственники, и охрана, и слуги. Поручение досталось тому, у кого для него не слишком высокое положение в обществе, но при этом достаточно смелости и ума, чтобы не провалить задачу.

— Ты, ты и ты, — Ламберто отошел в задние ряды и выбрал из сопровождающих наиболее подходящих головорезов.

Сейчас высшая аристократия войдет в собор без сопровождающих, а все остальные останутся на площади.

Трое избранных кивнули и двинулись через толпу за Ламберто и Витторио, не заступая дорогу сильным мира сего, которые уже двинулись вслед за королем Франции и герцогом Савойи в ворота собора.

— Мы кого-то убьем в рождественскую ночь? — спросил один из монегасков.

— Мы кого-то похитим. То есть, арестуем. Даму, — ответил Ламберто.

— Она с охраной?

— Да. Говорят, что это мастер меча. Верно, монах?

— Верно, — ответил Витторио, — Поэтому я не буду подходить близко. Вот они.

— Да она выше меня! — сказал тот же монегаск.

— Антонио, не щелкай клювом! — сказал дон Убальдо.

Кокки обнимал Филомену и шептал ей на ушко какие-то нежности. Отвлекся и вопросительно посмотрел на тестя.

— К нам проталкивается рыцарь, вроде бы со свитой.

— К нам?

— Ты раз подписался на дело, так хотя бы головой по сторонам верти. Вдруг к этой твоей.

— Твоей? Так у вас… — начала Филомена.

— Замолчи! — шикнул на нее отец, — Если что, уходим. Антонио и Гвидо разберутся.

Гвидо, похоже, увлекся Мартой и вывел правильную модель поведения. Легкий флирт с легкими прикосновениями. Сейчас Марта уже по собственной инициативе взяла его под руку. Кокки почувствовал легкую ревность, но именно, что легкую, не до отключения мозгов. На глазах у Филомены Марта пусть мутит хоть с чертом, живее будет.

Рыцарь, похоже, проталкивался к Марте. На полголовы выше простолюдинов и в черном бархатном берете. Кокки приподнялся на цыпочки. За рыцарем толпа смыкалась не сразу. Будто в кильватере шли еще несколько человек. Дон Убальдо очень внимательный.

— Марта Крафт? — спросил рыцарь.

— Да, — обернулась Марта.

— Иди с нами.

— Куда? Вы кто?

— Именем короля.

Гвидо растерялся. Если бы какой-то простолюдин подкатил к Марте, он бы сразу пояснил, чья тут дама. Если бы этот щеголь достал оружие, то тут тоже ничего не поделать, надо защищать свою женщину как себя самого. Но что делать, когда благородный рыцарь при мече и, кстати, при свите, просто берет твою даму за локоть и пытается увести? Еще и ссылается на короля.

— Мессир, отпустите даму, — сказал Кокки.

Ламберто Гримальди недовольно посмотрел на него. Как генуэзец, он знал, что в Генуе преподает фехтование некий Антонио Кокки, но лицом к лицу они не встречались.

Люди вокруг попятились от Гримальди и Кокки, притесняя соседей. Монегаски двинулись к Кокки с разных сторон.

— Здесь негде выхватить меч, — сказал Кокки и достал кинжал.

Он рассчитывал, что просто приставит клинок к груди рыцаря, Марта сбежит, а Гвидо и дон Убальдо как-нибудь подвинут толпу, чтобы разделить их с рыцарем.

Не прокатило. Ламберто парировал своим кинжалом достаточно быстро, чтобы Кокки остановил движение на полпути. Они замерли, глядя друг на друга. Каждый мог поразить другого, вытянув руку, но получал бы удар в ответ.

Гвидо отступил в толпу и вынырнул за спиной ближайшего из монегасков. Другие двое достали кинжалы. Первый на расстоянии вытянутой руки от Кокки, второй за спиной у первого.

— Ну, давай, — сказал Ламберто и скосил глаза на Марту, — Он с тобой?

Марта никогда не занималась никаким даже подобием рукопашного боя или фехтования. Стрелять она умела, это не отнимешь. Во всех инцидентах, где ей случалось противостоять мужчинам или чересчур наглым женщинам, она опиралась даже не на силу, а на массу.

Господь наделил Марту достаточным ростом, чтобы смотреть в глаза крупным мужчинам, приятными округлостями, превышающими возможности рук даже крупных мужчин, и остальной фигурой, пропорционально дополняющей первое и второе.

Марта бесхитростно схватила рыцаря обеими руками за левую руку, которой он держал ее чуть выше локтя, и еще более бесхитростно упала, подогнув ноги.

Ламберто не упал. Но пошатнулся и сделал маленький шаг в сторону. Марта сильно рисковала, что он ударит ее своим кинжалом. Не ударил. Значит, или надеялся взять живой, или не хотел стать причиной кровавого скандала с истерикой на всю площадь в рождественскую ночь.

Сильные мира сего относятся без снисхождения к тем, кто нарушает их внутреннюю гармонию. Многие из них еще и довольно мнительны. Испорченный кровопролитием праздник, один из важнейших праздников доброго католика, они посчитают за плохой знак. Наказанием за подобное может стать арест и темница без всякого суда. Как бы просто в назидание за скверное поведение, пусть виновный посидит немного, а судить его необязательно, не такое уж тяжелое прегрешение. Посаженный по личному распоряжению короля или герцога будет сидеть до тех пор, пока не последует такое же распоряжение его отпустить. А оно может вообще не последовать, если Его Величество за важными делами просто забудет про какого-то смутьяна.

Кокки ударил ближайшего монегаска. Тот сразу перехватил его за запястье левой рукой, а Кокки в свою очередь схватил противника за правую, вооруженную руку. Резким движением правая рука Кокки вывернулась из захвата, и его кинжал пробил насквозь правое предплечье монегаска. Убивать без крайней необходимости он не хотел. Если начнется резня, то Марта все еще в руках у рыцаря. Раненый отскочил назад, уронил свое оружие и зажал порез левой рукой.

Ламберто стряхнул с руки Марту и направил кинжал на Кокки. Тот покачал головой и посмотрел направо, а потом налево. Ламберто проследил за его взглядом. Монегаск справа оседал с петлей на шее, его глаза уже закатились. Гвидо встретил взгляд Ламберто, скинул удавку, ввинтился задом между двумя почтенными тетеньками и исчез из виду. Монегаск слева упал на колени и схватился за правое бедро. Светлый чулок потемнел от крови. Кто-то из толпы, возможно, и сам дон Убальдо, ткнул его острым ножом в уязвимое место, нырнул обратно в людское море и там потерялся.

Эй! — крикнул Ламберто, наставив кинжал на Кокки, — Все два шага назад!

Толпа зароптала.

— Ты не устроишь резню в Рождество на площади! — крикнул Кокки, чтобы все слышали, — Стража!

Вряд ли ближайший стражник находился достаточно близко, чтобы услышать. Ламберто стражи и не боялся. Но вокруг среди простолюдинов прятались не меньше двух вооруженных врагов.

— Назад — негромко сказал он своим.

Краем глаза увидел, что невысокий мужчина подал Марте руку, она поднялась, и они вместе пытаются уйти в толпу. Марта довольно крупная и не может ввинтиться на раз-два.

— Стой! — приказал он Марте и протянул к ней левую руку.

Марта отпрянула, а Кокки сделал шаг вперед, выставив перед собой кинжал.

— Со мной тебе понадобятся обе руки, — сказал он, — И еще две, чтобы прикрыть спину.

Монегаски сами соображали, что против агрессивной толпы надо вставать спиной к спине. Раненый в ногу похромал за спину рыцаря, а раненый в руку присел и похлопал по щеке задушенного. Тот открыл глаза и приподнялся на локте.

Ламберто повернулся правым боком к Кокки, левым глазом стараясь не упустить из виду Марту.

— Взять ее! — скомандовал он своим.

Но у раненых ничего не вышло. Толпа шатнулась и втянула в себя Марту. Она похоже, нагнулась и скинула коричневый шаперон, оставшись в платке. Ламберто потерял ее из виду.

Кокки отсалютовал клинком, убрал кинжал в ножны и тоже растворился в толпе.

4. Глава. 25 декабря. Враги идут по следу

Дорогой Друг времени даром не терял. Он имел все основания утверждать, что французский рыцарь на самом деле работает на Медичи.

Максимилиан де Круа до похищения королевского золота уже обозначил себя в одной генуэзской истории. В той самой, где он поссорился по неизвестной причине с де Вьенном и с Энтони Маккинли.

По следам де Круа шел капитан Габриэль Гримальди по прозвищу Морской Кот. Габриэль успел написать письмо, в котором сделал следующие выводы:

…Епископа тогда (в Ферроне в 1519 году) убил какой-то священник, пожелавший остаться неизвестным. В игру вмешался Святой престол, а отвлекал внимание молодой граф-консорт де Круа.

…Марта Циммерман, она же Марта Крафт стреляла в Виолетту в Ферроне. Мы посчитали, что это она из ревности, а Виолетта просто из мести представила ее французам как папскую шпионку. Но Марта бежит в Рим, а после появляется именно в Генуе, как будто она действительно работает на Медичи и знала о наших переговорах.

…Итак, все вышеупомянутые — Марта Циммерман, Максимилиан де Круа, экипаж «Санта-Марии» связаны между собой, замечены ранее в совместных действиях в интересах Папы Медичи и в настоящий момент совместно ведут против нас войну.

Тот же характерный почерк противников Дорогой Друг увидел и в истории с золотом. Modus operandi Максимилиана де Круа это отвлечение внимания от профессионалов, действующих в его тени. Надо полагать, сначала он напоказ побегал по городу, отвлекая внимание от банды похитителей, а потом принял у них королевское золото и повез его в Пьяченцу в обход Тортоны. Пьяченца на то время ближайший к Генуе город, не контролируемый французскими или союзными Франции войсками. Главным представителем власти там после освобождения от французов считался епископ, епископы подчиняются Папе, а последний Папа был из Медичи и расставлял на значимые посты своих сторонников.

Сложив все упомянутое, Дорогой Друг принял Медичи за основного противника, потому что на Медичи указывали все косвенные улики при неимении прямых.

Для полноты картины пригодились и показания Энтони Маккинли, который удачно оказался под рукой. Приехав в переполненный Турин, шотландец принялся искать знакомых по Генуе. Нашел и напросился в соседи, на забыв, как порядочный человек, щедро скинуться на жилье.

Шотландец чувствовал за собой некоторую вину. Он все-таки состоял на службе у французского губернатора Генуи и уехал на каникулы самовольно, не только не спросив разрешения, но и не поставив в известность.

Поэтому Маккинли рассказал Дорогому Другу все обстоятельства задержания телеги с золотом. Как задержал и как передал де Ментону. Как узнал, что де Круа ушел от погони. Как погнался сам и опоздал к бою на переправе в Парпанезе. Как был ранен в бою с разбойниками.

Маккинли умолчал про Вогеру, Фредерика и Пьяченцу. После того, как он узнал, что Максимилиан де Круа вез золото в армию короля, и что это был настолько большой секрет, что Макс предпочел потерять четверть груза, но не признаться, шотландец по соображениям чести, совести и вассального долга перед Его Величеством взял на себя обязательство хранить доверенную ему тайну.

— Есть основания считать, что это золото проскочило мимо Вас обратно в Геную, а потом снова в Тортону, — сказал Дорогой Друг.

— И после этого Вы будете утверждать, что правы были те жалобщики, которых я останавливал для досмотра? Да я вообще каждую телегу буду шерстить, как вернусь, — ответил Маккинли.

— Полагаю, не стоит более утруждать столь достойного рыцаря столь низкой задачей. У нас на носу война. После каникул вернетесь в Геную, примете под начало кусок городской стены, сколько-то солдат и будете готовиться к обороне.

— Почту за честь.

Семья Гримальди уже не первый век входила в круг высшей аристократии Генуи. За пределами собственно города Геную Гримальди владели сеньорией Монако, состоявшей из нескольких рыбацких деревень, удобной бухты и неплохой крепости. На то время Монако не княжество и не герцогство, а просто крепость, порт и окрестности.

Во 1297 году Франческо Гримальди взял эту крепость, войдя туда с несколькими воинами, переодетыми в францисканцев. С тех пор семья Гримальди не раз теряла и возвращала Монако, но в итоге Франциск I признал суверенитет Монако под властью Гримальди, и французская Генуя, конечно, не стала его оспаривать. Сражаясь за Монако, Гримальди не ушли из высших кругов Генуи и до сих пор считались одной из Восьми Семей.

К концу 1521 года герцог Монако Лучиано I сохранял свой титул уже шестнадцать лет. Семья в целом состояла из нескольких ветвей, и вымирание роду Гримальди совершенно не грозило.

Еще до отправления в Геную Лучиано Гримальди получил новость о гибели одного из признанных бастардов семьи. Габриэль Морской Кот поссорился с оставшимся без капитана худшим экипажем Средиземного моря, взял на абордаж «Санта-Марию» у побережья Корсики и проиграл вчистую. Победители оправдали звание самого некомпетентного экипажа и пришли на захваченном’Зефире' в Марсель.

Габриэль занимался контрабандой пряностей во Францию, и в Марселе это отлично знали. Внаглую зашедший в порт «Зефир» привлек столько внимания, что затмил даже слухи о разграблении французской таможни в Генуе двумя днями раньше.

Если бы Габриэля покарало французское правосудие, то Лучиано не стал бы ничего предпринимать по этому поводу. Обстоятельство непреодолимой силы, да Габриэль сам и виноват. Но когда ты владетель, и твоего родственника убивают какие-то слабые мира сего в личном конфликте, нельзя оставить это безнаказанным.

Верные люди установили, что в Марсель «Зефир» зашел, потому что «Санта-Мария» была зафрахтована французским рыцарем Максимилианом де Круа на рейс из Генуи до Марселя. «Зефир» конфисковали за контрабанду, команду приговорили к повешению, а рыцаря отпустили. Кроме рыцаря тем же рейсом в Марсель из Генуи прибыла некая Марта Циммерман, которую опознали как вдову героя Мариньяно Маркуса Крафта, и тоже не задерживали.

Лучиано уверенно предположил, что конфликт с Габриэлем возник не у простолюдинского экипажа, а у фрахтователя. Направляясь на переговоры в Турин, он заглянул в Геную и спросил Дорогого Друга, кто такой Максимилиан де Круа и какое к нему отношение имеет Марта Циммерман.

Оказалось, что и рыцарь, и дама подозреваются в шпионаже и вредительстве в пользу Медичи. Как минимум. А еще в чернокнижничестве и предательстве короля Франции. Дополнительно к этому, дама еще в розыске за нападение на французскую таможню и за убийство служащего Банка. Рыцарь в розыске за побег из-под ареста. По его и ее души уже в аду котел поставлен греться.

— То есть, если мы их просто и бесхитростно убьем, ни в Генуе никто не огорчится, ни во Франции не заплачет? — спросил сеньор Лучиано.

— Если поймаете их первыми, делайте с ними что хотите, — сказал Дорогой Друг.

Гримальди пожал плечами. В принципе, положение немного обязывало помахать кулаками и отправить убийц. Но стоит ли суетиться, когда недругов и так ищет королевское правосудие, а когда найдет — не то голову отрубит, не то сожжет.

Каково же было удивление Лучиано, когда загадочная кампфрау, которая должна бы бежать, куда глаза глядят, обнаружилась в Турине.

Задачу заняться Мартой получил Ламберто. Сводный брат Габриэля, хороший фехтовальщик, который по живости характера не сидел дома в Монако, а подался во французскую армию. Ламберто отпросился встретить Рождество с семьей и приехал в свите де Фуа. Что ж, пусть покажет, что может послужить и семье, а не только французам.

Первую попытку Ламберто провалил. Оказалось, что Рыжую прикрывает не только генуэзский фехтмейстер, а еще не менее двух сообщников прятались в толпе. Можно было догадаться, что разбойница, чья голова стоит сто дукатов, не работает одна. Мужчина еще мог бы навредить уважаемым людям на такую сумму в гордом одиночестве, но не женщина.

Сеньор поставил задачу. Рыжая должна быть найдена и поймана. Монах, по счастью, после боя никуда не делся. Он толкался в толпе неподалеку и все видел. Но сам, конечно, не полез. Может, потому что трус. Может, потому что монашеская сутана обязывает не тыкать в людей ножиками, стоя посреди толпы на соборной площади рождественской ночью.

— Ты знаешь, где она живет? — спросил Ламберто.

— Не-а, я же не местный, — ответил монах.

— Знаешь, у кого спросить из местных?

Монах пожал плечами. Ламберто уже собрался плюнуть и попрощаться, как монах сподобился ответить.

— В Турине есть Ночной Король. Зовут его дон Убальдо. Никакой он не дон, конечно, а простолюдин и разбойник. Но если кого искать, то он найдет. Мы в Генуе, если надо найти человека, идем к таким донам, а не в городскую стражу. Хотя можно и через стражу зайти, конечно. Идете к декурионам с толстым кошельком, а дальше как договоритесь.

«Начальник города», который занимается организационными вопросами, в Турине назывался декурион. Понятное дело, что живущий за горами герцог не будет вникать в городское хозяйство. Декурионов в Турине полагалось два, их выбирали горожане каждый год без продления на второй срок подряд.

К декурионам Ламберто конечно бы не пошел. Как человек из свиты Оде де Фуа, он находился в конфронтации с савойским домом. Знал ли об этом весь Турин? Может и не знал. Но если Рыжую не получится поймать тихо, а выйдет стычка с трупами и каким-то побочным ущербом для города, то стража доложит декуриону, а декурион доложит герцогу, который как раз в городе. Герцог тогда выставит претензию или сеньору Монако, или королю Франциску, которые тоже оба в Турине.

— Откуда ты, монах, знаешь про Ночного Короля? — спросил Ламберто, — Ты же не местный.

— Я служу Его Преосвященству епископу Турина, — гордо ответил монах, — Мне положено здесь все знать. В высшем-то обществе отец Инноченцо лучше меня понимает, а на грешной земле откуда ему знать, чем живет епархия. Я тут и таверны знаю, и бордели, и фехтовальные школы. Из первого и порекомендовать могу, если хотите. Второе пока не распробовал, а третье здесь так себе. В Генуе лучше.

— Тогда веди меня к этому дону Убальдо.

— Сегодня? Ночью? Он наверняка в церкви. Или здесь на площади.

— Так найди его здесь.

— Не могу, — развел руками монах, — Где живет, знаю. В лицо ни разу не видел.

— Завтра утром встречаемся на этом месте и ведешь меня к нему.

— Только не утром, а в полдень. Чтобы дон Убальдо выспался и не сердитый был.

Монах не подвел. Явился на место встречи с каким-то мужиком, на поясе у которого висел большой нож. Ламберто, конечно же не пришел пешком из Монкальери, а приехал верхом и в сопровождении слуги.

— Это Арчи, — сказал монах, — Он покажет дорогу. Оставьте лошадей, здесь близко.

Ламберто, монах и Арчи пошли к дону. Слуга повел лошадей за ними и остановился на выходе из городских ворот. Не стоит с двумя лошадьми в поводу плутать по местам обитания преступников.

Дон Убальдо обитал в относительно приличном каменном доме в предместье, которое местные называли «Гадюшник». От ворот пришлось шлепать по лужам относительно недолго. Окрестности выглядели мрачновато, но не настолько подавляюще, как плохие кварталы Генуи или даже Парижа. Земли вокруг Турина хватало, и не было необходимости прижимать дома вплотную друг к другу. Предместье выглядело как большая тесная деревня. Где-то за домами, наверное, и для огородов места хватало. На скамейке перед дверью дона сидел нищий в лохмотьях.

— Мы пойдем, — сказал монах, — Нечего тут толпиться. Вы, мессир, не думайте, что Вас тут подрежут или кошелек сопрут. Здесь все знают, что если кто по делу к дону, того трогать нельзя.

Ламберто кивнул и бросил нищему монетку.

— Что угодно господину? — спросил нищий.

— Есть дело к дону Убальдо.

— Вот прямо дело, которое делать надо? Может, жалоба какая на обиды от людишек?

— Я уже всех простил, кто меня обидел. Посмертно.

— Правильно, мессир. Христос прощать заповедовал, а торопиться с прощением не заповедовал. Дон Убальдо Вас примет.

Дон оказался примерно таким, как и ожидал Ламберто. Пожилой, молчаливый, хитрый. Начал торговаться с двадцати дукатов. Сошлись на восьми.

— Последнее слово восемь, — сказал дон Убальдо, — Простое дело, сложное дело — неважно. За мелочь пальцем не шевельну. Уважать не будут. Если бы Вы наняли мальчишек или нищих, или еще каких бездельников, вышло бы дешевле. Декурион взял бы дороже. Герцог и вовсе взял бы не деньгами, если Вы понимаете, о чем я.

— Сроки?

— Ну, город большой, приезжих много…

— День.

— Людей мало, все заняты…

— Два?

— Два не два, может и три. Может и четыре.

— Не хочешь браться, так и скажи.

— Почему не хочу? Хочу. Спешить не хочу. А за слова я отвечаю. Четыре дня.

— Можно быстрее?

— Как Бог даст. Даст быстрее, значит можно. Не даст быстрее, сходите в собор, поторопите его.

По мнению Ламберто, пары дней хватило бы с запасом. Город маленький, не Генуя. И высоких рыжих баб с ведерными сиськами наверняка не десяток. Так и сказал.

— Так ведь не одна и найдется, — парировал дон Убальдо, — Сиськи господа рыцари любят. Надо же будет каждую проверить, кто откуда. Или как найдем какую рыжую, сразу за Вами посылать? Завтра и вовсе турнир. Биться будете?

— Буду.

— Ну вот, какая Вам завтра рыжая. Послезавтра мистерия. Смотреть будете?

— Наверное, буду.

— Наверное! Король будет, герцог будет! И все рыцари будут. И мои люди будут, и ваша Рыжая будет. Дальше день избиения младенцев…

— Младенцев избивать не буду, и рыжая не будет.

— Даст Бог, тогда и найдем. Еще какие приметы скажете?

— При ней телохранитель, мастер меча. Антонио Кокки из Генуи.

— На мечи не полезем. Не наш профиль. Это уж Вы сами как-нибудь.

Ламберто недовольно поджал губу. В Париже и в Генуе в ответ на «мастера меча» непременно бы стали расхваливать каких-нибудь знакомых браво, которым мастера мечей на задний зуб. И четыре дня безбожно много. Даже в Генуе можно найти человека за два. Этот старикашка просто набивает себе цену для солидности. Жаль, что больше не к кому обратиться.

Не успел Ламберто отойти за пару поворотов, как его догнала красивая молодая женщина.

— Мессир! Постойте!

— Сеньорита? — обернулся Ламберто.

— Мне надо Вам кое-что сказать.

— Слушаю.

— Рыжая, которую Вы ищете, снимает комнату в Немецком подворье. Это постоялый двор в северном предместье, по дороге от ворот Палатин к мосту. Держат немцы. Ее зовут Марта.

— Благодарю.

— Мастер меча, которого Вы обоснованно боитесь…

Ламберто скривился, но промолчал.

— … Сегодня не будет ее охранять. Поспешите.

— Благодарю еще раз.

Ламберто демонстративно сунул пальцы в кошелек. Он не хотел начинать разговор о цене, но дал понять, что готов заплатить.

— Вы уже заплатили. Но не говорите никому, что я сама вышла рассказать Вам.

— Благодарю.

Ламберто кивнул, и женщина поспешила обратно.

«Похоже, я ошибался», — подумал Ламберто, — Получается, что старик запросил времени с запасом, но работать начал сразу. Первым делом собрал своих ближних и спросил про Рыжую. Повезло, что кто-то про нее знал. Эта красотка должна была передать кому-то, чтобы тот сбегал за мной, но побежала сама. Почему? Потому что тот, кого она должна была послать, куда-то подевался? Нет. Потому что я благородный рыцарь, и она хотела сама поговорить со мной. Красивая, хотя и простолюдинка. Надо было пофлиртовать для приличия.

Ламберто вернулся к мосту, сел на лошадь и поскакал сначала посмотреть на Немецкое Подворье, потом за подмогой в лагерь. Одному ловить врага, который знает тебя в лицо, не так-то просто. Узнает и убежит.

Угробив вчера троих человек из свиты сеньора, Ламберто не мог обратиться к нему же за подкреплением. То есть, мог, кто же ему запретит. Но не хотел позориться. Свита у Лучиано Первого и так довольно скромная даже по меркам неофициальных переговоров.

Взять каких-нибудь солдат из эскорта, с которым прибыла делегация из действующей армии во главе с де Фуа, он тоже не мог. Потому что задача мести за члена семьи Гримальди армию короля Франции не затрагивает примерно никак. Нет, можно поискать добровольцев на мокрое дело за деньги. Но у солдат есть вертикаль власти, с которой надо делиться. Денег сеньор на наемников не выделил.

Пригласить друзей? Слуг? Друзей с их слугами? Неплохой вариант, но где сейчас друзья? Не сидят по норам. Кто к турниру готовится, кто, мало ли, с дамой, и кто-нибудь обязательно около сеньора суетится.

Поэтому Ламберто уповал строго на собственные силы и верных людей. Сгонял в Монкальери и забрал в дополнение к своему конюху еще оруженосца и двоих парней «подай-принеси», а пожилого камердинера сначала не хотел брать, потом решил, что кто-то должен присмотреть за лошадьми.

Рыцари на войне живут не столько на королевское жалование, сколько на доходы от земель. Кто половчее, водит компанию с высшими аристократами и живет на подачки. Без слуг рыцарю никак. Максимилиан де Круа, например, до того, как сорвался налегке в Геную, держал в военном лагере и конюхов, и камердинеров, и кузнеца, и специального человека для ухода за доспехами, и повара с поварятами, и портного, и прочей прислуги еще с десяток, и управляющего всем этим хозяйством. И в Турин на светские мероприятия он поехал с женой, которая озаботилась привезти прислугу из замка.

Ламберто же потащил с собой в переполненный город всего пять человек. И то думал, что много, потому что оруженосцу досталось спать на полу у кровати рыцаря, конюху — в сене на конюшне, а прочим на чердаке вперемешку со слугами других рыцарей. Зато все свои, все монегаски, при необходимости смогут отбиться от чужой прислуги или от солдат-дебоширов.

С отрядом из четырех вооруженных слуг Ламберто прибыл на Немецкое Подворье. Кроме своих людей, он рассчитывал на помощь других постояльцев. Вот двое рыцарей, наверяка здесь со свитой. Сидят, в шахматы играют. Откуда они? Шамбери, судя по гербам.

— Господа, я Ламберто Гримальди, рыцарь короля Франциска.

— Очень приятно, — ответили оба.

— Прошу простить за беспокойство. Я прибыл, чтобы задержать проживающую здесь лазутчицу наших недоброжелателей.

— Кого?

— Высокую даму, одетую по моде ландскнехтов.

— А. Так забирайте. Она не с нами.

— Вы можете оказать содействие.

— Можем. Но не хотим, — ответил рыцарь, который пока что выигрывал, — Если только сыграете с нами.

— Какие ставки?

— Во сколько Вы цените наше содействие, столько и ставьте.

Ламберто нахмурился. Поставить мало, значит обидеть рыцарей. Поставить много, значит остаться на мели. Хотя деньги — пыль, приходят и уходят. А поручения сеньоров следует выполнять. Может, четырех помощников сегодня хватит там, где вчера не хватило троих? Тем более, что мастер меча отсутствует.

— Начнем с четверти флорина за партию, — предложил второй рыцарь, — Как проиграем по пять, так и пойдем вместе.

Ничего себе. Выиграть у них пять флоринов это двадцать партий. Пара дней игры. Этот рыцарь считать-то умеет?

— Вы, сударь, задумали длинный турнир, — сказал Ламберто, — Мне бы управиться побыстрее. Нас с вами, как благородных рыцарей, сегодня ждут в Монкальери.

Первый задумался. Второй тоже.

— Сходите, поймайте Вашу лазутчицу, а потом по партии сыграем, — сказал первый.

— Она сидит у себя на втором этаже, — сказал второй, — Не видел, чтобы она выходила. Если закроется на засов, то будет неловко. Двери здесь крепкие, а начнете рубить — хозяева будут скандалить.

— Но двери тут открываются вовнутрь, а петли для засова прибиты двумя гвоздями, — сказал первый, — Сколько у Вас солдат?

— Четверо.

— Выбьют.

Ламберто пожал плечами и направился к лестнице.

— Ничья? — предложил первый рыцарь.

— Ничья, — охотно согласился второй.

Оба встали и последовали за Ламберто посмотреть на силовое задержание.

5. Глава. 25 декабря. Вторая попытка

Незадолго до полудня к Дино и Джино заявился Тони Бонакорси. У него выдался свободный день. Чета де Круа отправилась в Монкальери, чтобы малость отдохнуть, переодеться и нанести визит Его Величеству.

Как врач, Тони должен был каждый раз помогать герру Максимилиану надевать и снимать протез. Но как связной, он сослался на важные дела и пообещал, что не позднее, чем к вечеру, вернется в Кастельвеккьо, а в Монкальери его все равно не пустят.

Важное дело у него было одно. Заехать к Дино и Джино и узнать, нет ли каких-то писем или устных сообщений для герра Максимилиана или фрау Шарлотты. Заехал. Ничего пока нет, но Старший просит расспросить герра и фрау и утром доложить, что замечено важного в отношениях между господами на приеме у короля.

Неожиданно, Дино сказал, что Марта остановилась на Немецком Подворье, и еще вчера она попросила передать Тони, чтобы тот как можно быстрее ее навестил. Буквально вопрос жизни и смерти. И что если Тони не навестит Марту сам, то на его месте окажется Дино. Или Джино. Или оба. Да, Марта именно так сказала.

Тони поправил гульфик и очень удивился. Марта все-таки обычно могла себя контролировать. Пока трезвая и пока никого не убила.

— Слушайте, парни, — сказал он, — Вы не знаете Марту так, как ее знаю я.

— Это пока, — ухмыльнулся Дино, — Если ты к ней не пойдешь прямо сейчас.

— Я не про то. Нутром чую, что она или пьет, или уже начала военные действия. Второе более вероятно.

— Может быть. С ней там вместо фехтмейстера Кокки его шурин Гвидо. Если что, у них чисто деловые отношения.

— Ну не знаю. Но вы будьте готовы, что на нее могут напасть какие-нибудь негодяи.

— Вроде тебя? Их с Кокки и так вчера чуть не убили, но он отбился. Если что, завтра Марта должна быть в Монкальери на турнире. Старший дал ей задачу.

— Мы, конечно, можем случайно оказаться рядом и спасти несчастную даму, — сказал Джино.

— Или несчастного кавалера, — сказал Дино.

— Но мы не должны светиться на весь город как ваши сообщники. Старший даже нанял мальчишек, чтобы они нам записки таскали, — продолжил Джино.

— Вот и отправьте пацана, чтобы если что-то у нас с ней там пойдет не так, то сбегал бы за вами, — ответил Тони, — А то Старший дал задачу, чтобы она появилась завтра на турнире, а вдруг она не доживет?

— Сам-то что?

— Вы не знаете Марту так, как ее знаю я. Если уж на нее пойдет охота, то не иначе, как с загонщиками и облавой.

— Иди смело. Подстрахуем.

Немецкое Подворье было построено на совесть. Внутренний двор, конюшня, таверна, жилые комнаты наверху. Народу — что муравьев в муравейнике, и в основном французы. В смысле, не франкоговорящие савойяры, а подданные короля Франциска. Благородные рыцари со свитами, готовятся к приему у Его Величества. Слуги суетятся, рядятся, кто с господами поедет, кто здесь останется. Рыцари в таверне в шахматы играют, время есть. Жены рыцарские в комнатах причесываются, пудрятся, одеваются, визгливо орут на служанок.

Н-да, на этот муравейник вряд ли кто-то рискнет напасть. Если только когда рыцари уедут и здесь останется едва половина жильцов. Значит, можно кое-что спокойно успеть.

Тони улыбнулся и спросил у служанки, где остановилась странствующая рыжая дама.

— Второй этаж, третья дверь налево, доктор, — ответила служанка.

Вряд ли здесь живет больше одной одиноко странствующей дамы, тем более, рыжей.

Тони поднялся и пошел по коридору. У третьей двери ему поднялся навстречу сидевший на табуретке мужик с побитым лицом.

— Стоять. Тебе куда?

— К Фрау Марте по делу.

— По какому делу?

— По личному.

— По личному-личному?

Тони постучал в дверь, стоя лицом к мужику.

— Что стучишь? Думаешь, она рада тебя видеть?

— Думаю, да.

Дверь открылась.

— Марта?

— Тони. Заходи. Гвидо, подвинься.

Марта схватила Тони за рукав, втянула в комнату и захлопнула дверь.

— Я тогда пожрать схожу! — крикнул Гвидо из-за двери.

— Приятного аппетита! — ответила Марта.

— Пять минут у меня есть?

— Все десять!

За дверью строгий охранник демонстративно потопал по деревянному полу и никуда, конечно, не ушел.

— Где Кокки? — спросил Тони.

— В постели с женой. За него шурин. Гвидо.

— Что-то пошло не так?

— Во-первых, нас ночью чуть не убили, — Марта начала расстегивать на Тони дублет.

— Ага, слышал. Извини, что не помог.

— Во-вторых, мне срочно нужно показать, что у меня есть любовник, и это не Кокки. У него чертовски ревнивая жена. Если бы ты не пришел, пришлось бы тащить в постель Гвидо.

— Даже так?

— Попробуй только начни ваше постоянное «если бы каждая женщина, которой изменяет муж…».

— Есть ты и есть все остальные женщины.

Марта улыбнулась и поцеловала Тони. Тони снял через голову докторский балахон. Марта сбросила дублет с его плеч. Дублет повис, пришнурованный к штанам.

— Есть мужчины, которые ценят верность. И есть мужчины, которые выбирают женщин, которые прощают измены, — сказала Марта, — Филомена ревнивая южанка. Я по сравнению с ней рассудительная и холодная.

Пока Марта говорила, она присела, развязала гульфик и сбросила с Тони штаны. Тони посмотрел на нее сверху вниз, запустил ладони в ворот рубашки и зажал соски между пальцами. Марта застонала.

— Тише, ты что, — удивился Тони.

— Громче, дурак. Гвидо должен все слышать. Помоги мне снять платье.

Марта встала и развязала шнуровку на платье. Тони помог ей стянуть платье вниз и вытащить руки из рукавов.

— Зачем ты ждешь меня полностью одетая? — спросил он.

— Я боюсь раздеваться, когда Гвидо за дверью, — ответила она.

Марта и Тони блестяще отыграли спектакль для Гвидо. И, наверное, для еще кого-то по соседству. Полежали в обнимку. Тони оделся, спустился в таверну, заказал еды в номер и вернулся.

Гвидо, похоже, еще после первого раза сходил поесть. Теперь он дремал, привалившись спиной к стене.

— Стой! — сказал он Тони.

— Стою.

— Посмотри на меня.

— Смотрю.

— Морда довольная.

— Ты думал, я плакать буду?

— Ну, знаешь…

— Договаривай, не обижусь.

— Бывает, что дама в возрасте заказывает мальчишку. Просто за деньги. По звукам то же самое будет, а по довольству морды — нет.

— Согласен.

— Сталкивался?

— Бог упас, — Бонакорси перекрестился, — Но дам таких видел. А я что, так молодо выгляжу?

— Ухоженный ты, чистенький. И небитый-нерезаный. Даже руки целые. Поди, и мозолей нет?

Бонакорси показал ладони.

— Чем и занимаешься.

— Дипломированный врач.

— Врешь.

— И зубодер. Рот открой.

— А?

— Челюсть слева была сломана очень давно и хорошо срослась. Но двух зубов как не бывало. В остальном зубки на зависть. Не мой пациент.

— Ха! — Гвидо улыбнулся. Все любят комплименты.

— Если порежут, обращайся. С того света не вытащу, но с полпути поверну.

Марта встретила Тони за закрытой дверью. Она надела рубашку и платье, но ничего не зашнуровывала и не подпоясалась. Зима есть зима. Или лежи раздетая под одеялом, но это слишком беззащитное положение, или одевайся.

— Что говорят Дино и Джино? — спросила Марта, — Ищут меня враги или не ищут?

— Ничего, — ответил Тони.

— Дон Убальдо только что прислал мне записку, что меня ищет тот рыцарь, которого мы встретили ночью на площади. Пару дней дон Убальдо для меня выиграет, но лучше бы мне сбежать побыстрее.

— Насколько быстро? У тебя много дел здесь?

— Минимум одно. Надо сходить к Просперо Колонне, чтобы все видели, что у него была та самая Рыжая Фурия, которую ищут генуэзцы.

— Так сходи.

— Завтра, на турнире. Как ты думаешь, меня не найдут здесь до завтра?

— Если пойдут к кому-то еще, кроме дона Убальдо, и не пожалеют денег, то могут и найти. Но уже прошла половина дня.

— Ты так говоришь, как будто тебе плевать.

— Нет. Я думаю вслух. Сегодня все благородные гости Турина потянутся в Монкальери. Если тебя ищут, то придут сюда. А ты затеряешься в потоке и переночуешь там.

— Где там?

— Я тебя проведу в замок Кастельвеккьо. Ты же бывшая домоправительница де Круа. Никто из слуг не удивится.

— Фрау Шарлотта меня с некоторых пор недолюбливает. Отравит еще.

— Слуги не побегут ночью ей докладывать, потому что подумают, что доложил я. А я промолчу. И утром ты уже оттуда уйдешь. На турнире тебя точно не тронут. В толпе не сразу узнают, и слишком людно. Поговоришь с Колонной, и к этому времени я организую тебе отступление.

— Неплохо. Явных дыр в твоем замысле не вижу.

— Я тоже. Сейчас перекусим и повторим?

— Не объедайся.

Служанка принесла горшок разваренной говядины с местной капустой, плоский пирог с сыром и кувшин вина.

— Я сказала, не объедайся. Капусту пока не трогай, — Марта разрезала пирог, — Держи, пока сыр горячий.

Пирог съелся, как его и не было.

— Уф, — выдохнула Марта, — Прямо теплее на душе стало. Тебе, наверное, тоже тепло и лениво.

— Ага, — ответил Тони.

Марта подняла платье и рубашку выше пояса и села на кровать.

— Помоги снять. Подожди, не лапай, — Марта спряталась под одеяло и повернулась спиной к Тони, — Раздевайся и залезай ко мне. Сейчас лежа на боку самое то. Оба под одеялом, тепло-тепло и спешить некуда.

Вскоре после начала процесса в дверь постучалась служанка.

— Откройте. Можно уже посуду забрать?

Тони остановился. Почти.

— Нет… ах… мы еще не доели, — ответила Марта и понадеялась, что ее неприличный ах через дверь не было слышно.

— Хорошо, потом подойду, — сказала служанка, оглянулась на замерших по сторонам от двери рыцаря с солдатами и убежала.

— Она внутри, — шепотом сказал своим Ламберто, — Ломайте.

Двое солдат ударили плечами в дверь.

Тони слетел с кровати. Ощущения, как будто лошадь сбросила. Сначала ты на верном пути и немного раскачиваешься, потом бац — и ты на грешной земле. Лежишь, глазками хлопаешь и ничего не понимаешь.

Марта и соображала быстрее, и реагировала. Толкнула Тони задницей, соскочила с кровати, по пути уронив одеяло, выдернула из-под брошенного на стул плаща пистолет.

После того, как Кокки и его семья только что ночью спасли ее от неизвестных убийц, Марта все никак не могла решить, ищут ее еще или уже не ищут.

На случай, если еще ищут, зарядила четырехствольный пистолет работы Содерини. Один из тех, что он сделал для Маркуса из Кельна. Из таких кавалеристы могли бы безопасно расстреливать строй пехоты с расстояния чуть дальше пики. Подскакать отрядом в десяток-другой, разрядить в плотный многорядный строй по паре четырехствольников от каждого и ускакать на перезарядку. Замок, конечно, колесцовый. Не фитиль, который надо поджигать перед стрельбой. На каждом стволе своя полочка для пороха. Блок стволов вручную поворачивается на оси. Пистолет заряжен, пружина замка взведена.

Громоздкий четырехствольник она таскала за собой от Марселя до Генуи, от Генуи до Милана и от Милана до Турина, выстрелив за это время всего пару раз в солдат Луи де Ментона.

На случай, если вдруг все-таки не ищут, пятизарядную аркебузу, купленную в Ферроне, заряжать не стала. Очень уж заморочно ее распыжовавать, если залежится заряженная.

Засов держался на паре небольших гвоздей с каждой стороны. Хватило двух ударов, чтобы выбить его.

Удар, удар, дверь открывается. Напротив Марты двое солдат, а за ними тот самый вчерашний рыцарь. Никак не ожидали, что при свете дня дама встретит их совершенно раздетой. И никак не ожидали, что дама встретит их с оружием в руках.

Будь Марта прилично одета, она бы не успела выстрелить. Не нее бы набросились, пока она поднимала пистолет и взводила замок. Но враги удивленно уставились не то на грудь, не то ниже и потеряли секунду. Или две. Может быть, потеряли бы и три, потому что куда она денется голая из комнаты с одним выходом. Но потерять три секунды Марта им не дала.

Бабах! — выстрел оглушил всех в комнате. С трех шагов пуля попала в голову первому солдату.

Второй бросился на Марту, запнулся и упал. Не посмотрел вниз и не увидел, как лежащий на полу Тони поставил ему подножку.

Рыцарь отшвырнул оседающего покойника. Марта потянула рычаг. Блок стволов повернулся, подставив к замку другую полку с порохом.

Нельзя быть быстрее пули. Можно быть быстрее стрелка. Ламберто убрался из дверного проема, когда Марта уже жала на спуск. Мимо!

На полу Тони навалился на спину солдату и бил его кулаком в затылок.

— Тони! — взвизгнула Марта.

В комнату ворвался еще один солдат. С мечом. Тони отскочил к стулу и схватил свой меч прямо в ножнах и с поясом. Марта отпрыгнула назад, в угол, и там снова схватилась за рычаг на пистолете.

Тони ножнами отбил направленный в Марту удар. Пнул солдата в колено. Тот отступил на шаг и оказался на пути у рыцаря. Ламберто схватил его за плечо, чтобы отодвинуть, увидел, как Марта вскинула пистолет и двинул солдата влево, а сам сместился вправо, ему за спину.

Пуля попала солдату под ключицу. Тони сбросил ножны и сразу же атаковал рыцаря. Ламберто отбил укол, отбил второй, чуть не запнулся о лежавшего на полу самого первого солдата, увидел, что Марта снова поднимает пистолет и выскочил за дверь.

— В окно! — сказала Марта, — Одежду!

Тони распахнул окно, сгреб со стула ворох одежды и вылез голым на крышу пристройки. Изначально резидент Фуггеров снял именно эту комнату потому что из нее можно бы было бежать через окно.

Рыцарь заглянул, когда Марта вылезала из окна задом, держа перед собой пистолет. Марта сразу же выстрелила, но она не тренировалась целиться из положения «верхом на подоконнике согнувшись» и промазала.

Ламберто тут же подскочил к окну, но Марта уже вылезла, и его встретил Тони с мечом. Обмен ударами через окно никому ничего не дал.

— Так и будешь стоять тут голым задом к городу? — спросил Ламберто.

— Нет, убегу, — ответил Тони.

В самом деле, отступил и двинулся влево. Глупо.

Ламберто высунулся из окна. Что-то сильно ударило по правой кисти. Меч выпал наружу.

— Дьявол!

Спасибо Господу и умному человеку, который придумал кольца на гарде. За окном прижался к стене третий противник, и он ударил короткой деревянной дубинкой.

Кисть не пострадала. То есть, пусть ушиблась, но не получила проникающего ранения, что уже неплохо. Ламберто поднял с пола солдатский меч. Подождал немного и осторожно выглянул в окно. Неизвестный сообщник сбежал, а рыжей с любовником тем более след простыл. Потери — один парень убит, один тяжело ранен, один все-таки жив. И того, что был послан на всякий случай проконтролировать окна, надо поискать. Делегация Монако очень невелика. Лучиано Первый будет недоволен. Деньги потрачены, задача не выполнена, и выполнять ее похоже уже и не с кем. Одному все дырки затыкать.

— Ну как? — в двери стоят те двое рыцарей и служанка.

— Плохо, — Ламберто не без труда сдержал эмоции и ответил вежливо, — Доктора надо. И священника.

Внизу под навесом Марта и Тони быстро оделись. Наверху остались все вещи Марты, кроме брошенных на стул платья и рубашки. Берет, плащ, пояс, чулки и туфли. Тони из своего сохранил дублет, сошнурованный со штанами, пояс с мечом, ножиком и кошельком и докторский балахон.

Дино и Джино, которые честно ждали у выхода, отдали обоим свои плащи.

— Замерзнешь босиком, — сказал Гвидо Марте, — Мои пока надень.

Присел, расшнуровал свои ботинки и надел их на ноги Марте, не забыв как бы незаметно погладить ее выше щиколоток. Тони остался босиком на мокрой зимней мостовой.

— Пошлепали к сапожнику, — сказал Тони.

— Ага. А я останусь, сопру вещички, которые вы забыли, — сказал Гвидо, — Меня никто не видел и никто не ищет. Захочу убежать — не догонят.

— Буду очень благодарна, — сказала Марта, — У меня же там все мое добро. Мне завтра на турнир пойти не в чем.

Дино и Джино провели Тони и Марту к себе. Возможно, спалили явку. Но босые агенты зимой испортятся и не выполнят свои задачи. Без чулок, в тонких кожаных ботинках на босу ногу, Марта замерзла. Тони босиком замерз еще больше. Хозяева жарко растопили камин, согрели вина, укутали гостей плащами.

— Как ты думаешь, кто это был? — спросил Марту Тони.

— Меня в Генуе чуть не арестовал лично гончая короля, Пьер де Вьенн.

— Ты знаешь, кто это?

— Помню еще по Ферроне. Очень хорошо отметился на турнире и под юбками. А до Ферроны, когда я жила в Круа, его упоминала фрау Шарлотта как полезного человека из ближнего круга короля, с которым стоит познакомиться поближе. Когда мы бежали из Генуи, герр Максимилиан объяснил, что де Вьенн хотел арестовать меня по обвинению в том, во что на самом деле Виолетта Фальконе втянула беднягу Францу. Якобы Франц был шпионом и вел переговоры с Просперо Колонной об убийстве Папы и сдаче Генуи новому Папе.

— И что будем делать?

— Не нравится мне это все. Я еще не выполнила даже самую первую задачу, а меня уже чуть не убили.

— Ты приехала в том виде, в котором тебя ищут, — ответил Тони, — Так и должно было быть.

— Но не сразу же. Мы думали, что я сначала засвечусь у Колонны, потом меня чуть не убьют.

— Значит, тебя еще раз чуть не убьют. Ничего страшного. Тебя сто раз чуть не убивали.

— Один мой знакомый священник говорил: «Ибо сказано в Писании, не искушай Господа твоего».

— Один мой знакомый не знаю кто говорил: «Живи так, чтобы Господу было интересно на тебя смотреть». Много лет следую этому совету и пока жив-здоров, чего и тебе желаю.

— Спасибо. Маркус покойный тоже жил так, что можно описать этим девизом. И умер.

— Я правильно помню, что его убил непосредственно слуга Господа?

— Ладно, согласна. За день до смерти Маркус застрелил одного человека по подозрению в том, чего тот точно не делал. Хотя позже оказалось, что это был вражеский гонец с донесением.

Тони пожал плечами.

— Мне нужно спрятаться в безопасном месте, — сказала Марта, — Чтобы завтра на турнире отметиться у Колонны, а потом залечь до особого распоряжения.

— Я еще утром предлагал, — ответил Тони, — Вне досягаемости французов, вне досягаемости заговорщиков Конфедерации и даже местных властей.

— Где?

— В замке Кастельвеккьо под защитой дипломатического иммунитета Маргариты Австрийской.

Появился Гвидо. Довольный как слон. С большим тюком, в котором Марта узнала свой плащ, и с седельным вьюком, в котором она привезла остальные вещи.

