Альбина Нури

Дочь ведьмы

Рассказы

Подарок любимой

— Хорошо тут, правда? — Степан вытащил из кармана ключи от коттеджа и пошел к двери. — Заходи, осмотрись пока, я сумки из машины принесу.

Он открыл дверь и приглашающе распахнул ее.

— Тебе нравится?

Вроде вопрос задал, но ответа ждет только утвердительного.

Светлана не подвела, даже улыбку выдавила, поднялась на крыльцо.

Коттедж «Ностальгия» был одним из пятнадцати коттеджей туристического комплекса «Сосновый рай», расположившегося на высоком холме, возле реки. Комплекс находился в пятидесяти километрах от города, и горожане, из тех, у кого были соответствующие финансовые возможности, облюбовали это место для отдыха. Зимой можно было кататься на лыжах, летом — купаться в речке. Бонусом — свежий целебный сосновый воздух, беседки и мангалы.

Аккуратные, нарядные, прекрасно меблированные дома стояли среди деревьев на приличном расстоянии друг от друга, с таким расчетом, чтобы обитатели коттеджей не мозолили друг другу глаза.

В поселке, что притулился внизу, в паре километров от «Рая», у подножия холма, все было не так радужно: асфальт в рытвинах, унылые двухэтажки и частные дома, школа в здании барачного типа, заправка и несколько магазинов, где гости «Рая» могли при желании затовариться едой или выпивкой.

Степан со Светой тоже остановились проездом: забыли в городе хлеб купить. Когда выходили из продуктового, Светлана увидела возле магазина старуху, продававшую семечки, пучки трав, сушеные ягоды и соленья в банках, видно, собственного производства.

Есть домашние консерванты, неизвестно как приготовленные, Светлана не стала бы и под дулом пистолета, но поддержать старушку захотелось, и она купила тыквенных семечек, заплатив за них вдвое больше того, что просила пожилая женщина.

— У меня все свое, с огорода. Ешь на здоровье, дочка. Сплошная польза, — напутствовала та, поправляя платок.

Степан вышел из магазина и спросил, не заботясь, что старуха слышит:

— Ты с ума сошла? Сплошная антисанитария, я тебе как врач говорю.

«Антисанитария — это тащить в свою кровать всех подряд», — с горечью подумала Светлана.

Ей было неудобно перед старушкой, которая с обидой смотрела вслед отъезжающей машине. Думала, наверное, вот же хамы городские.

В коттедже оказалось уютно и чисто. Немалая цена была оправдана отличным качеством. Домик был двухместный, одноэтажный: большая комната — гостиная, совмещенная с кухней, плюс спальня с роскошной кроватью и санузел.

Степан перетащил сумки в коттедж.

— Ты вещи разбери, там шкаф и комод в спальне, а я столом займусь. У плиты ни секунды стоять не будешь, сегодня твой праздник, Восьмое Марта.

Степан говорил про шкаф и комод уверенно, по-хозяйски, как будто это был его дом, он знал, что тут где. А может, и знал: вон с каким знанием дела открывает кухонные шкафчики, выдвигает ящики.

— Ты здесь уже бывал, да? С кем? С этой? — не удержалась она.

Степан поморщился, взъерошил волосы.

— Свет, ну хватит. Прошу тебя. Сколько я могу умолять, прощения просить? Я уже не знаю, какие мне слова подобрать. В ногах у тебя, что ли, поваляться? Было, да, я виноват, я кобель! Но больше же не будет, обещаю.

«А того, что бывал в „Раю“, не отрицает!»

Сто процентов, что приезжал сюда, а она, дура, верила, что любимый муж на симпозиумах, конференциях и сверхурочных ночных дежурствах. Так и не узнала бы ничего, если бы Мария, старшая сестра Светы, не увидела Степу с какой-то цыпочкой в ресторане. Она мимо шла, а Степан с бабой за столиком сидели. Мария сфотографировала, как Светин муж ее поцеловал.

Светлана хотела развестись, но Степан клялся в любви, заваливал жену цветами, божился, что «там» все кончено, он ошибся, это было в первый и последний раз.

— Врет, скотина наглая, — говорила Мария, которая Степу всегда недолюбливала. — Развода боится. У тебя деньги, ты зарабатываешь в пять раз больше, чем он в своей больничке. Квартира твоя, а не его. И дача.

Сама Мария замужем никогда не была, и Свете хотелось думать, что у сестры просто предубеждение против брака в целом и Степы в частности. Но она была финансовым аналитиком, голова у нее работала хорошо, и уж два и два Светлана сложить умела. Верила мужу свято, но, когда вскрылась правда, проанализировала факты и поняла, что изменял он ей неоднократно.