— Здорово, братва! — поприветствовал он Дино и Джино.

— Здравствуй, Гвидо, — ответили те.

— С тебя поцелуй! Или два! — объявил он Марте и подмигнул Тони.

Тони нахмурился.

— Ты что-то унес? — спросила Марта.

— Ага. Рыцарь же отправил одного своего человека вниз, чтобы вы через окно не убежали. Я его придушил и спрятал в конюшне под тюк сена. Ну, рыцарь и спустился его искать. Наверху оставил солдата охранять комнату. У двери. Служанка побежала за доктором. Другие рыцари вроде бы посмотреть приходили. Они пошли одеваться к вечернему приему, и с ними их слуги. Я залез в окно по той лестнице, по которой мы спустились, кстати, я же ее там и поставил. Зарезал этого солдата, а заодно и раненого, чтобы мою приметную морду не узнал. Под дверь снова твой клинышек забил. Соображаешь. Жаль, что на этот раз забыла.

— Ох, беда! Я же забыла про клин! — всплеснула руками Марта, — О чем только думала!

— Понятно, о чем, — хмыкнул Гвидо и посмотрел на Тони, — Думала, раз ты с мужчиной, то он тебя и спасет, если что?

Тони гордо выдержал взгляд. О нем думала Марта, о его белом личике и ловких пальцах. А не о разбойнике с битой мордой и кривыми хваталками.

— Ладно-ладно. Что удалось спасти? — спросила Марта.

— Да все. Не поверишь, даже кошелек. Я покидал все в плащ, вьюк забрал и через окно ушел. Чудом успел. Рыцарь уже в дверь тарабанить начал, когда я в окно вылезал. Лошара. Кстати, кто это был? Что за рыцарь, откуда? Тот же, что ночью на площади, или другой?

— Тот же, но я его не знаю, — ответила Марта.

— Я тоже не знаю, но он чертовски быстро соображает. Если это важно, он скорее француз, потому что его люди ругались по-французски, — сказал Тони.

— Французский рыцарь? — удивился Гвидо, — Мы чудом отбились, не потеряв никого.

— Передай дону Убальдо, что я очень недовольна и хочу, чтобы меня охранял мэтр Кокки. Хотя бы завтра, — сказала Марта.

— Тебе не понравилось, как я тебя спас? — нахмурился Гвидо.

— Гвидо, мой хороший, ты же чуть не погиб из-за меня, — Марта обняла его и прижалась к щеке, — Ты такой славный парень, только не обижайся.

— Ну, ты меня не обижай, — сказал Гвидо уже более добрым голосом.

— Я бы хотела видеть тебя живым и здоровым.

— Жизнь и здоровье Антонио тебе менее дороги?

— Антонио бы отбился легко и непринужденно. И, будь на то Божья воля, навсегда решил бы вопрос с этим рыцарем. Несправедливо взваливать на славного парня работу, которая для него в напряг, когда немалые деньги за эту самую работу получил другой славный парень. Антонио, которого я наняла, развлекается с женой. А Гвидо, который не получил от меня ни гроша за охрану, рискует жизнью. Разве это справедливо?

— Совершенно несправедливо, — сказал Гвидо, — Я тебе обещаю, что завтра будет Антонио. Где он должен тебя встретить?

— У ристалища. И вот тебе десять дукатов, — Марта уже копалась в своих вещах.

— С тебя еще два поцелуя! — расцвел Гвидо.

Прием у Его Величества еще не закончился, когда Тони привез Марту в Кастельвеккьо.

— Марта? Рад тебя видеть, — сказал управляющий Гастон, старший из свиты де Круа.

— Здравствуй, Гастон, — ответила Марта.

Тони и Марта направились наверх.

— Кто эта дама? — спросил у управляющего дворецкий Маргариты Австрийской.

— Домоправительница их милостей. Задержалась немного.

— Хорошо.

Дворецкий просто принял к сведению, что в свиту гостей Ее Высочества добавилась одна дама. Дама не благородного происхождения, но с достоинством. Слуги де Круа ее узнают и кланяются. Он даже не стал докладывать об этом своей госпоже.

6. Глава. 26 декабря. Задача

Рыцари и дамы просто не могли пропустить такое придворное событие, как турнир. На турнирах всегда происходит что-то важное. И не только на ристалищах. В основном не на ристалищах. Простолюдины же приходили просто посмотреть. Обычно места хватало всем, и никто зрителей не гонял. Благородным господам нравится видеть восторженный народ. Но в этот раз и площадка оказалась маловата, и для зрителей места не то, чтобы много. Поэтому Карл Добрый поставил стражу, которая должна была не пропускать всякий сброд.

Марта демонстративно прошла через турнирную площадку, гордо неся впереди себя свои особые приметы и специально выпущенную прядь рыжих волос. Стражники пропустили ее без единого замечания. Платье и плащ на Марте выглядели ничуть не дешевле, чем на благородных дамах. Даже дороже, потому что ткани, чтобы обшить Марту, нужно заметно больше, чем на среднюю дворянку.

Под плащом висел на плече холщовый чехол, а в нем лежал громоздкий четырехствольный пистолет. Заряжен, пружина замка взведена.

На некотором расстоянии от Марты прошли Кокки при мече и с ним под ручку Филомена, а дети остались дома.

Конечно, Кокки беспокоился, что враги могут как-то навредить его семье. Но его эпизодических любовниц в Генуе никто не обижал. Поэтому, если рядом не будет детей, которые назовут его папой, то и женщине, идущей под ручку, ничего по сути не угрожает.

Конечно же, все вокруг видели, что Кокки флиртует с какой-то местной девицей, но не он один здесь такой. Совершенно естественная картина. Да и кто бы из генуэзцев стал внимательно смотреть на отошедшего от дел земляка, когда на ристалище выезжают первейшие рыцари Франции и Савойи, а благороднейшие дамы демонстрируют последнюю парижскую моду.

Проходя мимо одного из генуэзских шатров для переодевания, Марта увидела человека, который пытался захватить ее на площади. И улыбнулась. Оказывается, он рыцарь и участвует в турнире.

Ламберто Гримальди стоял снаружи, одетый в кирасу и латные ноги. Оруженосцы вдвоем застегивали латные руки. Не то положение, чтобы все бросить и побежать ловить даму.

— Вот она! — с удивлением сказал Ламберто Гримальди.

— Кто? — спросил оруженосец.

— Рыжая из Генуи, которая стоит сто дукатов.

— Точно?

— Я ее чуть не достал позавчера на площади и вчера в городе. Неуловимая сука. Всегда находятся какие-то незаметные хрены при оружии, которые за нее вписываются. А потом они все разбегаются в разные стороны.

— И что делать?

Оруженосец посмотрел на рыцаря, почти полностью уже одетого в тяжелый доспех для пешего боя.

— Не лезть. Вчера двоих из-за нее потерял.

— Так они придурки. Я бы из-за бабы не терялся.

— Хочешь рискнуть?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Вы разве сдадитесь, мессир?

— Когда у меня бой, мне не до баб, столько бы они ни стоили.

— Давайте, я за ней прослежу.

— Попробуй. Но смотри в оба. Увидишь, что она не одна, лучше не лезьте. Я сам не понимаю, кто она такая, но или ей черт ворожит, или на нее как на живца кого-то ловят серьезные люди.

— Но не нас?

— Похоже, что не нас. Не меня точно. Тем более, не тебя.

— А если возьмем, то что?

— Будете молодцы.

— Сто дукатов?

— Не лезь, говорю. Без меня вам никто сто дукатов не даст, хотя вы ее даже поймаете и выставите на рынке. Пятьдесят.

— Восемьдесят.

— Шестьдесят, но лучше не лезь. Сам потом разберусь.

Просперо Колонна в поединках не участвовал. Возраст уже не тот. Тем не менее, он согласился преломить копья с Галеаццо Сансеверино, своим ровесником. Оба перешагнули рубеж шестидесяти лет, оба ходили с седыми бородами. У обоих хватало пороха в пороховницах, чтобы лично участвовать в сражениях.

Не так-то просто подойти к значимому человеку на личный разговор. Первое кольцо это слуги. Из прислуги чувство собственной важности так и прет. Могут даже недостаточно представительному дворянину заступить дорогу. Нельзя мол, к Его Милости. Занят мол.

Второе кольцо — свита. Нижестоящие дворяне. Оруженосцы, секретари, младшие родственники.

Третье кольцо — равные. Переписка никогда не заменит живое общение. Выход в свет дает возможность переговорить важным людям на равных, ведь герцог или граф не может просто сесть на коня и лично поехать поговорить в действующую армию.

Слуг Марта миновала, презрительно глядя на них сверху вниз. Простолюдины, как правило, мелкие по сравнению с дворянами. И обладают чувством ранга, иначе в высшем обществе не выжить. Оруженосцы предпочли не заступать дорогу дорого одетой даме, которая знает, куда идет.

Марта остановилась у группы поддержки в конце барьера. Здесь оруженосцы держали наготове запасные копья и щиты, осматривали лошадей и сбрую после каждой сшибки.

Еще вчера Марта бы затруднилась с поводом для обращения к Колонне. Но сегодня она могла просто попросить защиты.

Прославленный кондотьер как раз сразился с себе подобным. С Галеаццо Сансеверино. Оба среднего роста, плотные, пожилые, седые, бородатые. Колонна на несколько лет старше, но пока что здоровья хватает на конную сшибку. Оба происходят из древних династий, представители которых в разное время правили принципатом Салерно, что на юге полуострова. Колонна был женат на Ковелле Сансеверино, что давало ему право назвать Галеаццо родственником.

Биография Колонны полна сражений за всех участников Итальянских войн. За Францию, за императора, за короля Неаполя, за миланского герцога, за Папу Римского. Боевой стаж — около сорока лет. Пара десятков крупных сражений и без счета мелких.

С такой насыщенной биографией он знал всех, кого стоит знать в высшем обществе Италии, при французском и при императорском дворе. Участвовал во многих политических союзах и держал в голове основные расклады дружного аппенинского террариума, где каждый за себя и все против всех, хотя все друг другу через кого-то родственники, даже кто и враги.

Герольды огласили правила конных поединков через барьер. Поединщики должны преломить о противника от трех до семи копий в соответствующем количестве сшибок, точное количество выбирается по предварительной договоренности. Копья любезно предоставляет Карл Савойский, все одинаковые, специально заготовленные к турниру. Доспехи каждый из поединщиков волен выбирать на свое усмотрение, «лишь бы на них не было шипов и иных злых устройств»; тот из соперников, кто во время копейной сшибки упадет на землю, будет считаться пленником победителя и ради своего освобождения будет обязан отдать шлем или иное вооружение даме или дамуазели победителя.

Первым выехал к барьеру известнейший кондотьер Просперо Колонна, а против него — прославленный рыцарь Галеаццо Сансеверино.

Оба надели специальные доспехи для конного боя со шлемами в виде жабьей головы.

На шлеме Колонны красовался плюмаж из алого бархата, расшитого золотой нитью. И такая же бархатная попона украшала его могучего коня.

На шлеме Сансеверино был закреплен огромный букет павлиньих перьев, и такой же букет украшал налобник-шанфрьен его коня. Попона же была из небесно-голубого атласа, и на ней были вышиты ангелы с белыми крыльями.

Семь раз бойцы с грохотом столкнулись посередине. Копья длиной в два с половиной человеческих роста легко ломались о доспехи противников, взрываясь фонтаном щепок. Сансеверино преломил шесть копий, и один раз копье соскользнуло со щита. Колонна преломил пять, но одно из копий, которое не сломалось, не только не соскользнуло со щита, но оказалось крепче, чем положено, и чуть не выбило противника из седла.

Герольд объявил победу Сансеверино. Победитель при помощи оруженосцев спешился, снял шлем, сбросил рукавицы и пошел к своему противнику, который тоже раздевался, только медленнее.

— Почти из седла выбил! — сказал Сансеверино, еще не дойдя шагов десяти до собеседника.

Его лицо покраснело, и борода казалась от этого еще более седой.

— Почти не считается, — ответил такой же красный Колонна.

Он осушил большую чашу вина и выдохнул. Сансеверино как раз подошел.

— В бою бы тебя встретить, — сказал Колонна.

Сансеверино поморщился.

— Спина болит, — сказал он, — Если не сдохну, может и встретишь. Чует мое сердце, еще до заката лягу и только Господу ведомо, встану утром сам, или пажи поднимут.

— Скипидар не пробовал? — спросил Колонна, — Мне помогает. Иногда.

— Ерунда твой скипидар. Вот пояс из собачьей шерсти греет.

— Пробовал. Воняет больше, чем греет. Ванна горячая греет, это да.

— А правда. Прикажу-ка я ванну согреть, — Сансеверино повернулся к пажу, — Слышал?

— Как прикажете, господин, — кивнул паж.

— Думал, ты ответишь, что бабы горячие лучше греют, — усмехнулся Колонна, — Вон, смотри, какая красотка.

К барьеру выехала другая пара поединщиков, и рядом с оруженосцами одного из рыцарей стояла высокая дама с весьма впечатляющими формами.

— Красотки греют, когда не болит спина, — вздохнул Сансеверино, — Знаешь, иногда может вот прямо в самом разгаре так свести, что ни сунуть, ни вынуть.

— Да знаю. Ладно спина, она снаружи. Может и в кишках свести, что хоть плачь.

— Расчувствовались мы на старости лет, — сказал Сансеверино и скосил глаза на пажа, который налил для Колонны еще чашу вина.

— Угощайся, — ответил Колонна.

— Просто вино? — Сансеверино взял чашу.

— Нет, со средством от запора. Поверил! Да шучу, пей на здоровье.

Сансеверино выпил, поблагодарил и ушел к себе. К Колонне подошла та самая фигуристая дама.

— Ваша милость, — поклонилась Марта.

Колонна смерил ее недовольным взглядом. Не смог однозначно классифицировать, кто это такая, и спросил, не здороваясь:

— Кто ты?

— Марта Крафт, вдова Маркуса Крафта.

— Не помню.

— Я доставила Вам архив мужа с картами окрестностей Милана.

— Фрундсбергу, наверное. Не мне.

— Меня хотят за это убить.

— Кто?

— Французы. Один рыцарь со своими слугами…

— Просто беги из города.

— Какая неблагодарность.

— Я тебя не знаю. И очень удивлен, что ты смеешь вот так являться ко мне на публике и просить непонятного в награду за неизвестные мне заслуги. Из чьей ты свиты?

— Графа фон Нидерклаузиц.

Марта немного схитрила. Нидеклаузицы — не графский род. Зато по фамилии можно предположить, что они на стороне императора, как и сам Колонна. Де Круа же вассалы короля Франции, и Колонна от них по другую сторону фронта.

— Первый раз слышу. Он за короля или за императора?

— Не знаю. Кажется, был за короля.

Нет смысла врать. Хотя какая разница, старик и так не в добром настроении.

— Так…

Марта уже поняла, что все, чего она добилась, это вызвала подозрения старого кондотьера. И всех, кто следил за ним. И всех сплетников из его свиты. Может быть, это не лучшее, что она могла сделать, но очевидно, больше, чем ничего.

— Прошу прощения, я пойду.

Марта развернулась и быстрым шагом направилась куда глаза глядят.

Колонна перевел взгляд на своих.

— Кто ее знает?

Все пожали плечами.

— Зачем она подходила? Мне это не нравится. Возьмите ее.

— Ваша милость, здесь не Милан.

— Значит, проследите. И узнайте, кто она такая. Имя слышали, запомнили?

Оруженосец кивнул.

Пока Марта говорила с Колонной, Кокки и Филомена стояли неподалеку и как бы любовались благородными спутниками Сансеверино.

— Рад Вас видеть, мэтр Кокки, — поздоровался проходивший мимо оруженосец с девушкой.

— Взаимно, герр Нидерклаузиц, — ответил Кокки, — Мое почтение, сеньора Кармина.

Кокки знал, что Фредерик уплыл из Парпанезе в сторону Пьяченцы на пароме с телегой золота и с тех пор его не видели. Если он жив и на свободе, то есть вероятность, что золото он не утратил. Надо при случае спросить Фуггера, не всплыла ли где-то еще четверть.

Фредерик про события при Парпанезе к этому времени еще вовсе не знал. Дядю Максимилиана он нашел, но не рисковал подойти. Что Кокки тоже влип в золотую кампанию, Фредерик не знал тем более.

— Кто это? — спросила Филомена.

— Фредерик и Кармина фон Нидерклаузиц. Знакомые по Генуе.

— Вечно у тебя какие-то красотки знакомые.

— Она замужем.

— А была бы не замужем, была бы у тебя в постели.

— Если ты можешь думать только про постель, то пойдем и вернемся туда.

— Подожди. Погуляем еще. Я хочу подумать про новое платье, но пока не выбрала про какое. Только не вульгарно-красное, как у твоей старушки.

Кокки промолчал, что Марта не его, и отдельно с большим вниманием промолчал, что она не старушка.

— И перестань пялиться на ее задницу.

— Иди за ней, буду пялиться на твою. Я на работе.

— Не притворяйся. Уж здесь-то ей ничего не угрожает. Ты просто таскаешь меня за ней, чтобы я ревновала.

— Стой. Где Гвидо?

— Где-то тут. Почему опять Гвидо? Работаешь же ты? Или ты не работаешь, ты просто…

— Тихо. За Мартой следят. Я как чувствовал, что нельзя просто засветиться при всех рядом с Колонной, чтобы он ничего не заподозрил.

— Кто?

— Мальчишка в сером.

— При чем тут Колонна? Это же француз.

— Точно?

— Точно. В этих дурацких широченных беретах приехали только французы.

— Французы уже два раза пытались ее убить.

— Желаю им удачи.

— Филомена!

— Что? Всех денег не заработаешь. Ну подумаешь, один раз не спасешь нанимателя. Ладно бы какого-то значимого человека. Но никто же не знает, что ты опекаешь эту толстую немку. Никто тебе не предъявит, если ее даже и убьют. А работу тебе папа найдет, у него работы полно.

— Дон Убальдо, при всем уважении, преступник. И я не буду на него работать.

— Дочь его трахать будешь, а работать не будешь? Антонио, ты в своем уме? Ты член семьи или кто?

Кокки промолчал, что когда он женился на Филомене, он намеревался увести ее в собственную семью, а не самому присоединиться к ее семье.

— Тебе уже хватит быть маленькой девочкой при папе с мамой.

— Готова переехать к мужу. Геную не предлагать. Ну давай, назови город, где у тебя есть дом, куда не стыдно привести меня и детей.

— Я могу купить дом в любом городе. Выбирай.

— Турин.

— Еще.

— Турин внутри городских стен.

— Еще.

— Монкальери.

Кокки вздохнул. Нет, в самом деле? Монферрат, Асти? Что там делать учителю фехтования? Просиживать штаны и проедать накопленное? Шамбери? Деревня, где ни порта, ни епископа, ни университета. Гренобль? Там уже говорят по-французски. Женева? Учить немецкий. Парма, Пьяченца? Пусть хотя бы война закончится. А если это не последняя война?

Турин, пусть и не финансовый центр вроде Генуи, но достаточно большой город, чтобы в нем можно было жить со школы фехтования. Если бы только дон Убальдо не просил решать вопросы. Сам-то дон на рожон не лез, а вот его придурковатые подопечные регулярно влипали в истории то с правосудием, то с «коллегами». Нельзя быть зятем и никак не помогать тестю. Люди не поймут.

— О чем задумался? — одернула его Филомена, — О шлюхах своих?

— О том, что мне, возможно, сейчас придется или устроить поножовщину на публике, или нарваться на дуэль. Смотри, за Мартой идут трое.

— Антонио, мы женаты пять лет, а ты еще ни разу не дрался из-за меня на дуэли. Эту толстую старуху ты видишь первый раз и уже готов за нее жизнью рисковать.

— Это просто работа и ничего личного, — ответил Кокки и изо всех сил промолчал, что Марта не толстая и не старуха.

— Я обиделась.

— Тебя никто не обидел.

— Сейчас меня кто-нибудь обидит, а ты ничего ему не сделаешь.

— Подожди минутку. Где Гвидо?

— Да зачем тебе Гвидо, вы же договорились, что ты сегодня сам будешь доить свою рыжую корову.

— Чтобы он охранял тебя, пока я работаю.

— Тебе как всегда на меня плевать. У тебя одни деньги на уме.

— Постой, пожалуйста, вот тут, у пирожника. Пирожок себе купи.

— Воспитанные кавалеры сами покупают пирожки дамам.

Кокки повернул жену к себе и поцеловал в губы. Филомена попыталась отстраниться, но он обхватил ее одной рукой под лопатки, другой под ягодицы. Покупатели пирожков засвистели и зааплодировали.

— Надо тебе иногда напоминать, для чего мужу нужна жена, — сказал Кокки и обратился к какой-то приличной на вид тетеньке.

— Мне надо отойти на минутку по неотложному делу. Будьте любезны, составьте компанию моей любимой.

— Какая вы красивая пара, — ответила тетенька, — И приличия знаете. В наше время женщине нельзя гулять одной среди незнакомых мужчин. Как тебя зовут, милая? У вас детки-то есть?

Гвидо куда-то подевался. Да, решили, что сегодня охранять Марту будет Антонио. Но ухаживать-то за Мартой никто не запрещал. Снял, наверное, какую-нибудь бабу с похожей фигурой и снимает напряжение, чтобы не быть слишком навязчивым.

Так, что-то новенькое. Марту пасут трое. Молодые придурки. Французы. По возрасту скорее пажи, чем оруженосцы.

7. Глава. 26 декабря. Учитель и ученик

— Сейчас попробуй покружить по переулкам, — как бы невзначай сказал Кокки, обгоняя Марту.

Она уже выходила с ристалища и шагов через сто оказалась бы на узких улочках Монкальери.

Увы, идущая за Мартой компания из трех молодых пажей именно что преследовала Марту, а не случайно топала тем же путем. Даже не оглядывались. Обнаглели настолько, что когда Марта в очередной раз свернула в узкий проход между домами, побежали за ней. Кокки тоже ускорился.

— Попались!

Двое пытаются выкрутить Марте руки за спину, а третий угрожает ей кинжалом.

— Отстань, мужик, мы тут ведьму поймали, — сказал вооруженный.

— Мужики в поле пашут, — недовольно ответил Кокки.

Эти щенки из дворян. И возможно, местные. По французской моде одеты. А он, хотя и старше их, но простолюдин и явно приезжий.

— Пошел вон, — продолжил тот же паж.

— Вы три глупых поросенка, — сказал Кокки и неспешно достал меч, — Вы совершенно зря обижаете даму.

Увы. Даже если бы на его места была Смерть с косой, эти бы не испугались.

— Мы не поросята, она не дама, а ты не дворянин и не можешь нам ничего сделать, — ответил главный, и остальные засмеялись.

— Что, если я разбойник? — спросил Кокки, — Вы позовете стражу? Или просто будете кричать «дяденьки, на помощь»?

— Мы втроем тебя зарежем, — решил старший, — Бросьте ее.

Те двое отпустили Марту и встали рядом с другом. Тот еще стоял с кинжалом в руке, эти вытаскивали мечи, и Кокки решил не ждать чуда, а воспользоваться моментом.

— Очень жаль, — сказал он и сделал шаг с выпадом.

Старший паж не успел отразить удар. Острие глубоко вошло под правую ключицу. Рана не смертельная, но безусловно деморализующая и выводящая из строя правую руку. Если они не совсем идиоты…

Совсем. Другие двое бросились на Кокки, потрясая мечами.

Идиоты, но быстрые и что-то умеют. Маневрировать нет места. Клинок первого Кокки отбил в сторону сильным боковым ударом в нижнюю треть. Тут же парировал удар второго плоскостью и резко рубанул вниз, скользя клинком по клинку. Мальчишка не успел сообразить, как правильно парировать, и удар обрушился на правое предплечье.

Шаг назад, простая жесткая защита клинком вверх и сразу укол в лицо. В правую скулу. Несмертельно, но весьма болезненно. Придется удалять пару зубов, а крови потечет столько, что уляпает и самого незадачливого дуэлянта, и всех помощников.

— Предлагаю вам подумать о своем скверном поведении, — назидательно сказал Кокки.

— Тебе конец, — ответил раненый в руку.

— Когда бы вы знали, кому я служу, вы бы поняли, что конец вовсе не мне, — ответил фехтмейстер.

— Кому? — спросил старший из пажей.

— Просперо Колонне, — ответила Марта, — С его стороны было очень любезно если не взять меня сразу под защиту, то послать за мной верного человека.

— У нас вроде с ним перемирие, — сказал старший, — То есть, не у нас, а у командования.

— И вы его нарушили, — сказал Кокки, — Но не по своему желанию, а по приказу. И я уверен, что не по приказу тех уважаемых людей, кто договаривался о перемирии. Кто приказал?

— Не скажу! — вызывающе сказал старший.

Кокки пожал плечами, прошел мимо раненых и подал руку Марте.

— Идемте, госпожа ведьма. Метла подана.

— Благодарю, — подыграла Марта, — Осталось еще облака разогнать и можно лететь.

Едва они вышли на большую улицу, как столкнулись с Тони Бонакорси.

— Я увидел, что Марта пошла в какие-то закоулки и решил подстраховать, — сказал добрый доктор.

— Мы даже никого не убили, — ответил Кокки, — Но нам надо улепытывать отсюда побыстрее.

— Рекомендую для начала отступить на укрепленные позиции, — сказал Тони.

— Куда? — спросила Марта.

— На кладбище. Герр и фрау де Круа только что отправились на похороны доброго сэра Энтони Маккинли. Я уверенно предполагаю, что у четы де Круа сейчас возникла не менее срочная необходимость к отступлению.

Так и сделали. Выслушали недовольную нотацию от фрау де Круа, но убедили ее, что всем будет лучше, если в свиту де Круа, которые, Тони был прав, тоже собрались бежать из Турина, добавится два верных человека.

— Вы двое едете с нами, — сказала фрау Шарлотта, — Мы сейчас бегом собираем вещи в Кастельвеккьо и выезжаем засветло.

— С вашего позволения, я поеду вперед, — сказал Кокки, — Проверю дорогу. Если ваши враги сообразят, что вы прямо сейчас выезжаете в Турин, они бы должны со всех ног бежать туда и выбирать место для засады.

— Давай, — сказал Максимилиан де Круа, — Возьми с собой брата Витторио.

— Кого?

— Только что тут был. Порученец епископа Генуи. Вы не знакомы?

— Здравствуй, учитель, — осторожно сказал Витторио с расстояния чуть дальше клинка и вытянутой руки.

Он опустил левую руку и с трудом сдерживался, чтобы не схватиться на ножны. Правой как бы чесал живот, но на самом деле тянулся к рукояти меча.

— Здравствуй, ученик, — ответил Кокки.

Он точно знал, что в случае чего точно успеет выхватить меч, если Витторио первым потянутся за оружием.

— Мы, кажется, не закончили в прошлый раз, — сказал Витторио и не подошел ближе.

— Мне кажется, мы как раз тогда закрыли наши разногласия. Ты не обманул меня, я не обманул тебя, — ответил Кокки.

Витторио замялся и неловко переступил с ноги на ногу. Если рассматривать «разногласия» только как поединок, то да. Они решили не проливать кровь друг друга и не пролили. Витторио пропустил удар и потерял сознание, но очнулся там, где упал. Не с перерезанным горлом, не связанный, не ограбленный.

Если же говорить о телеге, груженой золотом, которую увел Кокки, то Витторио не мог предъявить на нее никаких законных прав. Ни от своего имени, ни от имени епископа. Развить эту тему и хотелось, и одновременно не хотелось. Просто из любопытства спросить, кому Кокки и Рыжая отдали золото. Ведь не себе же забрали. Судя по тому, что они на линии огня в Турине в компании с де Круа, а не в Венеции или Вене подальше от короля, королевы-матери, генуэзских банкиров и савойских рыцарей.

— Лучше не спрашивай, — угадал настроение Кокки, — И мне не придется в ответ узнавать, что ты об этом знаешь и не знаешь ли ты слишком много.

— Если что, я знаю не больше, чем Его Высокопреосвященство, — ответил Витторио и поежился.

Сразиться с Кокки не такое уж безнадежное дело. Надо просто быть в форме и не делать ошибок. И на самом деле, хотелось бы еще раз померяться силами. Взять реванш. Но ни епископ, ни викарий, не де Круа не поймут, если люди, которым поручено всего-то обеспечить безопасный проезд из Монкальери в Турин сегодня вечером, на ровном месте возьмут и сразятся друг с другом насмерть.

— Если ты хотел бы вторую попытку, я дам тебе возможность хоть завтра, — Кокки снова угадал настроение.

— Ага, Где? — с облегчением выдохнул Витторио.

— Во всех приличных городах есть места для поединков недалеко от городской стены, — сказал Кокки, — Одно из них находится между дорогой отсюда в Турин и рекой. За церковью святого Валентина, покажу по пути. Только будь добр, не приходи в сутане.

— Почему?

— Не хочу, чтобы меня обвинили в убийстве монаха. Кто поверит, что была честная и равная дуэль, если один из дуэлянтов — монах?

— Может, мне больше повезет.

— Тогда свидетели заложат тебя доминиканцам-инквизиторам. Сможешь им доказать, что ты настоящий священник, а не разбойник, переодетый в сутану?

— Отец Пандольфо меня вытащит.

— Он побожится, что ты священник?

— Ну, я верный слуга епископа… Ладно-ладно. Приду в мирском, раз уж ты так обо мне заботишься.

— Ты верхом?

— Да.

— Я пешком. Меня на телеге подвезли. Сейчас мне де Круа лошадь пришлет, а я пойду кое-с-кем попрощаюсь. Встречаемся здесь и поедем.

— Обоз де Круа не ждем? Мы же передовой дозор.

— Мы не дозор. Мы разведка.

— В чем разница?

— В том, что передовой дозор получает первый залп из засады.

— А. Лады. Сейчас буду.

Через четверть часа оба «дозорных» встретились у церкви верхом. Витторио несколько переживал, что вчера и позавчера по собственной инициативе обозначился на стороне генуэзцев против Рыжей, а сегодня оказалось, что Рыжая все еще вместе с де Круа, а де Круа вступили в союз с Медичи.

— Я посоветовал мессиру въезжать в Турин через юго-западные ворота у замка Акайя, — сказал Витторио, — Там не надо проезжать насквозь через весь город. Обогнуть замок, дальше площадь и приехали.

— Где бы ты устроил засаду? — спросил Кокки, когда они ехали по дороге вдоль берега По.

— Летом можно и хоть здесь, — Витторио кивнул направо.

Между дорогой и рекой росли какие-то деревья. Похоже на оливу. Здесь и летом вряд ли скроешься, а зимой тем более.

— Надо чтобы с двух сторон от дороги можно было спрятаться, — продолжил Витторио, — То есть, чтобы деревья стояли, а лучше дома. И какие-нибудь переулки вправо-влево, а не заборы.

Слева начались предместья Турина. Вдоль дороги появились каменные домики. Чуть позже и справа закончилась роща.

— Вот, смотри, церковь святого Валентина, — сказал Кокки, — Сейчас проедем в сторону города, и после церкви будет дорожка вниз.

— Ага, — кивнул Витторио, — Там сейчас внизу грязи по колено должно быть.

— Должно бы подмерзнуть.

— Всю жизнь мечтал на льду фехтовать. Поприличнее-то нет места? Чтоб сухая утоптанная в камень земля или, допустим, мостовая.

— Там вроде задний дворик был, совсем за церковью, — вспомнил Кокки.

— Пойдем, посмотрим? Вроде нет никакой засады.

— Погоди.

Дорога плавно свернула от реку к городу. По обе стороны появились жилые дома и даже поперечные улочки между ними. Вот и развилка.

— Стой, — скомандовал Кокки и натянул поводья.

— Стою, — ответил Витторио, — Нам куда?

— Налево дорога к юго-западным воротам, а прямо — дорога на север мимо Турина и с нее поворот к юго-восточным. Я бы ставил засаду до развилки, потому что кто знает, как они поедут.

Кокки развернул лошадь.

— Когда мы выезжали, еще только-только сами де Круа решили, что поедут к викарию, — сказал он, — Если кто-то за ними следил, он должен был сразу приказать насчет засады. И солдаты бы никак не успели прийти сюда раньше нас.

— Это подстава, — сказал Витторио, — Если бы де Круа подсуетились, то проскочили бы. Им дел-то накинуть дамское седло на лошадку и вперед.

— Думаешь, они специально тянут со слугами и каретой, чтобы враги успели?

— Ну, не совсем же они тупые.

— Если подстава с засадой, то их враги не местные и не знают город. Если бы де Круа закусились с савойярами, не было бы никакой засады. Тем более, так поспешно. Их бы или уже арестовали, или брали бы в воротах города. Нет никакого смысла провоцировать конфликт с властями, это верный проигрыш. Если я увижу савойских солдат или городскую стражу, я спрошу, за кем они.

— И убежишь?

— Нет. Поеду обратно. Скажу де Круа, что им придется сдаться, потому что я за них не впишусь.

— Слушай, если те, кого ждут де Круа, не местные, — начал Витторио, — То они не знают город и не смогут легко договориться со стражей. Горожане обязательно пошлют за стражей, если у них под окнами будут толпиться чужаки с оружием. Ближайшие стражники у ворот.

— Значит, если засада будет, то только здесь. На участке от церкви до развилки. Будем стоять тут как часовые и ждать?

— Не будем. Пока есть время, посмотрим, что там за площадка за церковью.

Кокки тронул коня, и Витторио последовал за ним.

— Если и правда будет засада, они же могут кого-то убить из свиты или охраны. Даже самого рыцаря. Не слишком рискованно для подставы? — спросил Витторио.

— Слишком. Я бы не стал. Кому-то нужен повод, чтобы потом жалобно жаловаться герцогу Карлу и королю Франциску. Господа, у вас обижают дам! Я прошу защиты и правосудия! — Кокки спародировал тонкий женский голос.

Армию наемников Фуггер с собой не брал. Несколько телохранителей находились вместе с герром Антоном, а все остальные, кто заехал в Турин от Службы Обеспечения — просто полевые агенты. Более или менее подготовленные. Из них к «более» очевидно относились Марта и Кокки, которым первоначально была поставлена задача наводить панику и создавать побочный ущерб.

Пока что дела у этой пары шли полностью в другую сторону. Марта вызывала огонь на себя и отвлекала на себя внимание только Службы Обеспечения.

Что такое прикрытие? От кого? Конечно, не от городской стражи и не от вассалов Карла Доброго. Очевидно глупо демонстративно бросать вызов местной власти в то время, когда в городе правитель, и у него гости. Значит, от каких-то гостей или от наемников или от просто случайных разбойников, нанятых на скорую руку. Может быть, среди них даже будут рыцари.

Понятно, что гости Савойи не могут себе позволить вести чересчур активные боевые действия. Это откровенно невежливо по отношению к хозяину, да и к прочим гостям. Да и не сказать, что кто-то привез с собой армию или просто большую свиту. Даже король Франциск прибыл налегке. Даже Оде де Фуа из воюющей армии, где полно знатных рыцарей, соскучившихся по высшему обществу. Нет, с этим-то понятно, что он не может привести больше людей, чем Его Величество и больше, чем договорился пропустить Просперо Колонна.

Да и сам Колонна тоже с довольно скромной свитой. Не больше, чем разрешил де Фуа.

То есть, можно ожидать, что враги выставят десяток, от силы пару десятков бойцов. В тихой засаде, которая не должна вызвать беспокойства у городской стражи. Необходимо и достаточно атаковать такой отряд небольшими силами, ранить несколько человек и убежать. Фактор внезапности уходит, дальше или стража прибежит, или де Круа сами разберутся. Герр Максимилиан — серьезный боец на хорошем коне, и при нем будет несколько швейцарцев. Сравнимые силы с ожидаемой засадой.

Почти доехав до церкви, встретили вооруженный отряд. Генуэзцы. Двое всадников, телега, полтора или даже два десятка пеших солдат. Хороших солдат. Лежебоки и ленивцы остались дома.

— Здорово, земляки! — поприветствовал Алессандро Петруччи, ехавший впереди.

Кокки и Витторио ответили на приветствие без особой радости. Вот она, засада.

— Какими судьбами? — спросил второй всадник.

Еще не лучше. Фернандо Пичокки. Не менее достойный противник. Если они с Петруччи сработались в паре, то вдвоем с ними справиться будет очень сложно. Конного рыцаря они уделают. Тем более, что де Круа ранен еще и в спину.

— Ищем подходящее место для дуэли, — простодушно ответил Витторио.

— Вот как! — с неожиданной радостью ответил Пичокки, — Нашли?

— Здесь за церковью раньше было, — ответил Кокки, — Что, у вас повод есть?

— У меня нет, — ответил Петруччи, — А Фернандо на ровном месте посрался с каким-то оруженосцем.

— Да ну? Кто бы мог подумать! — демонстративно всплеснул руками Кокки, — Фернандо и посрался на ровном месте. Никогда такого не было, и вот опять!

— Так вы тут что делаете? — спросил Витторио.

Собеседники пожали плечами и переглянулись.

— Нутром чувствую, что ставите засаду.

Кокки с трудом удержался, чтобы не обругать тупого монаха.

— Какая тебе разница? — спросил Пичокки.

— Ой, господи, секрет тоже мне. Вы даже не придумали, по кой-черт шлепаете в это время с ристалища в Турин. Только не говорите, что секрет.

— Едь своей дорогой, а?

— Да ладно, мне-то что. Мы с тобой еще в том году договорились. Ты не лезешь в вопросы прикладного богословия, а мы с Его Высокопреосвященством не подрабатываем наемными убийцами группой лиц по предварительному сговору.

— Тихо, тихо, — Петруччи дернул собеседника за рукав, — У нас времени мало.

— Ой, господи, времени у них мало, — усмехнулся Витторио, — Что тут думать-то? Телегу вон туда, там на задворках развернуться можно. Выедет по сигналу и перекроет дорогу. Только тент скиньте. Арбалетчиков…

— Кто сказал про арбалетчиков? — перебил Пичокки.

— Да я вас, грешников, знаю как облупленных. Если засаду ставят генуэзцы, то без арбалетов не обойдется. Это миланцы только на мечи рассчитывают. Ну или французы. Немцы бы аркебузы взяли. В общем, половина арбалетчиков стреляет из телеги по передовому дозору, а половина выскакивает сзади из вон тех проездов и стреляет по эскорту. Потом спереди и сзади выскакивают алебардисты и придерживают всадников.

— Каких всадников?

— Не знаю, но если вы взяли алебарды, то ждете всадников. Рубите их без фанатизма и не подставляясь. Как раз арбалетчики перезарядятся и добьют тех, кто от алебардистов отмахивается. Дорога широкая, две телеги разъедутся, но места будет мало. Там карета посередине раскорячится и лошади будут спереди и сзади болтаться.

— Какая еще карета? Тебе кто сказал?

— Ой, господи, вы предсказуемые как Пасха после Великого поста. Зачем вам крытая телега, как не для того, чтобы увезти что-то большое, что на себе не утащишь, и чтобы никто не видел. Кого-то грабить будете. О, смотри, не угадал! Вы, парни, морду лица контролировать не умеете? Труп увезете? Похитите?

— Да заткнись уже! — выпалил Пичокки.

— Ой, господи, напугал монаха божьей матерью. Вот возьму и не заткнусь, что будете делать?

— Ты говорил, тут где-то место для дуэлей? — спросил Петруччи.

— Это я говорил, — ответил Кокки.

— Показывай.

— И покажу. Поехали.

Кокки, Витторио и Пичокки поехали к церкви, а Петруччи задержался.

— Сержант! — обратился он к старшему из солдат, который стоял рядом и слышал весь разговор.

— Слушаю, — ответил сержант.

— Слышал, что монах сказал?

— До последнего слова. Вроде по делу.

— Вот так людей и ставь. А мы сейчас вернемся.

— Думаете, легко их замочите? Я их знаю, оба хороши.

— Просто с дороги их уберем, чтобы не маячили тут, и вернемся. Драться не будем.

— А если не успеете?

— Успеем.

— Вдруг нет.

— Сам начни и нам погромче крикни. До церкви недалеко, только шпоры дадим и уже тут.

— Понял.

8. Глава. 26 декабря. Как бы почти и не враги

Ниже церкви действительно начиналась ровная, почти сухая и изрядно утоптанная площадка, уходящая к реке. Пройти туда можно было по тропинке вдоль ограды подворья. Можно было и проехать, но добрые монахи поставили коновязь наверху с намеком, что вниз лучше пешком.

— Вот там, — сказал Пичокки.

— Ну, не знаю, — ответил Витторио и спешился, — Надо посмотреть.

— Смотри, а мы поедем.

— У тебя, кажется, тоже дуэль на носу. Место выбрали?

— Не до того пока.

— На кого нарвался-то, увалень? На рыцаря лапу задрал?

— Иди, Богу помолись.

— За тебя сразу за упокой свечку ставить?

— Витторио, ты чего? — удивился Петруччи.

— Да опозорит он нашу Геную на весь белый свет. Тут и французы, и немцы, и каждой твари по паре. Завтра на каждом углу будут говорить, что заезжий фехтовальщик из Генуи вызвал на дуэль французского рыцаря…

— Немецкого, — машинально перебил Пичокки.

— … и получил мечом по жопе, — закончил Витторио.

— Твое какое дело? — спросил Петруччи.

— Да я, в отличие от вас, настоящий патриот Генуи. Мне за родную Лигурию обидно, что ни прославленных рыцарей на турнир не выставили, ни фехтовальщиков на дуэль. Как говорится, ни коня в шампанском искупать, ни кота пивом облить.

— Я сейчас не посмотрю, что ты монах, — рассердился Пичокки.

— Как говорит один мой знакомый, в лес иди, ежей пугай, — вступил Кокки, — Витторио прав. С кем ты там закусился? Давай я за тебя выйду. Скажем, понос у тебя как обычно. Рыцарю какая разница, один горожанин или другой.

— Да вы с ума посходили? Нарываетесь на ровном месте? — удивился Петруччи.

— Ага, — кивнул Витторио, — Вы оба — безблагодатные мыши, и фехтуете без искры Господней. И засада ваша не засада, а куча навоза.

— Блин коровий, — подтвердил Кокки, — Я бы ваших врагов просто один уделал. Нутром чую, вы засаду ставите не на отряд рыцарей, а на даму в карете. Наберут по объявлению кого попало, а мне потом в Милане и в Парме выслушивать, что Генуя уже не та.

— Ты же всегда нормальный был, — посмотрел на него Петруччи, — Вы нарываетесь, потому что хотите сорвать засаду?

— Ага, — ответил Витторио, — Если все равно драться, почему бы вас заодно не подколоть?

— Не проскочите, — сказал Кокки.

Витторио привязал лошадь и стоял у начала тропинки. Рядом с ним сидели верхом Петруччи и Пичокки, а ближе к дороге сидел верхом Кокки и перекрывал путь отступления. Да и повернуться спиной к Витторио было рискованно.

— Черт, — Пичокки посмотрел на товарища.

— Что вы сразу-то на дороге не начали? — спросил Петруччи, — Время тянете?

— Да вас там слишком много было, — ответил Витторио, — Мы можем уделать или вас обоих, или ваш отряд без вас, а вместе — без уверенности.

— Ты самый наглый монах, кого я видел.

— Наглость не особо тяжкий грех. Господь простит.

Витторио повернулся и пошел вниз по тропинке. Петруччи и Пичокки спешились и направились за ним. Кокки последним.

— В позицию, господа! — объявил Кокки.

Противники встали лицом друг к другу. Пара на пару.

— С Божьей помощью! — сказал Витторио и нанес первый удар.

Кокки сразу же понял, что бой не будет легким. Достойная пара. Что более важно, сработавшаяся пара, а они с Витторио — нет. Надо было условиться про два поединка, а не пара на пару.

Правая нога с огнестрельной раной еще не восстановилась. Никаких выпадов, да и просто шаги получаются медленнее, чем у противника. Только защиты, а там, может быть, Витторио победит Пичокки.

Витторио честно работал на победу, осыпая Пичокки градом ударов. Тот не выдержал и побежал. Буквально побежал, сделал несколько быстрых шагов назад. Вместе с ним отступил и Петруччи. Витторио радостно вырвался вперед. И прогадал. Генуэзцы каким-то образом не то переговаривались, не то делали одинаковые выводы. Они отступили, чтобы Кокки со своей ногой не успел их догнать. Витторио на короткое время оказался один против двоих.

— Матерь Божья!

Меч монаха сверкнул молнией, отбивая удары с двух сторон. В воздух взлетел лоскут сутаны. Витторио, отражая удары, отступил задом, но не туда, откуда ушел, а туда, куда его загнали. Начал он, стоя левым боком к берегу, а пришлось повернуться и отступить к воде. Оступился. Понял, что у него сзади. И прыгнул назад, в воду. Умно. И дистанцию разорвал, и не поскользнулся, не подставился, не упал на неровном краю берега.

Кокки подбежал, казалось бы быстро, но поздно. Петруччи повернулся налево и парировал удар. Пичокки оббежал напарника, чтобы добить фехтмейстера вдвоем.

— Нет уж, — сказал Кокки и тоже прыгнул в воду.

Одному против этих двоих, да еще и с раненой ногой, рассчитывать не на что.

Все четверо перевели дух. Да уж, хорошо разогнались. В паре шагов от берега по колено в воде стояла первая пара дуэлятнов. На берегу, на неровном обрыве на пару футов выше уровня воды, стояла вторая пара. Из такого положения ни те, ни другие не могли выгодно атаковать. Если только вторым прыгать в воду.

— Вы проиграли, — сказал Петруччи.

— Сидите тут, а мы пойдем, — добавил Пичокки.

— Струсили? Прыгайте сюда и продолжим, — предложил Витторио.

— Плевать на все твои оскорбления, — сказал Петруччи, — Ты просто тянешь время, чтобы мы не успели вернуться.

— Не плевать, — сказал Пичокки, — Я этой божьей твари ничего не простил, и потом еще припомню.

— Когда? Время и место?

Вопрос заставил оппонента задуматься. Мало того, что приехал сюда не сам по себе, а на службе. Так еще и по службе важное дело не закончено. Эта засада ведь не раз-два мечом помахать, там какие-то последствия будут. И еще дуэль с немцем на носу.

— Давай! — раздалось из-за домов.

— Пропадите вы пропадом! — выругался Петруччи.

— Мы вас потом добьем! — добавил Пичокки.

Оба развернулись и побежали по тропинке наверх, к лошадям.

— Поле битвы за нами, а вы сбежали, — крикнул из воды Витторио, — Улю-лю!

— Сам дурак, — бросил через плечо Пичокки.

Витторио вылез на берег первым. Пару раз упал на колени, один раз плюхнулся ничком. Замочил и уляпал сутану почти полностью до самого воротника.

— Вот как тут ходить в мирском? — риторически спросил Витторио, — Как приеду, просто брошу сутану в стирку и возьму себе чистую. С мирским так не прокатит. Давай руку.

Кокки вытянулся и протянул руку как можно дальше. Витторио присел, сцепил ладонь в рукопожатии и ловко вытянул учителя разгибом ног, а не разгибом спины.

— Легко отделался! — сказал монах, — Только чулки сменить.

— Еще не простыть по пути, — недовольно ответил Кокки, — Вода ледяная.

— Побежали. Там уже кто-то победил, наверное. Но эти двое могут переиграть в свою пользу.

Добежали до церкви.

— Дураки! — радостно провозгласил Витторио.

— Кто? — удивился Кокки.

— Наши друзья. Я бы на их месте нам подпруги перерезал или лошадей увел. А они так спешили, что и не подумали.

На дороге стояли несколько телег и толпа пеших. Бабки и тетки яростно ругались, что без очереди пропихались вперед двое всадников, а за ними еще четверо. Но те четверо — рыцари, поэтому им без очереди не грех, а первые двое — мало того, что не рыцари, так еще и по говору не местные.

— Именем Господа! — рявкнул Витторио, — Прокляну, если не разойдетесь! Срочное дело!

Женщины расступились.

— Вот как тут ходить в мирском, — Витторио торжествующе обернулся к Кокки.

Тут его лошадь схватил под уздцы какой-то мужик.

— Помогите, святой отец!

— Господь с тобой, сын мой, — ответил монах, — Тебя благословить? Приходи в собор.

— Нет, рассудить.

Пришлось остановиться и влезть в чужую ссору. Какой-то недоумок на телеге попытался объехать стоявших на правой стороне дороги и перекрыл левую. Мужики убеждали его сдать назад, а то встречные в него упрутся. Дурень, похоже, вообще не умел сдавать назад на телеге и требовал как только движение восстановится, пустить его обратно в ряд по правой стороне. Те мужики, что стояли перед ним, не возражали, но сзади него возчики уперлись, что он не по справедливости их обогнал и должен ехать после них. А что встречные упрутся, так пусть хоть голову ему оторвут.

— Дети мои, — сказал Витторио с седла.

Народ прислушался.

— Вы же агнцы божии, неужели забыли, как пастырь добрый гонит стадо?

— Как?

— Вначале козел, за ним бараны.

— А. Ну да. И что?

— Так вот этот козел пусть едет вперед, а вон те бараны за ним.

— Ты кого козлом назвал? — возмутился «козел».

— Благословляю на подзатыльник, — сказал Витторио и перекрестил толпу.

«Козлу» прилетели с разных сторон три смачные плюхи в голову.

— Я сейчас могу еще на что-нибудь благословить. Но могу и смертный грех отпустить авансом, — Витторио многозначительно посмотрел на Кокки.

— Не-не, спасибо, святой отец, мы все поняли, — дружно заблеяли «бараны».

— А ты говоришь, не ходи в сутане, — сказал Витторио, — Вот как мы бы тут без сутаны разрулили?

— Хотя бы на дуэли и в кабаки в сутане не ходи, — сказал Кокки, — И к бабам.

— Его Высокопреосвященство тоже так говорит, — вздохнул Витторио, — Наверное, стоит послушать.

Толпа убралась с пути, и товарищи проскакали до самой засады. Карета, рыцари, оседланные лошади без всадников, тела на дороге.

— Все сделали, как я говорил, — похвалил себя Витторио.

— Нашел, чем гордиться, — одернул его Кокки.

— Где вы были, когда вы были нужны? — окликнул их Максимилиан де Круа.

Живой, верхом, вроде даже не раненый.

— Отвлекли двух ваших главных противников, — ответил Кокки.

— Это тех, которые потом подъехали верхом и которых спугнули рыцари Маргариты Австрийской?

— Наверное. Я не видел.

— Мы развели их на парную дуэль, — сказал Витторио, — Только они сработавшаяся пара, а мы — нет. Загнали нас в реку, скинули с берега. Ноги по колено мокрые, так и простудиться недолго.

— Кто? — спросил де Круа.

— Алессандро Петруччи и Фернандо Пичокки. Генуэзцы.

— Стоило ожидать. Ладно, будем считать, что от вас польза была. Теперь надо здесь прибраться. Антонио, разберетесь? У Вас, кажется, есть хорошие знакомые по этому профилю.

— Разберусь, — ответил Кокки, — С чем угодно за ваши деньги.

— Не мои, — пожал плечами де Круа и передал ему мешочек серебра.

Разобрался. Если не жалеть серебра, становится легко разобраться с мирскими проблемами, не требующими от людей делать сложный выбор и рисковать жизнью. Да и доктор Тони помог.

Вроде бы, бой вышел коротким. Выскочили — залп — атака, — четыре или пять выстрелов с небольшими интервалами — и по сути конец. Кто лежит, кто сбежал. Но с обеих сторон уже накопились желающие проехать. Из-за них и Петруччи с Пичокки опоздали, и рыцари Маргариты Австрийской задержались, да и Кокки с Витторио тоже.

Первым делом растащили с дороги тела и собрали лошадей. Хорошо, что вдвоем, у одного бы из-под носа сперли половину скотины и покойников бы раздели.

Мокрые чулки и туфли Кокки поменял на более-менее сухие, снятые с кого-то из покойников. Мертвому простуда все равно не грозит. Доктор за это время обошел поле брани и сообщил, что есть двое раненых среди своих. Легкораненые генуэзцы разбежались, а раненые потяжелее бойцы с обеих сторон уже отдали Богу души. Одному из раненых болт воткнулся в спину, другому соскользнул по нагруднику в левую руку и чудом не порвал артерию.

Все оружие и ценные вещи генуэзцев пришлось пожертвовать местным. Они как вороны окружили поле брани и постоянно тянули руки к покойникам. Если бы Кокки не отдал им достаточно ценностей, они бы раздергали вообще все, что осталось. И то пришлось неоднократно сослаться на близкое знакомство с доном Убальдо, а особо непонятливым раздать затрещин.

Взамен местные помогли погрузить убитых и раненых в телегу, которую бросили генуэзцы, и отвезти на подворье святого Валентина. Первых для отпевания и похорон на церковном погосте, вторых отлеживаться. Добрые монахи не блистали врачебным мастерством, но дуэлянты, которым не судьба была умереть сразу, могли рассчитывать на перевязки и молитвы за здравие. Некоторым первое или второе помогало встать на ноги. Дуэли — дело чести, а честь — привилегия людей не столько богатых, сколько справедливых. Поэтому выжившие дуэлянты щедро жертвовали милосердному подворью, а монахи совершенно не сердились, когда им в любое время дня и ночи приносили суровых мужчин, истекающих кровью.

Лошадей без особой радости принял на постой расположенный неподалеку постоялый двор. Конюшня под крышей забита чуть не в два слоя. Сошлись на том, что лошадей привяжут во дворе и напоят, а завтра их заберут хозяева. Телегу просто оттолкали с дороги, и понятно было, что до завтра она здесь не достоит.

Кошельки, одежду и оружие погибших надо бы было передать наследникам. Или кому-то еще. Покойнику не нужен в гробу ни теплый плащ, ни шапка, ни пояс, ни ботинки. Все кошельки и все мечи швейцарцев Кокки завернул в один из плащей и отдал на сохранение Бонакорси для раненых.

Бонакорси уехал с ранеными. Кокки не сообразил напроситься на ночлег к монахам, а на постоялом дворе, ему и не предложили. Мест не было по-честному. Он вышел с постоялого двора, ведя свою лошадь под уздцы. Можно, конечно, сесть в седло, но не видно же ни зги. Хорошо, что сообразил на постоялом дворе купить фонарик и большую свечу для него. Переплатил, конечно, втридорога, но теперь хотя бы дорогу видно. Пошлепал по лужам, с поводьями в руках. От холодного ветра заныла вроде бы зажившая рана на левом бедре.

На развилке Кокки подумал, к каким воротам идти и решил, что к западным. Если что, от них ближе до Гадюшника и дона Убальдо.

Я неплохо отбился, — подумал он, — Младший Петруччи, это противник примерно моего уровня, и Пичокки ничуть не слабее. Если бы не Витторио, я бы не отбился и не унес ноги. Да и с Витторио в паре мы всего-то задержали самых сильных бойцов на достаточное время, чтобы для де Круа остались только солдаты.

Плохо, что меня узнали. И, кажется, за мной следят. Я могу развернуться ему навстречу, но не догоню. Могу устроить засаду за углом. Кокки свернул за угол и остановился. Время шло, а преследователь не шел. Конечно, не шел. Лошадь всю дорогу цок-цок, и вдруг не цок. Выглянул за угол, не стоит ли там кто, прислушавшись? Кажется, через дом темный силуэт прилип к двери. Пойти на него? Убежит.

Получается, я не могу устроить засаду, — подумал Кокки, — Он слышал, как мы с лошадью идем, и услышат, когда я остановился. Сейчас снова пойду, и он подтянется.

Оглянулся. Никого.

Или на самом деле никто не следит. Может быть, просто кажется? Кокки развернулся и пошел назад. На ночных улицах не так уж пустынно. Особенно в каникулы. Двое пьяниц тащат третьего из таверны. Кавалер с довольным, что даже в темноте видно, лицом, куда-то идет с дамой, которая еле переставляет ноги. Где-то играет музыка. Из пекарни пахнет дрожжами, пекарь поставил тесто на завтра. Двое всадников проехали посередине улицы. За углом парень целует девушку. Девушку за его спиной не видно, но слышно.

Жаль, что я не местный, — подумал Кокки. Местный легко оторвется от слежки за счет какого-нибудь закоулка или прохода через дом, о котором только он и знает. Днем можно бы было попробовать на людной улице. Или пройти через таверну, через конюшню. На импровизации так не выйдет. Тем более, ночью, когда все двери закрыты и людей вокруг никого.

Ни при каких обстоятельствах я не могу привести врагов к семье. Вдруг мне не кажется, и кто-то идет по следу. «Ага! — скажут они, — Ночной Король шалит на улицах, убивает гостей Турина». Дон Убальдо непричастен, но кто станет его слушать? Кто поставит слово преступника наравне со словом благородного человека? Герцог просто прикажет повесить дона Убальдо, а потом уедет к себе в Шамбери. Плевать ему, что дон Убальдо, что называется, сам живет и другим не мешает. Местную братву держит в узде, приезжей братве шалить не дает. Помог поймать Душителя и других ему подобных убийц, которые держали в страхе округу. А если война? У кого есть сеть разведчиков на несколько дней пути от Турина? У герцога нет. И у декуриона нет. У дона Убальдо есть.

На Немецкое Подворье, где мы с Мартой сняли комнаты, идти уже нельзя. Эти комнаты наверняка сданы раньше, чем кровь просохла.

Идти надо к Дино и Джино. По легенде они купеческие приказчики из Милана. Дом снимают, хозяин местный. От людей с вопросами смогут отбрехаться, от людей с мечами попросту сбегут. У них наверняка уже пути отхода продуманы и выхожены для проверки. Если что, парни дона Убальдо проверят, следят за домом или нет. Может, мне все кажется, и никто за мной не идет.

Кокки прошел Турин насквозь до ворот Палатин. Он шел только по большим улицам, потому что боялся в темноте заблудиться или, что еще хуже, упасть в какую-нибудь яму с дерьмом. Раненая в начале месяца нога заныла. Два часа то стоя, то пешком — не шутка.

Тук-тук! Открыли быстро.

— Джино, как я рад тебя видеть.

— Что-то случилось? Вы не ранены?

— Нет, но плащ мне порвали в клочья. И мне нужно срочно согреться, или назавтра смогу только соплями отстреливаться.

— Прошу к камину. Сейчас вина подогреем.

Кокки плюхнулся на деревянное кресло, стянул чулки и туфли и протянул замерзшие ноги к огню.

— Что было? Марта нарвалась еще раз? — спросил Дино.

— Да, и не только она. Де Круа чудом прорвались из Монкальери в город. Мы с Мартой присоединились к ним, а то бы нас поубивали по отдельности.

— Засада? Кто?

— Генуэзцы. Решают вопросы на службе у семьи Фрегозо, но не по вертикали Банка, а по вертикали губернатора. Похоже, генуэзцы напали на верный след. Де Круа надо бежать из Турина. А Марту оба раза, на площади в первый раз и на Немецком подворье во второй, пытался убить Ламберто Гримальди. Тоже Генуя, но не Банк.

— И вы победили?

— С чего ты взял?

— Вы же живы. Значит, кто-то мертв.

— Меня загнали в реку, но я выиграл немного времени для де Круа. Рыцарь отбился, но потерял почти всех солдат. Марта и фрау де Круа не пострадали. Черта с два я бы победил, сражаясь с Фернандо Пичокки и Алессандро Петруччи. Мне еще повезло, что викарий дал нам с помощь моего ученика Витторио.

— Кто такие Петруччи и Пичокки? — спросил Джино.

— В Генуе есть школа фехтования Петруччи. Ее держат трое братьев, которых зовут Старшими. У них есть дети и внуки. Много. Они все тоже хорошие бойцы, и их всех зовут Младшими. Пичокки один из лучших учеников моего поколения.

— То есть, можно считать, что генуэзцы теперь знают, что де Круа их враги, а Марта с ними заодно?

— Да. И знают, что я с Мартой. Нам с ней пора убираться отсюда, пока мы живы. Желательно, не вместе. С самого начала была плохая идея ехать в город, где живет Филомена, под легендой охранника дамы.

— У которой есть любовник, и это не Вы. Гвидо не рассказал про доктора Бонакорси?

— Неважно. Филомене сложно объяснить, что бывают дамы, которые не будут меня домогаться. Она считает, что я лучший в мире мужчина, и что все остальные женщины тоже так думают.

— Как она еще не прилетала в Геную на крыльях ревности?

— Мне уже кажется, что в Геную я не вернусь.

— Но и из Турина надо бежать?

— Не навсегда же. Укрыться где-нибудь до окончания каникул, пока все не разъедутся. В конце концов, мы с Мартой спасли ваших де Круа, то есть, уже не зря сюда приехали. И передайте Старшему сразу с утра. Максимилиан де Круа до конца поддерживает выданную ему легенду, что он человек Медичи. Они переехали не просто в Турин, а в епископский дворец по приглашению викария. Завтра он пойдет защищать интересы Медичи перед Луизой Савойской.

9. Глава. 26 декабря. Тем временем в лагере врага

Рене де Виллар вернулся с турнира засветло, полюбовавшись, как дюжина из Савойи, Прованса и Парижа побила «дюжину из Монцы». Бой вышел нелегким. Де Фуа все-таки прибыл из действующей армии в сопровождении не только подхалимов, но и славных рыцарей.

Привратник доложил, что в приемной ожидает некий Мальваузен. Губернатор уже не чаял увидеть своего человека живым, и принял его сразу же, даже не переодевшись и не поужинав.

Над загадочным исчезновением золота короля или уже золота королевы ломали головы все причастные. В том числе и губернатор Прованса, сводный брат королевы-матери Луизы Савойской. Это к нему рыцарь королевы Андре де Ментон должен быть привезти золото из Генуи.

За золотом губернатор отправил трех верных людей. Луи де Ментона, брата «рыцаря королевы» Андре де Ментона. Дена Мальваузена, своего верного разведчика и контрразведчика. Антонио Бонакорси, разговорчивого дипломированного врача, чтобы первые двое друг с другом не перессорились. И полсотни солдат.

Золото в Марсель не привезли. Во всяком случае, не привезли раньше, чем губернатор отправился из Марселя в Турин. В Турине сестричка Луиза первым делом пожаловалась, что ее золото украли. Очень жаль. Неплохо бы чем-то помочь сестре. И неплохо бы самому разобраться, куда подевались все верные люди.

Ответ на последний вопрос принес Ден Мальваузен, Умный мужик знал, что сеньор будет на Рождество в Турине, и отправился с докладом в Турин, а не в Марсель.

Сразу по прибытии Мальваузен прибежал с докладом. Де Виллар взял перо и бумагу и записал основные тезисы.

У де Ментона золото стащили генуэзские воры во главе с местным авторитетом Лисом Маттео.

Общая идея принадлежала Альфонсо Тарди, советнику из Банка святого Георгия. Золото должны были погрузить на галиот «Пегас» и вывезти из Генуи.

Тарди официально мертв. Убит и похоронен еще до ограбления.

Галиот и Тарди куда-то подевались, а золото в монетах и слитках на четырех телегах вывез из Генуи французский рыцарь Максимилиан де Круа. Причем с теми же возчиками, которые везли краденое золото в порт. Похоже, Тарди обманул Лиса Маттео, который ждал галиот в Портофино, попался там Луи де Ментону и умер под пытками.

Андре де Ментон догнал де Круа на дороге в Вогеру. Тот отбился. Де Ментон погиб. Генуэзцы могут утверждать, что его убил де Круа, но на самом деле есть улики, которые указывают, что де Ментона убили сами же генуэзцы.

Можно подозревать, что генуэзцы сами украли золото, если бы не некоторые еще события.

Максимилиана де Круа на дороге Аренцано-Генуя прикрывал брат Витторио, порученец епископа Генуи и Турина Инноченцо Чибо. Известно, что брат Витторио отдал мула кому-то из сообщников де Круа.

В Вогере де Круа получил дополнительную охрану в виде отряда тяжелой кавалерии.

На переправе в Парпанезе отряд встретила засада из Пьяченцы.Де Круа с тяжелым ранением добрался до Пиццегеттоне, где был арестован по какому-то обвинению, не связанному с золотом, и почти сразу же сбежал, как будто побег был подготовлен заранее.

Первую телегу золота де Круа потерял в Борго-Форнари. У Луи де Ментона ее отбили разбойники и увезли в Геную. К вопросу о том, зачем те или не те генуэзцы убили Андре де Ментона. Генуя большая и там свои конфликты интересов.Вторая телега уплыла на пароме в сторону Пьяченцы.

Третья телега потерялась между Парпанезе и Миланом. Это, надо полагать, то самое золото, привезенное в Милан фуражирами Фрундсберга.

Четвертую телегу старый священник-швейцарец привел в Монцу и передал командованию швейцарцев для выплаты долгов солдатам. И здесь слова Мальваузена подтверждаются. Де Фуа действительно нашел какие-то средства, чтобы удержать швейцарцев от дезертирства.

— Я очень недоволен, что вы угробили полсотни отличных солдат, — сказал де Виллар, — Но тут надо винить де Ментонов, а не тебя. Как там этот парень, которого я повесил тебе на шею в Марселе?

— Бонакорси? Пригодился. Даже несколько раз. Сдал нам воров, помог мессиру Андре выбраться из горящего дома, лечил раненых. Мы с ним расстались в Парпанезе, я отправился за одной телегой золота, он за другой. Если я Вас правильно понял, та телега попала Фрундсбергу в Милан. Надеюсь, Тони Божьей милостью жив.

— Пользы немного, но и вреда никакого, — резюмировал губернатор.

— И еще у меня для Вас чудеснейший подарок. Даже два, — сказал Мальваузен.

— Какой?

— Я привел сюда одного из возчиков, которые увозили из Генуи золото королевы. Если его пытать, он охотно даст показания.

— Так тащи его в пыточную.

— Рано. Мы с ним идем по следам старого священника, который был одним из главных подручных Максимилиана де Круа. Того самого, что привез золото в Монцу.

— Он в Турине? — удивился де Виллар.

— Должен быть в Турине. С Вашего позволения, я найду священника, и после этого сдам Вам обоих.

Де Виллар отсыпал Мальваузену серебра и золота и отправил отдыхать.

Неужели Оде де Фуа таким образом пытался наскрести средств на свою армию? Украсть у королевы-матери именно те деньги, которые она украла у него?

Что бы сказал по этому поводу король? Король пока что не хочет верить казначею де Самблансе и обвинять мать. Если он узнает всю историю то накажет кого? Козлом отпущения уже назначен казначей. А накажет Его Величество в той или другой форме всех сколько-нибудь причастных, кроме, конечно, матери. Может быть, головы и не полетят, но титулы и должности вполне могут. Да и саму Луизу Савойскую разгневанный взрослый сын может отодвинуть от государственных дел. И тем более может отодвинуть ее фаворитов и родственников.

Не слишком ли рискованно добывать средства для армии такой ценой? Так никто никогда не поступал. Это слишком рискованный поступок для семьи де Фуа, которой есть, что терять. Но де Круа не мог действовать по собственной инициативе. Это не его уровень принятия решений. Значит, он выполнял чей-то приказ. Чей? Кому нужен скандал в высших кругах Франции? Императору Карлу? А что если похитители выполняли приказ самого короля Франциска, который не хочет открыто ссориться с матерью?

— Коня мне! — крикнул де Виллар, — И свиту. Едем к генуэзцам, черт бы их побрал!

Через полчаса после доклада Мальваузена Рене де Виллар уже разговаривал с Дорогим Другом.

— Золото украл рыцарь короля, я знаю его имя, но пока не скажу, — сказал де Виллар.

— Случайно не Максимилиан де Круа? — предположил Дорогой Друг.

— Он самый. И помог ему я знаю, кто, но пока не скажу.

— Случайно не Скарамуцио Тривульцио, епископ Пьяченцы?

— Нет, — удивился де Виллар, — Я имел в виду Галеаццо Сансеверино, сеньора Вогеры и Тортоны. В Вогере обоз с золотом получил в сопровождение отряд кавалерии и переправился через По в Парпанезе. Знаете эту местность? Я без карты не разобрался.

— У меня из-за этого золота карта Ломбардии уже перед глазами стоит. Мой человек отследил обоз до Вогеры и развернулся. Трус. Но куда они хотели попасть с того берега? Погодите-ка. Я правильно помню, что Сансеверино — верный рыцарь короля?

— До сих пор никто не сказал про него обратного.

— С сопровождением от Сансеверино после переправы обоз мог идти или в Монцу между занятыми врагом Миланом и Лоди, но это безумие, или в Пиццегеттоне к Тривульцио.

— Или монета в Монцу, а слитки в Кремону, а оттуда в Венецию. Все понимают, что солдатам нельзя заплатить слитками, и их надо будет в каком-то достаточно богатом городе менять на серебро.

— Может быть, у всех своя цена? — предположил ДД.

— Сансеверино — человек чести и не предатель, — уверенно ответил де Виллар.

— Кто говорит о предательстве? — парировал генуэзец, — Любой рыцарь без зазрения совести возьмет с обоза часть груза в уплату за безопасный проезд по своей вотчине.

— Даже у врага?

— Нет. У врага не возьмет. Минутку, а что случилось в Парпанезе? Как сказали нам достойные люди на нашем последнем собрании, на северном берегу По одну телегу с золотом нашли швейцарские фуражиры, другую — ландскнехтские. В то же время в том же месте не могло быть других обозов с золотом. То есть, тот обоз, который взялся сопровождать Сансеверино, после переправы разбежался, куда глаза глядят. Но там должно было быть три телеги.

— В Парпанезе на отряд Сансеверино была засада из Пьяченцы. Третья телега, груженая золотом, ушла по реке в сторону Пьяченцы. Другие две покинули Парпанезе без охраны, потому что засада разменялась с охраной почти один к одному. Де Круа тогда подстрелили из арбалета в голову, ему делали операцию в Пиццегеттоне, а потом он оттуда сбежал. Как это стыкуется с вашей версией про Медичи?

Дорогой Друг взял паузу. Де Виллар не торопил.

— Полностью подтверждает, — сказал Дорогой Друг.

— Подробнее, будьте любезны.

— Верный рыцарь короля не сбежал бы из Пиццегеттоне. Де Круа служит Медичи.

— Что он для них делает? — скептически спросил де Виллар.

— В первую очередь отвлекает внимание от одного священника, старого швейцарца. Земляки называют его «Безумный Патер». Я уверен, что это тот же священник, который на море был известен как Тодт из экипажа «Санта-Марии». В первый раз он попался нам на глаза в Ферроне два года назад. Во второй раз в Генуе, когда они с де Круа переиграли де Вьенна.

— Переиграли де Вьенна?

— Пробили ему голову. Пока он лежал без чувств, увели у него из-под носа корабль, на котором он должен был идти в Рим.

— Серьезные люди.

— Все еще сомневаетесь?

— В докладе моего человека нет никаких следов Медичи.

— В докладе уличного соглядатая их и не может быть.

— Внимательно слушаю Вашу версию.

— Де Круа украл золото для Медичи и вел обоз, судя по маршруту, в Милан. Не в Рим, не во Флоренцию и, кстати, не в Пьяченцу. Из Генуи в Пьяченцу есть прямая дорога через Боббио. Там на пути ни одной заставы.

— Почему в Милан?

— Потому что кардинал Джулио Медичи воевал на стороне императора Карла. Воевал. До сих пор. Теперь ему понадобились все ресурсы, чтобы бороться за тиару, и он распустил нанятых им шестнадцать тысяч швейцарцев. Кардинал Инноченцо Чибо, епископ Генуи и Турина, между прочим, запасной кандидат в Папы от Медичи, организовал кражу золота у врага Медичи короля Франциска…

— Строго говоря, у королевы-матери.

— В данной ситуации неважно, у кого именно из французов или из генуэзских подданных короля.

— По-моему, даты немного не стыкуются. Мне на неделе рассказывали свежие новости, и он их распустил раньше.

— Да? Тогда это многое объясняет. Хотя швейцарцы все равно не исчезнут по мановению руки. Их и через неделю-другую большей частью можно бы было собрать обратно.

— Что?

— Исходим из того, что Сансеверино не предатель. Ему могли сказать, что золото едет в Монцу в армию короля. Достаточно просто показать дукаты и не показывать слитки. Все знали, что Его Величество собирался прислать денег в армию через Геную, и этот платеж где-то застрял. Тем более, что де Круа с Сансеверино наверняка встречались в Милане до войны.

— Допустим, Сансеверино дал охрану, потому что поверил. Но зачем де Круа вообще к нему обратился?

— Потому что как раз перед Вогерой Андре де Ментон хорошо потрепал его отряд. Де Круа не мог знать, идет за ним серьезная погоня или он уже окончательно отбился от преследователей. Сансеверино это импровизация. Хорошо сыгравшая импровизация.

— Тогда что случилось на переправе в Парпанезе?

— Нештатная ситуация, которой не было в первоначальном плане. Епископ Пьяченцы прислал свое сопровождение. Или чтобы везти золото в Милан и возвращать швейцарцев. Или, если принято окончательное решение о демобилизации, повернуть обоз на Пьяченцу.

— Хорошая версия, — согласился де Виллар, — Она объясняет почти все.

— Почти?

— В обозе было четыре телеги с золотом. Вы, наверное, знаете, что одну из них де Круа потерял у Борго-Форнари.

— Знаю. Верный рыцарь короля некий шотландец Маккинли отбил ее и передал Луи де Ментону.

— Верно, что у Луи де Ментона золото отбили какие-то разбойники и увезли в Геную?

— Верно. Мой верный человек шел по следу, дошел до Тортоны и остался там на кладбище. В Генуе этого золота нет.

— Или есть, но не полностью. Золото такая штука, что без хорошей охраны прилипает ко многим рукам по пути.

— Не надо делать такие намеки. Весь город до сих пор ищет пропавшее золото де Ментона. Если бы кто-то просто обмолвился, что у него есть горячие слитки или дукаты, к нему бы очередь выстроилась. Фабио Моралья, лучшая ищейка в Генуе, неспроста поехал в Тортону и не случайно там погиб вместе с отрядом в пять человек.

— Как ваша версия про Медичи объясняет этих разбойников, которые возят золото туда-сюда?

— Иногда разбойники это просто разбойники.

— Допустим. Тогда что делает де Круа в Турине? Неужели он думает, что его до сих пор не раскрыли как агента Медичи? Даже не заподозрили и не задержат на предмет дальнейших разбирательств? Что заставило его прискакать сюда, невзирая на рану в голове? Он же с трудом держится в седле.

Дорогой Друг улыбнулся.

— Это простой вопрос. Я как раз сегодня говорил с Маккинли. В Борго-Форнари он вызвал де Круа на поединок, и тот принял вызов. В Турине на Рождество. Судя по тому, что де Круа прибыл не просто верхом, а с женой и со свитой, он и так планировал здесь быть. Поединок состоялся утром.

— Очень самонадеянно. По нему тюрьма плачет.

— Судя по тому, что за неполный месяц он дважды совершал побег из заключения, его это не очень пугает. И я подозреваю, что здесь Медичи тоже что-то готовят против нас.

— Вы сейчас считаете, что де Круа здесь ради поединка или что он здесь ради реализации хитрого плана?

— В двух предыдущих историях, где я подозреваю, что де Круа служит Медичи, упоминался старый священник-швейцарец, известный в Генуе под прозвищем Тодт. Он же был в Генуе, когда пропало наше золото.

— Мой человек тоже упоминал двух старых священников в обозе де Круа. Да, Тодт и Книжник.

— Если вы найдете Тодта в Турине, будьте уверены, они с де Круа что-то замышляют для Медичи.

— Может быть, стоит их обоих посадить под замок и держать там, пока все высокие договаривающиеся стороны не покинут Турин?

— Отличная идея. У нас с Вами мысли прямо сходятся. Я как раз послал людей захватить де Круа по пути из Монкальери в Турин.

Де Виллар аж вскочил, удивленный таким самоуправством.

— Не хочу Вас огорчать, Дорогой Друг, но у Вас нет власти, чтобы захватывать рыцарей Его Величества в Савойе. Это воспримут как оскорбление, — сказал он.

— Что касается юрисдикции, то французский губернатор в Генуе точно такой же губернатор, как Вы в Провансе. И имеет право задерживать подданных Его Величества, подозреваемых в преступлениях, совершенных в Генуе, — спокойно ответил генуэзец.

— Но графа с супругой!

— Вы в Провансе имеете право посадить под арест графа с супругой по обвинению в государственной измене и оскорблении величества?

— Имею. И Вы в Генуе имеете. Но это пределах юрисдикции французского правосудия.

— И в Савойе, с которой у нас договор о выдаче преступников.

— Во-первых, какой еще договор? Во-вторых, надо хотя бы уведомить местные власти?

— Спрашивать разрешения на арест в Турине лично у герцога, который постоянно проживает в Шамбери? Перебор. Савойяры же не будут обращаться лично к королю в Париж, когда им нужно всего-то перехватить убийцу в Генуе. Я послал гонца к декурионам с уведомлением. И сослался на пару прецедентов, когда мы в Генуе арестовывали и передавали им их преступников. Правда, простолюдинов. Но прецедент есть прецедент.

— Можно оспорить.

— Можно. А можно и не оспаривать. В зависимости от результата. Вы савойяр по происхождению и сводный брат герцога. Пожалуй, Вы бы могли попросить брата не оспаривать арест де Круа французскими, подчеркиваю, властями Генуи именем присутствующего здесь короля Франциска за преступления, совершенные в французской Генуе.

— Но де Круа не должен рассказать королю то, что он знает про золото! Как оно попало к рыцарю королевы, и кто к этому причастен, — де Виллар немного успокоился, узнав, что собеседник не похищает французских графов из личных соображений, а всего лишь опирается на спорные толкования права.

— Я, кажется, забыл сказал. Подумал, что Вам уже доложили. Мне сообщили, что де Круа на турнире имел беседу с викарием Пандольфо Медичи. И намеревался на следующий день вместе с викарием нанести визит Луизе Савойской, чтобы дать разъяснения по поводу того, кто похитил ее золото. Разумеется, в его версии виноваты не Медичи.

— А кто?

— Мы, вы и Конфедерация в целом.

— Почему не де Фуа и де Бурбон?

— Во-первых, Луиза Савойская уже с ними в ссоре. Во-вторых, король уже недоволен ходом войны. В-третьих война пока не закончилась, и для Медичи пока нет смысла сеять рознь среди союзников. Даже если де Круа действительно сделал это для армии. Что, кстати, спорно. Видели дуэль шестерых?

— Видел, — недовольно ответил де Виллар, — Луиза с подачи де Круа недовольна и мной, и де Ментонами. Может, его проще убить, чем арестовывать?

— Я так и сказал своим. Живого или мертвого. Лучше его похитить и допросить. Он выехал вместе с супругой, поэтому придется задержать и ее, чтобы не побежала жаловаться. Теперь согласны?

— Согласен.

— И еще я бы с удовольствием допросил того священника, который по слухам привез золото в Монцу.

— Мой человек как раз идет по следу. Священника тоже возьмем живым.

— Прекрасно!

— Я правильно понимаю, что Ваши люди должны сейчас привести де Круа? Они приведут их с женой сюда?

— Именно так. Выпьем вина и подождем.

Дорогой Друг рассчитывал, что Петруччи и Пичокки вот-вот привезут Максимилиана и Шарлотту де Круа. После чего их можно будет допросить и, при необходимости, ликвидировать. Хотя это совершенно некуртуазно и незаконно. Но цель, увы, оправдывает средства.

Ждать пришлось недолго. Вскоре пришел Петруччи, сильно хромая на правую ногу.

— Противник понес потери убитыми и ранеными, но не пленными. Де Круа прорвался через засаду и скрылся в городе, — доложил он.

— Какого черта! — закричал Дорогой Друг, — Ты фехтмейстер или кто? Я отправил с тобой полтора десятка человек. Почти всех, кто был под рукой. И что?

— Я не единственный в мире фехтмейстер, даже не единственный в Генуе., — спокойно ответил Петруччи.

— Что такое? Им кто-то помог? Рыцари?

— Почти. Нам с Фернандо пришлось отбиваться от двух достойнейших противников. На стороне де Круа были фехтмейстер из Генуи Антонио Кокки и один из его лучших учеников монах брат Витторио.

— Иди, лечись.

Фехтмейстер вышел.

— Кто эти люди? — спросил де Виллар.

— Кокки работал на де Круа в Генуе. Как независимый подрядчик, насколько мы поняли, — ответил Дорогой Друг, — А Витторио порученец епископа Генуи и Турина Инноченцо Чибо. Чего и следовало ожидать.

— Не думаю, что следовало ожидать, что Вас, Дорогой Друг, переиграет Пандольфо Медичи, — пожал плечами де Виллар.

— Инноченцо Чибо, — недовольно поправил Дорогой Друг, — Очень достойный противник.

— То есть, завтра де Круа придет к Луизе с легендой от Медичи. Что ж. Я завтра с утра пораньше скажу Луизе, что Медичи играют против нас, и посланнику от них верить нельзя. Полагаю, проекту Конфедерации сильно полегчает, если сестричка направит свою праведную месть против внешнего врага, а не против кого-то из партнеров по переговорам.

— Желаю удачи.

— На этом я Вас покидаю, — сказал де Виллар, — Или у нас остались еще какие-то нерешенные вопросы?

— Я требую арестовать, судить и повесить упомянутых Антонио Кокки и брата Витторио, — сказал Дорогой Друг.

— Арестовать монаха скорее всего, нельзя, потому что он монах. Викарий его не выдаст. А вот прослолюдина-генуэзца Кокки арестовать можно. Только за что? За то, что генуэзцы во время визита в Турин Его Высочества устроили здесь свою частную войну и напали первыми, а он защищал другую сторону? Кстати, тот же вопрос по обвинению насчет Витторио.

— Кроме перечисленного, Кокки устроил резню на площади перед собором в рождественскую ночь.

— Нападал или защищался?

— Неважно.

— Не настаиваю на аресте.

— Кокки ранил троих молодых людей в Монкальери сегодня днем.

— Тот же вопрос.

— Они пытались задержать Рыжую Фурию для Ламберто Гримальди. Гримальди уже считает, что она ведьма. Кокки сказал мальчишкам, что она и правда ведьма, а сам представился разбойником.

— То есть, он защищал даму один против троих, — резюмировал де Виллар.

— Она не дама, он не благородного происхождения, а те трое из дворянских семей. Как Вам сам факт, что простолюдин представляется разбойником, вступается за ведьму и ранит дворян на турнире в честь Его Величества?

— Вопиющее сотрясение устоев, — хмыкнул де Виллар, — Сойдет за формальный повод для ареста. Но не для повешения, полагаю. И я категорически против, чтобы вы еще раз устроили военные действия с предварительным уведомлением декурионам. Они и сами не согласятся после того, что вы сегодня устроили.

— Хорошо. Тогда Вы не будете так любезны поговорить с декурионами, чтобы они сами задержали упомянутого Кокки?

— На каком основании?

— По просьбе генуэзских представителей правосудия Его Величества. За вознаграждение. Только не говорите, что и этого нам нельзя. Вы разве не согласны, что упомянутый Кокки нарушает спокойствие в Турине одним своим присутствием, даже когда первым ни на кого не нападает? Для всех будет лучше, если он посидит в тихом месте до окончания переговоров.

— А потом?

— По обстоятельствам.

— Согласен. Какую награду вы назначите за Кокки?

— Сто дукатов за живого или мертвого.

— Его жизнью распорядится суд.

— При условии, что он сдастся, не оказывая сопротивления. Если окажет, то было бы слишком жестоко требовать, чтобы его непременно брали живым под страхом лишения вознаграждения. Он, знаете ли, фехтмейстер.

— Согласен, — поморщился де Виллар, — Если не окажет сопротивления, вести к декуриону живым, а если окажет, то можно и мертвым. Мертвым не в связи с вашими обвинениями, а за сам факт сопротивления законному требованию местных властей.

10. Глава. 27 декабря. Они все нас предадут

Утром двадцать седьмого Рене де Виллар первым делом зашел к сестре и пересказал ей версию о причастности Медичи к краже ее золота из Генуи. Упомянул де Круа, как непосредственного исполнителя. Рассказал известные от Мальваузена обстоятельства смерти Андре де Ментона. Версию Мальваузена, что де Ментона застрелили генуэзцы, подавать не стал. Сказал, что рыцарь проиграл поединок, но не погиб. После чего неизвестный стрелок застрелил его из арбалета. Болт генуэзский, но Генуя столица арбалетов, так что у любого хорошего стрелка от Турина до Пьяченца скорее всего оружие генуэзского производства.

Луиза приняла близко к сердцу и новость о причастности Медичи, и новость о смерти де Ментона. Но вида не показала. Только очень близкий человек мог заметить ее чувства.

Потом де Виллар выехал из замка Акайя по прочим своим делам. Заодно заглянул к ранее упомянутым декурионам.

Средневековый город так устроен, что, даже если у города есть благородный сеньор, то бытовыми и всякими там жилищно-коммунальными вопросами все равно занимаются выборные представители местного общества. Никакой стандартизации в структуре местного самоуправления еще не сложилось. Где-то городом руководил магистрат, где-то старший начальник назывался мэром, где-то бургомистром. В Турине ответственные за город назывались декурионами. Двоих декурионов горожане выбирали сроком на один год без права занимать должность два срока подряд. Не подряд — сколько угодно, ибо людей, пригодных для руководства городом не то, чтобы много. Лишь бы не засиживались.

Декурион Джованни Рускацио радушно принял великого бастарда Савойского. При Филиберте Втором де Виллар имел в Савойе статус фактического правителя, пока не поссорился с Маргаритой Австрийской, женой коронованного брата. С тех пор прошло много лет. Филиберт умер, Маргарита уехала в Нидерланды, а Рене стал губернатором Прованса и периодически навещал родную Савойю.

— Что угодно Вашей светлости? — спросил чиновник.

— Наши гости из Генуи несколько слишком буйно себя ведут, — ответил де Виллар.

— Я знаю, — вздохнул декурион, — Слава Богу, что они никого из местных не убили и ничего не сожгли. Пришлось бы жаловаться Его Высочеству, а он вряд ли захотел бы выслушивать наши жалобы на своих благородных гостей.

— Кто-то из гостей отличился еще больше?

— Французы устроили побоище на Немецком Подворье. Это такой постоялый двор в северном предместье.

— Кто конкретно из французов?

— Рыцарь с солдатами хотел арестовать некую рыжую даму. Что они себе позволяют! Арестовывать кого-то в Савойе без позволения герцога или декуриона! В конце концов, могли бы обратиться в городскую стражу, и мы бы все сделали, как положено по закону. Но в гостях они ведут себя как дома, это крайне невежливо. Даже если дело касается простолюдинов. В Савойе должно быть савойское правосудие, а не французское.

— Согласен. Поэтому генуэзцы убедительно просят савойское правосудие задержать некоего Антонио Кокки, учителя фехтования из Генуи. И даже в письменной форме.

Де Виллар протянул декуриону бумагу, которую вчера под диктовку составил секретарь Дорогого Друга.

— Обвинение, особые приметы и награда. Сто дукатов, не много ли? — поднял глаза от бумаги декурион.

— Много. Но он весьма опасный тип. Если у вас есть человек, который способен убедить этого Кокки сдаться по-хорошему, то у него есть шанс прилично заработать риторикой.

— У меня есть такой человек. Он отлично знает город, и этот ваш Кокки от него не скроется. С Вашего позволения, я дам фору переговорщику, а, если у него не получится, то городской глашатай объявит во всеуслышание завтра в полдень.

— Мудрое решение, — согласился де Виллар.

Декурион имел в виду дона Убальдо. Конечно, он не сказал, что пойдет за помощью к Ночному Королю. Переговорщик и переговорщик. Но зачем проливать кровь там, где можно ее не проливать? А если уж не обойтись без крови, то пусть она будет тех, кого не жалко. Уж кто-кто, а преступники в Турине всегда лишние, сколько бы их ни было.

По здравому размышлению, декурион решил лично наведаться к дону Убальдо. Все-таки, дело довольно важное, если де Виллар приехал лично.

Ночного Короля в Турине терпели, потому что при нем организованная преступность вела себя максимально тихо и непублично. Он никогда не бросал вызов властям и неплохо противодействовал дикой, неорганизованной преступности. Люди дона Убальдо охраняли свою территорию от заезжих разбойников, бродяг, дезертиров, а также от миланских и генуэзских претендентов на шерсть туринских овец.

Дон Убальдо не моргнув, выслушал про награду за поимку его зятя, живого или мертвого.

— Ваши люди могут начинать искать этого Кокки сегодня, а городской глашатай объявит для всего города завтра утром, — сказал декурион, — Желаю удачи.

Дон Убальдо совершенно не горел желанием отправить своего зятя, мужа любимой дочери, отца внуков в городскую тюрьму. Еще и по неизвестному обвинению. Но по очень серьезному, на что недвусмысленно намекали сто дукатов. Сто дукатов золотом тратят не для того, чтобы человек недельку-другую посидел и вышел. Это слегка замаскированная плата за убийство.

Насколько дон Убальдо знал зятя, Кокки не сдался бы никому, кроме, может быть, представителей законной власти. И здесь не тот случай, чтобы его уговаривать.

Насколько дон Убальдо знал своих людей, многие могли бы опознать Кокки как мужа Филомены. Сто дукатов золотом — безумные деньги. Для многих это заработок за несколько лет. Достаточная сумма, чтобы предать дона. Может быть, где-то на Корсике, Сардинии, Сицилии донов и не предают, потому что куда ты потом денешься с острова. Но в Турине ты сел на коня, на мула, даже на осла, а то и на лодку — и ищи ветра в поле. Особенно, если к дону, как к тестю разыскиваемого преступника придет городская стража, усиленная какими-нибудь рыцарями.

Однозначно, его предадут. Не сегодня, так завтра. Филомену с детьми возьмут в заложники. Дураки. Кокки один раз потерял семью. Он придет за своими, и придет не один. Мало того, что Антонио далеко не беден, он работает на людей, которые еще богаче. Если кто-то предаст дона Убальдо за сто дукатов, то тех, кто предаст в свою очередь этих предателей, Кокки скупит по десятке. Будет резня. Антонио скорее всего выживет, а вот Филомена вряд ли. У нее довольно скверный характер, и ее не пожалеют.

Кроме того, нельзя и сдавать Антонио самому. Что это за Ночной Король, который сдает местного неместным? Даже не просто местного, а члена семьи.

Как-то помочь Кокки не получится. В любом посланном к нему подкреплении с большой вероятностью найдется хотя бы один предатель. Антонио надо просто предупредить, чтобы был готов. Он сидит где-то на тайной квартире нанимателя, пусть скрывается там и дальше. Прямо туда, конечно, никого посылать с весточкой не надо. Достаточно отправить записку к Дино и Джино, а они доложат по своей линии.

Отобьется Антонио или нет, Филомену с детьми надо убрать из города в надежное место. И залечь на дно самому хотя бы до окончания этих чертовых переговоров, пока гости не разъедутся.

Допустим, Антонио отобьется или уедет из Турина и его не догонят. Надо будет запомнить, кто выступил против него. Кто выжил из них, хе-хе.

Допустим, Антонио не отобьется. Исполнители получат тридцать сребреников и сбегут, куда глаза глядят, со скоростью ветра.

Если Ночной Король не отомстит, его не будут уважать. Надо наказать тех, кто платит. Декурион просто посредник. Платят генуэзцы. Не поджечь ли их этой ночью? Парни, конечно, спросят, зачем этой ночью и зачем генуэзцев, но завтра уже сами поймут. Декурион тоже сообразит, когда ему скажут, что он по незнанию наехал на моего зятя. Конечно, поссоримся, но потом помиримся. Генуэзцы уедут, а мы с парнями останемся.

Теперь надо подумать, куда бы спрятать Филомену.

— Дон Убальдо, к вам отец Жерар! — прибежал докладывать привратник.

— Зови.

На ловца и зверь бежит. Пришлось бы идти на поклон, а до Сакра-ди-Сан-Мигеле путь не ближний. Хотя, вот-вот начнется мистерия, и отец Жерар точно не пропустит такое зрелище.

— Есть дело, — сказал отец Жерар, едва поздоровавшись.

— Как удачно, — ответил дон Убальдо, — У меня тоже к тебе есть дело.

— Мне надо убить одного человека.

— Местного?

— Приезжего. Колдуна и чернокнижника. Не люблю, знаешь ли, эту публику. Некий алхимик Иеремия Вавилонский, который на самом деле не тот, за кого себя выдает, устроился к отцу Августину мастером фейерверков на мистерии. Его надо убрать.

— Искренне не любишь, или положение обязывает не любить?

— И то, и другое.

— Понимаю. Алхимик так алхимик. Колдун и чернокнижник? Может, тебе бы проще было в инквизицию его сдать?

— Инквизиция нанесет репутационный ущерб моему брату во Христе отцу Августину, а я этого не хочу.

— Тебе сильно срочно надо?

— Он участвует в мистерии, там планируется что-то с фейерверками. Надо, чтобы он не покинул город сегодня после мистерии.

— Ты про ту мистерию, что ставят аббат с викарием?

— Конечно.

— Ну да. Инквизиция не побежит хватать по доносу алхимика, находящегося под покровительством викария и аббата.

— Побежит. Но сначала пойдет поговорить с викарием и с аббатом. Просто из вежливости. А мне некогда. Мне надо, чтобы сегодня его уже не было.

— Хорошо, Жерар. Сегодня алхимика не будет. Но у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Мне нужно отправить из города в безопасное место Филомену и внуков. И самому тоже отсидеться.

— Ты во что-то влип, сын мой?

— Пока нет, но влипну, начиная с завтра.

— Что же, святая обитель всегда предоставит укрытие нуждающимся. После завершения мистерии мои люди заберут Филомену и внуков. Найдем какую-нибудь телегу, не вопрос. А ты, наверное, своим ходом доберешься?

— Я-то доберусь.

— Ну и отлично.

Поговорив с отцом Жераром, до Убальдо отправил посыльных к своим caporegime. Надо хорошо подготовиться к этому вечеру. Потом пришел к Филомене.

— Доченька, твой муж не успел приехать, как влип уже в несколько историй.

— Он совсем меня не любит, — ответила Филомена, — Я думала, он приехал ко мне, а у него сплошная работа.

— Его голову оценили в сто дукатов. Официально. Завтра об этом объявит глашатай на площади.

— Ой!

— Вот тебе и ой. За сто дукатов люди, которых я считаю своими, продадут не только родную мать, но и меня. А вас с Антонио и подавно. Поэтому ты с детьми сразу после мистерии сядешь в телегу к отцу Жерару. Поживете пока у него в Сакра-ди-Сан-Мигеле.

— В мужском монастыре?

— Это не монастырь, а аббатство. Оно построено специально для того, чтобы принимать путешественников. И дам в том числе.

— Ну ладно, — надула губки Филомена, — Но с Антонио мне нужно серьезно поговорить. Мы ведь решили, что он оставит в Генуе свою прошлую жизнь и своих старых врагов.

— Будете живы — хоть заболтайтесь.

К дому дона Убальдо подтянулись подручные.

— Так, парни. У меня много задач и все разные. Начнем с той, что для всех. Есть такой Антонио Кокки, фехтмейстер из Генуи.

— Твой зять? — спросил кто-то слишком умный.

— Да, — поморщился дон Убальдо, — Он поссорился с некоторыми влиятельными людьми. Ко мне приходил декурион и просил, чтобы Антонио сдался по-хорошему в руки правосудия. Антонио должен бы сидеть тихо как мышь в норе, но чует мое сердце, что его найдут и выкурят. Поэтому кто его встретит, передайте, что я прошу его пойти к декуриону и сдаться. Так будет лучше для всех.

— А что те люди, с которыми он поссорился? Ты с ними тоже поссорился?

— Верно, малый. Я с ними тоже поссорился, но они об этом пока не знают.

— Местные?

— Нет. Генуэзцы.

— Это не те, которые вчера побоище устроили у церкви святого Валентина?

— Те. А может и еще какие-то.

— Так давайте их подожжем и пограбим. Никто на нас не подумает. Они же сами какую-то частную войну с кем-то начали. Точно ведь не с вашим Антонио.