Та цыпочка была далеко не единственной. Скорее всего, в списке были и медсестры из его клиники, и молодые коллеги-врачи на конференциях, и благодарные пациентки.

Но все же хотелось верить в лучшее, горько было взять и все разрушить, перечеркнуть пять лет брака. И своей любви, доверия к этому человеку было так жаль, что выть хотелось, а в груди пекло от боли. Свете, по натуре интроверту, погруженному в мир цифр, казалось, что Степа — обаятельный, веселый, слегка циничный, но добрый — ее судьба.

Расставаться с этой мыслью было невыносимо, хотя умом женщина понимала, что необходимо. Однако, когда муж неделю назад предложил «перезапустить» отношения, провести вместе три выходных дня в романтичной обстановке, забыть о былом, дать ему еще один шанс, согласилась поехать на праздник в «Сосновый рай».

И надеялась, что не совершает ошибку.

Начало марта в их широтах — весна только календарная. А на самом деле — самая настоящая зима. Стемнело довольно рано, снег еще и не думал таять, а к вечеру ощутимо подморозило.

Пока Светлана раскладывала вещи и отдыхала в спальне (лежа на кровати и стараясь гнать от себя мысли о том, лежал ли тут прежде Степан), муж колдовал над ужином. Готовить он умел, но занимался этим редко, по настроению.

Кровать была удобная, и Светлана задремала (вчера, в предпраздничный день, пришлось задержаться на работе допоздна, легла поздно, не выспалась). Когда открыла глаза, было темно. На улице включилось ночное освещение — фонарь над входом, лампочки на деревьях.

Из-за двери доносилась приглушенная музыка, тихо позвякивала посуда. Степан накрывал на стол. Сколько же она спала? Как выяснилось, почти два часа.

Светлана поспешно встала, подошла к туалетному столику, причесалась, подкрасила губы, поправила макияж. Свет горел только перед зеркалом, комната тонула во мраке. Вглядываясь в свое отражение — короткая стрижка, усталые глаза, немного резкие, но правильные черты, — Светлана вдруг заметила в глубине комнаты, в темном углу, какое-то движение. Вроде бы кто-то прошел возле кровати.

Она быстро обернулась, пригляделась, но никого не увидела.

Снова обернулась к зеркалу, думая, что померещилось, обычный обман зрения. Только ничего не почудилось! На кровати, свесив руки между колен, опустив голову и уставившись в пол, сидел человек.

У Светы вырвался хриплый вскрик. Она смотрела на отражение и не верила, что видит его. Когда раздался острожный стук в дверь, подскочила на месте и еле удержалась, чтобы не завопить.

— Светик, ты проснулась? — Степан приоткрыл дверь. — Ужин на столе. Пойдем, дорогая.

Она облизнула губы и снова поглядела в сторону кровати. Там никого не было.

Все-таки показалось! Игра теней.

Большая комната была погружена во тьму. Светильники над столом и свечи — вот и все освещение, по углам клубился мрак.

— Закуски на столе. Горячее будет через десять минут, а пока я хотел бы поднять тост за прекраснейшую из женщин, за мою обожаемую жену, которая…

Степан произносил тост, он всегда был велеречив, а у Светланы из памяти не шел черный силуэт на кровати. С чего вдруг ей стало казаться и видеться? Прежде такого не случалось.

Муж потянулся к ней, держа в руке бокал с шампанским. Они чокнулись, раздался печальный звон.

— До дна, любимая!

Света почти не пила, плохо переносила алкоголь. Поэтому, невзирая на его слова, едва пригубила и поставила бокал на место.

— Мелодия странная, — сказала Светлана.

Муж прислушался.

— Обычная, музыка как музыка, — пожал плечами он. — А что такое?

— Как будто плачет кто-то на фоне? Не слышишь?

— Нет. Ничего подобного. Постой, я другое что-то включу, раз не нравится.

Степан нажал на нужные кнопки, заиграла рок-баллада, очень известная, Свете она нравилась. Но и на сей раз поверх знакомой мелодии раздавался женский плач. Тихий, безутешный. Сердце рвалось.

— Ты вправду не слышишь? — нервно спросила Светлана. — Плачет кто-то. Женщина.

Степан дернул углом рта: чушь, бред.

— Ничего не слышу, Светик. Если музыка тебя раздражает, так и скажи. Я просто ее выключу.

Она хотела возразить, но он уже сделал это. Воцарилась тишина.

— Так лучше?

Светлана откашлялась и виновато кивнула.

— А теперь — подарок! — возвестил муж.

— Ты утром цветы подарил.

— Это было только начало.

Он жестом фокусника извлек из кармана коробочку и протянул жене.

— Открой, дорогая.

Коробка была длинная, зеленого бархата. Светлана открыла ее и увидела толстую золотую цепочку с кулоном в форме сердца. В центре сердечка мерцал алый камушек.