— Почему ты так думаешь?

— Ну он же у тебя не дурак, чтобы в Турине свою личную войну начинать без твоего разрешения. Он скорее из тех, кто продает свой меч.

— Верно, — хмыкнул дон Убальдо, — Парни, вы все правильно поняли. Мы подожжем генуэзцев не потому, что Антонио продал свой меч каким-то их врагам, а потому что они сами начали частную войну с нанимателями Антонио. Сами вчера грубо и нагло нарушили общественный порядок и подставились под предсказуемый ответный удар. Не знаю, как отомстят их истинные противники, но у нас есть возможность пограбить генуэзцев, чтобы те обвинили не нас, а других гостей города. Которых сами же и спровоцировали. А то я обещал декуриону, что все будет тихо, и мы все грустно смотрим, как мимо нас протекают реки золота.

— Кого жжем? — спросили разбойники.

— Не Адорно. Адорно генуэзские живут у Адорно туринских. Их не трогать. Фрегозо, Гримальди, Спинола, Фиески — найти и поджечь. Но не прямо сейчас. Подготовиться заранее, а поджечь когда они вернутся с мистерии. Не прерывать же мистерию на самом интересном месте.

— Почему бы и не прервать?

— Потому что мы с Филоменой хотим ее посмотреть! И для вас, ребята, тоже будет, чем заняться. Слушайте дальше.

— Слушаем, дон Убальдо.

— Мне надо отвлечь внимание во время мистерии. Для некоторых библейских сцен на площадь выкатят клетки с медведем и со львом. Надо будет открыть клетки и выпустить зверей.

— А если звери не захотят выходить?

— Разве ты бы остался в клетке, если бы тебе предложили выйти? То-то же. Так вот. Я, конечно, обещал декуриону не шалить, но не могу упустить случай. Когда из клеток выскочат лев и медведь, в давке можно будет хорошо пограбить зрителей, особенно приезжих. Не все сообразят, что кошелек срезан, а не потерян. Если кого из вас поймают с поличным, то в толпе не удержат.

— И нам потом ничего не будет?

— Мы уже сидим тихо с начала каникул. И будем так же тихо сидеть до той поры, пока гости не разъедутся. Свалим все на заезжих гастролеров, которые явились без спросу, в панике отработали на раз и свалили из города. Все понятно?

— Да, дон Убальдо!

— Все свободны. Кроме тебя.

Разбойники разошлись. Остался один.

— Во время паники на мистерии ты должен устроить смерть одного человека.

— Благородного?

— Нет. Колдуна и чернокнижника. Алхимика. Он будет участвовать в постановке, но за кулисами и не на виду. Чтобы туда попасть, надо отвлечь внимание. Там участвовать в каком-то кулачном бою нанялись люди отца Жерара, спроси у них, они вам покажут алхимика.

— Они нас не сдадут потом?

— Нет. С чего бы монахам вступаться за колдуна и чернокнижника. Вам сам Святой Петр это дело зачтет. Когда откроются клетки, всем станет не до вас. Тык ножиком — и готово. Понятно?

— Понятно. А если попадемся?

— Значит, сами дураки. Главное, добейте. В оправдание скажите, что фейерверки суть демонические огни, а колдунов надо убивать из богоугодных соображений. Повесить не повесят, а дальше я вас прикрою.

— А нельзя как-нибудь потом, по-тихому?

— Нельзя. Было можно, но момент упущен. Надо сегодня до того, как он сбежит из города.

— Ладно, дон Убальдо. Мы все сделаем.

11. Глава. 27 декабря. Невидимый слон наносит ответный удар

Утром двадцать седьмого Дино сходил по делам, с кем-то поговорил и вернулся.

— Сеньор приглашает Вас к себе, — сказал он Кокки.

— На высшем уровне, с почетным караулом и оркестром?

— Нет, как можно тише. Он сидит дома, принимает доклады и никуда не высовывается. На всякий случай посидите с ним. У нас каждый человек на счету. Особенно, каждый человек с мечом. Мало ли кто на кого еще нападет.

Фуггер не стремился быть ближе к центру событий. Для штаба сняли целый отдельно стоящий дом в пригороде. Будет что-то важное, придут и доложат. Кроме Старшего, там разместились секретарь, камердинер и пятеро охранников, по совместительству выполнявших задачи посыльных и конюхов.

Четверть часа верхом от ворот Палатин, ферма на берегу речки Дора-Рипария, впадающей в По. Двор огорожен невысоким забором. Внутри приличный каменный дом в два этажа, конюшня, хозяйственные постройки.

Часовой у ворот. На террасе под навесом еще трое вооруженных людей играют в кости. У стены стоят две аркебузы с дорогими колесцовыми замками.

В Турине в полдень началась мистерия. Кокки хотел бы посмотреть, но увы, не судьба. Тем более, что секретарь Фуггера сходил на плановый сеанс связи в лавку у ворот Палатин и принес новость, что дорогому зятю в ближайшем будущем надо лежать на дне и не всплывать, а лучше и вовсе покинуть Турин.

Фехтмейстер подтащил к камину кресло и уселся поудобнее, протянув ноги к теплу.

Фуггер ни на какую мистерию не собирался. Секретарь расстелил на столе у окне какую-то схему на больших листах. Они вдвоем поводили по схеме пальцами, потыкали карандашами. Негромко говорили по-немецки. Выглядело, будто не то решают головоломку, не то планируют битву.

Похоже, до решения еще далеко. Судя по тону, с которым закончилось обсуждение. Секретарь свернул схему и убрал ее в большую черную сумку. Кокки обратил внимание, что на столе ничего не осталось. А ведь для многих людей умственного труда характерно иметь рабочий стол, заваленный бумагами. Похоже, они тут готовы в любой момент покинуть дом.

Фуггер сам пододвинул второе кресло к камину и сел рядом.

— Иногда полезно обсудить сложные вопросы с умным человеком, который может посмотреть свежим взглядом, — сказал он.

— К Вашим услугам, — ответил Кокки, — Смотреть свежим взглядом намного легче, чем применять Высокое Искусство. Никаких долгов перед людьми и перед Господом.

— Будущее зависит от настолько многих событий, что я не могу просчитать их умом. Но я доверяю чутью. Ночью голова тоже соображает, и во сне я иногда вижу верные решения вопросов, которые я не смог решить, раздумывая над ними днем, — сказал Фуггер.

— В фехтовании тоже бывает, что только чутьем можно отразить удар, который не видишь глазами, — согласился Кокки.

— Вчера мне снова снился невидимый слон, которого я видел краем глаза, и он исчезал, когда я пытался разглядеть его двумя глазами. Я снова прыгал на него вслепую и пытался поймать. Но я проваливался как сквозь плотный дождь.

— Этот слон Вам снится постоянно.

— Под видом слона мне снится Италийская Конфедерация, которую хотят создать некоторые важные люди.

— Вы не хотите, чтобы мы тут перестали воевать друг с другом, с королем и с императором? Вам выгодно зарабатывать на войне?

— Вы очень поверхностно смотрите на политику, Антонио. Что бы ни происходило в Европе, внутренние войны, внешние войны или гипотетический мир всех со всеми, люди не перестанут пользоваться деньгами.

— Императоры не перестанут пользоваться деньгами.

— Очень поверхностное мнение. Мы кредитуем императора не потому что мы принципиальные сторонники кредитовать императоров в ущерб кредитованию кого-то другого. Карл дает нам возможность получить выгоду, как давал и его предшественник Максимилиан. Императоры заставляют мир вертеться, а финансисты имеют долю с оборотов.

— В войну мир вертится быстрее?

— Не знаю. Мне не с чем сравнивать. Я еще не видел достаточно продолжительного периода без войн. Европе воюет всегда. Нет, я не возражаю, чтобы у вас тут был мир. Мне просто не нравится, под чьими знаменами собирается конфедерация. Все эти люди только и делают, что вступают в союзы друг против друга в различных комбинациях. Или их всех съест кто-то один, и у нас с императором появится новый сильный противник на южных границах. Или проект развалится, и мы снова увидим на карте лоскутное одеяло. Разница в том, что существующее лоскутное одеяло мы в целом можем просчитать и предсказать. Построить финансовую стратегию и, по крайней мере, не уйти в убыток.

— То есть, вы принципиально не заинтересованы в переменах, прогрессе и развитии?

— Мы заинтересованы в тех переменах, прогрессе и развитии, которые мы взвесили, измерили и не сочли легкими.

— Это каких?

— Император Карл дает нам возможности, а Италийская Конфедерация не дает. Позвольте не пересказывать все расчеты.

— Верю на слово. Достаточно понятное объяснение. Только я не пойму, при чем тут чутье, которое показывает невидимым слоном очень даже видимого слона, которого вы уже взвесили, измерили и признали заслуживающим максимального внимания.

— Вы предположили, что я хотел бы больше войны в ваших чудесных краях.

— Не так.

— Неважно. В случае с Конфедерацией я как раз хотел бы меньше войны. Я хотел бы устранить Конфдерацию с минимально возможными усилиями. Поэтому чутье показывает мне, что у этого слона нужно извлечь сердце, и он исчезнет.

— Вы уже рассказывали сон про золотое сердце.

— Да. Я думал, что сердце слона — это королевское золото. Если мы лишим части финансирования французскую армию и провалим профранцузскую партию на конклаве, то Франциск отступит обратно за перевалы, а у д’Эсте и иже с ним пропадет необходимость балансировать между королем, Папой и императором. Всем сразу станет достаточно хороших отношений с Карлом Пятым.

— Но сердце это не золото?

— Получается, что нет. Сердце это кто-то из ключевых фигур. Может быть, Альфонсо д’Эсте. Может быть, Луиза Савойская. Не знаю.

Фуггер развел руками.

— Что скажете? — пауза затянулась, и он поторопил собеседника.

— В Вашем вещем сне я вижу существенное отличие от сурового материального мира, данного нам в ощущении, — сказал Кокки, — Этот Ваш слон. Италийская Конфедерация. Если предположить, что Конфедерация это слон, то он пусть невидим, что, кстати, тоже спорно, но вовсе не бесплотен. Он состоит из плоти и крови смелых людей, из камня крепостей отсюда до Феррары, из корабельного дуба, из генуэзского и папского золота, из миланской стали, из бронзы феррарских пушек. Не боитесь, что слон, которого Вы руками Марты и де Круа дергаете за хвост, за хобот и за бивни, однажды увидит, куда тянутся ниточки от марионеток и нанесет ответный удар по кукловоду?

— Я это предусмотрел, — ответил Фуггер, — Нам просто надо быть еще более невидимыми, еще более стальными и достаточно ловкими, чтобы проскакивать у него между пальцами. Я доверяю своему деловому чутью, и если оно показывает мне противника в виде слона, значит, он тяжеловесен и неповоротлив.

— Тревога! — крикнули со двора.

Щелкнула арбалетная тетива. Звук, легко узнаваемый для генуэзца. Щелк! Щелк! Бабах! — это уже аркебуза. Заорал раненый, зазвенели мечи.

Кокки вскочил.

— Стой, — приказал Фуггер.

— Вместе легче отбиться, — сказал Кокки.

— Если они пропустили врагов в упор, то уже мертвы, — возразил Фуггер, — Во дворе нас перестреляют, поэтому примем бой в доме. Они не пойдут на штурм с арбалетами.

Секретарь и камердинер откуда-то вытащили аркебузы и уже забивали заряды. Кокки подумал, что внешняя охрана держала оружие заряженным на всякий случай и по случаю мокрой погоды меняла заряды свежие каждый день, а то и каждую смену. Но эти двое определенно бойцы «на черный день», хотя оружие тоже под рукой и заряжают они очень ловко. Скорее всего, где-то в доме спал охранник, которому предстояло дежурить ночью.

— Бабах! — жахнуло за стеной и более громко.

Вот и он. Уже проснулся и схватил готовое к бою оружие. В ответ заорали несколько голосов. Кокки не выдержал, распахнул дверь и выскочил с мечом в коридор.

— Не стрелять! Переговоры! — крикнул через решетчатое забрало человек в полном доспехе.

Он заслонял остальных и держал в правой руке меч, а в левой маленький щит-баклер.

— Назад! — скомандовал Фуггер.

Кокки недовольно убрал меч и отступил в комнату. Фуггер стоял посередине, а секретарь и камердинер куда-то спрятали свои аркебузы и встали у задней стены, держась друг за друга, как перепуганные крестьяне.

Первым вошел латник. За ним — Просперо Колонна. Кокки видел его на турнире, поэтому узнал. Солидный, бородатый, сердитый.

— Так-так-так. Герр Антон чертов Фуггер собственной персоной, — сказал Колонна.

— Что с моими людьми? — спросил Фуггер.

— Черт с твоими людьми.

— Я серьезно спрашиваю.

— Я не менее серьезно отвечаю. Твои люди на пути в ад. Можешь на меня в суд подать.

— Зачем ты здесь?

— Защищаю свои интересы. Не ждал? Не у тебя одного работает разведка. Что, копаешь под нас с Помпео? Мы же с тобой должны быть на одной стороне, или не так? Зачем ты послал ко мне эту рыжую, которую ищет вся Генуя? Чтобы поссорить меня с генуэзцами? Не вышло.

— Прошу обращаться ко мне повежливее, мой дядя — имперский граф.

— Уже твой дед — жалкий простолюдин, а я потомок князей Салерно. Поэтому это ты должен обращаться ко мне вежливо, а не я к тебе.

— Я всегда на стороне императора, а ты?

— Я за него жизнью рискую. Я для него города беру. А ты пытаешься на ровном месте поссорить меня с друзьями.

— Во-первых, не такие уж они все тебе друзья.

— Вот как! Ну уж побольше друзья, чем заезжие немцы. Ты в курсе, что твоя рыжая отметилась во вчерашнем ночном побоище на стороне Медичи?

— И побольше друзья, чем император? — Фуггер не стал спорить про Марту, будто она не его.

— Ты на что намекаешь?

— На ваш с д’Эсте проект Италийской Конфедерации.

— Нам нужно перестать воевать друг с другом в чужих войнах.

— Вы все равно не перестанете.

— Можешь просто не лезть не в свое дело? Смысл вашей ростовщической жизни — сидеть на жопе ровно в своем Аугсбурге и одалживать денег императору, когда он попросит.

— Не могу. Императору не нужно, чтобы его полководцы загребали под себя земли, которые завоевывают.

— Ничего я не загребаю. Милан достанется Лодовико Сфорца, спроси у императора, если не веришь.

— А Генуя?

— Французский губернатор переименуется в дожа.

— А Рим?

— Я знаю, что вы, Фуггеры, и в Риме под нас копаете. Зачем?

— Император сомневается, что ваша конфедерация войдет в Священную Римскую Империю.

— Я поверил бы, если бы услышал это от него самого.

— Твое право.

— На самом деле, ты защищаешь не интересы императора, а интересы Венеции в ущерб интересам императора.

Фуггер вздрогнул, но не попытался опровергнуть. Колонна усмехнулся.

— У меня разведка работает не хуже, чем у тебя, — сказал он, — Я-то от Венеции до Милана у себя дома, а ты здесь просто заезжий купец.

— Посмотрим, кто станет Папой, — ответил Фуггер.

— Кардинал Помпео Колонна, конечно. Шиннер, Фарнезе, Медичи? Даже слушать смешно.

— У нас с императором есть свой кандидат.

— Если ваш кандидат не говорит с детства на высокой латыни и не родственник десятку старых духовных семей, то лучше бы ему и вовсе не появляться в Риме.

— Посмотрим.

— А пока что посиди-ка у меня в гостях до завершения переговоров и конклава.

— Вынужден тебе отказать.

— Не заставляй моих парней уводить тебя силой.

— Ты не посмеешь. Я буду жаловаться императору.

— Посмею. У тебя даже личного дворянства нет. Ты сам-то сколько раз говорил с императором? Может, ты для него города брал?

— Не заставляй меня оказывать вооруженное сопротивление.

— У тебя один телохранитель весьма простолюдинского вида.

Кокки неспешно вытянул меч из ножен.

— Взять его! — скомандовал Колонна и вышел из комнаты, чтобы не мешать своим браво.

Миланцы не потащили в дом арбалеты с их широкими дугами, а аркебуз у них и вовсе не было. Все выстрелы Кокки приписал охране.

Он атаковал первым. Когда противников много, нельзя отдавать инициативу. Шаг влево, левая ладонь сбивает вправо колющий удар латника, правая рука наносит короткий удар мечом в правое подколенное сухожилие.

Повернулся на левой ноге, толкнул падающего латника. Поставил правую и парировал удар второго, держа меч острием вниз. Тут же повернул руку и ударил в лицо быстрее, чем противник успел отбить.

Третий хорош. Один, два, три удара не проходят в цель.

Фуггер бросил в нападающих стул и прыгнул под стол. Камердинер и секретарь схватили свои аркебузы, которые поставили за стул, завешенный плащом.

Большая ошибка — перейти к разговорам раньше, чем разоружить свиту врага.

Третий увидел стрелков и заметался. Кокки не дал ему разорвать дистанцию и сбежать. Бабах! Бабах! Комнату заволокло дымом. Первая пуля порвала рукав, вторая попала в живот. Не жилец. Во всяком случае, не боец.

На Кокки насели двое противников, умевших работать в паре. Он отбивался мечом и кинжалом и отступал к двери черного хода.

Фуггер открыл дверь. Оттуда выскочил еще один миланец. Секретарь оттолкнул господина и сам получил укол широким лезвием в грудь. Камердинер ударил врага прикладом в лицо, отшвырнул в сторону, но вслед за этим миланцем появился еще один, который резанул камердинера по шее.

Кокки оказался между тремя противниками. До того, что сзади, три шага. Он повернулся, молниеносно преодолел это расстояние, взял защиту кинжалом, пронзил миланца насквозь и тут же повернулся вместе с трупом на мече, загораживаясь от двоих врагов.

Хорошо, что не спиной к двери. Там скрипнул пол, еще кто-то шел на помощь. И с «парадного» входа вбежали еще двое.

Толкнул убитого в сторону одного из ближних миланцев. Тот отступил назад, запнулся о чье-то тело и упал. Труп тоже повалился на пол, увлекая за собой засевший в груди клинок. Кокки выпустил рукоять.

Защита кинжалом берется как защита мечом. Нижней частью клинка и перекрестьем. Ну и что, что левой рукой. Как мечом, Кокки отвел вражеский клинок влево и ударил ногой. Левой ногой наступил на правое колено, согнутое в выпаде.

Враг упал. Кокки ударил левым плечом в открытую дверь черного хода, почти упал на нее. Прижал не успевшего проскочить миланца. Главное, прижал ему к телу правую, вооруженную, руку. Схватил за кисть, а кинжалом в левой уколол под подбородок. Вырвал меч из слабеющей руки.

Ногой распахнул дверь, за ней никого.

— Уходим!

Фуггер выскочил в черный ход. Перед Кокки остались двое. «Новые», которые вбежали уже после выстрелов. И не нападали. Струсили? Или тянут время?

Латник сидит на полу, держась двумя руками за подрезанную правую ногу. Чуть дальше раненый в голову сидит на лавке, подняв руки к лицу. Кровь течет из него как из поросенка, заливая рукава и грудь светло-серого дублета.

На полу рядом с латником лежит еще живой подстреленный достойный боец. Ближе к черному ходу тела секретаря и камердинера, мертвый миланец, еще один. Осторожно поднимаются двое недобитых. Оба как-то задницами по полу отползли подальше и встают на ноги, вытянув мечи перед собой.

В «парадный» вход заглянул Просперо Колонна.

— Ну что вы! — рявкнул он.

«Новые» атаковали одновременно, и Кокки просто ушел от них в дверь спиной вперед. Они замешкались, ведь в дверной проем пролезет только один за раз. Столкнулись боками, левый шагнул в проем.

Атака, защита. Кокки зажал вражеский клинок мечом и кинжалом, с усилием отвел в сторону, высвободил свой меч и ударил в сердце. Готов!

Боятся. Дальше короткий узкий коридор, им надо войти в дверь, согнувшись, перелезть через труп и биться по одному. Никто из оставшихся уже не уверен, что он справится один на один.

Кокки отступил задом и вышел из дома.

Фуггер стоял в стороне у облетевших кустов.

— За мной, в лодку! — приказал он, и сам первым побежал за кусты по дорожке, спускавшейся к берегу.

Кокки рванулся за ним. Из дома выскочили трое миланцев, огляделись и побежали следом.

Лодка стояла здесь не просто так, а наготове. Весла в уключинах, узел развязывается одним рывком. Когда Кокки спустился, Фуггер уже сидел на скамье с веслами в руках. Рядом с ним лежала та самая кожаная сумка, в которой секретарь держал важные бумаги.

Уф! Второй лодки рядом нет. Арбалетов у этих троих нет. И богач неплохо гребет.

— Они сейчас вернутся к своим лошадям, обгонят лодку по дороге вдоль ручья и расстреляют нас из арбалетов, — сказал Кокки, сидя на задней банке, — Или заставят сдаться.

— Не успеют, — ответил Фуггер.

Лодка проплыла под низкой аркой каменного моста. Финансист приткнул ее к мосткам и выскочил. Кокки последовал за ним. Он так и держал в руке трофейный меч, который не влез в ножны.

Мостки были поставлены для прачек, которые полоскали белье в речке. Здесь же на берегу стоял дом, где прачки занимались всей остальной работой. Фуггер, здороваясь и раскланиваясь во все стороны, дошел до старшей женщины и заговорил с ней. Та несколько раз кивнула и провела их с Кокки в маленькую комнату в глубине дома.

— Служба Обеспечения заранее просчитывает пути отхода, — сказал Фуггер, — Ты не ранен?

Кокки ощупал себя. Меч не лезет в ножны. Левый рукав висит лоскутками. Берет потерялся, плохо. Приличные люди простоволосыми не ходят. Обе руки в крови. В чужой. От рук отмоется легко, от рукавов может и не отстираться.

— Не ранен, но выгляжу как разбойник с большой дороги, — ответил он.

— Сейчас приведем себя в порядок. Когда стемнеет, пойдем к Дино и Джино.

— Сеньор? — удивился Джино, не называя имени.

— Да, черт возьми, — ответил Антон Фуггер.

Джино посторонился, пропуская старшего. Следом за Фуггером вошел Антонио Кокки. Оба без плащей, в одних дублетам. На головах у обоих вместо подходящих по стилю беретов — местные фетровые шапки простолюдинского серого цвета. В темноте сойдет. У Кокки левый рукав заштопан на скорую руку, и на костюме многовато мокрых пятен.

— Что-то пошло не так? Сеньор, Вы не ранены? — Дино вскочил навстречу.

— На мне ни царапины, а наш ценнейший друг Антонио чуть было не ранен за восьмерых, — ответил Фуггер, — Как там наши? Марта, Бонакорси, де Круа?

— Тони недавно заходил, — ответил Дино, — Герр и фрау де Круа переехали во дворец епископа. Марта с ними. Викарий еще до мистерии попросил герра де Круа сходить к королеве-матери и объяснить, что это не Медичи причастны к пропаже ее золота, а генуэзцы сами его украли. Сказал, что будет следить за дворцом епископа снаружи.

— Прекрасно! — обрадовался Фуггер, — И как?

— Тони сказал, что к началу мистерии герр де Круа еще не вернулся из замка Акайя. И не смотрел мистерию ни из окон, ни с трибуны. Фрау де Круа Тони видел в окне с викарием. Он сказал, что будет следить дальше.

— А совсем недавно, не успела мистерия закончиться, прибежал мальчишка и сказал, что горят дома, где остановились генуэзцы, — добавил Джино.

— Не ожидал такого от Луизы Савойской, — удивился Фуггер, — Она, конечно, местная, но жечь гостей у себя в городе как-то слишком жестко даже для нее. Нипочем бы не подумал, что герр де Круа такой мастер риторики. Еще новости есть?

— После мистерии приходил Фредерик фон Нидерклаузиц, племянник герра де Круа. Сказал, что должен помочь магистру алхимии Иеремии Вавилонскому, у которого люди Ночного Короля украли невесту.

— И что? Просил помощи? — поинтересовался Кокки.

— Нет. Спросил адрес и ушел. Трактир «У Жабы», что в Гадюшнике, если вам интересно. Заведение Ночного Короля, но легальное.

— А вы что?

— Защищать племянника де Круа у нас указаний не было, а Ночной Король и без нас может постоять за себя.

— Антонио, ты никуда не идешь, — сказал Фуггер, глядя на Кокки, который явно куда-то собрался на ночь глядя.

— Генуэзцам будет не до меня. Я знаю герра Фредерика, и он крайне небрежно относится к побочному ущербу, — ответил Кокки, — Он единственный известный мне дуэлянт, который пришел на поединок с отравленным мечом. Вчера он на ровном месте нарвался на дуэль с Фернандо Пичокки, и я не удивлюсь, если это он поджег генуэзцев, чтобы получить более выгодные условия для поединка.

— Герр Фредерик сказал, если вдруг случайно встретит ночного короля, то не будет его убивать, а просто поговорит, — сказал Джино.

— Он не настолько мастер риторики, насколько мастер побочного ущерба. С ним еще и алхимик наверняка с какими-нибудь колдовскими штуками. Вы не представляете, что в Генуе говорили про Иеремию Вавилонского! Им только Марты не хватает с ее многостволками.

— Ты никуда не идешь, — сказал Фуггер.

— Если кто забыл, моя жена — дочь Ночного Короля, — ответил Кокки.

— Подождите! — воскликнул Дино, — Я ведь днем еще вам передавал. Мэтра Антонио Кокки декурион объявил в розыск по запросу генуэзского правосудия. Дон Убальдо советует сеньору Антонио погулять за пределами Турина хотя бы до окончания каникул. Или сдаться декуриону добровольно и сесть под арест официально, с правом на защиту и справедливый суд. Но это более опасно для жизни. Завтра днем городской глашатай объявит награду в сто дукатов за сеньора Антонио живого или мертвого. Вы забыли?

— Я не забыл, — ответил Кокки, — Все, кто меня здесь знает, за сто дукатов предадут родную мать. И дона Убальдо давно бы предали. Просто он умный и не ссорится с людьми, которые дадут за него целых сто дукатов. Они побегут искать меня у тестя и возьмут в заложники Филомену и детей. Тем более, я должен идти!

— Еще дон Убальдо просил передать, что Филомена и дети в надежном месте. В гостях у отца Жерара, — продолжил Дино.

— С этого и надо было начинать, — выдохнул Кокки и сел.

Фуггер поморщился, но удержался от замечания, что Кокки не пошел к дону Убальдо вовсе не потому, что наниматель приказал не идти.

— Надеюсь, у вас тут есть не совсем сухой колодец и не совсем пьяная пожарная дружина, — сказал Кокки, — И заряжайте все стволы. Я не уверен, что герр Фредерик и магистр Иеремия изменят ландшафт, но историю они точно изменят.

Часть 4

Котики и злодеи не связаны сословными ограничениями

Изначально никто не знал, какую часть от четырехсот тысяч дукатов, которые обманом выманила королева-мать у казначея де Самблансе, сложил в сундук Рыцарь Королевы, покойный Андре де Ментон. Приблизительно триста тысяч в монетах и африканских золотых слитках, потому что около ста тысяч в ценных бумагах сразу уехала к королеве.

Потом золото украли разбойники. Сколько прилипло к их рукам до того, как Фредерик фон Нидерклаузиц взял на абордаж «Пегас», могли бы сказать только сами грабители. Но их не спросили.

Распределив добычу в четыре телеги, дядя Максимилиан не приказал вывести точное деление по четвертям. Да и не смог бы без весов. В каждую телегу легла условная четверть от примерно известной суммы.

Фредерик знал судьбу двух четвертей. Одну он довез до Пьяченцы и сдал на хранение епископу. Епископ, конечно, хотел прибрать золото к рукам, а Фредерика посадить под замок. Но ловкий оруженосец сбежал и прихватил с собой опись, по которой ювелиры и менялы Пьяченцы приняли груз. Теперь епископ не сможет отвертеться, когда с этой описью к нему придет верный рыцарь короля или верный рыцарь Папы. А кто-то точно придет.

Вторую четверть Фредерик волей случая подобрал в Тортоне. После Пьяченцы он вернулся в Геную к молодой жене, Кармине фон Нидерклаузиц, урожденной Ладри. Узнал, что она похищена и пустился в погоню за алхимиком Иеремией Вавилонским.

Кармину Фредерик догнал. Ее заколдовал злой алхимик, и пришлось ее расколдовывать. По всем легендам, простолюдинским и рыцарским, от колдовства хорошо помогает поцелуй. И последующие действия, про которые легенды стыдливо умалчивают.

Ученик алхимика Симон, чтобы сохранить себе жизнь, рассказал, что они с Иеремией Вавилонским везли из Генуи еще и золото. Ту самую условную четверть королевского золота, которую дяде Максимилиану пришлось бросить по пути из Генуи, и в нее уже позапускали руки кто попало. И на дороге напротив Борго-Форнари, и в Генуе, и в Тортоне. Самого же магистра алхимии Иеремию Вавилонского только что убили другие охотники за золотом.

Покойный алхимик заколдовал не только Кармину, но и золото. Оно теперь выглядело как свинцовые слитки, из которых без колдовства золотую составляющую не выцепить. Фредерик повертел в руках разрубленный пополам совершенно однородный слиток, лично разрубил еще один, любезно предоставленный Симоном, и пришел к выводу, что вместе с сотней слитков по десять ротолло надо тащить с собой в Турин и Симона.

Чтобы Симон не сбежал и не сделал еще чего-нибудь предосудительного, Фредерик взял в заложницы его невесту Маринеллу. Чтобы везти в Турин золото, ему понадобилась телега с возчиком, а чтобы везти девушек пришлось нанять и карету. Одному, конечно, за всеми не уследить, но ему помог Пьетро Ладри, брат Кармины. Кулинар из Генуи, в прошлом разбойник. В относительном прошлом, потому что Пьетро, приобретя кулинарные навыки, разбойничьих не утратил.

1. Глава. 24 декабря. Как Бог послал

Вечером 23 декабря Фредерик и Симон верхом, карета с дамами и телега с наследством Иеремии Вавилонского остановились на постоялом дворе в Тестоне. До Турина оставалось совсем немного, но уже темнело, и все устали.

Фредерик хлопнул об стойку золотым дукатом и потребовал всего самого лучшего.

— Вы в Турин? — спросил хозяин постоялого двора, внимательно глядя то на молодого дворянина, то на новенький, только что из монетного двора, дукат.

— Да, — ответил Фредерик, — С супругой, свитой и обозом.

— В Турине сейчас все безбожно дорого. Город переполнен. Вы оптимист или реалист? Едете к высокому покровителю, или рассчитываете на собственный кошелек?

— На собственный.

— О! Ответственные молодые люди большая редкость в наше время. Я бы не советовал ехать дальше, особенно с обозом. Если Вам понадобится в Турин, то верхом Вы будете в городе меньше, чем за час. В самом Турине проживают гости, говорящие по-итальянски, но этот язык для Вас не родной?

— Не родной.

— Еще в Турине расселился по родственникам весь высший свет из Шамбери и Пьемонта. Даже королева-мать Луиза Савойская и сводный брат нашего герцога Рене де Виллар. Они живут в замке Акайя, если Вам это важно. Но Вы, как я понимаю, не местный?

— Не местный.

— Ваш родной язык, похоже, немецкий. От императора прибыла Ее Высочество Маргарита Австрийская. Она живет в замке Кастельвеккьо, совсем недалеко отсюда. А в замке Монкальери наш славный правитель Карл Добрый принимает короля Франции Франциска. Отсюда до Монкальери ближе чем до Монкальери от Турина. Нет, Вы можете поехать в сам Монкальери, но там рыцари спят друг у друга на головах, а слуги и вовсе по очереди.

— Предлагаешь нам уже никуда не ехать, и пользоваться твоим гостеприимством на все каникулы?

— Раз уж у Вас есть достаточно таких красивых дукатов, почему бы не получить за них больше удобств в Тестоне, чем в Турине?

— Согласен. Но это должны быть удобства, которые стоят дукатов.

— Любой каприз за Ваши деньги. Две пароконных телеги, славный конь и два добрых мула. Рыцарь с супругой — одна комната с комнатой для прислуги. Верно?

— Нет. Я беру комнату с комнатой для прислуги, но там разместится моя свита, — Фредерик решил, что Маринелла будет жить с Симоном, а Пьетро и возчики-генуэзцы в смежной комнате для прислуги, чтобы Пьетро присматривал за всеми, — И нам с женой отдельная хорошая комната рядом.

— Сей момент, мессир. Платить будете вперед?

— За неделю.

Хозяин просиял. Золотом вперед за неделю за пять человек, семь лошадей и две телеги. И люди-то приличные, не компания разбойников, не бедные дворяне, живущие в долг, и не какие-нибудь простолюдины.

На следующее утро, 24 декабря, все встретились за завтраком.

— Симон, нам срочно нужна литейная мастерская, — сказал Фредерик, — Отделяешь золото от свинца, я отсчитываю тебе сто дукатов и на этом расстаемся. Ты бывал в Турине?

— Всего сто? — спросил Симон.

— Ну, двести, — Фредерик пожал плечами, — Но можешь поторговаться с Карминой.

— Торговаться не буду. В Турине бывал.

— Маринелла останется здесь под охраной Пьетро. С литейкой могу помочь договориться.

— Каким образом помочь?

— Постоять рядом для солидности. Алхимик на службе у рыцаря, который на службе у короля, выглядит серьезнее, чем алхимик сам по себе. А еще я тебе все равно не доверяю, а деревенским кузнецам не доверяю тем более. Бабушка говорила, деревенские кузнецы через одного колдуны и чертознатцы.

— Да я и не пойду к деревенским, — ответил Симон, — На церковных подворьях тоже есть кузни.

— Кто же тебя туда пустит?

— У меня есть рекомендательное письмо от епископа Турина и Генуи Инноченцо Чибо к викарию Турина Пандольфо Медичи. Только там упоминается алхимик Иеремия Вавилонский, а не ученик Симон. Так что я с Вашего позволения представлюсь Иеремией. Я попрошу у викария пустить меня в кузню в каком-нибудь аббатстве, чтобы я мог сделать фейерверки на Рождество.

— Какие еще фейерверки?

— Магистр знал, что на Рождество в Турин приедут большие люди. Епископ тоже туда собирался, если бы не конклав. Когда оказалось, что епископ не поедет, а Магистр поедет, Магистр попросил рекомендательное письмо. Мы с Магистром собирались в Турине обосноваться на какое-то время, пока в Генуе все не успокоится. Епископ письмо написал, но взамен попросил сделать для викария фейерверки. Магистр взял с собой основные реактивы, они легкие. Только порох надо будет на месте купить и еще по мелочи.

— Ты сумеешь без Магистра?

— Конечно. Чистое ремесло и никакой магии. И как раз помещение нужно, которое огня не боится. За дрова, за уголь отдельно заплатим.

— Постойте, а свадьба? — спросила Маринелла.

— Сначала работа, потом свадьба, — ответил Фредерик, — До свадьбы жить будешь здесь.

— Эээ… — начал Симон.

— Верно, — сказала Кармина, — Ты повезешь золото в какую-то кузню. Не своди с него глаз. Ты что, собирался ездить сюда каждый вечер и обратно каждое утро? Поселить в аббатстве любовницу тебе не разрешат.

— Невесту! — вспыхнула Маринелла.

— Жену может быть, разрешили бы. Незамужнюю точно нет, даже не спрашивай, не позорься, — сказал Пьетро, — И я на ней присматривать не буду, потому что ты скажешь, что я твой подмастерье. Я буду сторожить золото.

— Не нужно мне ваше золото, — сказал Симон, — Я не разбойник и не рыцарь. Я просто хотел лечить людей, а меня втянули в вот это вот все. Просто заплатите мне за работу, и расстанемся друзьями. Мне еще предстоит объясняться с разбойниками, которые это ваше золото украли у рыцаря, который отбил его у вас.

— Если ты их встретишь, просто скажи мне, — предложил Фредерик, — Я отлично умею объясняться с разбойниками.

Сразу после завтрака Симон и Фредерик верхом отправились к викарию. Тот искренне обрадовался, будто мастера фейерверков ему Бог послал. Оказалось, что коннетабль Франции Шарль де Бурбон желает поставить для своего короля мистерию про Московию и Рождество.

Фредерик спросил, не приезжал ли в Турин рыцарь из этой самой Московии, и узнал, что действительно приезжал. Мессир Юстиниан, симпатичный иноземец, с хорошими манерами, которые ему как от Господа даны при рождении. При нем монах-переводчик по прозвищу Книжник. А живут они сейчас в аббатстве Санта-Мария-ди-Карпиче, настоятель которого, отец Августин из славного рода Сансеверино отвечает за постановку мистерии.

Упомянутое аббатство находилось к югу от Турина чуть в стороне от дороги, ведущей из Турина через мост в Монкальери и далее в Тестону.

По пути к аббатству Симон и Пьетро догнали пеших музыкантов Барабана и Трубу, которые играли в Генуе на свадьбе Фредерика и Кармины.

— Здорово, маэстры! Какими судьбами? — спросил Пьетро.

— Вашими молитвами, — ответил Барабан, — В Генуе успели подсобрать серебра, пока нас местные не поперли. До Милана хватило.

— В Милане все сидят по норам надутые и злые, — подхватил Труба, — Кто что успел захватить, то и сторожат. Пока перемирие, никому военные музыканты не нужны. Но мы умные и нашли попутчиков до Турина. Здесь, говорят, весело будет.

— Где? — удивился Симон, — В аббатстве? Вы тоже на мистерию подрядиться хотите?

— Конечно, — ответил Труба, — Говорят, заплатят больше, чем за любую свадьбу. И не только за саму мистерию, а еще за три дня репетиций.

Привратник сразу провел пришедших к аббату. Наверное, помогло письмо от викария. Аббат отец Августин с викарием согласился.

— Идем, — сказал он и направился во внутренний двор.

Там толпилось множество монахов, среди которых Симон с удивлением узнал Книжника, который должен был уехать с мессиром Максимилианом.

— Музыканты нужны? — спросил Книжника отец Августин.

— Нужны, — обрадовался Книжник, — Мы вчера совсем забыли про музыкантов.

— Сегодня двое постучались в ворота, и я сразу вспомнил. Принимайте.

Из за спины аббата вышли Барабан и Труба.

— Мне тут еще наш викарий любезно порекомендовал алхимика, — продолжил аббат, — Не шарлатан. Рекомендательное письмо к викарию от епископа Генуи и Турина. Обещает знатный фейерверк. Взамен просит всего-то разрешения в кузнице поработать. Нужен нам фейерверк за счет коннетабля Франции?

— Думаю, пригодится, — ответил Книжник, — Я был на площади, там можно на стене запалить. Как раз над сценой получится. Самое безопасное место.

— Тогда прошу любить и жаловать. Магистр алхимии Иеремия Вавилонский. С ним ученик Пьетро и телега личного имущества.

Симон встретил удивленный взгляд Книжника. Монах точно знал, что Иеремия Вавилонский — совершенно другой человек, а Симон его ученик. И еще пара человек в толпе повела себя так, будто узнала и удивилась.

Тодт и Мятый! Откуда в Турине взялся худший экипаж Средиземного моря, который три недели назад покинул Геную, чтобы отвезти золото короля в Кремону или в Монцу. Но ученик алхимика по дороге обсуждал с мессиром Фредериком возможную судьбу золотых слитков, и они в числе прочих рассматривали вариант, что если рыцарь привезет слитки не на базу снабжения в Кремоне, а непосредственно в Монцу, где стоит французская армия, то армейским казначеям придется менять слитки на монету в Турине, потому что ближе крупных городов нет.

— Вы из Монцы? — между делом уточнил Симон у Тодта.

— Да, — скромно ответил тот, не уточняя детали.

На этом Симон сделал вывод, что все золото, кроме той части, которая гремела у него в телеге, залитая оловом, было довезено до места назначения. Надо бы узнать, как там фрау Марта и мэтр Кокки, которые пустились в погоню. Догнали? Живы?

Оказалось, что монахи собрались во дворе на первое занятие по строевому рукопашному бою. Симон очень удивился, когда увидел, что монахи собрались бить рыцарей кулаками. Совершенно безнадежное дело. А может, и не совсем. Какой-то иностранец, перемежая итальянские слова с немецкими, при посредничестве Книжника объяснял, как правильно ставить строй для рукопашного боя.

Интересная штука. Есть, оказывается, место в мире, где честной народ по господним праздникам бьется просто ради забавы просто кулаками, но в строю.

В аббатстве, как и следовало ожидать, была своя кузня и свой кузнец из монахов. Брат-кузнец сказал, что прямо сейчас у него срочной работы нет, и господин магистр алхимии может работать хоть до конца каникул. Но кузня может понадобиться, если придется срочно подковывать лошадь или чинить что-то железное.

Двадцать четвертого Симон после занятия по строевому бою поехал с отцом Августином и Книжником в город. Посмотрел, как плотники размечают место под декорации. Прикинул, где поставить фейерверки, чтобы ничего и никого не поджечь. На счастье, декорации ставились у каменной городской стены. Если выставить на стене, то и стену не испортишь, и всем все будет видно. Даже если пулять с небольшим уклоном за стену, чтобы уж точно искры в актеров и зрителей не летели.

Пьетро в это время вернулся на постоялый двор и дождался Симона там. Вдвоем они выгрузили из «алхимической» телеги все лишнее, кроме слитков.

Кармина сказала, что когда золото отделят от свинца, в свите рыцарей, которая заполонила соседний Монкальери, найдутся покупатели на свинец. Но она одна, конечно, не пойдет.

Фредерик сказал, что сходит вместе с ней. В лицо его вряд ли кто вспомнит, потому что оруженосец невелика фигура, да и костюм на нем не по французской моде, а по генуэзской. Кстати, костюм по придворным меркам очень и очень скромный. Так что можно будет поговорить с интендантами и управляющими, не привлекая лишнего внимания.

Тем временем, стемнело. Все возблагодарили Господа Иисуса Христа за удачное стечение обстоятельств и пошли на мессу.

— Котик, что мы будем делать с золотом? — спросила Кармина, когда они с Фредериком вернулся из церкви на постоялый двор.

— Отдадим его королю, — сказал Фредерик.

— Прямо самому королю? Он правда здесь?

— Нет. Если отдадим королю, будет большой скандал. Он поссорится с мамой.

— Понятно. Всем, из-за кого влиятельный человек поссорился с любимой и не менее влиятельной мамой, лучше будет бежать подальше. И никакой награды вы с дядей Максимилианом не получите.

— Верно. Ты у меня умная.

— А какую награду вы могли бы получить? Ну так, в мечтах. На какой процент с оборота в триста тысяч вы с дядей можете рассчитывать? Или вы просто перевозчики? Тогда на какой тариф вы договорились?

— Ну, мы уже точно привезли не всю сумму, — вздохнул Фредерик.

— Начнем с того, какую сумму вы приняли у отправителя, пересчитали и обязались довезти.

— Мы вообще ничего не принимали. Ты сама знала с самого начала. Лис Маттео ограбил де Ментона, а мы ограбили Лиса Маттео. И ничего мы не пересчитывали, некогда было.

— Ты понимаешь, что Лис Маттео мог погрузить на галиот не все золото, которое он взял в доме Абрама? Может быть, он не успел выгрести все до дна, и остальное присвоил де Ментон. Может быть, Лис на берегу рассчитался с какими-то подельниками.

— Да все я понимаю.

— И вы с дядей неплохо так потратились на дорожные расходы. Двадцать три тысячи дукатов на охрану, которая не справилась!

— Всегда есть риск, что противников будет больше… — начал Фредерик.

— А та часть, которую мы сейчас везем, насколько усохла? — перебила его Кармина, — Дядя Максимилиан начал раскидывать монеты, потом толпа налетела на телегу. Потом де Ментон тоже наверняка запустил руки на дорожные расходы. Потом те, кто отбил золото у него. Потом Симон щедро так тратил на подготовку к свадьбе. Магистр Иеремия наверняка сколько-то присвоил.

— Деньги, которые мы взяли у Магистра и Симона, лежат в этой комнате. К чему ты клонишь?

— У меня есть несколько вопросов.

— Давай.

— Вы с дядей не обязались привезти какую-то определенную сумму. Верно? И тот, кто попросил дядю об этом, или приказал, не знаю, тоже не знал точную сумму. Вы ведь собирались сами украсть это золото у де Ментона?

— Стой-стой. Это уже не один вопрос. Никто не знал, что Лис Маттео украдет золото первым. Мы должны были украсть это золото. И должны были привезти его достаточно много, чтобы овчинка стоила выделки.

— Что ты должен делать с золотом, если окажется, что дядя Максимилиан не довез до армии ту часть, которая у него осталась на переправе? Ведь если он даже отбился, то у него всего примерно половина. Вы говорили об этом?

— Не говорили.

Фредерик задумался. Кармина села рядом и обняла его.

— Если дядя мертв, то лучше мне вообще о себе не напоминать, — сказал Фредерик, — Он попытался и погиб. Де Ментон назовет его грабителем. Массимо, который помог мне в Пьяченце, наверняка уже доложил, что меня ограбил епископ. После этого меня даже искать не будут. И тем более, ни меня, ни тебя не свяжут с тем золотом, которое у нас.

— Ага. А если дядя жив?

— Если он жив, но сидит где-то там в тюрьме, потому что не довез золото или довез мало, то в принципе то же самое. Тогда надо сдаваться тете Шарлотте, чтобы она помогла правильно использовать это золото для восстановления дядиной свободы и репутации.

Фредерик подумал еще немного и добавил.

— Это значит, что нам с тобой надо будет ехать в Круа через перевалы. Зимой. Если мы пристроимся в хвост королевской свите, то проедем нормально.

— Что, если дядя Максимилиан жив-здоров и довез золото? — спросила Кармина.

— Тогда просто спросим у него, какие расклады в армии и что делать с нашей частью.

— И он сможет отдать в армию короля и эту долю?

— Наверное. Это же королевское золото, а не наше. По справедливости нам за это воздастся.

— Армия короля это такое место, где решают по справедливости?

— Для рыцарей да.

— Хотелось бы верить, — вздохнула Кармина, — Потому что в том мире, где я жила раньше, никто ничего не отдает под гарантии справедливости. Только на заранее оговоренных условиях.

— Как нам с дядей, так и получателям во главе с коннетаблем совершенно не нужна огласка, — сказал Фредерик.

— Ты не думал, что вас проще убить, чтобы этой огласки точно не было? — спросила Кармина.

— Так никто не делает. Во всяком случае, я не знаю прецедентов.

— Может быть, ты не знаешь прецедентов, потому что всех болтунов своевременно поубивали?

Фредерик подумал еще немного.

— В любом случае, я не буду высовываться и что-то делать с золотом самостоятельно, — сказал он, — Или дядя в порядке, тогда он приедет в Турин ради поединка с Маккинли, и мы подумаем вместе. Или дядя не в порядке, тогда мы забираем золото и уезжаем к тете Шарлотте.

— Хорошо. Но будь очень осторожен, если встретишь дядю. Вдруг за ним следят. Не бросайся ему на шею. Лучше, может быть, я к нему подойду? Или передадим записку?

— Согласен. Ты у меня умная.

— Люблю тебя, котинька.

2. Глава. 25 декабря. Литейка

Утром двадцать пятого Симон и Пьетро разгрузили телегу в Санта-Мария-ди-Карпиче. Пьетро сложил слитки в угол кузницы и для себя положил рядом матрас, набитый соломой.

Монахи отложили все дела и занимались подготовкой костюмов и декораций. Вчера вечером из города привезли костюмы, оставшиеся у гильдий ремесленников от прошлых мистерий. Тодт по подсказкам Устина рисовал на больших холстах татар и Московию. Татары в халатах и с саблями выглядели как настоящие. Московия как сказочная страна.

В течение дня Устин несколько раз выводил монахов на боевые занятия. Вечером всех, а днем небольшими группами. Отца Августина, Мятого и францисканца Николя учил отдельно каким-то русским ударам, нетипичным для местного рыцарства.

Симон же при помощи Пьетро занялся слитками. Разжечь горн, положить пару слитков в тигель с крышкой, накапать сверху святой воды, придержать крышкой горячее золото и слить олово в ящик с песком. Скинуть золото в другой ящик с песком. Остывающие слитки золота Пьетро отодвигал к краю, а потом перекладывал в сундук из-под реактивов для фейерверков. До сиесты оприходовали двадцать пять слитков и решили сделать перерыв.

Могли бы успеть больше, но утром трое разных посыльных привезли заказанное вчера для фейерверков. Порох, бумагу, бечевку и прочими составляющие, которые можно купить на месте. Магистр составил список еще в Генуе. Симон даже забеспокоился, успеет ли и закончить с литьем, и не подвести заказчика с фейеркерками.

Обедать Симон и Пьетро отправились вместе со всеми, как положено по расписанию. Сегодня повар приготовил варварское блюдо «плов».

В честь завершения рождественского поста отец Августин благословил Устина и повара приготовить скоромное блюдо для дегустации. Баранину, лук и морковь купили легко. Большой котел подошел как родной.

Разделали барана. Вытопили жир. Обжарили мясо и морковь. Сложили все вместе, засыпали луком. Выложили поверх зирвака рис, залили водой.

Устин почти угадал, сколько надо в плов залить воды, но пришлось немного добавить. Рис сварился. Из пряностей добавили барбарис, изюм и чеснок. Насчет изюма Устин сомневался, но Книжник настоял.

— Слушай, а хорошо вышло, — сказал повар, снимая пробу, — Небогоугодно, ибо нехристи придумали, но вкусно.

— Хорошо, согласился Устин, — Почти как татары готовят.

— Какая экзотика! — сказал отец Августин, — Но вкусно.

Только после того, как высказался старший, похвалили и остальные.

— Только запивать надо, и лучше теплым, — сказал Устин.

— Вот! Как чувствовал, — сказал повар и поставил на стол горячую кастрюлю.

— Что это? Глинтвейн? — спросил аббат.

— Нет. Сбитень. На вине. Русские наших трав не знают, а у нас русских трав нет. Я просто меда побольше положил. За счет коннетабля что бы не положить.

— Сладко. И горячо. Но хорошо. Поговори с поваром епископа, чтобы того и другого господам подать. И нам котел сделаешь.

— Да как я все успею? Мне еще Змия играть. И в кулачный бой.

— Завтра едем к викарию, все обсудим.

Вечером в ворота постучался Фредерик. Невежливый привратник уже устал, и пропустил его без пререканий. Последние дни в аббатство постоянно сновали то рыцари, то грузы от рыцарей, то гонцы от рыцарей. Пару раз привратник получил подзатыльников от аббата и пару раз от гостей.

— Как там у вас? — спросил Фредерик Симона.

— Вот, — Симон открыл сундук, — За сегодня пока сорок пять из семидесяти трех. Пьетро не даст соврать. Было семьдесят пять, два расколдовали в Тортоне. Можете забирать.

На дне сундука беспорядочно лежали золотые кирпичики, сплющенные кирпичики, рубленые кирпичики. Общим объемом где-то полведра, может чуть больше.

— Было сто, — сказал Фредерик.

— Из них двадцать пять — чистый свинец. Для маскировки. А семьдесят пять — золото, заколдованное в свинец.

— Как ты их отличаешь?

— Сбрызгиваю святой водой.

Симон мог бы уже и не врать про колдовство. Сейчас Фредерик бы его не убил, если бы узнал, что слитки «свинца» это просто слитки золота, залитые оловом в формах для мерных слитков свинца. Просто не хотелось признаваться, что обманул в Тортоне.

Фредерик взял сундук за ручку, присел, попытался оторвать край от земли и приподнял едва на ладонь.

— Тяжелое. Никогда не привыкну, какое оно тяжелое. Это ведь не все?

— Сорок пять, — повторил Симон, — Осталось еще двадцать восемь. Сегодня будем лить, пока стоим на ногах, и точно все не успеем. Завтра надо в первую очередь показать отцу Августину фейерверки, а потом закончим.

— Не будь я повар, спина бы отвалилась, — сказал Пьетро, — И так еле терплю.

— Завтра турнир, — задумчиво сказал Фредерик, — Допустим, увезти я все смогу, если возьму твоего мула. Ты ведь ехал всю дорогу с мешками при седле. Распихаем равномерно, разбавим какими-нибудь твоими одежками, чтобы мешки не выглядели подозрительно тяжелыми и пустыми.

— Сделаем, — кивнул Пьетро.

— Но завтра турнир, и я там должен быть. Кто будет охранять золото, которое я увезу, если Пьетро нужен здесь, чтобы закончить с отливкой и помочь с фейерверками?

— У Вас разве назначены поединки? — спросил Пьетро.

— Нет. Но у дяди Максимилиана — да. Если он жив, он обязательно сразится с Маккинли. Я даже не знаю, где дядя. Довез он свое золото или не довез.

— Кстати, мы здесь встретили Тодта и Мятого, — сказал Симон, — И Книжника.

— Где? Они в Турине? — удивился Фредерик.

— Они не просто в Турине, а прямо здесь, в аббатстве. Я не стал расспрашивать, мне и не положено это знать, но Тодт сказал, что приехал с обозом из Монцы. Стоит ожидать, что мессир Максимилиан свою миссию выполнил.

— А Книжник? Да, он же уехал с Устином и Сансеверино. Что он здесь делает?

— О, мессир. Аббатство ставит мистерию про Рождество в Московии не просто так, а потому что в свите Галеаццо Сансеверино приехал рыцарь оттуда. Не посол, а с частным визитом. Ваш Книжник у него переводчиком. Мессир Юстиниан рассказывает монахам про Московию.

Фредерик ощутимо обрадовался. Ничего не сказал, но как будто просиял, и в темной кузне стало светлее.

— Я сейчас поговорю с Тодтом, — сказал он.

— Тодт, кстати, не знает, что мы с Вами в Турин вместе приехали, — сказал Симон, — Я ему не говорил.

— Пусть не знает. Я не обязан ему что-то объяснять.

Фредерик собрался идти, но Пьетро его остановил.

— Мессир Федериго, что с грузом решим? Как передавать, где хранить?

— О, дьявол! Чуть не забыл. Сегодня я ничего не заберу, и завтра тоже. Мы с Карминой это обсуждали. Она сказала, что я не смогу полноценно вести переговоры, если у меня в голове будет крутиться мысль, что груз лежит на постоялом дворе без охраны. У меня только один надежный друг, и это ты, Пьетро. Поэтому я не могу забирать отсюда груз по частям. Ты, дорогой мой шурин, остаешься при грузе до полной готовности и не выпускаешь его из виду. Потом мы вместе его увезем.

— Мои двести дукатов, — напомнил Симон, — Моя невеста и моя свадьба.

— Когда заберем груз. Не раньше.

— Это когда?

— Чтобы не вызывать подозрений, я не буду ездить сюда лишний раз. Завтра к вечеру будет готово?

— Да.

— Если говорить о подозрениях, — сказал Пьетро, — То лучше увозить не во вьюках, а на телеге. Мы много всего выгрузили, и никто не удивится, если мы много разного погрузим, когда будем уезжать. И лучше уезжать, когда здесь не будет такой суеты, как последние дни.

— Это когда?

— Послезавтра будет мистерия, к которой все так готовятся. Все монахи пойдут туда, останется, может быть, несколько человек. Провинившихся, старых, больных или по жребию. Чтобы присмотреть за хозяйством и отпугнуть случайных воришек.

— Ты остаешься.

— Да, я тоже остаюсь. Симон пусть договорится, чтобы в ворота пропустили нашу телегу. Я ее нагружу без лишних глаз и буду ждать вас с Симоном из города. Симон передаст кузню кузнецу, покажем, что ничего не пропало, и мы с ним сразу уедем.

— В ночь? Не подозрительно?

— Нет, — вступил Симон, — Мне нравится. Я сегодня проболтаюсь, что ко мне приедет невеста. Вы после мистерии приедете с Маринеллой, все увидят, что я не обманываю. А я скажу монахам, что мы поженимся, и я всех приглашаю на свадьбу.

— Когда планируешь свадьбу?

— Маринелла очень страдает. Она, с одной стороны, хочет настоящую свадьбу со всеми родственниками, всеми друзьями и всеми ритуалами. С другой стороны, она боится, что со мной что-то случится, а она останется как дура не замужем и с ребенком. Я готов уже обвенчаться хоть прямо сразу. Вот она за мной приедет, и прямо здесь в аббатстве.

— Ну, это уж слишком поспешно.

— Я имею в виду, что я честный человек и женюсь. Как только Вы, мессир, меня отпустите. В тот день, который выберет невеста.

— Я тебя заранее благословляю, — сказал Фредерик, — Пойду, поговорю с Тодтом.

Фредерик ушел.

— Продолжаем, — сказал Симон и зажег еще десяток свечей.

В чем-чем, а в свечах в аббатстве недостатка не было.

— Сдается мне, ты не заколдовал золото, а просто залил его свинцом, — сказал Пьетро, — А со святой водой просто дуришь нам голову.

— Без святой воды колдовство не расколдуется.

— Ты три раза пропустил святую воду. И все пошло точно так же. Можешь больше не тратить время на эту ерунду. Я только не пойму, как у вас вес сошелся. Золото же тяжелее свинца.

— Это олово, — ответил Симон, — Со свинцом правда не сошлось бы по весу, а с оловом сходится, если подобрать пропорцию.

— И ты нам с этим колдовством голову морочил? Знал бы, задушил бы хитреца еще там.

— А потом что? Где бы вы с мессиром Фредериком нашли кузню? Еще чтобы вас там пустили поработать и не подглядывали.

— За деньги все можно найти.

— И ты бы сам перелил? Один? Или с рыцарем?

— Я так-то повар, не белошвейка. Пироги и супы как-то таскаю из печи на вытянутых руках, не роняю.

— Ты бы взял неподходящий тигель, неправильно бы выбрал жар в горне, сжег бы всю кузню и олово бы себе на ногу пролил. И копался бы три дня. А со мной вот тебе кузня, и завтра уже все будет готово.

— Не все. Золото, допустим, в сундук влезет, крышку закроем и замок повесим. А с оловом что делать? Его тут с три ведра. Хорошо, что льем в ямки в песке и убираем отливки.

— Сложим его сверху в сундук.

— Мы же сундук потом не поднимем.

— Его и не надо поднимать. Мы внесли сундук и вот он стоит. Закроем, замок повесим. Унести не унесут, а ломать, думаю, не станут.

— Ты тоже подумал про этих, которых называют бывшими францисканцами, а выглядят они как бывшие разбойники?

— Ага.

— Буду смотреть в оба.

— Тут все смотрят в оба. Их уже из винного погреба турнули и из кладовой. Кузнец сказал, кого поймает в кузне, руки-ноги оторвет.

— Они сами кому хошь оторвут.

— Отец Жерар поклялся, что его люди не ищут, где чего стащить, а любопытствуют из благих побуждений. Учатся, как надо правильно хозяйство вести. И что за любую пропажу он заплатит без спора, даже если виноваты будут не его монахи.

— Больше похож на атамана, чем на приора. Можешь не верить, но я атаманов повидал на своем веку. Нет, я понимаю, что и атаман, и приор по-своему начальники. Авторитет там и все такое. Но нутром чую.

— Как думаешь, если бывший атаман в монахи подастся, он быстро поднимется?

Пьетро задумался.

— От удачи зависит, — ответил он, — Если в монастыре прислуживаться надо и задницы лизать, то вообще не поднимется, скорее уйдет. А если в обители какие-то работы идут и нужен дельный капокантьере, то полетит наверх, как душа святого в рай.

Писать при свечах Тодт не любил. Зрение не позволяло. Поэтому он выбрал для творчества одно из немногих мест внутри стены аббатства, куда допоздна попадали солнечные лучи. Поставил раму, натянул холст и творил.

Поскольку декораций предстояло сделать несколько и быстро, то Мятого Тодт тоже приспособил к делу. Руки у него совершенно не были заточены под ремесло, но с грунтовкой холстов он справлялся приемлемо. Учитывая, что декорации делаются на один раз, и строгий заказчик не будет придираться к мелочам.

Устин после дневного визита к Палеологам провел короткое занятие по строевому бою и наведался к Тодту, чтобы объяснять, как выглядит Московия и как выглядят татары. Тодт написал татар с темными лицами, как мавров. Русский настаивал, что татары лицом бледные, и надо переделать. Тодт говорил, что публика привыкла мусульман видеть смуглыми. Сошлись на том, что Тодт добавит татарам такие усы и бородки, как покажет Устин.

Незадолго до появления Фредерика к Устину приехал паж от Сансеверино. Паж помог Устину правильно надеть его новый придворный костюм и сопроводил его на королевский прием в Монкельери.

— Рад Вас видеть живым и невредимым, — сказал Тодт.

— Взаимно, — ответил Фредерик.

Мятый поприветствовал рыцаря стоя и вопросительно взглянул на Тодта. Уйти или остаться?

— Сиди, — сказал за Тодта Фредерик, — Ты все знаешь от начала до конца.

Тодт не стал спорить, и Мятый сел на скамейку.

— Дядя с вами? — спросили одновременно Тодт и Фредерик и уставились друг на друга.

— Вы же из Монцы? — переспросил Фредерик.

— Я действительно из Монцы, — удивленно ответил Тодт, — И я вверенную мне телегу довел. Но герра Максимилиана я потерял еще не переправе. Птичку убили, я схватил вожжи, стегнул лошадей, и мы гнали что было сил. Вторая телега и герр Максимилиан остались там. Первоначально мы собирались в Кремону, но Господь вывел нас к Монце.

— Вот же… беда какая, — чуть не чертыхнулся Фредерик, — Как думаете, он жив?

— Все в руках Господних. А Вы-то какими судьбами здесь? Доставили ту часть, что осталась на пароме?

— Увы, — вздохнул Фредерик и добавил, чтобы не позориться, — Положил ее на сохранение у епископа Пьяченцы.

— Главное, не потеряли.

Тодт не знал, за кого в текущей войне Пьяченца и кто там епископ. Но «положил на сохранение» это определенно не «утратил военно-морским способом». Не поражение, но и не победа. Армии иногда важно получить деньги не слишком поздно, пока есть еще кому получать.

— Джованни и Бруно нас предали? — спросил Тодт.

— Предали еще в Генуе. Я попал в засаду, и меня выручил добрый сэр Энтони Маккинли…

Здесь пришлось пояснить, каким образом тот самый Маккинли, который в Борго-Форнари отбил четверть обоза, оказался на берегу По напротив Парпанезе, да еще и на стороне Фредерика.

— Если уж кто рыцарь, то он рыцарь, — сказал Тодт, имея в виду, что золотые шпоры по праву даются людям высоких моральных качеств.

— Я оставил его у доктора, — продолжил Фредерик, — Доктор сказал, что серьезных ран нет, поэтому я подумал, что добрый сэр Энтони мог бы успеть в Турин к Рождеству. А если он не успеет, то я расскажу дяде Максимилиану, чтобы тот не обвинял его по незнанию в трусости.

— Значит, пойдете на турнир и будете там смотреть во все глаза?

— Конечно. Что мне еще остается?

— Кстати, тут в аббатстве готовятся к мистерии наши знакомые из Генуи. Ваш шурин Пьетро Ладри и ученик алхимика Симон. Только Симон живет под именем Магистра. А Магистра убили в Тортоне.

— Да, я с ними только что говорил.

Здесь Фредерик сделал большую ошибку. Он не удивился. Тодт не обратил внимание, а тихо сидевший рядом Мятый обратил.

Фредерик попрощался и уехал, пока совсем не стемнело. Устин отправился спать. Тодт и Мятый потащили холст под крышу. Вдруг ночью будет дождь.

3. Глава. 25 декабря. Мятый и отец Жерар

Симон и так бы не проигнорировал Тодта и Мятого и нашел бы время поговорить. Но Тодт весь день был занят. Зато первым решил поговорить Мятый. Он подошел сразу после обеда, пока Симон и Пьетро еще не вернулись к работе.

— Почему ты в Турине? — спросил Мятый, — И почему ты Иеремия? Ты же на самом деле Симон.

— Мы с Магистром сбежали из Генуи, пока не поздно, — ответил Симон, — В Тортоне Магистра убили по ложному обвинению в колдовстве.

— Он что, не колдовал?

— Тебе ли не знать. Он, конечно, колдовал, но официально его ни в чем не обвиняли. Магистр дружил с епископом, проверял монеты для менял и много чего делал полезного для уважаемых людей. Поэтому его не трогали.

Симон не хотел рассказывать Мятому слишком много, но Мятый мог обвинить его в присвоении личности Магистра со всеми вытекающими последствиями до тюрьмы включительно с последующим запросом в Тортону. Если бы Симона бросили за решетку, Фредерик явился бы за своим свинцовым золотом и, вполне возможно, устроил бы в аббатстве такую же резню, как обычно бывает, когда человек меча поссорился с мирным населением. Как было в Генуе в начале декабря, когда покойный Феникс зарезал семерых простолюдинов во дворе у церкви Сан-Донато.

Пришлось сочинять на ходу правдоподобную версию, выкидывая из реальных событий лишние подробности.

— Магистр взял все свои сбережения и много ценных вещей. На выезде нас обыскала стража. А в Тортоне нас догнал Фабио Моралья с фальшивым указом епископа Генуи.

— Указом? Разве епископ не буллы издает?

— Не знаю. Никогда не сталкивался. Главное, что пергамент такой солидный, печать на веревочке и сам Фабио Моралья со своей репутацией блюстителя закона.

— Перешел на ту сторону силы? — хмыкнул Мятый.

— Я не спрашивал. Они встали впятером и выстрелили в Магистра разными штуками, которые должны помогать против колдунов. Фабио успел похвастаться, что там была освященная пуля, серебро, пуговица от сутаны и еще что-то.

— Убили?

— Убили. Как-то угадали нужное средство. А потом они все умерли.

— Как?

— Предсмертное проклятие.

— Врешь.

— Не вру.

— Если бы колдуны могли мстить после смерти, их бы не жгли на кострах.

— Во-первых, колдунов жгут, а не вешают и не рубят головы, как раз, чтобы избежать предсмертного проклятия.

— Да? Я думал, для красоты. Символично так, очищающее пламя…

— Во-вторых, колдунов надлежит жечь с Божьей помощью. С благословения священника.

— Бог и так все видит.

— И видит, когда колдуна убивают по беспределу ради ограбления, еще и бросив тень на господнего слугу. Господь не помогает беспредельщикам.

— Вот тут поспорю. Я-то жив-здоров.

— Потому что Тодт забрал тебя из каменоломни по папскому предписанию.

— Хм. Но я же до этого как-то дожил.

— Потому что всевидящий Господь знал, что Тодту понадобятся матросы.

Симон когда-то учился в университете, да и жизнь с Магистром несколько подготовила его в плане риторики и оправдания своих интересов Божьим промыслом.

— Ну вот Тодт свою миссию исполнил, но я-то жив.

— Ты теперь веди себя прилично, греши поменьше, так еще и до старости доживешь.

— Да ну ее к черту эту старость. Как по мне, так жизнь в старости переоценена. Когда ты станешь слаб, что уд перестанет стоять, а руки не смогут отбиться от пары придурков из подворотни, так и жить уже незачем. Брошу Тодта к свиньям морским, тьфу! Что он за священник такой? Я от него ругательство подцепил, а не какую-нибудь присказку про святых.

— Можешь говорить «к свиньям господним», если хочешь присказку и не повторять за Тодтом.

— Идея!

— А насчет старости сильные мира сего с тобой не согласятся.

— Богачи, наверное, вообще возраст не чувствуют. Но я-то здесь при чем?

Вечером Мятый присутствовал при разговоре Фредерика с Тодтом. Слушал внимательно и задал себе несколько вопросов.

Первый. Почему, собственно, Фредерик оказался в аббатстве? Если он был в Пьяченце и оттуда приехал на турнир, чтобы встретить дядю Максимилиана и сэра Маккинли, кого из них он рассчитывал здесь найти на ночь глядя?

Второй. Фредерик оставил Маккинли в Пьяченце, хотя и первому, и второму надо было на Рождество в Турин. Почему они не поехали вместе?

Третий. Фредерик проехал в обратную сторону мимо Парпанезе и не узнал ничего про судьбу дяди Максимилиана. В Монце он тоже не появлялся, а то бы знал, что дядя туда не приехал. Какой крюк он сделал и почему?

Четвертый. Почему в компании с Симоном путешествует домосед Пьетро Ладри? На кого он оставил заведение? Мятый не знал, что в тот же день, когда «худший экипаж Средиземноморья» покинул Геную, таверну «У мавра» сожгли злые французы.

Пятый. Фредерик привел Кармину в дом алхимика. Алхимик и Симон уехали в Тортону. Пьетро с ними. На кого оставили Кармину? Или ее взяли с собой?

Шестой. Пьетро отличный повар, а вокруг полный город людей, которые любят покушать. Пьетро с первой попытки нашел бы работу за хорошие деньги. Почему он ведет себя как ученик алхимика? Может быть, какие-то поварские навыки подходят для алхимических задач? Или все сложнее?

Тодт и Мятый обитали в одной келье. Вообще, монахам полагается личная келья каждому, но из-за поспешной подготовки к мистерии население аббатства сильно выросло, и все свободные жилые помещения поделили по справедливости на всех вновь прибывших. Только Устин, как дворянин, получил персональную комнату.

Мятый пошел как бы в сортир, но свернул и побежал к кузне. Тихо-тихо подошел к двери. В щелочку видно, что разожжен горн. Симон что-то варит в тигле, а Пьетро держит вроде бы кузнечные клещи.

— Пятьдесят девять, — сказал Симон.

— Осталось четырнадцать, — ответил Пьетро, — Сегодня?

— Сегодня еще пару и дюжину оставим на завтра. Завтра с утра переходим на фейерверки. К вечеру надо уже готовых пару показать аббату.

Эге. Они вкалывают весь день, а за фейерверки еще не брались? Интересненько. Надо бы заглянуть. Постучаться? Нет. Заподозрят.

Мятый прикинул, насколько плохо, если Симон и Пьетро делают что-то тайное и важное, а Пьетро Ладри его заподозрит. Отбиться от Пьетро можно. И от обоих можно, а не отбиться, так убежать. Но какой интерес в том, чтобы тупо лезть на рожон? Надо будет найти время и повод, чтобы наведаться в кузню и полюбопытствовать, что такое они там варят. Может быть, мессир Фредерик соврал насчет Пьяченцы? Может быть, он перегрузил золото с парома на корабль и поднялся по реке до самого Турина? Может быть, он привел Кармину к алхимику для того, чтобы алхимик помог вывезти ее из Генуи в безопасное место? Если спросить Пьетро, здесь ли Кармина… нет. Фредерик пойдет на турнир. И, если Кармина здесь, то она выйдет в свет вместе с мужем. Завтра.

Мятый тихо-тихо отошел от кузни и наткнулся на отца Жерара.

— Тссс! — Жерар приложил палец к губам.

Мятый кивнул и остановился.

— Тебе тоже интересно, что они там варят? — спросил отец Жерар.

— Ага.

— Отойдем в сторонку, а то вдруг выйдут.

Жерар отошел, и Мятый двинулся за ним. Вместе они прошли мимо нескольких строений. Жерар заговорил первым.

— Ты недавно из каменоломен.

Мятый удивленно уставился на него.

— Подволакиваешь ногу, как будто на ней камень привязан. Бежал, или отсидел и выпустили?

— Как сказать. Вроде и сами выпустили, а вроде и бежал.

Слово за слово, Мятый рассказал про то, кем он был в Генуе, за что попал на каменоломню и как освободился по папскому предписанию. Но по золото болтать не стал.

— Почему ты с отцом Тодтом? — спросил отец Жерар, — Я смотрю, он из совсем другого теста. Он работает в охотку, а ты ведь совсем не любишь работать.

— Да я бы уже и бросил его. Просто привык. Куда я пойду? У меня ни дома, ни семьи. В шайку к кому набиться, так никого тут не знаю.

— Так уж и никого?

— Я в этом Турине отродясь не был.

— Отчего же в шайку. Можно в монастырь пойти.

— В монастырь? Серьезно? — Мятый рассмеялся, — Мне? В монастырь? Грехи замаливать?

— Монастыри бывают разные. Где-то можно и погрешить в перерыве между молитвами.

— Чего-чего?

— Я знаю одного атамана, которому нужны верные люди.

— Для больших дел?

— Для небольших. Но регулярных. На дело, погулять, снова на дело. Но нужны люди, которые умеют держать язык за зубами.

— Даже на исповеди?

— Кроме исповеди, которую принимаю я.

— Эээ…

— Не думай, что я тебя уговариваю. За вход надо будет заплатить.

— Сколько?

— Говорят, что дело считается от сотни дукатов. Много. Узнай для начала, что на самом деле делают эти, в кузне.

— И возьмете?

— Нет. Но подумаю.

— А если просто денег принесу? У меня есть, только мой кошелек у отца Тодта. Но я его отберу, если что. Надо будет, и Тодта зарежу.

— Не надо будет. Мои люди за гроши не мараются. Честно заработанное не в счет.

— Серьезно.

Мятый в раздумьях вернулся в их с Тодтом келью. Старый священник уже спал. В коридоре послышались чьи-то тихие шаги. Симон со свечой пришел отдохнуть после трудов праведных. Один, хотя аббат выделил келью им с Пьетро на двоих.

Мятый подождал, пока Симон закроет дверь и ляжет. Потом тихонько отправился обратно в кузню. Темно, еле-еле угадываются дорожки под ногами. Тронул дверь. Вроде закрыто. Но изнутри точно нет засова. Здешний устав, похоже, запрещает монахам запираться изнутри. Снаружи замок повесить можно, когда внутри никого нет.

Аккуратно нажал на дверь. Она туго, но подалась. Медленно-медленно открыл дверь пошире. Открывается, но с усилием. Как подперта. Запустил руку в щель и пошарил вокруг, не прислонено ли к двери что-то громкое и не лежит ли под дверью какая-нибудь хрустяшка. Нет, не лежит.

Приоткрыл еще. Можно пролезть. Выдохнул, просочился в щель. Что у двери? Деревянный ящик. Если пощупать, то он из неструганных досок и без крышки. Что внутри? Песок. Обычный песок. Нет, вот какая-то железка в песке. Мятый вытащил железку и повертел ее в руках. Ни черта не видно. Что-то бесформенное, как капля с неровными краями. Сунул железку в поясную сумку.

Что еще? Знать бы, как тут раньше все стояло. И свечку бы. Хоть лучину. Глаза привыкли к темноте, но видят только контуры предметов. Вот этот сундук на проходе точно не должен здесь быть. Где-то у дальней стены спит Пьетро. Похрапывает, если прислушаться. Но где, не видно. Может, та куча тряпья, а может, вон та.

Мятый присел и ощупал сундук. Навесной замок? Интересно. Сбоку у сундука ручка, железный овал на петлях. Интересно, он тяжелый? Вроде, не сильно большой. Сундук не двигался с места, как Мятый на него ни давил. Он здесь встроенный что ли? В землю вкопан? Тогда ручка зачем?

Мятый взялся за ручку как следует и попытался поднять сундук разгибом спины. Не-не-не, понял он сразу же. Такое только ногами поднимать. Присел снова, выпрямив спину. Взялся поудобнее. Выпрямил ноги.

С диким скрипом ручка оторвалась, и Мятый упал на спину. Вскочил. В грудь прилетело что-то тяжелое, упал снова. Снова вскочил и бросился к двери. Не успел. В спину врезался плечом Пьетро.

Оба повалились на пол. Мятый ударил кулаком в голову. Получил в ответ. Оперся на ящик с песком и вскочил. Пьетро взмахнул рукой. Мятый не увидел, а почувствовал нож в руке и отпрыгнул назад. Врезался задницей во что-то основательное. Отступать некуда.

Пьетро нанес укол в грудь. Мятый схватил его за запястье и повалился назад, Падая головой вниз, понял, что он кувырнулся через тяжеленную деревянную колоду, на которую ставится наковальня.

Пьетро тоже не устоял и упал на Мятого. Тот, так и не выпустив руку с ножом, плюхнулся спиной на земляной пол, а Пьетро упал животом на колоду.

Мятый обхватил ногами руку с ножом и скатился набок. Пьетро уперся левой рукой в колоду и удержался от падения, хотя тяжелый противник висел у него на руке.

Мятый обоими руками надавил на кулак Пьетро и воткнул его нож в колоду. Пьетро дернулся что есть силы и освободил руку, но клинок не выдержал рывка под углом и сломался. Мятый, едва поясница коснулись пола, лежа на спине оттолкнулся руками и пнул Пьетро обеими ногами в низ живота. В пах не попал, но попал высоко в бедро. Пьетро запнулся об ящик с песком и упал назад, больно шлепнувшись бедрами на противоположную стенку ящика и стукнувшись затылком об стену.

Мятый подскочил к захлопнувшейся двери. Пьетро скатился влево и потерялся в кромешной темноте. Мятый нашарил ручку, рванул что есть силы и выскочил наружу быстрее, чем Пьетро до него дотянулся.

Пьетро выбежал за ним, но Мятый уже прилично оторвался. Добежал до стены, вскочил на бочку для сбора дождевой воды, с бочки на стену, а со стены вниз, на ту сторону.

— Да чтоб тебе там вши пожрали, чумы и лихорадка! — выругался Пьетро вслед убежавшему воришке. Но на стену не полез. Очень уж больно ударился ногами. И руку этот черт чуть не оторвал. Запястье завтра распухнет.

Пьетро вернулся в кузню, закрыл дверь и задвинул ящик.

На следующий день, двадцать шестого, после утренней молитвы аббат приказал всем собраться во дворе.

— Братья! — сказал отец Августин, — Этой ночью у нас случился крайне небогоугодный инцидент.

Монахи загудели, удивленно спрашивая друг друга.

— Магистр Иеремия, — аббат передал очередь говорить.

— Кто-то пытался нас ограбить, — сказал Симон.

— В келье? — спросил отец-госпиталий.

— Нет, в кузне.

Госпиталий выдохнул. Не его зона ответственности. Кузнец вдохнул.

— Кузню не сожгли? — беспокойно спросил кузнец.

— Ничего не сожгли, — ответил Пьетро, — Кто-то пытался проникнуть в кузню, пока я спал.

— Всего-то? — пожал плечами кузнец.

— И что? — спросил францисканец Николя.

— Вряд ли он ломился в кузню из особой любви ко мне, — ответил Пьетро, — У него наверняка был преступный умысел.

— Хотел тебя зарезать? Или украсть какой-нибудь молоточек?

— Мы делаем фейерверки, — сказал Симон, — Там порох и все такое. При грамотном применении этим можно поджечь аббатство со всех сторон.

— У вас там еще кирпичи какие-то, — сказал кузнец.

— Свинец, — ответил Симон, — Кому-то тут понадобились пули? Или гири? Грузила?

— Есть тут любопытные, — сказал отец-кастелян.

— Нам чужого не надо, — ответил за своих Жерар, — Будет надо, мы честно купим.

— Отец Жерар, — сказал аббат, — Не далее, как вчера Вы говорили, что берете на себя всю ответственность за все происшествия.

— Беру, — согласился Жерар, — Я клянусь, что это не мои люди. Но беру ответственность и готов понести все расходы. Что пропало, на какую сумму?

— Ничего, — потупился Пьетро.

— Какой нанесен ущерб? Моральный, телесный, материальный, репутационный?

— Да вроде никакого. Синяки не в счет, работать могу.

Про болевшую руку, отбитые бедра и сломанный нож Пьетро решил не говорить, чтобы не позориться. Вышло бы, что какой-то хрен с горы его побил и сбежал как ни в чем не бывало.

— А ты стукнул вора? — спросил Симон.

— Я бросил в него молотком и, кажется, попал.

— Кажется, или попал?

— Он упал и охнул.

— Он выругался? — спросил отец Августин, — На каком языке?

— Нет, он сказал «аааа» и зашипел.

— Кровь на полу?

— Нет.

— Братья мои, — Жерар вышел перед своей братией, — У вора должен был остаться хороший синяк. Давайте все снимем верхнюю одежду.

— И штаны? — спросил кто-то.

— Нет. Сутаны, рубашки и все, что выше пояса.

Жерар разоблачился первым. На его теле хватало старых шрамов, но именно, что старых-престарых. Из остальных отсутствием шрамов мог похвастаться только один. А отсутствием синяков — никто.

— Боевая подготовка, — сказал Устин, — Это ерунда, это пройдет. Тяжело в учении — легко в бою.

— То же самое мы увидим у всех участников занятий? — спросил отец Августин, нажал себе под ключицей и поморщился.

— Наверное. Может, все-таки вор залез?

— Никогда не лезли, а сейчас полезли? — спросил аббат.

— Разрешите сказать? — выступил Мятый, — То есть, благословите.

— Благословляю, — кивнул аббат.

— Наверняка вслед за богачами понаехало щипачей и домушников со всей округи. И все слышали, что к вам сюда чего только не везут. Кузня просто стоит в стороне, и дверь у нее одна. Никто же не подумает, что в кузне человек спит. А из трубы весь день дым шел. То есть, что-то куют. Что ни куй, все денег стоит. Я так думаю.

— Ладно, — сказал аббат и оглядел свое войско, — На ночь ставим караул. На мистерию все не едем. Есть желающие остаться?

— Я останусь, — сказал Пьетро.

— Еще? Никого? Не будет добровольцев, вечером сам назначу. Отец Жерар, извините Христа ради за ложные подозрения.

— Господь простит, и я прощаю, — поклонился отец Жерар.

— Всех благословляю работать. Давайте по местам, на сегодня полно задач.

4. Глава. 26 декабря. Давай не будем говорить про золото

Владельцы замка Монкальери никогда не планировали устраивать там приемы и турниры. Как-то так исторически сложилось, что Турин не стал центром дипломатии и рыцарской культуры. Даже в самом Турине замки и дворцы периодически приходили в запустение, после чего наследникам приходилось серьезно вкладываться в восстановление и модернизацию.

Но господа рыцари жить не могут без своих любимых занятий. Поэтому небольшое поле, даже, скорее, не поле, а площадка неподалеку от замка столетиями предназначалась для конных и пеших упражнений. И без того каменистый грунт за годы утоптали до состояния мостовой, вода в этом месте не скапливалась и землю в грязь не превращала. Две дорожки с барьерами, четыре огороженных площадки для пеших боев, скамейки для зрителей амфитеатром на пологом склоне. Нормально. Бывает хуже.

Правда, шатры для переодевания пришлось втыкать где попало, на неровных склонах и вдоль дорожки, ведущей от замка, но это по большому счету ерунда. Господин приказал поставить шатер, а ломать голову, куда и как его воткнуть, — не господское дело.

Фредерик оставил все свое имущество, всю одежду и доспехи на переправе в Парпенезе. Что-то на том берегу, что-то на севшем на мель пароме. Походный костюм он сменил в Генуе на недорогой темно-красный костюм юноши из высшего общества. Не то краденый, не то снятый с покойника, не то купленный незадорого, не исключая всех условий сразу. Но в целом приличный и ушитый по фигуре.

За Кармину ее вещи в дорогу собирал Симон. За день до того, как родительский дом сгорел, Кармина вышла замуж и переехала к мужу, который квартировал у алхимика. Поэтому у нее было с собой и дорогое платье со свадебной церемонии, и повседневная одежда, и теплые вещи. Даже шерстяной плащ с рукавами, украденный у кого-то из высшего общества, купленный незадорого и ни разу не надетый из-за страха встретить прежнего владельца. Также Симон положил в дорогу и шкатулку с дорогими аксессуарами.

На турнир, где будут ломать копья короли и герцоги, придворное общество одевалось как на праздник. На этом фоне Фредерик и Кармина выглядели как приличные горожане из Турина. Горожане, крестьяне и всякие там паломники тоже хотели посмотреть турнир, но площадка не предполагала, что столько зрителей разместится даже стоя. Поэтому Карл Добрый распорядился окружить ристалище стражей и всякую бедноту не пускать.

Фредерик и Кармина прошли, что называется, на грани. Не столько благодаря одежде, сколько благодаря обаянию и хорошим манерам. А может быть, помог только дукат, который Фредерик сунул начальнику караула. Но может быть, и дукат не помог, а сыграло то, что они пришли рано, до столпотворения, когда стража начала заворачивать всех, кто не выглядит как Благородный Рыцарь или Прекрасная Дама.

Лучшие места, на которые могла претендовать непридворная публика, это места на склоне, выше «амфитеатра» или рядом с ним. Фредерик помог подняться Кармине. Не слишком высоко, но хотя бы ровная земля под ногами.

— Я тут подумала, — сказала Кармина, — Тебе пока не стоит говорить про то золото, которое сейчас в аббатстве?

— Почему? — удивился Фредерик, — Я не буду скрывать его от дяди Максимилиана.

— Ты расскажешь, когда Симон отдаст тебе золото. Не раньше.

— Но почему?

— Потому, котик, что пока у тебя нет золота, у тебя нет золота. Нельзя давать надежду другим людям строить планы в расчете на то, чего нет и, возможно, не будет. Твой дядя в деле с очень большими людьми, и он не должен в своих расчетах опираться на активы, которых на самом деле пока нет и может вообще не быть.

— Думаешь, Симон обманет? С ним же Пьетро, а у нас Маринелла.

— Я вчера говорила с Маринеллой. Она жила в Генуе напротив алхимика, поэтому очень переживает за Симона. Алхимия — довольно опасное занятие. У них постоянно что-то взрывалось. То окна выбьет, то через крышу какая-то штуковина улетит, то и вовсе пожар.

— Аббатство сто раз освящено-переосвящено. Ничего там не будет, там Господь хранит и все ангелы.

— Там добрым католикам ничего не будет. К колдунам это не относится. Может быть, наоборот, все эти заклинания, которыми заколдовано золото, разгневают Господа. Слушай, а почему мы просто не облили слитки святой водой?

— Симон их там как раз сбрызгивает святой водой. Святая вода катализирует реакцию трансмутации, которая проходит с поглощением большого количества тепла.

— Ничего не поняла.

— Я тоже. Я Симона цитирую. Они с Пьетро проводят какие-то горячие ритуалы в кузнице.

— Помнишь кузницу в Тортоне? Там так бахнуло, что зрителям не поздоровилось.

— Симон там умышленно сделал ошибку, чтобы сбежать.

— Что, если он сделает еще какую-то ошибку, только случайно? И взлетит на воздух не один кирпичик, а все заколдованное золото? Его там во сколько раз больше? В семьдесят?

— Да, слушай, — Фредерик умножил тортонский взрыв на семьдесят и впечатлился, — Не соберем потом ни Симона, ни Пьетро, ни золото.

— Ни аббатство, — добавила Кармина, — Расскажи дяде, как съездил в Пьяченцу, как вернулся через Геную и как забрал меня, потому что потом некогда будет еще раз ездить в Геную. А про золото скажешь ему, когда золото будет у тебя под кроватью.

— Хорошо. Только мы вчера решили, что я сам к нему подходить не буду. Ты расскажешь.

Долго ждать не пришлось. В один из квадратов для пешего боя зашли двое рыцарей. Дядю Максимилиана нельзя не узнать по походке. И он одет в известный Фредерику «старый» аугсбургский доспех, в котором сражался еще на турнире в Ферроне два года назад.

— На дяде тот доспех, который мы оставили в лагере, — сказал Фредерик, — Потому что дядя повез наш груз не в Кремону через Пиццигеттоне, а в Монцу. Получается, что до Монцы он тоже доехал, но порознь с Тодтом.

— Он, кажется, ранен, — сказала Кармина, — Он сейчас снял берет, чтобы надеть подшлемник, и у него забинтована голова.

— Вот почему он отстал.

— Хорошо, когда есть верные люди, которые могут доделать работу даже если начальник не стоит над душой.

— У Тодта начальник непосредственно Господь Бог. И он как раз стоит над душой, — улыбнулся Фредерик, — Мы для того и клянемся Господу, чтобы выполнять обещанное независимо от того, смотрят ли на нас люди.

— Я имела в виду не верность, а компетентность, — сказала Кармина.

Поединок закончился. Фредерик отметил, что бойцы сражались формально и без особого желания победить. Если поведение сэра Энтони объяснялось тем, что он потерял много крови, то дядя не сказать, что поддавался, но бил слабовато и не успевал защищаться. Как будто он ранен в левую руку.

Трое рыцарей, стоявших у ограждения, заговорили с дядей Максимилианом.

— Похоже, они договариваются о следующих поединках, — сказал Фредерик, — Значит, к дяде нам пока не подойти.

— Он же не пойдет подряд из боя в бой. Можно подойти, пока он отдыхает, — ответила Кармина.

— Не пойдем. Я узнал этих рыцарей. Это миньоны командующего Оде де Фуа. Сразу трое. У дяди что-то пошло не так, хотя он и довез золото.

— Он довез не более половины.

— Если бы не он, армия бы не получила нисколько.

— Не знаю, как у дворян, а купцы считают, что плох тот обоз, которые довозит половину груза. Сухопутные купцы. Когда снаряжают морскую экспедицию в Африку, в расчеты закладывают вероятность потери по меньшей мере одного корабля. Надо здраво оценивать риски.

— Видишь ли, дорогая, рыцари не купцы и не руководствуются расчетом, когда вызывают кого-то на поединок. Я думаю, здесь какая-то интрига, связанная с дамами.

Они двинулись за дядей Максимилианом, держась на расстоянии, чтобы он не видел.

— Стой, — сказал Фредерик, — Его оруженосцы могут нас узнать, а мы не совсем готовы. И я не пойму, почему у него в оруженосцах доктор Бонакорси, которого мы оставили в Марселе, и старший егерь Марио, которого мы оставили в замке Круа.

— Вот, смотри, и дама появилась, — сказала Кармина.

Фредерик тоже видел даму в синем платье, но не торопился комментировать.

— Эта дама — случайно не тетя Шарлотта? — спросила Кармина, — Ведет себя как жена.

— Откуда она здесь? Мы оставили ее в замке Круа, когда поехали на войну.

— Она или не она?

— Она. Я не понимаю, почему она здесь?

— Ты же сам по пути говорил, что здесь не протолкнуться от высшей знати.

— Да, но когда бы ты знала, сколько во Франции носителей герцогских графских титулов. Здесь просто тесно. В Кале высшей знати было в сто раз больше. Сюда приехали далеко не все.

— Значит, каждому из гостей здесь в сто раз легче пробиться к королю?

— Да. Наверное, тетя Шарлотта приехала еще раз побороться за замок. Ой, как она огорчится, когда узнает, что я женился!

— Если бы ты не женился, то вы с дядей бы не выполнили миссию, которую на вас возложил коннетабль. Насколько я понимаю придворную иерархию, коннетабль важнее, чем какой-то судья. Особенно во время войны.

— Вчера был прием у короля в замке Монкальери, — вспомнил Фредерик, — На следующее утро после приема миньоны де Фуа договариваются о бое с дядей Максимилианом, хотя он хромает и ранен. Произошло что-то нехорошее. Я думаю, лучше пока к дяде не подходить.

— Давай тогда я подойду к тете Шарлотте. Вряд ли за ней следят. А если следят, то встреча со скромно одетой дамой вызовет меньше подозрений, чем встреча с мужчиной. Если мне кто-то упадет на хвост, как говорят у нас в Генуе, то среди всей этой публики они ничего не сделают, а на выходе с ристалища ты их от меня отгонишь.

— Давай, — вздохнул Фредерик, — Но она наверняка сердится на меня, а тебя и вовсе не знает. Может, я все-таки сначала тебя ей представлю?

— Ты уверен, что она на тебя не будет ругаться так, что все ристалище к вам повернется? Думаю, дядя Максимилиан сказал ей, что женил тебя в Генуе.

— А на тебя не будет?

— Если и будет, то разговор на повышенных тонах между дамами не интересен никому кроме дам.

Пока Фредерик и Кармина обсуждали общую версию без упоминания золота, герольды приступили к проверке доспехов и оружия.

— Смотри, — Фредерик потянул жену за рукав, — Тот самый монах, который чуть не отбил у меня весь груз вместе с разбойниками. А в Генуе притворялся, что на нашей стороне. Лживая скотина.

— Брат Витторио, — подтвердила Кармина, — Он меня узнает.

— Скажи тете Шарлотте, что он на самом деле не за за нас.

Брат Витторио увлек Максимилиана в церковь.

— Я пойду, — неуверенно сказала Кармина.

Фредерик перекрестил ее.

— Ты меня благословляешь как священник? — удивилась она.

— Я почти священник. Немного недоучился, — напомнил он.

Фредерик спрятался за деревьями и смотрел, как Кармина разговаривает с тетей Шарлоттой. Вроде бы даже не поругались.

Кармина вернулась.

— Кажется, я произвела впечатление. Думала, будет хуже.

— Как там у них?

— Плохо. Дядю Максимилиана хотят убить за то, что он привез мало золота. И тетя Шарлотта просила кое-что кое-кому передать. Идем обратно на турнир.

По пути Кармина рассказала остальные подробности.

— Мы послезавтра сможем отдать еще кучу золота, — сказал Фредерик, — И опись от епископа. Там написано, что он принял, но нет указаний, на каких условиях. Может, у него еще можно будет забрать золото, если на него надавить.

— Кто может надавить на епископа? — удивилась Кармина.

— Папа. Тривульцио даже не кардинал. Его можно сместить, а можно и произвести в кардиналы.

— Но Папу еще не выбрали. Если будет снова Медичи…

— А если Колонна или Фарнезе?

— Надо отдать пергамент. Пока идет конклав, он может дорого стоить. А если ждать до конца конклава, то может стать бесполезным.

— Так говоришь, будто золото отдавать не надо.

— Надо, но после пергамента. Та сторона должна взять на себя обязательства по благодарности дяде Максимилиану. Пока что ваше командование ведет себя хуже разбойников. Одно дело, когда курьер получил груз по описи и довез не полностью. Другое — когда вассал, можно сказать, клад нашел, и сдает его сеньору, а в ответ получает…

— … алебардой в висок. Я тебя понял. Отдадим тете Шарлотте опись и посмотрим, как она договорится.

— Если бы сегодня убили не Маккинли, а твоего дядю, ты бы не передумал отдавать золото? Или если завтра его таки добьют?

Фредерик вздохнул.

— Это золото короля. Не мое, не дяди и не де Фуа. Если я покажусь с ним к де Фуа, то меня ждет судьба дяди. Если я понесу его королю, то меня арестуют и допросят. Но скорее всего, до того, как я что-то скажу, меня убьют посланники королевы-матери. Тем более, здесь, на земле ее брата.

— Другие варианты?

— Если я пока никому его не отдам, то надо отвезти золото в надежное место. В замок Круа везти нельзя, потому что если мы не найдем способ расположить к себе короля, то замок скоро станет не наш. Я до сих пор не нашел времени, чтобы принять одно наследство, которое хранится у Гуаданьи в Лионе. Когда переговоры закончатся, все гости из Франции поедут по домам через Шамбери и Лион. Мы встанем в чей-нибудь обоз, спокойно доберемся до Гуаданьи и сложим там наше золото.

— И будем ждать чего-то?

— Будем ждать, пока тетя Шарлотта и дядя Максимилиан не договорятся с коннетаблем или с королем.

— А если они не договорятся?

— Если дядя больше не будет вассалом короля Франции, если король выгонит его, или он сам отъедет, то и у меня не будет обязательств перед королем. Мы вернемся в наш семейный замок в Штирии, где глава семьи — мой отец, который вассал императора.

— Если король отлучил рыцаря от своего двора и лишил его замка, то король больше не в праве претендовать на добычу этого рыцаря? Даже на долю от добычи?

— Не в праве.

— То есть, мы заберем золото себе?

Фредерик вздохнул, но не оспорил.

5. Глава. 26 декабря. Давай не будем отдавать дукаты

В «лагерь» у генуэзских шатров Кармина могла бы пройти как к себе домой. Многие верные люди Восьми Семей посещали «У Мавра» наравне с беззаконниками. Впрочем, в Генуе граница между законом и отсутствием оного была весьма прозрачной, и многие люди меча пересекали ее без зазрения совести в обе стороны, а иные и жили прямо на ней.