— В знак моей любви.

На вкус Светы кулон-сердечко был пошловат, но она постаралась улыбнуться радостно и благодарно.

— Спасибо большое. Право, не стоило.

— О чем ты говоришь, родная. Позволь, я помогу.

— Чем поможешь?

— Застегнуть, разумеется. Ты не желаешь примерить?

— Да, конечно.

Он встал у Светланы за спиной, начал возиться с застежкой. Металл холодил кожу, и это было неприятно. Какое-то змеиное прикосновение.

А потом Светлане показалось, что воздуха не хватает. Цепочка словно бы обвилась вокруг ее шеи, стала давить. Паника накрыла душной волной.

«Что со мной? Сердце? Приступ?»

Светлана вскинула руки, схватилась за шею, стала убирать ладони мужа.

— Что такое? В чем дело?

— Я… Я не… Не могу дышать!

Она нашарила цепочку, рванула с шеи, но замочек был уже застегнут.

— Убери! — прохрипела Светлана. — Убери ее!

Степан послушался, расстегнул замок, и Светлана сдернула украшение, отшвырнула прочь. Сразу стало легче, и Света, дыша полной грудью, уже сама не понимала, что на нее нашло.

Степан поднял с пола цепочку и смотрел на жену, держа золотую змейку в руке.

— Если тебе не понравилось, нужно было сказать. К чему этот спектакль?

Голос его звучал холодно.

— Прости. Пожалуйста, прости. — Она помассировала пальцами виски. — Цепочка прекрасна, дело не в этом. Что-то вроде панической атаки, я думаю. Показалось, что дыхания не хватает.

Муж встревожился, взял Свету за руку, померил пульс.

— Надо давление померить, пульс высоковат. Приедем домой, пройдешь обследование.

— Перестань, это же только один раз случилось, — запротестовала она.

— Все с чего-то начинается. У тебя сердце не очень здоровое, ты же помнишь.

— Помню.

«Ты бы раньше о моем сердце думал», — промелькнуло в голове.

— Обязательно сдашь анализы.

— Степа, пожалуйста. Забудем и вернемся к столу, хорошо?

Он убрал цепочку в футляр, супруги снова сели за стол, чувствуя некоторое смущение. Чтобы разрядить обстановку, Степан стал рассказывать бесконечные врачебные байки, Света делала вид, что они ее забавляют.

— Ты ничего не ешь.

— Все очень вкусно, — торопливо проговорила она, подцепив кончиком вилки маслину. — Ты же знаешь, я всегда мало ем.

— Поэтому такая худенькая. Я тебя за эти дни откормлю.

«Как на убой», — промелькнуло в голове.

Светлана вздохнула и почувствовала в воздухе запах гари.

— У тебя ничего не пригорело? — спросила она.

Степан вскочил с места.

— Черт, неужели… Таймер же стоит!

Он унесся к плите, Света услышала, как муж открыл духовку.

Светлана вяло ковырялась в тарелке. Степан приготовил греческий салат, разложил на тарелках зелень, мясную нарезку, несколько сортов сыра, а еще — морепродукты, которые она терпеть не могла.

«Перепутал, наверное, — раздался в ушах язвительный комментарий сестры, — немудрено!»

Свечи, до этой секунды горевшие ровно, затрепетали, точно кто-то махнул возле них рукой. Огоньки плясали и дергались, хотя ни единого дуновения ветра Светлана не ощущала. Осмотрелась, и ей показалось, что в проеме двери, ведущей в спальню, стоит человек.

— Степан! — громко сказала она, желая позвать мужа на помощь, но тот и сам уже шел к столу, неся блюдо с мясом.

— Свиная шея по-французски.

В его присутствии было спокойнее, и Светлана, набравшись храбрости, встала со стула, включила люстру. В дверном проеме было пусто. Она решительно прошла в сторону спальни, зажгла свет, осмотрелась. Никого.

— Светик, — позвал Степан. — Ищешь кого-то?

Она закрыла дверь в спальню и вернулась за стол.

— Прости. Мне всего лишь показалось кое-что.

Степан раскладывал мясо по тарелкам.

— Позволь за тобой поухаживать. У меня созрел тост под горячее.

Она вымученно улыбнулась. Сердце все еще колотилось. Запах гари усилился.

— Итак, мне хотелось бы выпить за…

— Так свинина все же пригорела? — перебила мужа Света.

Он умолк и нахмурился.

— Нет, с ней все в порядке, сама смотри. Или ты уверена, что я ничего толком сделать не в состоянии, даже дурацкое мясо запечь?

— Я этого не говорила, но запах! Ты не чувствуешь? Горелым пахнет.

Степан поставил бокал на стол.