Могла бы, но не пошла. Потому что многие, или как минимум, некоторые, могли бы узнать ее и вспомнить, что тот самый де Круа присутствовал на ее свадьбе как родственник со стороны жениха. Стало бы очень подозрительно, почему близкая родственница де Круа сдает его явным недоброжелателям.

Поэтому выполнять просьбу Шарлотты отправился Фредерик. Он тоже рисковал, что его узнают, но в меньшей степени. Это в Генуе голубоглазый блондин большая редкость. В Турине среди местных тоже, но сюда съехались и парижане, и даже немного немцы. Сойти за оруженосца из свиты Маргариты Австрийской несложно, когда ты выглядишь как немец и говоришь с немецким акцентом.

— Могу я поговорить с тем, кто у вас главный? — вежливо спросил Фредерик.

— Зависит от Вашего титула, мессир, — вежливо ответил охранник.

— Мой титул слишком известен, чтобы его называть. Я принадлежу к свите Ее Высочества Маргариты Австрийской. Сюда меня направил некий брат Витторио из Генуи. Монах-демоноложец, что бы это ни значило.

— Который носит меч поверх сутаны?

— Он самый. Не то, чтобы он меня прямо благословил сюда пойти. Между делом он обронил пару слов, что здесь могут заплатить за сведения о некоем Максимилиане де Круа, — сказал Фредерик.

— Господин немного занят…

— Я готов поговорить с менее занятым доверенным лицом вашего господина.

— С кем-то конкретным?

— С тем, кто уполномочен заплатить за ценные сведения.

— Фернандо Пичокки, — представился незаметно подошедший генуэзец.

Определенно, это человек меча. Фредерик чувствовал таких по походке, по тому, как размещено оружие на поясе и по расположению рук.

— Десять дукатов, — сказал Фредерик.

— Пять. Исключительно потому, что я не уполномочен платить больше.

— Пять вперед, и остальное когда осознаете важность того, что я скажу.

— Согласен.

Фредерик не требовал какого-то особо честного слова или обязательств. Пичокки тоже не опускался до подобной ерунды. Если в моральных ценностях человека есть несколько уровней нерушимости клятв, следует ожидать, что фальшивы вообще все его слова, включая и обещания, и намерения. Если же человек не пустобрех, то требовать дополнительного уровня ответственности это оскорбить его и уронить себя в его глазах.

— Максимилиан де Круа после сегодняшнего инцидента на турнире попросил об убежище викария Пандольфо Медичи, сославшись на достигнутую в Генуе договоренность с епископом Инноченцо Чибо. Он уже собирается, и сегодня же со всем обозом переедет из Монкальери во дворец епископа. На завтра у него назначена аудиенция у Ее Высочества, где он даст показания в пользу Медичи, — сказал Фредерик.

Пять дукатов еще лежали в ладони Пичокки.

— Берите, мессир, — сказал он, — И Вам не составит труда пояснить, в чем Ваш интерес передавать это нам?

Фредерик протянул руку, и Пичокки как бы пожал ее, передавая монеты.

— Из соображений личной неприязни, — сказал Фредерик.

Пичокки знал, что де Круа остановились у Маргариты Австрийской. И слышал, что гость представился оруженосцем из ее же свиты.

— Из-за бабы?

— Из-за дамы! То есть, не ваше дело.

Для простолюдина нормально назвать бабой некую гипотетическую женщину, про которую не сказано в явном виде, что она дама. Для дворянина женщина, из-за которой могут поссориться два благородных рыцаря, уже дама просто из-за этого обстоятельства.

— Вызвали бы его на дуэль, — предложил Пичокки.

— Он граф.

— Думаете, спрятался бы за титул?

— Ordnung muss sein, — сказал Фредерик по-немецки, — Вам, простолюдинам, не понять, что у благородных людей есть правила, которые нельзя нарушать. Во всяком случае, нельзя нарушать первому.

— Зачем Вам тогда эти деньги? — спросил Пичокки, — Вы же не еврей, чтобы заработать на том, чтобы подгадить своему же врагу.

Он выразился невежливо, но и оруженосец только что смешал его с дерьмом.

— Простолюдины не ценят бесплатное, — ответил Фредерик.

— Это не мои деньги, — пожал плечами Пичокки, — Это деньги моего господина.

— Да мне плевать, — Фредерик раскрыл ладонь с монетами, — Важно не то, сколько чьих денег ты отдал за сведения. Важно то, что ты понял, что эти сведения стоят денег.

Пичокки потянулся за деньгами, но Фредерик отодвинул руку.

— Что, сэкономить решил? Спишешь все десять?

— Подумал, что ты хочешь демонстративно бросить в меня монетами в знак своей неподкупности.

— Могу и бросить.

— Бросай.

— Жопа слипнется.

Пять золотых дукатов вроде бы и не деньги, когда у тебя на три порядка больше. Но это достаточно большие деньги для простого оруженосца. Не разрушит ли легенду высокомерный жест?

— Еще бы, — презрительно сказал Пичокки, — Видел я свиту Маргариты Австрийской. Тебя тем не приметил. Костюмчик-то с чужого плеча и ни разу не парадный. За пять дукатов своего сдал.

— Не твое собачье дело!

— Сколько дашь, чтобы я не пошел к этому графу и не настучал на тебя?

— По морде дам перчаткой и по заднице плетью.

— Ты что такой дерзкий?

Пичокки взялся левой рукой за ножны, а правую потянул к мечу, но оружия не коснулся. Чтобы не обвинили, что он схватился за оружие первым.

— Сначала доложи господину, а потом я тобой займусь, — сказал Фредерик.

— Что, и за ваш порядок не спрячешься?

— За порядок не прячутся. Порядок соблюдают.

— Я ведь простолюдин, а ты целый… кто, кстати? Невелика шишка, если тебе с простолюдином не зазорно драться.

— Не твое собачье дело. Я и так снисхожу, соглашаясь на поединок с тобой вместо того, чтобы зарубить тебя прямо здесь как бешеную псину.

— Может, зарубишь?

— Кто тогда доложит сеньору? Я пришел сюда не для того, чтобы просто проткнуть болтливого дурака. Иди, докладывай. У тебя, может быть, смысл всей жизни в этом докладе.

— Ну ты наглый. Что, если я пойду, а ты убежишь?

— Благородные господа никуда не торопятся.

— А если тебя благородный долг позовет?

— Тогда докладывай быстрее. Благородные господа не любят ждать простолюдинов. Бегом, засранец!

Пичокки поджал губы, но дальше спорить не стал и ушел. Вернулся довольно быстро.

— Слушай, как там тебя, я сейчас не могу.

— Нисколько не удивлен, — высокомерно ответил Фредерик, — Но не настаиваю на поединке прямо сейчас. Тебя озадачили в связи с моими сведениями?

— Да.

— Так беги и выполняй. Я тебя потом найду. Ты знаешь, где тут подходящее место для дуэли? Впрочем, нет. Сам выберу. С тебя станется захотеть сдохнуть на скотобойне или на берегу выгребной ямы.

Фредерик вернулся к Кармине.

— Как прошло? — спросила Кармина.

— Отлично. Они засуетились. Не знаешь, кто такой Фернандо Пичокки?

— Один из лучших мечей Генуи, а что?

— То-то я подумал, что он слишком заносчив для простолюдина.

— Ты с ним поссорился?

— Ну да. Много себе позволяет. Я, наверное, не слишком удачную легенду придумал, и костюм у меня не самый роскошный, но это не повод сравнивать меня с евреем и с предателем и обвинять в бедности.

— Котик, ты нарвался на дуэль с Фернандо Пичокки? Господи, ты совсем не понимаешь! Он же тебя убьет!

— Или я его.

— У тебя даже доспехов нет! Ладно бы ты надел под плащ нагрудник или кольчугу. Слушай, возьми денег и купи себе что-нибудь, пока не поздно. Обязательно купи перчатки. Дуэлянты часто жалуются на отбитые пальцы.

— Где я сейчас куплю доспехи?

— Да здесь же, на турнире. Когда у нас в Генуе арбалетный турнир, то всегда приходят арбалетные мастера. Не уверена, что в Турин приехали оружейники, но ты цены в городе видел? Наверняка сейчас где-нибудь в уголке сидит барыга, которому господа рыцари сдают задешево запасное железо, чтобы заплатить за съемный угол. Хочешь, я тебе помогу торговаться?

— Ты разбираешься в доспехах?

— Нет, котик, я разбираюсь в торговцах. Идем!

— Подожди-ка. Мы только что похоронили доброго сэра Энтони Маккинли. Он как раз носил кольчугу под накидкой и перчатки с кольчужным верхом.

Фредерик видел, что коня покойного и турнирные доспехи забрали его двое оруженосцев. Наследников в обозримых окрестностях у шотландца не было, а на родину покойного итальянец и француз точно не поедут. Понятно, что и рыцарский конь, и доспехи и прочее движимое имущество рыцаря стоят столько, что простолюдину половины этого хватит, чтобы купить какое-нибудь прибыльное дело в хорошем городе, заплатить взнос в гильдию и жениться. Только вот сначала надо это все как-то легально продать и поделить деньги.

Кармина предположила, что Маккинли остановился у каких-то друзей из Генуи. Прогулялась без Фредерика вдоль шатров и узнала, что у Адорно. И вот, кстати, эти двое. Турнирный комплект уже продали, а насчет коня распустили слух и сейчас показывают его потенциальным покупателям. Та самая кольчуга, перчатки и одежда рыцаря лежит на квартире в Турине.

— Как тебе этот конь? — спросила Кармина.

— Хороший, — ответил Фредерик, — Я его знаю еще по Милану. Фризская порода. Не слишком большой, не слишком злой. Он старше, чем Паризьен дяди Максимилиана, научен всему, чему положено, и сам знает, что делать в бою и на турнире. Вот этот тощий мужик так до сих пор и служит конюхом у сэра Энтони. То есть, служил до сегодня.

— Этот конь лучше или хуже, чем твой рыцарский конь?

— У меня сейчас нет боевого коня. Была пегая кобыла, Пятнышко, но она осталась на берегу По у Парпанезе, — Фредерик вздохнул, — Пришлось второй раз ее бросить и снова из-за золота. Думал, положу золото к ростовщикам в Пьяченце и вернусь за ней. Не вышло.

— Тогда купи коня. Ты же рыцарь, тебе положено. И требуй скидку, потому что сразу наймешь конюха. С крышей и столом.

— На какие шиши?

— На золотые дукаты.

— Это не мои деньги. Я же говорил.

— Какую сумму ты обязался доставить?

— Никакую. Но все знают, что у меня…

— Никто не знает, что у тебя что-то есть. То, что у тебя было, ты сдал епископу Пьяченцы и можешь это доказать.

— Ладно. Допустим, никто пока не знает. Но ты уверена, что по нашим следам никто не идет? Никто из тех, кто об этом знал или знает, не забудет, что перед Рождеством где-то в Генуе пропали семьдесят пять тысяч золотом. В Тортоне на кладбище могила Иеремии Вавилонского рядом с могилой Фабио Моральи, который как раз шел по золотому следу. И в Турине тот же Иеремия Вавилонский нанимается к аббату и что-то льет в кузне аббатства. Нас найдут. И лучше, если я к этому времени добровольно передам золото дяде Максимилиану и тете Шарлотте. Дальше они сами разберутся.

— С одной стороны, ты прав, — задумчиво сказала Кармина, — Но с другой стороны, сильно ошибаешься.

— Это с какой?

— Семьдесят пять тысяч.

— Это четверть от трехсот.

— После того, как Лис Маттео положил золото в те сундуки и бочонки, его уже стало не триста тысяч. Наверняка они взяли себе на расходы. Просто не могли не взять. Сколько-то отдали капитану галиота.

— Ну да.

— Потом вы с дядей раскидали золото на четыре телеги. Вы его не доставали, не пересчитывали и не взвешивали. Просто на глазок.

— Да.

— Потом дядя Максимилиан принялся раскидывать монеты на дороге. Потом то, что он не раскидал, прибрали к рукам французы. Потом у них золото отобрали Пьетро Фуггер, Симон и кто-то еще. Спрятали у алхимика и тратили на свое усмотрение. Ты знаешь, сколько они потратили?

— Нет. Сколько?

— Не знаю. Но Симон собирался жениться. Он купил подарки семье невесты и еще, кстати, заплатил долг за Пабло Публикани, начальника смены стражи у западных ворот. Сто семьдесят три дуката.

— Ох.

— Потом Симон и Иеремия заколдовали слитки. А дукаты повезли так, в мешочках, спрятав среди вещей. Ты уверен, что они не оставили ничего на черный день в своих подземельях?

— Не знаю.

— Сколько у нас дукатов?

— Семь тысяч в нетронутых мешочках и один начатый.

— А слитков?

— Должно быть тысяч на пятьдесят. По весу у нас даже больше, только они заколдованные.

— Ну и где твои семьдесят пять?

Фредерик сдержался, чтобы не чертыхнуться.

— Просто отдай слитки, по ним хотя бы более-менее сойдется баланс. А если тебе кто-то предъявит за дукаты, то ты все равно не сможешь доказать, сколько ты получил и сколько потратил. Лучше, чтобы у тебя был конь, доспехи, оружие и верные люди. Поэтому покупай этого коня, покупай все остальное, что осталось от сэра Энтони, и нанимай его людей. Обещай кров, стол и фураж. Они сюда точно не пешком пришлепали из Борго-Форнари.

— Ты права. Жаль, конечно, что мы не довезли все золото…

— Не жалей. Люди, которым вы его везли, вложили сколько-то в это дело?

— Не все имеет цену в деньгах.

— Они рискнули честью, жизнью, деловой репутацией? Давали клятвы?

— Нет.

— Вот видишь. Все, что человек получает, не прикладывая к этому усилий, ему посылает Бог. Человек не вправе предъявлять претензии Господу, что тот ему мало послал. Он должен быть благодарен за каждый дукат, который получил, но не заработал.

— Ты у меня такая умная. Даже я бы лучше не сказал.

— Даже ты? Рыцарей учат богословию?

— Я учился на священника. А тебя кто учил?

— Пьетро так говорил, когда покупал краденое.

Кармина первым делом дала четверть дуката часовому, чтобы он говорил всем интересующимся, что конь уже продан. Потом начала торговаться. Нельзя же показывать первому встречному, что у них с Фредериком денег куры не клюют. Глазом моргнуть не успеешь, как эти двое на поминках ужрутся в стельку и, стоя на столе, будут орать на весь кабак, что мессир Фредерик фон Нидерклаузиц богат как королевский интендант.

Купила коня, наняла обоих невольных наследников. Конюха звали Жакуй, выглядел он лет на двадцать с небольшим. Собирался осесть в родном Провансе и жениться. Как только разбогатеет. Служил уже третьему рыцарю, до сих пор нажил только кобылу. Умный парень вложил все деньги в непородистую, но очень годную нерожавшую лошадку, планировал крыть ее боевым конем и задорого продавать жеребят. Жакуй уже успел размечтаться, что продаст все наследство и уедет во Францию. Кармина сказала, что можно ехать во Францию за свой счет и с риском нарваться на разбойников, а можно ехать туда же на полном пансионе и без малейшего риска. Жакуй тут же с ней согласился.

Оруженосца звали Андреа, и он происходил из бедной, но благородной миланской семьи. Может быть, даже не соврал. Теперь уже не проверишь. Андреа был на пару лет моложе Фредерика, и со страхом думал о том, что Жакуй его обманет при расчете, а если не обманет, то придется самостоятельно добираться к родителям в Милан, в середину войны. Он сразу обрадовался, когда Кармина предложила ему наняться к знакомому рыцарю, которого покойный Маккинли в последние дни не раз помянул добрым словом. Как владелец половины наследства, Андреа настоял, чтобы Жакуй пошел навстречу покупателям. В итоге конь по имени Санглие достался Фредерику за половину рыночной цены.

До Турина два часа шагом в одну сторону и столько же обратно. Со старшим конюхом семьи Адорно договорились, что Андреа поедет вместе со всеми в комнату сэра Энтони охранять его вещи, а Жакуй с Санглие переночуют уже в Тестоне у Фредерика.

6. Глава. 26 декабря. Настоящий атаман получше Тодта

— Рождество мы встретили, плащанице поклонились. Отыграем мистерию и поедем обратно в армию, потому что жить здесь слишком дорого, — сказал Тодт.

— А каникулы?

— Каникулы это праздное провождение времени в грехах.

— Но это праздники в честь Рождества Христова. Завтра будет рыцарский турнир у замка Монкальери. Послезавтра наша мистерия. После послезавтра будет День избиения младенцев, потом День Дурака.

Тодт вовсе не был упертым святошей и врагом любых развлечений. Он не только окормлял своих прихожан на войне, но и в мирное время разделял с ними их скромные жизненные радости. Даже в мистериях участвовал, хотя, строго говоря, священнику подобное не положено. К турнирам же относился скорее положительно. Воинское мастерство угодно Богу, потому что путем воина попадают в Царствие Небесное.

— С турнирами связаны семь смертных грехов… — строго сказал Тодт. Назидательно, но без души. Положение духовного наставника обязывает про некоторые вещи говорить строго.

— Тогда тем более надо пойти. И наш Юстиниан, который Устин, там будет, я бы на него посмотрел.

— Нам с тобой декорации надо строить в Турине, а турнир в Монкальери.

— Ты говорил, чтобы я был на репетиции кулачного боя, про декорации не говорил. Я тебе все холсты загрунтовал, всю работу сделал. Хочу смотреть турнир. У нас завтра кулачный бой, меня на главное место в строю поставили, а я в жизни с рыцарями на кулаках не бился. Я и рыцарей-то с того времени, как откинулся, всего одного видел!

— Вон оно как. Ты не из праздного развлечения на турнир идешь, а ради послушания, которое нам отец Августин назначил. Сходи с Устином и Книжником. С ними же вернешься. И на послушании по кулачному бою расскажешь, что нового узнал.

Пока Устин с Книжником еще не уехали, Мятый нашел время и подошел к приору Сакра-ди-Сан-Мигеле. Отец Жерар собрал своих на заднем дворе недалеко от кузни и бросал всех перекатом через спину, как показал Устин. Забавно. Духовное лицо балуется борьбой. Зачем ему это? Ведь кулачный бой состоится на мощеной площади.

— Отец Жерар, а мы будем отмечать день дурака? — спросил один из монахов.

— Конечно, будем, — ответил приор, — Все будут, и мы будем. Что в городе устроят, не знаю. Может, шлюху на осле прокатят, может короля шутов. Но мы тут только смотрим! Чтобы без палева.

— Ясен хрен.

— Потом к себе вернемся и тогда уже повеселимся. Паломников выгоним, поваров в деревню отправим. Вы все оденетесь как придурки. В одежду наизнанку и задом наперед, в баб, в звериные шкуры. Выберем кого-то из вас дурацким епископом. Отведем в церковь, по пути пару кругов по двору намотаем. Отец Ручка нам на флейте сыграет, кто-нибудь в барабан постучит, а мы блатные песни попоем.

— И дурацкую мессу сыграем? Правду говорят, что можно?

— Правду. В церкви дурацкий епископ отслужит перед нами мессу…

— Мы же не умеем.

— В том и фишка. Выбрать надо того, кто сам шутить умеет, и на шутки не обижается.

— Мишеля! — предложил брат Николя, — И в бабу его оденем.

— Да, давайте Мишеля, — согласилась братия.

— Отца Амвросия за служку поставим, — продолжил Жерар, — Он на дурацких мессах не хуже шута отжигает. В прошлый раз в кадило вместо ладана подметки с плесенью положил.

Монахи рассмеялись.

— Потом прямо в церкви будем пить вино и играть в кости и в карты, а дамы с первого этажа нам станцуют. Только чур по углам не срать и не блевать!

— Баб бы побольше, — вздохнул один из монахов, — Их же там две на всех.

— Порвут, — сказал брат Николя, — Вот точно порвут. Не удержу.

— Решим, — твердо ответил приор, — Время есть, я все порешаю. Бабы будут.

— Еее!

— Только сами не палитесь. Нужна будет помощь, я сам выберу кого надо.

— В послушание по ловле баб!

Мятый незаметно затесался в задний ряд и подслушивал.

— Тихо все! — скомандовал отец Жерар, — Николя, раздай лещей, чтобы не лыбились по-грешному. Построились.

Мятый попытался незаметно исчезнуть, но не успел. Брат Николя ухватил его за сутану, брат Ручка упал на землю и схватил на ногу, и еще пара монахов уперли Мятому в спину и в живот откуда-то взявшиеся ножи.

— Тссс! — Жерар через плечо оглянулся на кузню. Там с раннего утра что-то щелкало и шипело, но дверь оставалась открытой, в отличие от вчерашнего.

— Отец Жерар, вы что! — шепотом взмолился Мятый, — Я же свой, из арестантов.

— От арестантов тюрьмы ломятся, а верных людей я каждого штучно отбираю, — ответил Жерар, — Ты зачем подслушивал? Наши шутки, знаешь, не для тех, кто буквально все понимает.

— Буквально это как?

— Это по букве, тупо как сказано. Мы люди ученые и шутим метафорами.

— Типа как феня блатная, лохи подумают одно, а свои поймут другое?

— Типа того. Ты по делу пришел или чтобы наушничать? Со стукачами у нас разговор короткий.

— Отец Жерар, я Вам одну штуку принес.

— Показывай.

— Вот, — Мятый порылся в поясной сумочке и окопал железку из ящика с песком.

— Это грузило или гиря? Что бы ни было, ты не мастер литья. Переделай.

— Это из кузни.

— Так это ты ночью шороха навел? — спросил брат Николя.

— Я. Говорю же, я свой.

— Подстава, — сказал кто-то сзади и сильнее уперся острием в спину, — Мочить надо.

— На грешное не благословляю. Пока, — сказал отец Жерар, — Разошлись со двора. Живо. Николя, ты останься.

Монахи слушались приора как… как и положено нормальным духовным лицам слушаться духовного отца.

— Ты зачем туда полез, дурак? — спросил Жерар.

— Не надо было?

— Не надо было, но прощаю, — Жерар забрал железку, — Где в кузне ты это взял и зачем?

— Там большой ящик с песком. Они что-то льют.

— Ничего они не льют. С утра следим. Дверь открыта, они порошки смешивают и на пробу по чуть-чуть поджигают. Пьетро ватных жаб притащил и мешков. Отец Августин сказал, фейерверки будут. Похоже, их и делают.

— Вчера весь день литьем занимались. Вот это лили.

— В формы? Или в песок?

— Получается, что в песок.

— Они делают формы для отливки из песка? — уточнил Жерар.

— Не знаю. Я пошарил руками в ящике, там просто рыхлый перекопанный песок. И такая штука.

— Я поговорю со своими. А ты не лезь без особого распоряжения. На нас и так косо смотрят. Если из-за тебя нас выгонят, я рассержусь.

— Виноват, отец Жерар, больше не буду. А хотите знать больше про алхимика и подмастерье?

— Хочу.

— Я вечером расскажу. Отец Тодт меня благословил на турнир посмотреть.

На ристалище Мятый пришел в сутане вместе с Книжником и Устином. Сутаны всем участников кулачных боев выдал отец-госпиталий аббатства. Стража не получила указания гонять монахов, да никто и не думал, что монахи будут толпиться на турнире в значимом количестве.

Конечно же, Мятый и не собирался ничему на турнире учиться, а пошел в первую очередь, чтобы не пропускать зрелище. В тюрьме он соскучился по хорошим зрелищам больше, чем по хорошему хлебу.

Посмотрел, как ловко держится в седле Устин. Совсем не так, как католические рыцари, но тоже хорошо. И седло у него не боевое, и посадка другая, и конь явно ведь не боевой. Если бы эти русские жили здесь рядом, то католики бы давно уже наловчились их бить. А то приезжает раз в сто лет один такой шустрый и ловкий и бьет всех чисто на неожиданности. Как новый жулик в город приехал и лохов на новой теме разводит.

О, а это Фредерик фон Нидерклаузиц. Поздоровался с Устином. Сам не участвует, доспехи не захватил. Эээ… Кармина Ладри? И при ней за служанку девушка с пирогами. Как ее, Маринелла? Которая после свадьбы Фредерика и Кармины рассказывала, как петь маттинату. И целовалась, кстати, с Симоном.

Следуя за Устином и Книжником, Мятый посмотрел и бой три на три. С удивлением обнаружил, что в Турине появился и Максимилиан фон Нидерклаузиц. Отметил, что Фредерик не подошел поздравить дядю с победой.

Походил между ристалищами еще немного. Устин и Книжник уехали в Турин, а Мятый остался следить за Фредериком. Обнаружил, что на турнире немало генуэзцев, в том числе и фехтмейстер Антонио Кокки, а при нем фрау Марта. Баба, которую везли пассажиркой из Генуи в Марсель. Только там она была брюнетка, а сейчас рыжая.

Решил, что пора и в Турине отметиться, украл мула и ускакал.

На площади уже стояли сцена, Вавилонская башня, качели и трибуна. Работа кипит везде. Два десятка стражников отгоняют зевак.

Устин уже тут. Репетирует, как он поражает копьем с седла аббатского повара. Повар немного пьян. Только этим можно объяснить, что он падает на колени, а не убегает, когда на него несется всадник с копьем.

Книжник стоит за конторкой на сцене.

— Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Слышно меня?

— Немного громче и медленнее! — отвечает Тодт с дальнего края господской трибуны.

— Sed do eiusmod tempor incididunt ut labore et dolore magna aliqua. Так лучше?

— Так хорошо.

Если уж Тодту слышно, то всем остальным тем более будет слышно. Кстати, он что, получается, сам не занят? Прекрасно, значит и послушника не займет.

Рядом на сцене Трибуле и Колетт с пачкой листов.

— Плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть, — продекламировала Колетт.

— Мы не замерзнем тут в костюмах Адама и Евы? — поежился Трибуле, — Прохладненько.

— Я не замерзну, — ответила Колетт, — Тебе какого-нибудь зелья сварить?

— Сейчас спросим. Эй, Змий!

На краю сцены сидел повар, который завтра должен будет играть Змия.

— Что угодно мадам?

— Ты, кажется, повар. У тебя найдется средство от холода?

— Московский сбитень на вине, — ответил повар, — Похоже на глинтвейн.

— Я знаю, что такое глинтвейн. Он очень быстро остынет, а если держать его на подогреве, то вино выветрится.

— Если угодно мадам, я попрошу у алхимика.

Симон как раз копался под сценой.

Бабах! — из-под помоста вырвалась струя дыма. Все закашлялись.

— Что ты делаешь? — крикнул аббат, который только что подошел, — Хочешь мне короля отравить?

— До трибуны дым не долетит, — возразил Симон.

— Ну-ка давай, что у тебя еще за сюрпризы?

— Гром, молнии и огненный град.

— Не вздумай палить здесь.

— А где?

Аббат оглянулся.

— Вон, на стене. Эй, брат Жан!

— Слушаю!

Брат Жан руководил мужиками, которые таскали воду в фонтан Страстей Египетских.

— Налейте еще несколько бочек. Наверняка что-нибудь загорится.

— Нальем.

К аббату подбежал тощий мелкий мужик с флейтой, а за ним свора собак.

— Ваше преподобие! Почему нам так мало участия? Мы же готовились!

— Потом, сын мой, все потом. Еще День избиения младенцев. Еще День Дурака. Все успеется.

Мужик поставил флейту на уровне колена, и собаки одна за другой перепрыгнули через нее. Потом повыше, и снова все перепрыгнули. Потом на уровне пояса, и прыгнули только две собаки, но обе красиво.

— Мы и танцевать умеем.

Мужик заиграл бранль, и собаки пошли по кругу. Где положено, они останавливались, поворачивались мордами в центр круга и вставали на задние лапы.

Бабах! Собаки с визгом разбежались.

— Это еще что? — гневно обернулся аббат.

— Египетская жаба, — ответил Симон, — Виноват, не предупредил.

— Смотри у меня.

Пьер Песий Доктор снова собрал своих собак, но теперь на аббата набежали черти. Четверо чертей, одетых в черное, в маски с рогами и вооруженных кухонной утварью. Половник, скалка, ухват, щипцы.

— Да дьяволы как дьяволы, — отмахнулся аббат, — Вот на сцене шут, к нему идите.

Дьвволы посмотрели на сцену. Трибуле и Колетт все еще не закончили.

— В прошлый раз у нас в Шамбери такая дьяблерия была, закачаетесь, — сказал один из ряженых.

— Какая? — спросил другой.

Мятый подошел поближе. Что там за дьяблерия?

— Город ставил «Мистерию страстей господних», в состав которой входит «большая дьяблерия». Все есть, не хватает только одеяния для Бога-Отца. Пошли к ризничему в аббатство. Ризничий, жадина такая, говорит, хрен вам в мирские рыла, а не священные одеяния для шутовства.

Знакомая история. Мятый слышал ее в тюрьме. Сейчас веселье начнется.

— Мэтр наш пришел грустный такой и говорит дьяволам, — продолжал рассказчик, — Ставлю бочонок вина, если проучите ризничего. Ну мы такие собрались, подкараулили ризничего, а он на лошади ехал, и выскочили такие, дьяволы дьяволами. Ударили в медный таз, бросили в лошадь горящей смолой.

— И кобыла понесла? — предположил Мятый.

— Понесла. Галопом. Рванула как пуля. Как черт от ладана.

— Как ладан от черта! — пошутил другой дьявол, и все засмеялись.

— И сбросила ризничего? — продолжил Мятый.

— Он же не рыцарь. Ясно дело, сбросила. Только нога застряла в стремени.

— И оторвала монаху руки-ноги-голову, до монастыря одна нога доехала.

— Не умеешь рассказывать, так не лезь! Прикиньте, из голоевшки мозги вылетели, прямо как свиные. Одна рука тут, другая там…

— Эта байка старше меня, — сказал Мятый, — Тебя там не было и быть не могло. И Шамбери не при чем. Там был Виллон из Сен-Максана, это я помню.

— Что ты умничаешь, придурок? — начал рассказчик и замахнулся скалкой.

Мятый врезал ему кулаком в бок под ребра. Трое прочих дьяволов предсказуемо вступились за товарища. Двое схватили Мятого за рукава, а третий замахнулся половником.

Мятый с силой наступил на ногу левому, уклонился от удара и принял половник вскользь по плечу. Присел, скользнул правой рукой внутри широкого рукава и ухватил правого дьявола под гульфик. Тот взвизгнул и ослабил хватку.

Левой рукой Мятый перехватил запястье дьявола с половником, который снова бил сверху вниз. Правой ударил под дых и левой согнувшегося в висок.

Тяжелая скалка прилетела в лоб. Мятый плюхнулся задницей в лужу. Тут же оттолкнулся руками, зацепил скалочника двумя ногами за ногу и заставил упасть. Перекатился от удара ухватом и вскочил.

Ухват — не копье. У него нет острого наконечника, которым можно порезать руки. Мятый не отскочил от следующего удара, а сделал шаг навстречу и схватился за древко сначала правой, а потом левой. Рывком вывел дьявола из равновесия, левой схватил за одежду на плече и два раза сунул правой в лицо.

За это время вскочил дьявол со скалкой. Поскольку кобудо в Европе так и не придумали, Мятый совершенно не рисковал нарваться на мастера боя хозяйственным инвентарем. Ухват же, свалившийся в руки, это по сути палка. Основа и база фехтования. Один прицельный удар по внутренней стороне бедра, второй по голове — и готово.

Мятый оперся на ухват, переводя дух. Среди прочих, не него глядели аббат отец Августин, Тодт и Трибуле.

— Это моя армия? — спросил Трибуле со сцены, — Мне с ними идти к королю на турнир?

Четверо дьяволов лежали на брусчатке. Двое шевелились, двое как мертвые.

— Сможешь развлечь Его Величество без дьяволов? — спросил аббат.

— Как про два пальца пошутить!

Важно правильно поставить вопрос. Еще бы Трибуле сказал, что не сможет. Он всю жизнь только тем и занимается, что развлекает короля без туринских дьяволов.

— Отец Тодт, разберитесь.

— Уточните, Ваше Преосвященство, — попросил Тодт, — Я не местный.

— Грузи их в свою телегу и вези на подворье Святого Валентина. Это церковь на полпути к аббатству между дорогой и рекой. Сдай тамошнему врачу, и чтобы никто, включая меня, не знал, кто из них здоров, ранен и убит до утра послезавтра.

— Понял.

— Теперь ты, — аббат ткнул пальцем в Мятого.

— А чего они, — растерялся Мятый, — Их много, а я один. У меня вообще послушание по рукопашному бою.

— Раны есть?

— Вроде нет.

— Завтра победим, — помилую. Дезертируешь или быстро ляжешь — тюрьма. Отец Тодт, последи, чтобы этот не сбежал.

— Слушаюсь.

Аббат и Трибуле занялись своими делами, а Тодт и Мятый повезли дьяволов по указанному адресу. По пути еще двое зашевелились. Мятый подумал, что ушибленный палкой не оживет. Но Тодт сказал, что больше всех пострадал стукнутый в висок. Упал затылком на мостовую.

— Даже не знаю, что с тобой делать, — сказал Тодт, — Вот вроде и ты дурной, но они-то еще дурнее?

— Куда уж дурнее?

— Ты себя в зеркале видел?

— Не-а. Откуда у меня зеркало? В луже видел.

— Любой нормальный человек посмотрит тебе в глаза и увидит Ад. Бездну. Пропасть. Смерть. Как можно по доброй воле на тебя задираться?

— Да можно, — пожал плечами Мятый — Не они первые.

— Дьяблерии — зло. На нормального человека надень морду черта, да еще разреши вести себя как черт, так он и очертенеет, что самим, прости Господи, чертям в аду тошно станет.

Вечером отец Жерар сам подошел к Мятому.

— Брат Ручка отлично разбирается в литье металлов, — сказал отец Жерар, — И в чеканке. Никакой это не свинец, а чистое олово.

— Чистое-чистое? — удивился Мятый.

— Это не оловянный сплав для фальшивых монет. И не сплав, из которого делают ложки. Просто олово. И это не отливка в форму. Это просто олово, просто вылитое в песок.

— Зачем?

— Не знаю. Может быть, они что-то переплавляют.

— Свинец в олово? Так можно?

— Существует некий философский камень, который позволяет получать из одних металлов другие, — задумчиво сказал отец Жерар, — Но я ни разу не слышал даже легенд, чтобы его использовали иначе, как для получения золота.

— Не, — ответил Мятый, — Это не золото. Я однажды на корабле спросил у Магистра Иеремии. У того еще, настоящего Иеремии, правда ли, что алхимики умеют превращать свинец в золото. И он пошутил, что если он выйдет на рынок Генуи с алхимическим золотом, то из него набьют чучело и выставят на площади Банки.

— А если он выйдет на рынок Турина? Кто догадается, что золото алхимическое?

— Ой, точно.

— Но тебе лучше не лезть. Чернокнижник легко превратит в жабу такого, как ты.

— Ага. И французы меня съедят. Пьетро говорил, что на Магистра, на того еще Магистра, однажды наехала крутая братва, а он их всех превратил в жаб. И что делать?

— У колдунов есть средства против крутой братвы, но нет средств против креста Господня, святой воды и благословенного огня. Придет время, и мы им займемся.

— В инквизицию пожалуемся? Говорят, в Турине есть.

— Даже не думай.

— Почему?

— На соседний костер пойдешь. Я могу говорить с инквизицией на равных. Ты — нет.

— Поговорите?

— Поговорю, но не сейчас. Мы не должны гадить отцу Августину. Сначала мистерия, потом все остальное.

— А мы больше не хотим посмотреть, чем они там занимаются?

— Хотим, но благословившись и со святой водой. Ты не вздумай. Пока мои люди тут, если что где пропадет, все подумают на них. Знаешь, как-то, что ты сделал, называется на воровском языке?

— Подстава?

— Ага. Я на тебя стучать не буду, но ты больше туда не лезь.

— Знаете что, отец Жерар? Я Вам не говорил, что алхимик Иеремия Вавилонский на самом деле никакой не Иеремия?

— Нет.

— Его зовут Симон. И в Генуе он был учеником у настоящего Иеремии. Симон мне сам признался, что Иеремию убили враги. Не то освященной пулей в лоб, не то еще как-то, я не понял.

— Интересно. Хотя для нас это ничего не меняет. Все алхимики когда-то были учениками алхимиков.

— Этот Симон приехал сюда не один. Видели, вчера вечером дворянин приезжал? Его зовут Фредерик фон Нидерклаузиц, и в последний раз я его видел уплывающим с полной телегой золота.

— Где? — у отца Жерара прямо глаза загорелись.

— На пристани Парпанезе вниз по течению отсюда.

— Откуда у него золото? — как бы скептически и незаинтересованно спросил отец Жерар.

— Мы с Тодтом везли золото в французскую армию. В Парпанезе на обоз напали папские из Пьяченцы. Мы свою часть доставили, а этот Нидерклаузиц, когда началась заварушка, свалил на пароме с двумя корсиканцами. Потом объявился здесь. Он сказал Тодту, что положил золото на сохранение у епископа в Пьяченце. Но сами подумайте. Как может быть, что на нас напали люди епископа Пьяченцы, и он милостиво принимает на сохранение то самое золото, которое хотел отбить?

— Может быть, Нидерклаузиц с самого начала был в сговоре с епископом? А засада постановочная?

— Слишком заморочно. И не был он ни в каком сговоре. Мы же бок о бок с ним с самого Марселя. Я думаю, что Нидерклаузиц просто соврал на ходу. Никакого епископа он в глаза не видел, а золото просто перегрузил на лодку и пошел на ней вверх по течению до Турина.

Отец Жерар пожал плечами.

— Сегодня на турнире я видел старшего фон Нидерклаузица. Максимилиана, который командовал нашим обозом. Фредерик к нему даже поздороваться не подошел. Он украл золото у родного дяди!

— Может быть, — нейтрально отозвался отец Жерар.

— А еще Фредерик женился в Генуе на Кармине Ладри, не слышали?

— Конечно, не слышал. А должен был?

— Так вот, этот Пьетро Ладри, который якобы ученик алхимика, на самом деле никакой не ученик алхимика, а брат Кармины, повар и владелец известного в Генуе заведения «У Мавра». Известного по нашу сторону закона, я имею в виду.

— Ага.

— Он вообще из Генуи не выезжает, потому что на кого он заведение оставит. Там ведь не только еда. Там и скупка и все такое. Но сейчас он все бросил и привез Нидерклаузицу в Турин его жену и алхимика. И лично парится в кузне, дрова в горн подкидывает.

— Если бы ты принес каплю золота, я бы подумал, что они там переливают золото.

— Они и переливают золото. Я думаю, что они заливают его оловом, чтобы перевезти через границу. Когда каникулы закончатся, все эти гости города поедут по домам. И король со свитой, и королева со свитой. Никто, конечно, не будет с французской стороны дворянские обозы останавливать и досматривать, как купеческие.

— Оловом? А с утра алхимик сказал, что они льют свинец.

— И ему все поверили на слово, потому что всем наплевать, что они там льют.

— Ладно. Ты, главное, не спугни их, пока мы не закончим с мистерией. Еще раз увижу подставу, мои парни тебя поколотят.

— Меня в Лаванье чем только не били, — фыркнул Мятый, — Я сегодня за раз четверых дьяволов положил.

В руке отца Жерара волшебным образом появился стилет длиной в пару ладоней. Острие уперлось Мятому в солнечное сплетение.

— У почти всех моих парней такое прошлое, что они иногда борзеют, и приходится с ними побазарить за устав и хорошие манеры. На понятном языке.

— Тодт такой же, — недовольно сказал Мятый и скосился на стилет, — Знаток понятного языка.

— Не бес ли в тебя вселился, что ты не ценишь ни пастырское наставление Словом Божьим, ни наставление братии наложением дружеских рук?

— Если и бес, то что?

— Для одержимых, у меня есть последнее Господнее наставление освященной реликвией, — Жерар слегка нажал на стилет, — Оно гарантированно изгоняет всех бесов из души и из тела.

— Вы как бы попробуете беса из меня изгнать? — удивился Мятый, — Я то уж подумал, что заколете как свинью господню.

— Куда денется твой бес, когда я тебя заколю как свинью… господню?

Отец Жерар начал фразу серьезным холодным голосом, но сорвался на улыбку.

— Да черт его знает, куда он денется. Душа в рай… Нет, наверное в ад. А бес… Тоже, наверное, в ад, куда еще-то?

— Именно это я и имею в виду. В твоем теле бес не останется.

— Так бы сразу и сказали, что замочите нахрен.

— Мне мочить людей сан не позволяет. Грех это. Вот бесов изгонять — святое дело. Сиди на жопе ровно и молись. Чтобы до окончания мистерии никаких бесов. Потом моя братва, то есть, братия поедет на хату, то есть, в нашу обитель. И мы с тобой побазарим за алхимиков и паленые грузы еще раз.

— Я, может, не захочу еще раз базарить.

— Тогда я побазарю с алхимиком без тебя. И не забуду, что мне его сдал ты.

— Ну отец Жерар…

Жерар несильно тыкнул стилетом пару раз Мятому в живот, и каждым ударом проткнул всю одежду и даже кожу, но неглубоко.

— Тебе нужен атаман, братва, малина, большие дела, вино и девки? С голой жопой я никого не принимаю. Принесешь дело хотя бы на сто дукатов — приму.

— Ну вот же дело.

— С тех пор, как я в деле, я могу наказать того, кто спугнет лоха и все провалит к, как ты сказал, свиньям господним? Поэтому слушай отца духовного и отца небесного, а бесов не слушай. Понятно?

— Да понятно, понятно. Вы, не в обиду вам будет сказано, настоящий атаман. Получше Тодта будете.

— Чем получше?

— У Вас братва есть, крепость и ножик зачетный. А у Тодта всей братвы один я, а всего добра телега от мертвого возчика и алебарда, которую я же и подарил. Дурак он. Полную телегу золота сдал французам, а нам всего по десять дукатов оставил.

— Хватит ябедничать. Уныние — грех, — Жерар перекрестил Мятого, — Благословляю не грешить и бесам воли не давать. К алхимику не подходи. Наводку принял, дальше я сам.

7. Глава. 27 декабря. За кулисами мистерии

Один конь и одна пароконная карета, полдня постоя, по торбе овса. Половина дуката по сегодняшним ценам в Турине! Разорение какое-то. Фредерик уже устал сорить деньгами. С одной стороны, он тратил не на себя, а на благие цели. С другой стороны, дорожные расходы поедали золото со страшной силой. С третьей, он с ужасом думал, как будет жить дальше после того, как наконец-то отдаст королю его золото. Откуда будет брать столько денег, чтобы заливать ими все мелкие жизненные трудности.

Но что тут еще можно было поделать? Оставить девушек без мистерии? Предложить им идти пешком? Посадить Кармину и Маринеллу в мужские седла, а самим вести под уздцы? Посадить девушек боком на лошадей позади наездников? Но они же горожанки и непременно упадут. Или за два часа в пути натрут себе мозоли на мягких местах. Единственное, на чем сэкономили, это Симона посадили в карету, а его мула оставили в Тестоне. Жакуя тоже привезли в карете, но с седлом. Надо перегнать в Тестону вьючную лошадь из наследства Маккинли.

Фредерик сам не понял, как он за неделю оброс семьей, свитой и имуществом. Выехал из Генуи на рассвете девятнадцатого декабря один и налегке. Прошла неделя. Теперь у него на шее в незнакомом городе:

Жена Кармина.

Шурин Пьетро.

Алхимик Симон с невестой Маринеллой. У Симона мул.

Конюх Жакуй со своей лошадью.

Оруженосец Андреа с мулом.

Возчик с пароконной телегой, которого нанял в Генуе алхимик, чтобы везти заколдованное золото.

Возчик с пароконной каретой, которого нанял в Генуе Пьетро, чтобы доставить в Тортону Кармину и Маринеллу.

Резвый конь, купленный в Генуе.

Боевой конь из наследства Маккинли.

Вьючная лошадь из наследства Маккинли.

Итого с Фредериком девять человек и десять животных. И всех надо кормить. Симон и Пьетро переехали в аббатство, значит, Жакуя и Андреа можно поселить в Тестоне вместо них, все равно комната оплачена вперед.

Хорошо, что есть жена, которая умеет считать деньги. Как бы со всем этим справился холостяк, и подумать страшно.

Надо откуда-то эту мистерию смотреть. Все окна в домах напротив будут раскуплены за большие деньги. Трибуна, замок и епископский дворец только для придворных. На городских зрелищах мужики покрепче обычно заранее занимают места в первом ряду, которые потом продают. Симон сказал, что лучше спокойно сидеть в тихом месте за кулисами, чем стоять среди публики. Пусть действие видно не с той стороны, зато бесплатно.

Фредерик подумал, не слишком ли нагло будет вести с собой за кулисы кроме двух дам еще и двух слуг. Решил, что слишком. Разрешил Жакую и Андреа посмотреть мистерию из толпы, а сразу по окончании съезжать от Адорно, и чтобы спать ложились уже в Тестоне.

Можно бы было поехать в Тестону общим обозом всем вместе, но после мистерии надо еще забрать в аббатстве Пьетро с золотом. Посвящать в золотую кампанию двух человек, с которыми только вчера познакомились, плохая идея.

Одна из лестниц, ведущих на городскую стену, проходила около дворца епископа. На ступеньках отлично влезали две дамы и один кавалер. Не особенно и выделялись среди прочей публики, которую привели другие участники мистерии, и от участников с небольшими ролями, которые вступят в середине действия. На нижнем пролете дружной толпой сидели студенты и францисканцы. На сцене Тодт и Мятый перебирали задники, повернутые изображениями к стене.

— Раб божий Мятый, — отец Жерар отошел от группы своих и поздоровался.

Тодт, увлеченный холстами, просто кивнул. Он уже здоровался сегодня с Жераром.

— Отец Жерар, — поклонился Мятый.

— Ты готов?

— К чему? К кулачному бою готов.

— Молодец.

Жерар отступил на несколько шагов от Тодта, и Мятый продвинулся за ним.

— Как важное духовное лицо, я буду смотреть на вас из окна дворца епископа. Но духом я буду с вами в одном строю.

— Спасибо, отец Жерар.

— Молва донесла до меня, что наш алхимик скрывался в аббатстве от своих врагов. Веришь?

— Верю, — пожал плечами Мятый, — У всех бывают враги.

— Если они попытаются его убить, не мешай. Убивать колдунов — сложная и опасная работа. Я бы вовсе не рискнул это делать иначе как сжиганием у столба. Но если кому-то угодно попытаться, Бог ему в помощь.

— Только Бог? А я могу им помогать?

— Советом и негромко, не более. Справедливая казнь колдуна и чернокнижника без соответствующего приговора со стороны светского правосудия выглядит как убийство. А если что-то пойдет не так и подпортит впечатление господам с вон той трибуны, то это уже будет оскорбление величества. Да и мы с отцом Августином сильно огорчимся. Ты, наверное, не хочешь, чтобы тебя повесили?

— Наверное не хочу. Хотя мне иногда так грустно, что кажется, лучше бы уже повесили наконец.

— Но-но! Благословляю не впадать в грех уныния. Подумаешь о веревке — молись.

— А… — Мятый собрался спросить еще что-то, но Жерар его перебил.

— Потом. Все потом. Отец Августин обещал нам доски и гвозди после разборки декораций. Завтра встретимся и поговорим.

Кармина и Маринелла за неделю, проведенную в пути, успели подружиться. По пути из Генуи до Тортоны добрая Маринелла, хотя и обижалась, что ее похитили, но ухаживала за несчастной Карминой, которую недоброжелатели отравили загадочным ядом. Кармина немного владела собой на бытовом уровне, но не могла связать пары слов по существу. Зато весьма красочно бредила, рассказывая про поразительные миры и удивительных чудищ. Иногда у нее получались связные истории, которые Маринелла записала бы на память, если бы умела писать.

В Тортоне Кармину встретил и расколдовал молодой муж при помощи волшебного зелья и ночи любви. Сказочники говорят, что для того, чтобы вернуть к жизни заколдованную красавицу, достаточно поцелуя. В главном-то они правы. Поцелуи тоже были. Но все остальные подробности в сказках традиционно пропускаются. Детям такое рассказывать не положено, а взрослые сами догадаются.

Маринелла конечно за нее порадовалась. Утром. Мессир Фредерик почему-то не доверял Симону. Может быть, потому что тот был не алхимиком, а учеником алхимика. Может быть, потому что отравил Фабио Моралью и сказал, что случайно перепутал пробирки. Мессир Фредерик заставил Маринеллу первой попробовать волшебное зелье. После этого она провела чудесную ночь любви с Симоном. И скорее всего, понесла. Симон, будучи честным человеком, обещал жениться. Но мессир Фредерик запретил ему жениться до того, как Симон расколдует золото, спрятанное в свинцовых слитках.

Сегодня утром Симон доложил, что закончил с золотом, оно сложено в сундук в кузне аббатства, а сундук охраняет Пьетро, брат Кармины. После мистерии Фредерик собрался забрать свое золото, отсчитать Симону честно заработанные сто дукатов и отпустить их с Маринеллой на все четыре стороны. Симон готов был венчаться хоть завтра, а в какую сторону ехать из Турина, они еще не обсуждали.

Мистерия началась с рассказа о далекой холодной стране Московии. Аббат даже нашел где-то настоящего московита. Фредерик сказал, что московиты также называются русскими, а этого рыцаря зовут Юстиниан, и они даже знакомы.

Потом появились Адам и Ева. Кармина в шутку закрыла глаза мужу, чтобы он не смотрел на Еву. Маринелла закрыла глаза Кармине, чтобы та не смотрела на Адама. Симон ходил по стене со своими фейерверками и Маринелле глаза не закрыл.

Адам явно мерз в холодный декабрьский день. Хорошо, что на площади нет ветра, а то бы совсем простудился. Зато бесстыжая Ева как будто совсем не ощущала холод.

Очень удачно получилось, когда Адам съел яблоко и стал как бы более уверенным и менее замерзшим. Маринелла знала, что это ее Симон постарался.

Перед мистерией к Симону подошел повар в костюме Змия.

— У тебя есть какое-нибудь средство, чтобы человек разогрелся изнутри и не простыл?

— Есть панацея, — ответил Симон, — Но это лекарство, а не профилактика. Может, спиритус подойдет?

— Что это?

— Это как бы аквавита из аквавиты. Превосходит аквавиту настолько же, насколько аквавита превосходит вино.

— Дай попробовать.

Симон достал большую фляжку и налил пробник в оловянный стаканчик, который крепился к ней поверх крышки.

— Глотками пить нельзя. Закидываешь в себя как горькое лекарство.

Повар так и сделал.

— Аааа! — просипел он, — Оы…

— Воды? Нет, лучше хлебом закусить. Или вот сбитнем запей.

Повар отпил сбитня из кружки.

— До чего забористая штука! Но греет. Хорошо греет. У тебя будет по полкружки для Адама и Евы?

— Будет.

— И мне в третью налей.

Перед выходом Колетт унюхала, что в кружках не сбитень.

— Это что у тебя? — спросила она.

Трибуле тоже прислушался.

— Алхимическая микстура от холода, — гордо объяснил повар, — Мелкими глотками не пить. Закидываешь в себя сразу все и глотаешь. Потом яблоком закусите.

— Аквавитой пахнет, — сказал Трибуле.

— Ага, — согласилась Колетт.

Ковчег и Авраам Маринелле на особенно запомнились. Но дальше началась история про Моисея, где косвенно участвовал Симон.

«Дурацкие жабы» — подумал Симон. Сколько пороха надо положить в тряпично-ватную жабу, чтобы она красиво лопнула и не раскидала на актеров горящую вату? Надеюсь, не перестарался.

Симон выглянул из-за края сцены, поджег и бросил первую жабу. Фитиль не догорел до пороха. Плохо. Вторая взорвалась как надо. Третья слабо, но приемлемо. Четвертая — перебор. Горящие тряпки полетели в зрителей. Хорошо, что не на трибуну. Господа весело смеялись, глядя, как простолюдины визжат и тушат друг друга. Пятая жаба только слабо пшикнула.

Началось «Нашествие зверей». Какая-то свиная шкура наступила на пятую жабу. Фитиль у нее погас, но начала тлеть набивка. Огонь коснулся заряда, и жаба бахнула прямо под ногой актера. Господа снова засмеялись. Слава Богу, что парень не обгорел, а только крикнул «merde» высоким испуганным голосом, подскочил и шлепнулся на задницу. Симон не видел этого, потому что поджигал заряды на стене.

Теперь «Гром и молнии». Симон посмотрел в небо. Хорошо, что сегодня пасмурно. Дались им эти фейерверки. Ладно бы запускать в темноте или в сумерках. Но тогда как освещать мистерию? Сцену с актерами и многочисленные декорации. Ясным днем наоборот, мистерию видно, а от фейерверков никакого толку. Солнце не пересветишь.

Уф. Ярко и ничего, кажется, не подожгли. Нет, искры упали на отработавшие задники, прислоненные к стене. Монахи уронили задники и поливали их водой из бочек. Хорошо, что кто-то предусмотрительно распорядился поставить бочки с водой. Симона бы не послушали, если бы он запросил перетаскать полсотни ведер воды из замка.

Симон в тушении участия не принимал, потому что уже мчался вниз. Пару слов про саранчу и наступает время для «Тьмы египетской». Если днем Солнце не пересветишь, то можно его красиво затемнить. Симон скомпоновал заряды так, чтобы они выбрасывали струи и фонтаны дыма. Добавил красители. Показал епископу. Тот не запрыгал от радости и не захлопал в ладошки. Сказал «пойдет» и направился дальше по своим делам. Ладно-ладно. Кажется, господам понравилось. В том числе, не только сами дымы, а еще как забавно простолюдины в первых рядах кашляют и пятятся.

Не хотел никого обижать. Пробный заряд вчера на пустой площади развеялся довольно быстро. Но это один заряд и без толпы, которая мешает течению воздуха внизу.

Симон присел на ступеньку рядом с Маринеллой. Сейчас будут русские загадки, потом кулачные бои, потом рождественский вертеп, и над ним надо зажечь звезду. Фейерверк «рождественская звезда» у Магистра Иеремии нашелся готовый. В трех экземплярах. Магистр не любил срочные работы и всякие интересные штуки на продажу или в подарок собирал заранее под настроение, а не в последний день.

Вот загадки. Вот кулачный бой. А это еще что? Какие-то подростки подбежали к клеткам медведя и льва, открыли их и убежали.

Царь зверей выйти не соизволил. Но медведь не упустил возможности.

Фредерик вскочил.

— Ты куда? — спросила Кармина и схватила его за рукав, — На это чудовище с мечом?

— Ага.

— Ты знаешь, сколько стоит медведь?

— Плевать. Он может броситься на толпу.

— Замани его в клетку.

— Как?

— Вон ковчег, а в нем так и лежат овечки со связанными ногами. Поднимешь овцу?

— Конечно. Симон, помоги.

Фредерик и Симон подбежали к ковчегу. Фредерик подсадил Симона через борт. Симон аккуратно спустил овцу Фредерику на плечи. Овца жалобно блеяла, но кто бы ее слушал.

Пока кулачные бойцы во главе с Устином и Тодтом отражали натиск медведя, Фредерик оббежал клетку и затолкал овцу между прутьев. Потыкал в нее кинжалом, чтобы та покричала погромче. Медведь не отвлекся.

— Вот! — сказал Симон и закинул в клетку курицу.

Курица кудахтнула. Медведь и ее проигнорировал. Фредерик обошел клетку и метнул кинжал в толстую медвежью задницу.

Зверь обернулся. Фредерик уже спрятался, а Симон просунул руку в клетку и дернул овцу за ногу. Медведь рыкнул и пошел к своей клетке. Встал на задние лапы, засунул внутрь морду, понюхал воздух. Живая овца его заинтересовала. Ловко подтянулся, оттолкнулся задней лапой от колеса, залез внутрь и укусил овцу, почти отделив ее голову от тела.

Зрители ахнули. Ну и зубищи. Ну и когти. А если бы он бросился на толпу? Фредерик же не терял времени. Закрыл клетку и убежал. Следом за ним пошел Симон.

— Где Маринелла? — спросил Симон у Кармины.

— Ее похитили, — ответила Кармина.

Она сидела сильно испуганная и плакала.

— Монахи и студенты ушли в бой, — сквозь слезы сказала Кармина, — Вы ушли ловить медведя. Мы с Маринеллой ненадолго остались одни без мужчин, и на нас тут же напали.

— Кто?

— Двое. Одеты как горожане вокруг. Без оружия. Схватили Маринеллу и сказали «передай алхимику, чтобы пришел за ней в трактир „У Жабы“, что в Гадюшнике, сразу после мистерии».

— Она не кричала? Не звала на помощь? — удивился Симон.

— Рядом никого нет. Ни одного мужчины. Все вокруг только смотрят на медведя и орут кто во что горазд. Нас могли изнасиловать и убить, и никто бы не обратил внимания!

Кармина уткнулась мужу в плечо и зарыдала.

— Где этот трактир, они не сказали? — спросил Фредерик.

— Подумали, что Симон в состоянии спросить у местных, — ответила Кармина, — Или ты знаешь?

— Не знаю, — сказал Симон.

Тем временем, на площади народ успокоился. Бойцы в сутанах и бойцы в шкурах ушли за кулисы. Дамы и господа вернулись на трибуну. Монахи укатили клетки со зверями.

— У меня только звезда осталась, — сказал Симон, — Я быстро.

На сцене началось действо в рождественском вертепе, а Симон снова побежал на стену. Все три «рождественские звезды» он поджигать не собирался, но установил. Три звезды не нужны, но одна — обязательно. Если не сработает первая, то запустим вторую, а если и она испортилась, то третью.

Книжник зачитал:

— Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода…

Симон зажег фитиль.

— … пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему.

Сработало! С первой попытки над стеной взлетела в хмурое небо ярко-оранжевая звездочка.

Дальше реквизиторы поставят горку и качели, а нам пора бежать. Симон забрал обе запасные «звезды» и мешок с остальным реквизитом, где на дне лежали два запасных мешочка со смесью селитры и сахара. На всякий случай, если «тьма египетская» получилась неубедительно, можно бы было попытаться произвести впечатление этими фонтанами из дыма и огня.

— Вы не узнали, куда идти? — спросил Симон.

— Я не знаю, где тут это заведение, — сказала Кармина, размазывая слезы по лицу, — Но я знаю, кто может знать.

— Кто? — удивился Фредерик, — Ты с кем-то познакомилась в Турине?

— Тетя Шарлотта назвала мне адрес у ворот Палатин, где можно оставить записку или сообщение, если мы не сможем подойти к ней или к дяде Максимилиану. Там двое парней, к которым можно будет даже обратиться за помощью, если что.

— Идем.

8. Глава. 27 декабря. Чтоб нам за лоха не подсесть

Тук-тук!

Выглянул симпатичный молодой человек. У него за спиной еще один, очень похожий.

— Фредерик фон Нидерклаузиц. Моя супруга Кармина. Магистр алхимии Иеремия Вавилонский.

— Дино. Добро пожаловать.

— Джино. Очень приятно.

— Ее светлость Шарлотта де Круа оставила мне этот адрес для связи. Они с мужем переехали из Кастельвеккьо во дворец епископа.

— Да, она успела нам сообщить, что вы тоже в Турине, — ответил Джино.

— Турин большой. Где в нем дядя Максимилиан и тетя Шарлотта?

— Герр и фрау де Круа вчера вечером переехали во дворец епископа. Герр де Круа еще до мистерии пошел в гости к королеве-матери и не вернулся. Фрау де Круа сразу после мистерии уехала в Сакра-ди-Сан-Мигеле. Им что-то передать?

— Что мы живы-здоровы и не интересуем никого из крупных игроков. Только вот мой старый друг Си… Иеремия клянется и божится, что не трогал никого из туринских беззаконников, а у него украли невесту и требуют подойти за ней в трактир «У Жабы», что в Гадюшнике.

— Знаете, где это? — спросил Дино.

— Нет.

— Гадюшник это пара убогих кварталов за северо-западными воротами. Там правит Ночной Король, он же дон Убальдо. В смысле, он ночью везде тут правит, но в приличных местах только ночью, а в Гадюшнике всегда. У нас с ним договор, его люди нам немного помогают.

— Отлично. Тогда мы, если встретим этого вашего ночного короля, то не будем его убивать, а просто поговорим. Более точный адрес есть?

— Вы серьезно? — спросил Дино.

Джино достал карту Турина. С обеспечением у Службы Обеспечения всегда порядок.

В дверь постучали. Мальчишка.

— В городе пять пожаров. Горят дома, где остановились Фрегозо, Фиеско, Дориа, Гримальди, Спинола. Если вам это важно, генуэзские Адорно живут у туринских Адорно, поэтому гореть не будут.

— Молодец, — ответил Джино и дал парню монетку.

Мальчишка убежал.

— Что это было? — спросила Кармина сквозь слезы.

— Наш договор с Ночным Королем, — ответил Джино, — Мы платим, его люди сообщают нам все местные новости.

— Его люди украли невесту магистра Иеремии, — сказал Фредерик, — Думаю, это отдельное дело, совершенно не связанное с вашим с ним договором. Хочешь быть посредником?

— Нет.

— Тогда мы сходим сами, а вы, если что, скажете, что я просто заглянул к вам по другому вопросу.

— Пойдете прямо сейчас? — спросил Дино, — Там же притон, доверху набитый всякими ворами и убийцами.

— Точно? — спросил Фредерик.

— Хорошее место Гадюшником не назовут. И жаба там явно не ради французской кулинарии поминается. Наверняка туда сложно войти и еще сложнее выйти.

— Город слишком маленький, чтобы в нем был закрытый воровской квартал со своей стеной и стражей, как «Маленький Аяччо» в Генуе или «Двор Чудес» в Париже, — сказала Кармина, глядя на карту, — Место, которое вы показали, это дом на одной из главных улиц недалеко от городских ворот, хотя и вне городской стены. Думаю, заведение исправно платит все налоги и сборы. И защищает его больше репутация, чем охрана. Но двое-трое серьезных парней там скорее есть, чем нет.

— Все городские воры, а с ними и просто бедняки наверняка побежали на пожары, — сказал Симон, — Кто пограбить пожарище, кто просто посмотреть.

— Кто пограбить тех, кто просто смотрит, — добавила Кармина, — Лишних в таверне точно не будет. Если мы успеем туда раньше, чем прибегут с добычей грабители погорельцев.

— Спасибо, добрые люди, мы пойдем, — сказал Фредерик.

— У вас меч какой-нибудь есть? — спросил Симон, — Или там нож побольше.

Отправляясь работать на площадь, Симон не стал опоясываться мечом. Легенда магистра алхимии не требовала ходить везде при оружии.

— Меч так-то денег стоит, — сказал Джино.

— Сколько? — спросил Фредерик.

— Пять? — неуверенно ответил Джино.

С одной стороны, у них тут база Службы Обеспечения, и завезен небольшой запас вооружения на всякий случай. С другой стороны, герр и фрау де Круа — свои, а насчет этого оруженосца распоряжений от Фуггера не было.

Фредерик полез в кошелек и выложил пять золотых дукатов.

— Можно серебром.

— Давай меч, и мы побежали.

Джино вынес из задней комнаты недорогой меч миланского производства. Без всякой декоративной отделки, чуть тронутый ржавчиной, умеренно заточенный. Но новый и без зазубрин. К мечу прилагались самые скромные ножны.

— Благодарю, — сказал Фредерик и передал меч Симону.

— Тогда мы пойдем. Они нас сами пригласили, и к вам никаких претензий быть не должно. Идемте, магистр, — Фредерик повернулся к Симону.

— У Вас есть план? — спросил Симон, вставая.

— Если нам откроют дверь, то и плана никакого не нужно. Если не откроют, то подсадишь меня в окно или подержишь лестницу. Потом стой у двери и добивай всех убегающих.

— Я иду с вами, — сказала Кармина.

— Нет, — ответил Фредерик, — Там опасно.

— Мне страшно без тебя. Я боюсь.

Дино и Джино переглянулись.

— Мы порядочные, — сказал Дино, защищая свою с братом репутацию.

— Но чужим женам в дуэньи не нанимались, — сказал Джино, защищая свое с братом личное пространство.

— Тебе прямо так страшно? — спросил Фредерик у жены.

— Страшно. Руки дрожат и зубы стучат. Как ты можешь быть таким бесчувственным! У тебя же дублет от моих слез промок до самого тела!

— Осталась бы лучше в безопасном месте.

— Ни одно место, где нет тебя, не безопасно. — Кармина повернулась к хозяевам, — У вас есть что-нибудь от слез в глазах, от дрожи в руках и стука в зубах?

— Только вино, — ответил Джино.

— Простое столовое?

— Да. Но хорошее не кислятина.

— Аквавиты нет, — добавил Дино.

— Симон, а у тебя?

— От всех трех симптомов поможет спиритус, — пожал плечами Симон, — Но корень бед он не устранит.

— Наливай.

— Лучше его разбавить.

— Дайте вина, — приказала Кармина.

Дино взял чистую кружку и налил до половины.

— Лей, — Кармина повернулась к Симону.

Симон достал фляжку и набулькал на глазок еще на четверть кружки к вину. Кармина выпила до дна большими глотками, взяла со стола кусок хлеба и нервно проглотила половину, почти не жуя.

— Останешься? — спросил Фредерик, — Теперь не страшно?

— Нет. Пойду с вами. Какая вам там разница, одну девушку охранять или двух?

— Но как мы будем штурмовать логово разбойников втроем с тобой?

— Еще лучше, чем без меня. Я по фене ботаю.

— Что?

— Я говорю на их языке лучше, чем вы.

— Вам помочь? — спросил Дино.

— Мы не с вами, — не дожидаясь ответа, сказал Джино, — У нас своя работа.

— Справимся. Это просто разбойники, — ответил Фредерик.

— Совершенно сумасшедший парень, — сказал Дино, когда Фредерик, Симон и Кармина ушли.

— Ага, — кивнул Джино, — Ему нашей Рыжей в напарницы не хватает. Брюнетка хороша, но она не боец.

— Этот магистр алхимии не хуже Рыжей будет. Наверняка у него в мешке какие-нибудь алхимические штучки.

— Ага. Магистр алхимии с мечом. Магистр боевой алхимии?

И оба рассмеялись.

Дино и Джино жили у северо-западных ворот Палатин, а нужный адрес находился за северо-восточными. Через город или в обход стены? Конечно, через город. Маршрут понятнее и безопаснее. Должен бы быть.

Городская стена с северо-западной стороны служила границей между богатством и бедностью. Прямые улицы, вплотную застроенные добротными каменными домами с треугольными, а не плоскими крышами. Похоже, снег и дождь в Турине волнуют народ больше, чем в Генуе.

Кармине, которая поначалу висела на руке у Фредерика, выпрямилась и запела:

— Коль тряхануть решил костями,

Рассчитывая на крупняк,

Тебе метать их с фраерами

На лежбище нельзя никак.

Раз ты чесняк, а не вахлак,

Зырь, чтоб вокруг все было спок.

И не засек тебя цветняк,

Или канать тебе в мешок [1]

В половине квартала от северо-западных ворот горел красивый трехэтажный дом. Пожар начался недавно и, похоже, сверху. Горели стропила. Яркие языки пламени пробивались над черепицей. Из чердачных окошек валил дым и огонь.

У дома стояла повозка с бочкой. Мокрый человек наливал ведра и передавал их по цепочке в дом. Похоже, дом горел еще не весь, и пожарные могли заливать огонь изнутри. Еще два человека с ведрами выбежали из переулка. Похоже, там был колодец.

Из окон верхнего этажа на улицу беспорядочно полетели вещи. Стулья, какая-то одежда. На них сразу набросились как специально ждавшие этого зеваки. Они не принимали участия в тушении пожара и наблюдали, прижавшись к стенам на противоположной стороне улицы.

В другое время нельзя бы было просто зайти в чужой дом и повыкидывать в окна все, что попалось под руку, но сейчас все жильцы боролись с огнем, все двери стояли открытые, и грабители воспользовались моментом.

Кармина вроде и не испугалась. А может и испугалась. Спиритус — забористая штука. Отлично помогает от холода, от страха и Бог знает от чего еще. Но не без побочных эффектов. Фредерик еще ни разу не видел жену настолько пьяной и не знал, что делать. Рецепты предков, поднятые из памяти, гласили, что сейчас самое время или для супружеского долга, или кликнуть служанку и отправить жену в покои, чтобы не позорилась.

Домушники, мазурики в чести!

Любители ломилом потрясти!

Ручонки, пацанва, укороти

И посиди тихонько взаперти!

Обабиться, как Толстый, — не ахти!

А коль буяна за мокруху хвать,

В казенной доме брачная кровать,

По рылу плюха и под зад солома,

И будете в холодной целовать

Наседку, фараона, костолома.

Фредерик совершенно не знал североитальянскую блатную феню и думал, что Кармина поет на каком-то местном диалекте. Демонстрировать знание всякой фени — крайне предосудительно, но на диалектах приличные женщины говорить могут. Поэтому он замечаний не делал. Поет и поет. Другие дамы по пьяни хуже чудят.

Блатная бражка, люд фартовый,

Кого на лажу не купить,

Умейте фраера любого

За жабры иль хомут схватить.

Шмель, полный бабок, закосить

И с ним во что бы то ни стало,

Устроив шухер, понт разбить,

Чтоб не скривить в петле хлебало.

Вот и ворота. Все каникулы все городские ворота стоят открытыми, потому что в Турине сейчас слишком много уважаемых гостей, которые и ночью не перестанут веселиться. Вот и тот дом, что на карте. Третий от ворот, над дверью вывеска. Солнце клонится к закату. Надо быстро-быстро вытащить Маринеллу, пробежать город насквозь до кареты и гнать, что есть духу в аббатство, пока совсем не стемнело.

— Здравствуй, красотка! Хорошо поешь, — поприветствовал Кармину мужик, справлявший малую нужду на угол здания.

— Здравствуй, уд срамной, делами велик, размером мал! — провозгласила Кармина.

— Балована ты, дура! — обиделся мужик и посмотрел вниз, — Просто холодно сегодня.

— У нас в Генуе когда капитан на носу стряхивает, удом об шпирон ударяет, и галера в волну ныряет.

— Да иди ты! — мужик стыдливо отвернулся.

Фредерик, Симон и Кармина зашли внутрь. Небольшой зал, у стен столы побольше, посередине поменьше. У одной стены камин, там догорает одинокое полено. Потолок каменными сводами. Лестница на второй этаж. Всего два человека за столиками. Конечно. Кто будет сидеть за столом, когда рядом можно поживиться на пожаре. Тем проще для разборок.

— Здорово, братва, — громко сказала Кармина, — Чтоб вам за лоха не подсесть!

Двое повернулись к ней. Из кухни вышел пучеглазый мужик в фартуке.

— Ты повар? — спросила Кармина, — Хрен ты собачий, а не повар. Где вся братва, в натуре? Где полная посадка, где вино морем, где бабло рекой? Где марухи на коленях, где фраера под ногами? Вот у нас в Генуе когда капитан заходит в кабак, кричит «шлюхи, встать», взлетают все бабы, даже кто и не шлюха, а честная давалка.

— Ты такая борзая, потому что бухая? — спросил повар, — Слышь, братан, скажи бабе своей, пусть базар фильтрует.

— Нет, я бухая, потому что борзая, — Кармина хлопнула его по плечу, — Маринелла здесь?

— Кто?

— Подружка моя, которую только что стибрили на площади.

— Кто из вас алхимик? — спросил один из гостей.

— Вы не из Генуи? — спросил второй одновременно с ним.

— Я, — ответил Симон.

— Да, — ответила Кармина.

— Ага, похож, — сказал первый спросивший, — Братва, мочи его!

На лестницу сверху выскочили два разбойника с большими ножами.

Двое разбойников, которым дон Убальдо поручил убить алхимика, честно пришли на площадь. Посмотрели на алхимика. Он у всех на виду и постоянно бегает. То к сцене, то на стену. Когда не бегает, то сидит рядом с… серьезным молодым человеком и двумя девушками. Одна из них к нему явно неравнодушна.

Догнать его и потыкать ножиком можно, но это выйдет настолько у всех на виду, что безнаказанно уйти никак не получится.

Поэтому они подумали-подумали и решили, что заберут девчонку. А когда алхимик за ней придет, тогда его и порешат. Если же он каким-то чудом заявится с группой поддержки, с братвой, с крышей, с демонами, то значит, он человек серьезный, и лучше отдать девчонку и сбежать. Разбойник, который готов умереть ради того, чтобы исполнить поставленную доном задачу, — большая редкость. Убивать-то они готовы, а вот умирать — не очень.

Фредерик и Симон выхватили мечи.

— Вот дерьмо! — отреагировал первый.

Второй тоже попятился.

Они рассчитывали, что «У Жабы» будет как обычно с десяток-другой блатных, но на стадии планирования не учли, что большинство этих рыл побежит поживиться на пожарах, а ближайший пожар вот прямо с крыльца видно.

Фредерик спокойно пошел на них, выставив меч перед собой, и разбойники попятились обратно на лестницу.

— Дай, подержу, — сказала Кармина.

Симон отдал ей свой мешок, тоже достал меч и пошел за Фредериком.

— Тяжелый, — сказала Кармина, — Что там у тебя?

— Остатки с фейерверка, — бросил через плечо Симон.

— Где девка? — пьяным голосом взвыла Кармина и ткнула пальцем в разбойников, — Выкупили, что не на лоха наехали?

— Вы кто такие? — спросил пучеглазый.

— Душегуб и плутовка, — Кармина плюхнула мешок на пол и усилила слова жестами.

— Под кем ходите, кого знаете?

— Ладри из Генуи. Знаем Лиса Маттео и Томазо Беккино. Хотели представиться вечерком, да вы сами пригласили.

— Алхимик с вами? — спросил один из разбойников на лестнице.

— А чо б не с нами. Вот этот седой хрен. Клеевое погоняло. С хрена вы стрелку забили? С хрена наехали по беспределу? На понт взять хотели? А с хрена сливаетесь? Девку нашу давайте, потом побазарим.

Фредерик уже заставил разбойников подняться до верха лестницы. Разбойники тихо перекинулись парой фраз.

— Девка ни нам, ни дону не нужна.

— Угу.

— С парочкой рамсов нет.

— Угу.

— Отпустим их, и этого алхимика замочим вдогонку.

— Угу.

В самом деле. Главное, что заставили алхимика прийти в Гадюшник, где его убивать не в пример сподручнее, чем среди бела дня на главной площади. Отдать девку, отпустить их всех, и, как будут уходить, кто-нибудь подбежит и ткнет его заточкой в спину. Или топором в затылок.

— Наверху ваша девка, — ответил старший, — Живопыр свой убери, щас приведу.

Фредерик остановился и опустил меч, но в ножны не убрал. Старший разбойник остался напротив него в таком же положении, а младший разбойник убежал, скрипнул дверью и очень быстро вернулся с Маринеллой.

— Базара нет! Всегда бы так, — сказала Кармина, — Смываемся, не поминайте лихом!

Сзади открылась дверь. Ввалились несколько человек с мешками.

— Гуляем, братва! — заорал первый, — Кому сапожки?

— Кому плащик? — подхватил второй, — Одеялко, простынка!

— Подушечка пуховая! — крикнула девушка.

— Братва, у нас гости, — ответил им старший разбойник с верха лестницы.

Фредерик и Симон обернулись. Положение крайне невыгодное. Внизу стоит Кармина с мешком. Если бы не перила, уже бы упала. Посередине узкой лестницы Симон и Фредерик. Выше их, между Фредериком и острым мечом старшего разбойника — Маринелла.

Сверху двое. Нет, скрипят двери. Уже троих видно, а сколько еще есть, пес его знает.

Снизу ввалились еще несколько. Теперь их уже с десяток.

— Ну чо, залетные, — сказал повар, — Побазарим по-нашенски?

— Ты ежей пугать не пробовал? — спросила Кармина, — Когда у нас в Генуе блатные наезжают на алхимика, он смотрит на звезды, щелкает пальцами, и вся малина сгорает нахрен к свиньям морским.

— А ты тут при чем?

Логичный вопрос, потому что девушка с мешком может и из Генуи, но совершенно не похожа на алхимика.

— Если я ща захерачу этот мешок в камин…

— Что будет?

— Веришь, нет, самой интересно.

Кармина прошла три шага, бросила мешок в камин и гордо повернулась к входу, уперев руки в бока.

— Падай, дура! — заорал Симон, — Ложись!

— А?

В камине громко хлопнуло. Мимо Кармины просвистела ракета «Рождественская звезда». Ракета задела ей плащ, но мокрое с зимней улицы сукно не загорелось. Вошедшие мародеры не успели отскочить, и ракета влетела в толпу.

Кармина с криком отскочила в сторону, врезалась в столик и повалилась на пол вместе с ним.

— Мама! Дьявол! Мадре де диос! — мародеры отмахивались от горящей ракеты голыми руками, отбрасывая ее друг к другу. На некоторых сразу занялись одежки, а пуховая подушка вспыхнула ярче ракеты.

Симон бросился вверх по лестнице, сгреб Маринеллу и вместе с ней рухнул на ступеньки под ноги разбойникам. Фредерик рванулся к Кармине.

Над головой Кармины в сторону лестницы просвистела вторая ракета. Врезалась в стену, отскочила и упала на пол, продолжая гореть. Из камина повалил густой вонючий дым и фонтаны искр. Это занялись мешочки селитры с сахаром.

Хлопнуло еще раз, и фонтан углей, искр и пылающей ваты выкатился в зал. Это запоздало сдетонировала ватная жаба.

Мародеры и разбойники со второго этажа, из каких-то дверей на первом, из кухни повалили на улицу. Фредерика с Карминой и Симона с Маринеллой вынесло потоком. Не раздумывая, они побежали к открытым воротам в городской стене.

— Тушите, сгорим же! — кричал вдогонку пучеглазый повар, — Помогите, люди добрые! Пожаааар!

К сожалению, все сколько-нибудь добрые люди, желающие помогать при пожаре, уже тушили дом по ту сторону ворот. Да и с пожарной дружиной в Гадюшнике дела обстояли неважно. Не у всех в бедном квартале хватает мозгов понять, что их дом следующий. Да и дом не их, а домовладельца. Да и не дом это, а халупа даже не сказать «из чего Бог послал», потому что Бог такого не посылает.

— Ты жива еще, бедняжка? — спросила Кармина.

— Жива, — ответила Маринелла, — А что это было? Кармина, что с тобой? Симон, ты объяснишь?

— Это были одна египетская жаба, две египетских тьмы и две рождественские звезды, — ответил Симон, — Мессир Фредерик подтвердил почетное звание Герр Побочный Ущерб. Спасибо, что не сжег государственное учреждение.

— Город-то не сгорит?

— Какая разница, — сказал Фредерик, — Город и без нас неплохо горит. Пожаром больше, пожаром меньше.

Пробежали ворота. Только что горевший приличный дом, где квартировали генуэзцы, уже удалось потушить. Правда, крышу придется перекладывать, и вещей много не то сгорело, не то растащено мародерами.

Достаточно четверти часа, чтобы по прямой улице пересечь центр Турина насквозь от ворот до ворот. Слева, над епископским дворцом, алел закат. Сзади разгорался Гадюшник, отблески пламени поднимались выше городской стены.

У Кармины от быстрого шага сбивалось дыхание, и она уже не пыталась петь.

— Куда мы бежим? — спросила Маринелла.

— К воротам у замка Акайя, — на ходу ответил Симон, — Сядем в нашу карету, засветло заберем телегу в аббатстве и поползем при свете фонаря в Монкальери.

— А потом? Я хочу свадьбу!

— Потом вы с Симоном с утра пораньше берете карету, приданое и уезжаете в сторону Асти или в сторону Шамбери. В Турине у вас, оказывается, враги, — ответил Фредерик.

— А Вы, мессир? — спросил Симон.

— Остаюсь. Может быть, надо будет выручать дядю Максимилиана. Пьетро с Карминой посидят на постоялом дворе с золотом, а я с утра поеду в Турин за новостями к этим Дино и Джино.

[1] Кармина поет баллады Франсуа Вийона на воровском жаргоне. Перевод не мой. Претензии насчет анахронизмов не принимаются. Претензии, что перевод официальный и без мата, не принимаются.

9. Глава. 27 декабря. Хочешь сделать хорошо — сделай сам

— Эй ты, открывай именем Господа!

Дежурный монах выглянул за ворота.

— Отец Жерар?

— Нет, святой Жерар, основатель ордена святого Иоанна Иерусалимского! Шевелись!

Монах резво спустился и открыл калитку. Почему отец Жерар не стал смотреть мистерию и торопил лошадь, чтобы побыстрее попасть сюда?

— Я смотрю, Вы не в духе, отец Жерар. Что-то забыли? Послали бы кого из младших.

— Да, я не в духе.

— Что-то случилось?

— Да, случилось. Сколько человек в аббатстве?

— Я, поваренок ужин готовит, и брат Микеле больной.

— Где брат Микеле?

— В келье на втором этаже.

— А ученик алхимика здесь?

— Да. В кузне.

— Что делает?

— Вроде вещи собирает. Алхимик сказал, что телега придет, попросил впустить.

— Правильно. Впусти.

— А Вы почему вернулись? Мистерия неинтересная?

— Ага.

Жерар отвернулся, чтобы пойти, но никуда не пошел. Вытащил из рукава стилет, развернулся к привратнику и ударил его в сердце. Оттащил тело за дверь. Открыл ворота, завел мула, оставил его во дворе.

Подумал, с чего начать. Кузня или кухня? Кухня. Там проще. Пробежал на кухню.

— Отец Жерар? — успел удивиться поваренок.

Точно такой же удар в сердце.

Теперь кузня. Отдельное каменное строение в углу. Оттуда совершенно точно не видно ни ворот, ни кухни. Дверь открыта. За дверь выставлены какие-то разнокалиберные сундучки, ящички, мешки. Черт его знает, в каких тут золото.

— Отец Жерар? — удивился Пьетро.

— Да, сын мой. Покидаете сию обитель?

— Покидаем. Епископу долг отдали, фейерверки сделали. Засиживаться в гостях не будем. А у Вас что-то не так? Мистерия не задалась?

— Да вот, — Жерар вздохнул и скрестил руки на груди, — Беда с мистерией.

Тут же он выдернул из рукава стилет и чуть не убил Пьетро сильным ударом в сердце.

Пьетро ловко отскочил, не запнувшись о свои сундуки и мешки, и выхватил нож. Традиционный большой поварской нож. С широким клинком, в который можно упереть указательный палец и с острием пусть пошире, чем у стилета, но человеку без доспехов этого хватит.

Противники закружили на ровной площадке, оставаясь на расстоянии шага и вытянутой руки. Попробовали друг друга ложными выпадами.

Жерар понял, что он в невыгодном положении. Если поварской нож взмахом лезвия мог серьезно повредить правую руку противника, то стилет таким же неприцельным взмахом всего-то попортил бы рукав и оставил глубокую царапину. Уколоть же в руку не предствлялось возможным. Настолько этот повар не подставится.

Пьетро тоже понял свое преимущество и перешел к атаке. От ударов в правую руку Жерар чаще убирал руку, чем парировал клинком. Пьетро в ответ сразу же наносил удар или укол в верхний уровень. Пару раз Жерар не успел увернуться и получил неглубокие, но широкие кровоточащие раны. Как и следовало ожидать, поварские ножи носят только повара, а повара всегда держат ножи заточенными.

Сюда бы щит, — подумал Жерар. И тут же понял, что щит у него есть. Ножны в левом рукаве. Простые кожаные ножны с защелкой на устье. Но два слоя кожи нож может и не прорубить.

Еще несколько атак. Пьетро еще нисколько не устал и привыкал к новому противнику. Изучал его слабые стороны.

Жерар сменил стойку с правосторонней на фронтальную и пару раз попытался схватить Пьетро левой рукой за правую. Нет, не получилось. И подставить под удар внутреннюю сторону предплечья не получилось.

Пьетро в ответ тоже сменил стойку. Но у него захват за рукав прошел. Ведь у дублета рукава узкие, а у сутаны широкие. На самом деле, это Жерар подставился так, чтобы его схватили за рукав, но не за руку.

Жерар накрыл правую кисть Пьетро своей левой. Пьетро даже хмыкнул от удивления. Сразу же повернул клинок и резанул по предплечью. По ножнам. Жерар бросил стилет назад и ухватил Пьетро теперь и за левую руку.

Вырываться из захвата надо обязательно, если враг тебя схватил с каким-то только ему, врагу, ведомым умыслом. Но монах не дал генуэзцу времени освободить хотя бы одну руку. Жерар перекатился назад, на спину, увлекая за собой Пьетро. Сразу же пнул противника в живот и, падая, перебросил его через себя. Тем самым русским приемом, который всем демонстрировал Устин. Всем, кроме Пьетро, который не покидал кузню.

Жерару этот прием сразу понравился. Он еще вчера попросил Устина показать подробнее, а простодушный русский ничего не заподозрил и показал. Ловкий от природы и от образа жизни Жерар научился бросать людей кувырком практически сразу.

Пьетро при всем своем боевом опыте никак не ожидал подобного экзотического трюка от фехтовальщика с коротким клинком. Перелетел через Жерара и плюхнулся… увы, не на утоптанную землю двора. Низом спины и задницей на один из сундуков алхимика.

— Аааа! — вскрикнул генуэзец.

И больше ничего не успел. Жерар перекатился и ударил его кулаком в лоб, чтобы затылок стукнулся о землю. Ударил еще раз. Схватил свой стилет и принялся колоть лежащего. Легкое, легкое, рука, горло…

Все, достаточно. Жерар запыхался. Из порезов текла кровь. Вся сутана в крови.

— Чертов генуэзец! Семь святых ему в печень! — богохульно выругался убийца.

Скинул сутану, разрезал ее на полосы, перевязал руку и ногу. Лишь бы кровь не текла. Перевязка далась ему на удивление легко. Как будто не первый раз, не второй и не третий.

Огляделся. На сундуке лежал аккуратно сложенный теплый плащ. Не то. Из одного мешка торчала коричневая тряпка. Ага, рабочий балахон алхимика. Не очень чистый и местами подпаленный, но не в крови. И безразмерный, любому подойдет. Накинул балахон, подпоясался поясом, снятым с Пьетро.

Быстрым шагом дошел до ворот, поднялся на место привратника. Телеги пока не видно. Похромал на второй этаж. На лестнице столкнулся с седым пожилым монахом. Брат Микеле, надо полагать. Нашел в себе силы спуститься, полюбопытствовать, что происходит.

Ударил брата Микеле стилетом. Готов. Вернулся к кузне. Затащил в дверь тело Пьетро. Вытащил ящик с песком, присыпал кровь. Кажется, ржание за воротами.

Поспешил к воротам. Там уже кричит какой-то крестьянин.

— Чего орешь? У тебя та телега, которую алхимик ждет?

— У меня.

— Заводи. Не заезжай, а заводи, места мало.

Жерар открыл ворота, и возчик зашел, ведя под уздцы пару лошадей. Неплохая телега. Даже очень хорошая. Массивная, крепкая, под тяжелые грузы. И лошади под стать. Мускулистые, сытые.

— Кузня в том углу.

— А Пьетро? — спросил возчик.

— С утра десять раз в сортир бегал. Попросил меня помочь погрузить, а тебе передавал, чтобы ты его подождал и без него не вздумал ехать.

— Ну, грузи. А добавишь пару грошей, так я и помочь могу.

— Половину дуката Пьетро дал на погрузку, — Жерар достал монетки.

— Это хорошо. Пьетро строгий, но не жадный, — улыбнулся возчик, — Как поделим?

— Я ногу подвернул. Давай мне четверть, тебе три.

— А давай.

Наверное, золото не в каждом сундуке или мешке. Но нет времени проверять, в которых. Грузим все. Добрых три дюжины мест груза, в том числе, совсем неподьемные двойные мешки. Вот в них, наверное, самое ценное. Где-то явно посуда. Где-то подписано. «Стекло», «Книги».

— Уф! — возчик вытер пот со лба, — Где там Пьетро-то?

Жерар убил и его, так же, как всех остальных. Тело перевалил через задний борт телеги. Вытащил из кузни мертвого Пьетро. Этот намного тяжелее. Вынул из телеги крепкий не сильно тяжелый сундук, поставил рядом. Присел, положил покойника себе на спину. Встал, подтащил тело к телеге, поднялся на сундук и сбросил покойника в телегу. Вернул на место сундук. Накрыл оба трупа плащом Пьетро. Взял лошадей под уздцы и повел к воротам. С грузом идут намного тяжелее, но идут, не упираются. Закрыл ворота, сел на козлы и стегнул лошадей. Тянут? Отлично тянут! Должны и в гору вытянуть.

От Санта-Мария-ди-Карпиче до Сакра-ди-Сан-Мигеле есть короткая дорога, но она идет по горам, и пешеход или всадник там пройдет хорошо, а тяжелая пароконная телега местами может и не пройти. Для телег есть дорога по долине Валь-де-Суза длиной почти в дневной пеший переход, который заканчивается крутым подъемом из долины к аббатству. Посередине пути на дороге стоит аббатство Сан-Антонио-да-Ранверсо. До заката часа четыре. Можно успеть. И можно подгонять лошадей, не опасаясь, что встанут на второй половине пути. За ночь отдохнут.

В Сан-Антонио-да-Ранверсо отец Жерар встретил дожидавшегося его скромного паломника, который приехал на еще более скромном осле. Если бы не знал, что это дон Убальдо, так бы и мимо прошел. Поздоровались, но за один стол не сели. Отец Жерар сел с монахами, дон Убальдо — с паломниками. До темноты туда же подъехала епископская карета с дамой и семьей дона Убальдо.

10. Глава. 27 декабря. Та самая телега

Еще вчера днем, двадцать шестого декабря, на постоялый двор на северной окраине Турина въехали двое усталых всадников.

Ден Мальваузен, настоящий, в отличие от некоторых, дипломированный врач и порученец губернатора Прованса Рене де Виллара. И Терцо, просто Терцо без фамилии, перевозчик краденого из Генуи.

Мальваузен и Терцо преследовали Тодта. Точнее, Тодта преследовал Терцо. Тодт приехал в Монцу на телеге, не ней же и уехал. Эта добротная телега из лучшей генуэзской мастерской, запряженная сработавшейся парой здоровых лошадей раньше принадлежала брату Терцо, возчику по прозвищу Птичка. Птичка погиб, и Тодт сам сел за вожжи, чтобы доставить во французскую армию груз золота в монетах и слитках на общую сумму от шестидесяти до семидесяти тысяч дукатов.

Телега с лошадьми стоила хороших денег. По закону и по совести погибшему возчику наследует ближайший родственник, а не последний пассажир. Поэтому Терцо, когда узнал в Монце, что брат погиб, а Тодт на братовой телеге поехал в Новару, вознамерился догнать Тодта и забрать у него телегу. Швейцарцы сказали, что Тодт честнейший человек, бессеребреник и нестяжатель и непременно ее отдаст.

То есть, Мальваузен думал, что Терцо ищет телегу. Мальваузену было плевать и на телегу, и на Терцо. Когда многократно упомянутый ранее Андре де Ментон проиграл битву при Казальночето и погиб, Мальваузен решил, что раз у него нет возможности отбить золото, то он хотя бы проследит, кто куда это золото привезет и доложит мессиру де Виллару, а дальше слово за губернатором Прованса. Для того, чтобы зайти во вражеский лагерь в Монце, Мальваузен нанялся за пять дукатов переводчиком для Терцо, который плохо говорил по-французски и никак по-немецки.

Доехав до Монцы, он свою задачу выполнил и мог гордо доложить об этом сеньору. Мальваузен знал, что на рождественские каникулы сеньор посетит Турин. Теперь можно и расстаться с Терцо. Но Терцо пообещал и дальше оплачивать дорожные расходы, если новый приятель поможет ему найти телегу. Из Монцы Тодт отправился в Новару поговорить с земляками, убедить их взять аванс и не дезертировать, пока не подвезут остальные выплаты. В Новаре его не догнали, потому что старый священник произнес вдохновенную речь, переночевал и уехал с военным обозом в Турин. Без всяких задач, как частное лицо. Поклониться Плащанице. Командование пообещало не начинать военные действия, пока он не вернется.

Турин так Турин. Мальваузен и так туда собирался, а спешащий попутчик, который берет на себя все расходы, это редкая удача.

В Монцу из Пиццигеттоне выехали на рассвете 21 декабря. Днем 22 были там. Утром 23 выехали в Новару, и уже гнали не жалея коней. Днем 24 были в Новаре, узнали, что Тодт уехал в Турин и погнали за ним, не задерживаясь в Новаре на ночь. Рождественскую ночь встретили в Верчелли. Помолились, немного поспали и погнали дальше. Выспались в Вероленго и засветло доехали до Турина.

В Турине Мальваузен без особого труда узнал, что его светлость губернатор Прованса Рене де Виллар остановился у сводной сестры Луизы Савойской в замке Акайя. Туда он и отправился на доклад. Терцо же пошел с ним до дворца епископа, намереваясь узнать, где бы мог остановиться паломник к Плащанице, старый священник. Странствующие по богоугодным делам священники предпочитают по возможности останавливаться не на постоялых дворах, где шумно и дорого, а на церковных подворьях, в монастырях и аббатствах, где для своих может выйти и вовсе бесплатно.

Мальваузен сэкономил немало денег, когда притворился, что он просто странствующий врач, и нанялся переводчиком к Терцо. Не потратил ни гроша своих денег всю дорогу от Пиццегеттоне до Монцы и от Монцы до Турина.

В Турине можно бы было сдать Терцо мессиру Рене де Виллару. Но Мальваузен хотел найти того священника. По словам Терцо, этот Тодт был как дух войны. Однажды он поставил в строй весь обозный люд, выдал каждому по алебарде, и они общими усилиями удержали мост против кавалерии, потеряв всего двоих. В Парпанезе только Тодт на тяжело груженой телеге прорвался из грамотно организованной засады и ушел от погони.

Если Тодт и правда таков, как говорит Терцо, то может и не стоит рассчитывать на его показания. С другой стороны, как священник, он верен Господу, а не рыцарю-нанимателю. И может сказать много вроде бы неважного, но имеющего значение. Особенно, если допрос поведет духовное лицо.

Почему-то у Терцо не переводились деньги. Как будто де Круа успел ему щедро заплатить. Скорее всего, в середине пути возчики уперлись и потребовали аванс, а рыцарь расщедрился, потому что вез золота без счета.

Вот и сейчас. Пока Мальваузен докладывал, Терцо поговорил в городе и узнал, что обоз из Монцы, с которым там проводили Тодта, прошел мимо Турина на Монкальери. Но в день прибытия ехать еще и туда было поздно. Терцо снова оплатил хорошую комнату на двоих и конюшню.

Утром поехали в Монкальери. Нашли интенданта де Фуа. Тот поначалу и слушать не захотел, но Мальваузен взялся давить авторитетом де Виллара. Нашли старшего по тому обозу. Он без труда вспомнил Тодта и сказал, что отправил священника в аббатство на ту сторону реки.

— Он не хотел задерживаться надолго. Может, помолился на Рождество, поклонился Плащанице и уехал, — сказал обозник.

Терцо чуть не заплакал.

В аббатстве на воротах стоял на удивление невежливый монах. Губернатора Прованса он не боялся, денег не брал. Но, когда Терцо впал в истерику, и начал громко чертыхаться и богохульствовать, монах снизошел до признания, что есть в аббатстве такой священник. Вчера весь день ставили декорации на площади, он еще всех на своей телеге возил. Сегодня все своим ходом пошли на мистерию, в городе не протолкнуться.

Терцо и Мальваузен развернулись и поехали обратно в Турин. Десять раз пожалели, что отправились в Монкальери и аббатство верхом. На площадь Сан-Джованни, куда народ собирался на мистерию, верхов могли попасть только дворяне со свитой. И то, коноводы сразу забирали лошадей.

Пока добрались до своего постоялого двора, расседлали лошадей, вернулись на площадь, мистерия уже началась. Протолкаться к епископскому дворцу не стоило и пытаться.

— Давай, посмотрим, как все нормальные люди, — сказал Мальваузен, — А к Тодту подойдем потом, когда зрители разойдутся.

— Давай, — вздохнул Терцо, — Что-то я его не вижу.

Терцо смотрел мистерию с большим интересом. Ахнул, когда медведь вышел из клетки. Ойкнул, когда перед медведем встал Тодт впереди строя. Дождался финала и пробился за кулисы. Мальваузен пошел за ним и отстал, когда Терцо заговорил с каким-то священником.

— Святой отец!

Тодт подслеповато посмотрел на него.

— Терцо?

— Да!

— Какими судьбами?

— Да вот, брат мой погиб…

— Бедняга. Поминаю его за упокой. А тебя за здравие поминаю каждый раз, когда в телегу сажусь. До чего хороша. И лошадки хороши.

— А я как раз по этому поводу, — Терцо погрустнел.

— Телегу тебе отдать? Да забирай. Но сначала расскажи, что с грузом и как ты тут оказался.

— Когда мы на прорыв погнали, мне подстрелили правую лошадь. И все. И встал.

Терцо развел руками. Тодт кивнул. Мертвая лошадь — обстоятельство непреодолимой силы.

— Потом набежали жиды, — продолжил Терцо.

— Жиды, значит? — спросил сзади незаметно подошедший Мятый, — Мне-то не ври, какие еще жиды?

— Тортонские, — пролепетал Терцо, — Молодого Боруха. Я их потом узнал.

— По кой… — Мятый покосился на Тодта и не чертыхнулся, — Свин господень в Парпанезе жиды из Тортоны?

Мальваузен не понял, кто такой Мятый, но Терцо его ощутимо боялся.

— А засада там по кой? Кто-то раззвонил, и точно не я, — ответил Терцо.

— Кто? В смысле, засада это по гербам вроде из Пьяченцы люди, — пожал плечами Мятый.

— Ага. А привел их брат Витторио. Знаешь его? Монах с мечом. На свадьбе Кармины был.

— Вот же гад…

— Ага. Его солдаты из Пьяченцы сцепились с всадниками из Вогеры. А сам Витторио побежал за жидами.

— Ставлю на Витторио. Сколько их было?

— С дюжину.

— Поторопился.

— Нет, выиграл бы, если бы нашелся какой дурень, что поставил бы на жидов.

— Разбежались?

— Не успели. Порубил всех.

— С Божьей помощью, не иначе.

— У него божьей помощи на пять лет вперед. Епископу служит.

— Ладно, дальше что было? Кто забрал телегу?

— Маэстро Кокки.

— Кто?

— Тоже на свадьбе был. Учитель фехтования.

— Тот самый Кокки? Знаю его, конечно. Его все знают. Этому-то кто сказал? За нами что, вся Генуя побежала?

— Вроде того. Кто-то где-то брякнул, и вся Генуя побежала.

— Значит, и Томазо Беккино тоже?

— Вот кого не видел, того не видел. Может, еще бежит.

— Не отвлекайся, — сказал Тодт, — У кого наш груз?

— Так у Кокки, — ответил Терцо, — Они с Витторио не хотели друг друга убивать и дрались палками. Кокки победил. Потом к нему баба пришла. Высокая и с вот такими сиськами.

— Рыжая в красном платье? — спросил Тодт. По приметам очень похоже на Марту, известную как «Фрау Профос», которую на «Ладье Харона» довезли до Марселя.

— Нет, брюнетка и в черном, как вдова.

— Странно, — Тодт не знал, что Марта перед возвращением в Геную перекрасилась в черный цвет

— Вот. Она привела другую телегу, они с Кокки груз перекидали и уехали.

— Куда?

— Налево от Парпанезе. А я тишком-тишком и убежал.

— И телегу свою бросил? — не поверил Мятый.

— С ума сошел? Чтобы меня тут же у нее и взяли как сообщника?

— Ну да. Еще скажи, ты из груза ничего не зачерпнул?

— Скажу. Я спрятался, а Кокки весь груз забрал.

— А на какие шиши сюда добрался?

— Так рыцарь нам в Вогере аванс дал. По десять дукатов.

— Мне не дал.

— Плохо просил.

Мятый нахмурился.

— Забирай свою телегу, — сказал Тодт, — Сейчас погрузимся, отвезем реквизит обратно в аббатство и оттуда забирай. И на вожжи сразу сядешь, а то я устал.

— Спасибо, отче, — Терцо так обрадовался, будто ему кучу золота пообещали.

— Я бы не отдал, — сказал Мятый, — Самим нужна.

— Не жадничай, — ответил ему Тодт, — Сказано в Писании, «не укради». И еще сказано «не возжелай чужого». Обратно пешком пойдем, как солдаты.

— Может, мулов купим?

— Если только ослов. Да, на ослах и ловчее, и дешевле. Если бы нас на довольствие не взяли, на овсе и сене бы разорились. Лошади у Терцо здоровые, жрут как не в себя. Хорошо, что попутный груз за деньги взяли, а то с пустой телегой просто деньги на ветер.

Мятый пожал плечами, но дальше спорить не стал.

— А знаете что, возьмите моего мула, — предложил Терцо, — Бесплатно.

— И седло? — удивился Тодт.

— Да, и седло, и попону. Он сейчас на постоялом дворе. Я сбегаю, вещи заберу, и вместе поедем.

— Благослови тебя Господь, сын мой, — Тодт повернулся к Мятому, — А ты не жадничай. Вот один мул уже есть. Наверняка, хороший.

Терцо поискал глазами Мальваузена, не нашел. Решил, что расстаться можно и не прощаясь, чай, не любовница. Дошел до постоялого двора. Рассчитался до утра, чтобы Мальваузену дали поспать. Забрал своего мула и повел его по людным улицам, даже не думая садиться верхом. Народ в основном разошелся после мистерии, особой толчеи не осталось, но на улицах было довольно тесно.

Когда добрался до площади, телега уже стояла загруженная. Вот она, наконец-то. Лошадки узнали старого хозяина, тыкались мордами в ладони, по-доброму фыркали.

Отдал мула Мятому, сел на козлы рядом с Тодтом. И поехали со скоростью пешехода, чередуя «но» и «тпру», ругаясь с простолюдинами и уступая рыцарям.

До аббатства ползли почти два часа. Доползли. Вернувшихся побитыми, но довольными, монахов встретили закрытые ворота. Покричали привратнику. Невежливый обычно монах вообще не ответил, что совсем уж невежливо даже для него. Обиделся?

Кто-то толкнул ворота, и они открылись. Странно. Привратника нашли за дверью, на лестнице в башню. Мертвого. Отец Микеле тоже лежал убитый. И поваренок. Кроме них в аббатстве еще оставался подмастерье алхимика, но он исчез вместе со всем алхимическим имуществом. Он должен был освободить кузню, но Симон говорил, что телега должна была дождаться его возвращения.

Кузнец обшарил свое хозяйство и сказал, что ничего не пропало. Повар сбегал на кухню. Оказалось, что поваренок успел положить всю заправку в суп, и суп сварился, пока догорали дрова в печи. Из этого можно бы было сделать полезный вывод о времени смерти. Тут и остальные ответственные подтянулись с докладами. У всех всё на месте.

Аббат наконец-то сделал то, что надо было сделать сразу. Выбрал молодого монаха, который постоянно на посылках, и отправил его в Турин с жалобой к декуриону и к викарию, согласно субординации. Юрисдикция духовная, преступление светское и простолюдинское.

Тодт времени даром не терял и организовал монахов разгрузить телегу. Терцо выехал за ворота. Тодт вышел проводить.

— Куда поедешь? — спросил Тодт.

— В Тортону, — ответил Терцо.

Конечной точкой маршрута была Пьяченца, но ни к чему говорить об этом первому встречному. Мимо Тортоны все равно не проехать, перекресток шести дорог, как-никак.

— Груз возьмешь?

— Нет. В Турин даже не сунусь. С этим карнавалом все как с ума посходили. Еще и завтра день избиения младенцев. До Асти два дневных перехода, там попробую взять.

— А попутчика? — спросил подошедший Мятый.

Терцо испуганно посмотрел на Мятого. Ага, так я тебя и взял.

— Нет. Если бы только ты с отцом Тодтом поехал, а одного нет.

— Почему? Боишься?

— До усрачки боюсь.

— Я ведь догоню.

— Отец Тодт! — жалобно воззвал Терцо.

— Слушаю, сын мой.

— Придержите его, Христа ради, чтобы он меня не догнал.

— Зачем? — Тодт посмотрел на Мятого.

Мятый пожал плечами.

— Он же разбойник, вы его из тюрьмы забрали, — напомнил Терцо.

— Ну мы так-то земляки, — примирительно сказал Мятый.

— Ты так-то за генуэзские дела туда попал. Как раз за земляков.

— Вот я тебе покажу.

— Не покажешь, — сказал Тодт, — Епитимья тебе. День поста и молитв.

— Клал я на твою епитимью!

Тодт без замаха ударил подтоком посоха Мятому по голени. Мятый скривился, а Тодт перехватил посох левой рукой и с двух рук добавил по другой голени еще сильнее.

Мятый упал.

— День на одной воде. По сто «Отче наш», «Аве Мария» и «Верую». Вечером исповедь.

— Да, отче.

— Что там у вас? — спросил кто-то из монахов, — Никак подрались? Эй, парень, куда телегу погнал?

— Это его телега, — ответил Тодт, — Он брат и наследник законного владельца.

— Да поможет тебе Господь! — сказал монах и перекрестил Терцо.

Не успели закрыться ворота, как к ним подъехал вооруженный отряд во главе с рыцарем из Шамбери и каким-то приличным человеком неблагородного происхождения. Их впустили, не сообразив, что власти никак не успели бы так быстро отреагировать на доклад посыльного.

Мальваузен еще на площади подумал, не задержать ли прямо сейчас Терцо и Тодта. Одному с ними со всеми не справиться. Надо идти к губернатору, чтобы дал солдат.

— Я нашел того священника, — доложил он, — Они с тем возчиком, про которого я говорил, сейчас едут из Турина в аббатство Санта-Мария-ди-Каприче.

— Подожди, сейчас решу, — ответил губернатор.

Решал мессир де Виллар долго. Пошел поговорить с братом, а брату не до того. Но решил.

— Солдат возьмешь из моей охраны. Не местные, но они хотя бы под рукой. От герцога как представитель власти с вами поедет рыцарь. В аббатстве ведите себя повежливее. Чтобы там кого-то арестовывать, надо спрашивать разрешение епископа, а мы не хотим. Если этот священник — пес Медичи, то его спрячут так, что мы и не найдем.

Мальваузен сбегал за мулом на постоялый двор и вернулся в замок Акайя. Рыцарь ждал его в полной готовности. Не в доспехах, ну и ладно. Солдаты седлали лошадей.

Потом добрых полтора часа плелись к аббатству.

— Аббатство не входит в юрисдикцию герцога, и входить туда можно с разрешения епископа, — сказал рыцарь перед воротами, — Могут не открыть.

— Мы не попадаем под юрисдикцию аббата и епископа, поэтому если кто будет в обиде, тот может пожаловаться герцогу, — ответил Мальваузен.

Рыцарь из Пьемонта может и не стал бы ссориться с аббатом из рода Сансеверино. Рыцарю из Шамбери важнее выполнить приказ герцога, чем не поссориться с кем-то по ту сторону Альп.

— Штурмом возьмем, если что, — сказал рыцарь.

Но штурм не потребовался. Обошлось даже без споров о юрисдикции. Ворота открылись чуть ли не до того, как об этом попросили. Во дворе отряд встретило почти все население обители. На балкон вышел даже аббат.

— Вы за разбойниками? — спросил отец Августин.

— Какими разбойниками? — на всякий случай уточнил Мальваузен.

— У меня во время мистерии убили трех монахов и увезли имущество алхимика из кузни.

— У Вас в аббатстве есть алхимик?

— Фейерверки видел? У меня последнюю неделю кого только не было, — недовольно ответил аббат.

— Я не за теми разбойниками, — сказал Мальваузен, — Я за другими.

— У меня что тут, притон?

— Вот за этим! — сказал с седла Мальваузен и указал на Тодта.

Монахи расступились. Тодт и не подумал сопротивляться. Даже сам пошел навстречу солдатам.

— Беги! — крикнул Мятый.

Он выскочил откуда-то слева и набросился на солдат с мечом.

Поскольку он до сих пор не переодел сутану, в которой участвовал к кулачном бою, солдаты не сразу поняли, что этот монах опасен. Они едва успели выхватить оружие, и то не все. Мятый рубанул двоих, одному попал горизонтальным ударом под поля шлема, другому по правой руке, которая уже тянула клинок из ножен.

Рыцарь еле заметным движением намекнул коню. Умный зверь сорвался с места, врезался в Мятого грудью и сбил его с ног.

Тут же подбежали солдаты, отобрали меч и связали руки за спиной.

— Этого тоже берем? — спросили они.

— Берем, — ответил Мальваузен.

— Оставьте его, — сказал Тодт, но к нему не прислушались.

— Может, повесим по пути? — предложил один из раненых солдат, — Он мне ухо разрубил.

— Не доверяешь палачу? — Мальваузен спешился, — Ухо сейчас посмотрю. Может, срастется как было.

— Зачем? — спросил Тодт Мятого, — Взявшие меч, мечом погибнут.

— Как зачем? Беги. Я же твой послушник, спасаю тебя.

— Ты только и делаешь, что предаешь меня. Прежде, чем пропоет петух, ты предашь меня снова.

— Да иди ты! Меня к палачу потащат. Конечно, предам.

— Где Терцо? — спросил Мальваузен, бинтуя раненого.

— Не ищите, здесь его нет, — ответил Тодт.

— Уехал на своей телеге, — наябедничал Мятый, — Может, час прошел. Может, два.

— Не говорил, куда поедет?

— Говорил. В Тортону. Может и соврал.

Мальваузен прикинул, куда еще можно ехать отсюда на ночь глядя. В Турине и в Монкальери все постоялые дворы заняты, а тут ему еще и телегу с парой лошадей надо разместить. Почему он не напросился на ночь в аббатстве? Если бы выехал на рассвете, то в любую сторону через дневной перегон от Турина нашел бы ночлег за обычные деньги не в тесноте и не в обиде.

Зачем ему в Тортону? Он генуэзец, и домой возвращаться не рискнет, потому что его там еще не забыли. Франция или Савой его не интересуют, потому что он по-французски не говорит. На север, к швейцарцам нет смысла, он не говорит и по-немецки. Павия, Милан? Там война.

По пути Терцо проболтался, что Пьяченца хороший город. Если он туда, то путь действительно лежит через Тортону. Даже если и вернется в Геную, то все равно через Тортону.

— Кто знает, какая дорога ведет в Тортону? — спросил Мальваузен у солдат.

— Та, что на Асти, через мост в Монкальери, — ответил рыцарь.

— Спасибо, мессир. Вы тогда везите священника. Он важнее, чем тот парень. Сдайте лично господину Рене де Виллару. А я догоню Терцо. Троих солдат мне хватит.

— Телегу-то узнаете? — спросил Мятый, — Он тент поменял и лошадей. Сам переоделся и попутчиком взял парнишку, который тоже умеет телегой править.

Мятый соврал по всем пунктам.

— Одолжи ему мула, — приказал Мальваузен солдату, которому Мятый порезал руку, — Тебе лучше остаться здесь и подлечиться.

— Эй, я его вернуть должен.

— Скажете в конюшне, что верну я.

— Скажем, — подтвердил сержант.

Солдат забрал у коновода своего мула и протянул поводья. Мятому руки не развязали, но он сам залез в седло. Уздечку его мула Мальваузен накинул на заднюю луку своего седла.

Сержант связал Тодту руки спереди и собрался прицепить веревку к задней луке своего седла.

— У меня мул есть, — сказал Тодт.

Сержант сразу же решил, что лишний мул в хозяйстве пригодится, да и седло денег стоит. Тодта посадили верхом. Отряд с рыцарем отправился в Турин, а Мальваузен, Мятый и трое солдат — по дороге на Асти.

Солдаты быстро забрали Тодта и Мятого, а убийствами и краденым имуществом алхимика нисколько не заинтересовались. Аббат подумал, не слишком ли они обнаглели, чтобы забирать у него людей средь бела дня. Но до этого он уже успел подумать, что аббатство за неделю превратилось в проходной двор, и надо бы побыстрее выпроводить всех лишних. Поэтому решил, что отряд, приехавший за лишними именно сейчас, направил Господь в ответ на его молитвы. И спорить не стал. Осталось еще музыкантов выпроводить, пару ремесленников и русского рыцаря с переводчиком. Завтра к обедне чтобы никого не было, и не дай Бог, они сами не заберут свое барахло.

11. Глава. 27 декабря. Терцо

Терцо тем временем пересек мост и гнал что есть силы. Проехав Монкальери, остановился на почти пустой в сумерках дороге и запустил руку в тайник. Нащупал сумку, подтянул ее поближе и запустил руку внутрь. Монетки! Дукаты!

Золото французского рыцаря ожидало перегрузки на корабль из Марселя не в Банке Святого Георгия, а в сундуке у скромного купца Абрама под охраной французских солдат. Грабить Абрама зашли шесть человек. Тарди и Лис Маттео как старшие. Ангелочек — молодой подельник Лиса. Взломщик замков Мартелло. Возчики Терцо и его брат Птичка.

Вшестером они взяли в заложники две еврейские семьи и французскую охрану. Заставили их таскать золото из дома в дом через потайной ход. Потом всех убили и ушли. И солдат, и взрослых, и детей.

Мартелло погиб еще тогда. Заложники подняли бунт, ударили Терцо по голове, а Мартелло зарезали. Грабителей спас Ангелочек.

Вторым погиб Тарди. Лис Маттео в Пьяченце рассказал, что на галиоте, куда погрузили золото, что-то случилось примерно напротив Портофино, и команда принялась резать друг друга на глазах рыбаков. Лис видел труп Тарди с раной в сердце от рыцарского кинжала.

Третьим погиб Птичка. Терцо и Птичка погрузили золото на галиот, а их долю Лис и Тарди сразу оставили возчикам с пожеланием свалить из Генуи куда подальше. Братья спрятали по десять тысяч дукатов золотом в тайники в телегах и решили, что сваливать порожняком слишком подозрительно. Отправились искать фрахт на конский рынок и там волей случая их нанял тот самый рыцарь, который ограбил галиот с тем самым золотом. Птичка и Терцо всю дорогу изображали из себя непричастных возчиков. В Парпанезе у Терцо подстрелили лошадь в упряжке, а Птичка словил арбалетный болт в спину.

Четвертым погиб Лис Маттео. Французы поймали его в Портофино, пытали, просверлили дырку в черепушке, приняли за мертвого и бросили. Лис выжил и даже добрался до Пьяченцы, но там умер у лекаря от невыносимой головной боли и жара.

Ангелочек, может быть, еще жив. Лис сказал, что тому удалось уйти от французов в Портофино. Терцо не знал, что Ангелочек встретил в Генуе еще три раза сменившую хозяев часть того самого золота и нашел свою смерть, пытаясь украсть его снова.

Только оставшийся последним Терцо смог получить от ограбления какую-то выгоду. Он донес свои десять тысяч до Пьяченцы и положил их там на сохранение у надежных людей. Но почти сразу же взял на дорогу дукатов с запасом и отправился искать брата. Разве может человек бросить брата, даже если у человека есть десять тысяч золотом? Нашел могилу и отправился за наследством, спрятанным в тайнике в этой самой телеге. Разве может человек бросить десять тысяч золотом, даже если у человека есть десять тысяч золотом? И получил. Вот они, дукаты.

Терцо закрыл тайник и стегнул лошадей. Пока стоял в очереди на мосту, местные рассказали, что сразу за Монкальери деревня Тестона, и там тоже все занято, а за Тестоной немного проехать и Трофарелло, вот там уже можно найти ночлег для себя и для телеги с лошадью, хотя и задорого. А дальше в путь. Одному на пустой телеге не ехать. Вставать в обозы к попутчикам, брать попутные грузы. Продать телегу в Тортоне или Вогере, купить ослика. Сдать его за гроши или отпустить на волю в южном Парпанезе, а там на лодке дойти до Пьяченцы. Десять тысяч дукатов очень тяжелые.

Мальваузен догнал Терцо в Трофарелло. Даже искать не пришлось. Вот постоялый двор. Конюх сразу же сказал, что с запада за последнее время пришла всего одна телега, и возчик сейчас должен бы сидеть за столом, если еще спать не повалился.

Мятый, похоже, соврал, что Терцо взял попутчика. Хотя попутчик не жена, чуть размолвились и разбежались.

Мальваузен с двумя солдатами зашел внутрь и ткнул пальцем. Солдаты вывели Терцо на улицу. Он и не сопротивлялся.

— Этот?

— Этот.

Даже не переоделся. Мятый и тут соврал. Зачем?

— Знаешь, за что ты арестован? — спросил Мальваузен.

— Нет, — предсказуемо ответил Терцо, — Причем здесь ты?

— За Абрама в Генуе.

— А ты кто? Разве не доктор? Но ты же доктор, я видел.

— Я служу мессиру Рене де Виллару, губернатору Прованса. Сначала ты ограбил его рыцаря, а потом ты привел меня к священнику, который вез краденое золото.

Мятый стоял у коновязи, привязанный за связанные впереди руки. Его охранял один солдат.

— Спаси меня, — негромко попросил его Терцо.

— По кой-черт? — презрительно ответил Мятый.

— Сто дукатов.

— Врешь.

— Тысяча.

— Когда?

— Сейчас.

Мальваузен точно знал, что у Терцо не может быть тысячи дукатов. Даже в золоте это был бы довольно увесистый кошелек, тяжелее меча. За неделю, проведенную вместе, он не видел у Терцо такого кошелька. Хотя пару раз видел, как Терцо менял дукаты на серебро.

— Врет, — сказал Мальваузен, — У него нет ста дукатов.

— Предатель! — крикнул Терцо.

Поскольку он не сопротивлялся, солдаты его и не держали, и не связали. Солдаты в принципе и не должны уметь задерживать и связывать людей. Они же не стражники, не тюремщики и не грабители. Убивать — другое дело.

Терцо бросился на шею Мальваузену, обнял его и шепнул:

— Тысяча дукатов тебе одному. Только отпусти

Мальваузен жестом остановил солдат.

— Они в телеге? — шепотом спросил он.

С чего бы якобы простой возчик так упорно искал эту телегу? И у него не было ста дукатов, а теперь он уверен, что есть. И он даже уверен, что тысяча есть, а то бы не предлагал.

— Да, — шепнул Терцо.

— Погоди-ка, — Мальваузен отстранил его и задумался.

Теперь перед Мальваузеном встал сложный выбор. Губернатор Прованса платил довольно щедро, хотя и серебром. И другие подработки случались. Тысячу дукатов он бы заработал лет за пять-шесть. Но «заработал бы» и «отложил бы в звонкой монете» не синонимы. На заработанное еще жить надо.

Вассальная клятва его не связывала. Он пусть умный и ученый, но простолюдин. Соответственно, и про дружеские отношения говорить не приходилось. Губернатор смотрел на него как на полезное животное. Где-то между псом и конем. Честные трудовые отношения не будут нарушены. Он выполнил работу. Проследил золото. Де Виллар вчера щедро рассчитался. Сегодня арестовал Тодта. Господин тем более не должен быть недоволен.

Можно просто взять золото и пойти своей дорогой. Или даже вернуться в Турин. Сказать, что возчик сбежал. Священник существенно более важная фигура. Но что сказать солдатам? И этот мужик с вмятиной на лбу тоже свидетель. И какие-нибудь местные что-то видели.

Можно отправить всех в Турин, а самому остаться с телегой. Найти тайник. Тысяча дукатов не горошина. Если знать, что они где-то в телеге есть, можно ее хоть на куски разобрать, но найти. Де Виллар наверняка сегодня будет пить с рыцарями, а про допрос Тодта и про палача вспомнит не раньше завтра середины дня. Полдня форы начиная отсюда. К завтрашнему вечеру можно быть уже в Асти. Там купить лошадь получше и гнать, гнать, гнать, меняя коней, до Генуи. А там на любой корабль, идущий в Пизу или Рим, за пределы власти короля Франциска. Дальше Генуи точно искать не будут.

— Свяжите этого засранца и заткните ему пасть, — сказал Мальваузен вытягивая из ножен кинжал.

Солдаты схватили Терцо. Тот задергался, заорал. Мальваузен ударил его навершием в висок точным наработанным ударом.

— Забирайте его и везите в тюрьму к священнику. Я задержусь немного.

— Но уже закат, а сейчас новолуние, — засомневался старший из солдат, — Надо ночевать здесь.

— А этого куда? — спросил третий солдат, который все это время стоял, облокотившись на коновязь и краем глаза поглядывал на Мятого.

«Вот черт. Какой был хороший план. Только я не учел, что они не поедут по темноте», — подумал Мальваузен. И деваться-то некуда, сейчас правда совсем стемнеет, а луны на небе нет. Зачем, интересно, этот мужик вступился за священника? Зачем он после этого напросился в погоню за Терцо?

На первый вопрос ответ понятен. Еще швейцарцы в Монце говорили, что с Тодтом был мужик со вмятиной на лбу. Это подельник Тодта. И Терцо его знает. А вот на второй вопрос ответа нет. Зачем ему ехать за Терцо? Не собирался ли он сбежать? Нас четверо, их двое. Все больше шансов, чем против рыцаря, сержанта и солдат.

Ладно. Ночуем здесь, утром пусть они едут в Турин, а я задержусь с телегой. Но их трое, а этих двое. Тоже плохо. Значит, надо ночью выпотрошить телегу, пленных связать как колбасы, и отправить солдат в Турин с телегой. Еще какого-нибудь местного нанять телегой править. Чем медленнее они доползут, тем больше у меня фора.

Но надо, чтобы ночью ничего не случилось. Не дать ли пленным снотворного? Мальваузен вспомнил про свой докторский сундучок, с которым не расставался. И этому Терцо можно дать побольше, чтобы сдох. Все, кто в тот день был у Абрама, заслужили самой мучительной смерти. Ему еще повезет, что умрет во сне, не попробовав пыток. А мужик с помятым лбом как раз сойдет для палача, чтобы подтвердить показания священника.

— Мэтр как вас там? — напомнил старший из солдат.

— Да, — сказал Мальваузен, — Ночуем здесь и утром в путь.

Солдаты облегченно выдохнули.

— Арестантам я дам снотворного, чтобы не шалили.

— Ага, — идея солдатам понравилась.

Мальваузен подошел к своей лошади, отвязал сундучок и поставил его на крыльцо. Солдаты следили за ним.

Мятый резко дернул ногой. Ударил коленом себе в плечо.

— Эй! — стоявший рядом с ним солдат обернулся и вытянул меч до середины.

— Молчу-молчу, — Мятый сгорбился и ссутулился, чуть не упершись лбом в перекладину.

— То-то же.

— Повернись, открой рот, — Мальваузен подошел с пузырьком.

— У-у, — Мятый отвернулся и сжал зубы.

Солдат подошел к нему и жестко схватил за плечо.

Мятый воткнул нож ему в живот. Тот самый нож, который лежал в ботинке еще с Монцы. Тонкий, острый, без гарды и с тонкой рукоятью. Тык-тык-тык.

Мальваузен потерял драгоценные мгновения, пока понял, что произошло. Если связанный рыпается, то пусть солдаты его приведут в чувство. Мятый повернулся к нему, и Мальваузен потерял еще немного времени, пока выпустил из рук пузырек и схватился за меч.

Если кому кажется, что можно просто выпустить ценную вещь и схватиться за оружие, то вопрос решается хронометром. Всегда уйдет время на то, чтобы освободить руку. Немного, но счет даже не на секунды.

Сколько времени нужно, чтобы вытащить из ножен клинок полностью, когда половина уже вытащена? Нисколько?

Нет. Кулак уже долетел до лица.

Бить кулаками не учат в школах фехтования. Бить кулаками учат в тюрьмах и каменоломнях. Точнее, не столько учат, сколько заставляют учиться на собственном опыте. У Мятого этого опыта хватало. Мальваузен упал как мертвый.

Мятый с мечом Мальваузена встал перед двумя солдатами. Вот они уже успели встретить его оружием.

Мастером фехтования как Высокого искусства Мятый никогда не был. Он просто умел бить людей руками и палками. Налетел на ближайшего из солдат, обошел его полукругом, прикрываясь первым противником от второго и яростно звеня клинками. Мощным ударом отбил в сторону меч солдата и пронзил ему горло.

Напал на второго, яростно рассекая воздух, и вынудил того сделать глупейшую ошибку. На улице никогда нет достаточно места, где можно безопасно отступать назад. Солдат не то запнулся, не то поскользнулся и пропустил удар в голову.

Этих двоих Мятый добивать не стал, и так не жильцы. Раненого ножом в живот солдата и лежавшего без чувств Мальваузена просто ткнул острием в грудь. Куда попало, туда попало. Темно уже.

— Что уставились? — прикрикнул Мятый на зевак, столпившихся на крыльце и на той стороне улицы, — Мне от вас ничего не надо. Знаете, кто я?

— Разбойник какой-то, — ответили ему.

— Да. И свожу личные счеты, — сказал Мятый, — Не лезьте. Дайте уйти и не стойте на дороге. Как говорил Иисус, поднявший меч, мечом погибнет.

— Проваливай, — ответил ему кто-то из темноты, и несколько голосов поддакнули.

Вместе они бы смяли его, но всем было плевать и на победителя, и на побежденных. Вот попробовал бы он кого-то из местных обидеть, тогда другое дело.

Мятый не показывал страха, потому что знал, что в случае чего он просто убежит. Крестьяне не умеют бегать. Если только молодые. Но молодых и небитых он уделает двоих-троих просто руками, если они его и догонят.

— Друга моего отлейте водичкой, заберу его, — показал он на Терцо.

— Сам отлей. Вода денег стоит.

Мятый подошел к коновязи, взял у какой-то лошади недопитое деревянное ведро и вылил его на голову Терцо.

Терцо фыркнул и приподнялся на локтях.

— Вытаскивай свое и уходим верхом, — сказал Мятый, присев рядом.

— Ага, — ответил Терцо и уплелся в конюшню.

Мятый опоясался поясом Мальваузена с ножнами к красивому мечу и кинжалом. Забрал его поясную сумку, где позвякивало серебро. Отвязал одного мула.

Терцо вышел, волоча за собой две небольшие, но очень тяжелые на вид переметные сумы. Хоть на плечо вешай, хоть на коня. Подошел к мулу.

— Эй, а где…

Мятый ударил его кинжалом в грудь. Выдернул клинок, присел над упавшим Терцо и перерезал ему горло. Не без труда перекинул сумы через мула перед седлом. Вскочил в седло и ускакал, куда глаза глядят. Глаза глядели в сторону Монкальери, и за околицей ему пришлось перейти на шаг.

На самом деле, крестьянам вовсе не наплевать на то, что у них в деревне кого-то убили. Одно дело благородная дворянская дуэль, другое — разборки между разбойниками. Никому не нужно, чтобы по окрестностям бродил убийца, место которому на виселице. Сегодня он убил бог знает кого, завтра убьет славного парня.

Но крестьяне потому и крестьяне, что не умеют реагировать на нештатные ситуации с нормальной для рыцарей скоростью «вот меч, а вот голова с плеч». Они, конечно, могут пойти прочесывать местность и прочешут до последнего сарая, свою землю они знают. Но сначала соберутся, посоветуются, отправят гонцов по соседям, дождутся разрешения от сеньора. Может и вовсе переложат задачу свершения правосудия на широкие рыцарские плечи.

Мятому со своей особой приметой предстояло спрятать две тяжеленные сумки и себя самого в совершенно неизвестной местности, где и местного населения немало, а приезжих сейчас и вовсе без счета. Не говоря уже про семьи Сансеверино и Ваньоне с их егерями и собаками.

Но он знал, где его с радостью примут. У отца Жерара — настоящего атамана.

Мальваузен пришел в себя, когда его пошевелил за плечо какой-то мужик. Адски болела нижняя челюсть. В груди ныло сломанное ребро.

Благодарение Богу, Мальваузену досталось его же мечом. Легкий колющий меч. Остро отточенный и без зазубрин. Начищенный до блеска. Самое чистое и безопасное, чем могут проткнуть человека в царствование короля Франциска. Повезло, что острие уперлось в ребро. Страшно подумать, что оно могло бы пройти насквозь в землю через легкое и затащить в рану грязищи на обратном ходе.

— Люди, помогите, — прошептал он, с трудом ворочая языком.

Ему, конечно, помогли. Свидетелям было стыдно, что они струсили, и убийца ушел у них из-под носа. Они искренне хотели сделать что-то доброе, чтобы загладить этот стыд.

12. Глава. 27 декабря. Неприятный сюрприз

Вскоре после ухода солдат, к воротам Санта-Мария-ди-Карпиче подъехала карета в сопровождении всадника. Из кареты, как ни в чем не бывало, вышел алхимик Иеремия Вавилонский. Ему открыли калитку.

— Что вы все такие грустные? — спросил Симон.

Как плотину прорвало. Монахи наперебой принялись рассказывать ему про убитых и про то, что неизвестные воры приходили не по монашьи души, а по алхимическое барахло. И чего он такого понатащил в богоугодную обитель, что за этим такие скверные люди охотятся.

Симон схватился за сердце и бросился к кузне. Сундука с золотом и след простыл. Вообще всего привезенного на неделе имущества след простыл. Нигде ничего. И Пьетро тоже исчез. Возчик должен был поставить телегу под погрузку. Приезжал? Ставил? Или поорал на закрытые ворота и вернулся?

— Что случилось? — рядом с Симоном встали Фредерик, Кармина и Маринелла.

— Беда, — выдохнул Симон, — Кто-то ограбил нас до нитки.

— Кто?

— Кто бы ни был, если он знает, кто мы и что сюда привезли, то он нас еще и убьет, — сказала Кармина.

— Меня как раз хотели убить, — сказал Симон.

— Что здесь такое? — подошел строгий аббат, — Почему женщины внутри стен мужской обители?

— Виноват, Ваше преосвященство, — ответил Симон, — Позвольте представить, моя невеста Маринелла и наш благородный покровитель герр фон Нидерклаузиц с супругой. Я думал, что заберу свое добро и уеду сегодня до заката.

— Кто из вас стал бы все грузить? — спросил аббат и тут же вспомнил, — Ты просил разрешения для возчика с телегой. Что-то я никакой телеги не вижу. Если ваши люди успели все вывезти, то не они ли убили моих монахов? Те ли вы, за кого себя выдаете?

— Мою личность может подтвердить мессир Галеаццо Сансеверино, сеньор Вогеры и Тортоны, — сказал Фредерик и увидел по лицу аббата, что сказал удачно, — А личность магистра Иеремии Вавилонского могут подтвердить многие благородные господа из Генуи, которых я в Турине встретил немало.

Насчет подтверждение личности алхимика Фредерик блефовал. Но что оставалось делать?

— Я завтра встречу мессира Галеаццо и спрошу его про Вас, — ответил аббат, — Где вы остановились в Турине?

— Постоялый двор в Тестоне, Ваше преосвященство.

— Хорошо, — аббат посмотрел на Фредерика, как бы запоминая особые приметы, — Отправитесь туда?

Аббат не намеревался более давать ночлег ограбленному алхимику. Но и задерживать его не за что.

— Да. А могу я перед тем, как попрощаться, поговорить с другими гостям аббатства?

— С кем?

— С рыцарем Юстинианом из Московии. Кстати, он тоже может подтвердить мою личность.

— Мессир Юстиниан задержался в городе.

— А со швейцарским священником Тодтом, вашим художником?

— Тодта только что, прямо перед вами, арестовали солдаты герцога Савойского.

Фредерик постарался не подать вида. Арест Тодта это очень плохо. Кто-то очень удачно напал на след. Надо бежать.

— К кому мы можем обратиться по поводу кражи нашего имущества? — спросил Фредерик, подыскивая приличный предлог, чтобы убраться отсюда как можно скорее.

— Я уже обратился к герцогу и к викарию. Надеялся увидеть посланцев сегодня, но до темноты они, похоже, не успеют.

— Я бы хотел до темноты проводить дам.

— Вас здесь никто не держит, — пожал плечами аббат, — Значит, постоялый двор в Тестоне?

— Он самый, — сказал Фредерик.

Симон тем временем успел немного поговорить с поваром.

— Тодт сдался властям как добропорядочный горожанин, не апеллируя к церковному суду, — сказал повар, — А вот его послушник Мятый устроил драку. Вообще, он не послушник, а непослушник какой-то. Сначала ему не понравились, что Тодт отдал свою телегу…

— Какую телегу?

— Ту, на которой Тодт с Мятым сюда приехали. К Тодту еще на площади, когда мы грузились, подошел какой-то парень. Сказал, телега принадлежала его покойному брату, и он законный наследник. Тодт этого парня знал и нисколько не возразил. Сказал, забирай свою телегу, только в аббатство нас отвези. Мятый, похоже, хотел с Терцо поехать, а Тодт его не отпустил.

— Терцо? — переспросил Симон.

Похоже, громко сказал. Услышал Фредерик, который уже попрощался с аббатом.

— Что Терцо? — спросил Фредерик.

— Терцо попросил, чтобы Тодт отдал ему телегу покойного брата, — повторил повар, — И Тодт отдал. Мятый хотел с Терцо уехать, но Тодт подумал, видать, что Мятый парня ограбить хочет, и не отпустил его. Зато когда солдаты спросили, куда подевался Терцо, Мятый сразу наябедничал. Солдаты Мятого с собой забрали и вместе с ним поехали в сторону Тортоны. А Тодта повезли в Турин.

— Вот как. Поговорил бы я с этим Терцо.

— Скачите быстрее, может, догоните до темноты.

Тодт рассказал, что он довез до Монцы одну телегу золота. Ту, что принадлежала Птичке, брату Терцо. Птичка погиб. Телега, которую вел Терцо, куда-то подевалась. Полная телега золота. Семьдесят пять тысяч монетой и слитками. Вдруг Терцо выныривает из глубин мироздания живой и здоровый в неделе пути от места, где его последний раз видели, и просит отдать ему братову телегу.

Надо полагать, золото он не присвоил, а то бы он таких телег смог несколько тысяч купить. Надо полагать, он может прояснить судьбу золота. Конечно, надо его догнать. Там, правда, солдаты какие-то и Мятый, но ничего, разберемся.

— Симон, на тебе карета. До темноты все равно ничего не успеем, проводи девушек на ночлег, — сказал Фредерик, — Я поскачу за Терцо, Мятым и солдатами. Может, что-то полезное узнаю.

Зимой темнеет рано и быстро. Полчаса назад еще было светло, Вблизи еще можно разобрать дорогу, глаза все-таки привыкают к наступающей темноте. К мосту через По Фредерик подъехал шагом.

Зато всадник, скакавший навстречу, сильно торопился. Мул под ним хрипел и фыркал, но довольно часто цокал копытами по мощеной дороге. Как он до сих пор не улетел в канаву? Кто это торопится и куда? Не посыльный ли от тех, кто поехал за Мятым и Терцо?

Фредерик выехал на мост и встал посередине. Захочет объехать — назовет себя.

— Эй, сеньор, можно я проеду! — попросил торопыжка.

До последнего он, наверное, рассчитывал, что помеха уберется с моста сама собой. А голос-то знакомый. И с Мятым мы вроде не ссорились.

— Мятый? — спросил Фредерик.

— Дьявол! — крикнул Мятый и ударил своего мула пятками в бока.

Конь Фредерика тревожно заржал и попятился, не желая уступать дорогу.

— Уйдите с дороги, мессир, — потребовал Мятый.

— Или что? — спросил Фредерик.

Он уже понял, что у Мятого все сложно, и он очень спешит. Может быть, уходит от погони. Но поговорить надо обязательно.

— Да дьявол же тебя побери!

Мятый совершенно не был настроен ни просить, ни ругаться. Он спрыгнул с седла и выхватил меч. Фредерик не был уверен, что конь под ним годится для боя, и не хотел это сейчас проверять. Поэтому сразу же спешился и вооружился.

— Пропусти! — крикнул Мятый и нанес первый удар.

Фредерик отступил.

Мятый еще пару раз рассек воздух. Фредерик продолжал отступать, а конь за его спиной развернулся и ушел с моста. Умная скотина.

— Ну ты меня достал!

Мятый бросился вперед, отчаянно размахивая мечом перед собой. Фредерик отступил еще немного, до края моста и пару раз аккуратно взял защиты с сопровождением клинка. После чего решил, что достаточно понимает противника и ударил в кисть, уходя с линии атаки.

Мятый чуть не уронил меч, но перехватил левой рукой за навершие.

— Так и будешь вертеться? — спросил он.

— Что с Тодтом? Куда ты поехал? Тебя догнали? От кого бежишь? — выпалил Фредерик.

— Иди ты в зад! Не до тебя!

Мятый снова пошел в атаку, и Фредерик снова увернулся. Он уже не отходил назад. Мост закончился, а грунтовка за ним была не особо ровная. В темноте несложно найти, обо что запнуться.

— Отвечай и пропущу.

— Не отвечу!

Слишком много эмоций. Может и лучше бы было ответить, но Мятый уже руководствовался не разумом. Он снова пошел на Фредерика, только уже не так быстро, и описывал мечом восьмерки, держа его двумя руками.

Фредерик уловил момент, когда клинок противника прошел верхнюю точку и направился вниз. Накрыл его своим мечом, ускорил книзу и перевел движение в элегантный выпад с уколом.

Проткнул грудь справа примерно на ладонь и тут же отпрыгнул назад. Если очень надо, человек может и с пробитым легким сказать пару слов. Тем более, что вот-вот подъедет Симон, а доктора обязаны носить с собой мешок лекарств и бинтов, чтобы оправдывать ожидания благородных людей.

— Ах ты ж гадский немец! — сказал Мятый и опустил меч, — Больно!

— Давай по существу. Где Тодт?

— Пес его знает.

— Кто вас арестовал?

— Вроде местные.

Можно бы было спросить, вроде или местные, но Симону кто-то сказал, что на самом деле савойяры. Мятый, похоже, не знал, приехали за ними от декуриона, от герцога или это недобитый дядей Максимилианом Андре де Ментон напал на след.

— Рыцарь, солдаты, чиновник?

— Вроде рыцарь, — Мятый перевел дух, — Вроде в город его повезли.

— Почему ты здесь? Бежал?

— Бежал. Доволен?

Мятый убрал меч в ножны и пошел обратно по мосту.

— Стой!

— Я все сказал.

Мятый упал лицом вниз.

Фредерик вбросил меч в ножны, подбежал, взял Мятого за плечо и попытался перевернуть. Мятый тут же перевернулся сам, схватил Фредерика двумя руками за горло и подмял под себя.

Считанные секунды оставались до потери сознания, но Фредерик успел ударить левой. Он уже так делал. В Генуе бил кулаком врага, раненого в легкое.

— Ох! — Мятый ослабил хватку.

Фредерик, задыхаясь, ударил еще раз. Мятый булькнул, и из его рта вылилась струйка крови. Фредерик схватил его за локоть и сдернул с себя. Мятый упал на спину, дернул кадыком, будто захлебывается, и лег набок.

— Этот твой дядя как атаман полное говно. И этот ваш Тодт полное говно. А вот отец Жерар всем атаманам атаман, — прошептал Мятый.

И умер.

Фредерик обыскал труп и не нашел ничего интересного. Зато при седле оказались два удивительно тяжелых кожаных мешка. Золото!

То есть, золото вывез из аббатства Терцо на своей телеге? Мятый хотел поехать за ним, но его не отпустил Тодт. Тодт был на мистерии и не мог знать, что в это время кто-то украл золото и убил Пьетро, а Пьетро несомненно убит. Но Мятый, получается, знал. И он не был в доле с Терцо и убийцей.

Значит, когда Мятый вызвался сопроводить солдат за Терцо, он рассчитывал убить солдат и отобрать у Терцо и неизвестных охотников за золотом какую-то долю. Надо полагать, солдаты мертва, а неизвестные поделились. То есть, где-то в ближайших деревнях стоит многострадальная генуэзская телега снова с тем же золотом. Жаль, что уже стемнело. Хотя все равно надо возвращаться к себе в Тестону, а это, кажется, по пути. Может, эта телега дальше не успела доехать.

К мосту подъехала карета с Симоном и девушками.

— Мятый? — удивился Симон.

— Он самый, — кивнул Фредерик.

— Недалеко он уехал.

— Он уже ехал обратно. И не пустой.

Фредерик подвел Симона к мулу Мятого и позвенел золотом, чтобы возчик не слышал. Симон взвесил в руке мешок.

— Увесистый. Еще второй такой же?

— Ага. Вместе тысяч на десять по весу.

— Он догнал этого Терцо и убедил его поделиться.

— Или зарезал.

— Нет, он бы не бросил все остальное, — Симон сунул руку в мешок и вытащил монету, — А это не наше.

— Как не наше?

— Это монеты. А мы заколдовали только слитки. И расколдовал обратно я тоже слитки.

— Я не видел. Но это же генуэзский дукат. Новый дукат.

Симон полез в другой мешок и зачерпнул несколько монет.

— Это тоже дукаты. Монетки-близнецы. Сдается мне, возчики запустили руку в груз, пока никто не видел.

— Точно. Они ведь еще в Вогере просились отпустить их с телегами. Вот же мерзавцы! Думаешь, Мятый у него все забрал?

— Судя по тому, что в Генуе говорили про Мятого, он живет не по расчету, а как моча в голову ударит. Скорее убьет, чем уговорит поделиться.

— То есть, где-то впереди мы встретим телегу, мертвого Терцо и мертвых солдат?

— Скорее всего. Поехали, пока еще дорогу видно.

— Поехали. Садись на этого мула.

— А труп? Здесь бросим или в реку спихнем?

— Возьмем с собой на всякий случай. Если Мятый кого-то убил, чтобы сбежать с золотом, то мы молодцы и получим награду.

— Есть другие варианты?

— Может быть, он откупился, ему отдали его долю и отпустили.

— Чем он мог откупиться? — удивился Симон.

— Нашими слитками, например.

— Но монахи говорят, что эти солдаты приехали за Тодтом, а не за мной.

— Потому что тебя должны были убить в Турине.

У Симона цельная версия все равно не сложилась, но с ходу оспаривать версию Фредерика он не стал. Слишком много непонятного. Вдвоем закинули труп в карету, изрядно испугав девушек. Вернулись к лошадям.

— Слушай, а кто такой отец Жерар? — спросил Фредерик.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

За кулисами в Турине (Плохая война – 7)

Content

За кулисами в Турине (Плохая война — 7)

Часть 3 Третье сословие делает грязную работу

1. Глава. 21 декабря. Постановка задач

2. Глава. 23 декабря. Дон Убальдо

3. Глава. 24 декабря. Всенощная

4. Глава. 25 декабря. Враги идут по следу

5. Глава. 25 декабря. Вторая попытка

6. Глава. 26 декабря. Задача

7. Глава. 26 декабря. Учитель и ученик

8. Глава. 26 декабря. Как бы почти и не враги

9. Глава. 26 декабря. Тем временем в лагере врага

10. Глава. 27 декабря. Они все нас предадут

11. Глава. 27 декабря. Невидимый слон наносит ответный удар

Часть 4 Котики и злодеи не связаны сословными ограничениями

1. Глава. 24 декабря. Как Бог послал

2. Глава. 25 декабря. Литейка

3. Глава. 25 декабря. Мятый и отец Жерар

4. Глава. 26 декабря. Давай не будем говорить про золото

5. Глава. 26 декабря. Давай не будем отдавать дукаты

6. Глава. 26 декабря. Настоящий атаман получше Тодта

7. Глава. 27 декабря. За кулисами мистерии

8. Глава. 27 декабря. Чтоб нам за лоха не подсесть

9. Глава. 27 декабря. Хочешь сделать хорошо — сделай сам

10. Глава. 27 декабря. Та самая телега

11. Глава. 27 декабря. Терцо

12. Глава. 27 декабря. Неприятный сюрприз

Nota bene