— Послушай, я не понимаю, зачем ты это делаешь. Я стараюсь. Стараюсь, как могу! А ты нарочно придираешься: то музыка не та, то цепочка душит, то гарью несет.

— Я ничего не делаю! — возмутилась Света. — И тоже стараюсь, кстати. Думаешь, мне легко все забыть и делать вид, будто ничего не было?

— Мы же договорились не вспоминать! Ты меня до пенсии собираешься притыкать моим проступком?

— Проступком! Слово-то какое нашел!

— Но ведь не преступлением же! Света, пойми, любой может разок ошибиться, я не святой, но ты обещала попробовать простить меня.

— Ты стараешься, я знаю! Но… Это странное место! Мне тут не нравится.

Они умолкли, глядя друг на друга.

Степан не понимал, что не так. А она не могла не думать о темном силуэте, пляшущих огоньках свечей, звуках и запахах.

— Не будем об этом говорить, ладно? — предложил он. — Просто спокойно поужинаем.

Света кивнула.

Муж молча ел, мясо казалось ему вкусным. Светлана пыталась пропихнуть в горло хоть один кусок, но это было невозможно: запах горелого мяса забивался в нос, она не чувствовала вкуса.

«Вдруг это опухоль мозга? Есть такой симптом: человек чувствует несуществующие запахи!»

Пытка ужином закончилась в молчании. Муж отправился мыть посуду, Света накинула пальто и вышла на крыльцо подышать. На улице было холодно, зато ничем противным не пахло, только свежий хвойный аромат.

Постепенно Света пришла в себя, повернулась к двери, чтобы войти. Комната за большими окнами дышала покоем, верхний свет не горел, Степан оставил зажженными лишь свечи да светильник возле кресла, что стояло в противоположном от стола углу. Она хотела открыть дверь и войти, но огни свечей снова заплясали, словно потревоженные порывом ветра, а потом…

За столом, на том месте, где недавно сидела Светлана, теперь сидел человек. Женщина, судя по длинным волосам. Кажется, она была одета во что-то темное, в полумраке толком не рассмотреть. Низко склонилась над столом, лица не видно, волосы свешивались, окутывая голову и плечи черным покрывалом.

«Не может быть! Откуда она взялась?»

Света застыла, ужас сдавил горло. Хотела позвать мужа, но не смогла.

Он вошел сам. Прошел мимо сидящей за столом незнакомки, не обратив на нее ни малейшего внимания, приблизился к столу, погасил свечи. Стало заметно темнее, теперь фигура неведомой посетительницы едва угадывалась.

Степан вышел из кухни, отправился в ванную. Уже одиннадцатый час, пора принимать душ и ложиться спать.

«Он не видит ее. Почему Степан не видит женщину и ничего не замечает? Почему только я?»

К горлу подкатила тошнота. Света едва успела сбежать со ступенек, ее вывернуло прямо возле крыльца.

Когда она, ослабевшая, дрожащая от холода и страха, нашла в себе силы вернуться, открыть дверь коттеджа, незнакомка исчезла. Запах гари исчез вместе с нею.

— Напор отличный, — сказал Степан, выходя из ванны в облаке пара, с полотенцем, обернутым вокруг бедер. — С тобой все хорошо? Ты бледная.

Светлана уверила мужа, что все отлично, и тоже отправилась принимать душ.

Позже, в спальне, Степан попытался обнять ее, но она высвободилась и сказала, что еще не готова. После того, как раскрылась его измена, они еще не возобновили супружеские отношения. Возможно, Степан и решил, что сейчас подходящий момент — на то и романтический вечер при свечах, но Светлану при мысли об этом снова стало мутить, в голову полезли мысли, что муж точно так же тянулся к другой женщине, шептал ей на ухо ласковые слова и целовал. Картина была такой отчетливой, что Света испугалась, как бы ее опять не вырвало прямо тут.

— Что ж, я понимаю. Подожду, сколько нужно, — кротко сказал Степан и отвернулся к стене. Вскоре он уже похрапывал.

Светлана приняла таблетку снотворного, боясь не заснуть, и, слава богу, тоже погрузилась в сон.

Проснулась от запаха гари.

«Пожар!» — полыхнуло в голове.

Запах усилился стократно. В комнате было слишком жарко. Света повертела головой — ничего не горело.

Она протянула руку, взяла телефон, посмотрела на часы. Половина шестого утра. Было еще темно. Она решила осмотреть дом, хотя и понимала, что запах — фантомный, как и за ужином. Встала, стараясь не разбудить крепко спящего мужа, вышла из спальни. Ничего не горело, но запах был невыносим.

К тому же Светлане вновь почудился женский плач.

«Я схожу с ума», — подумала она.

Все тело горело, в коттедже было невыносимо жарко, как будто сами стены раскалились. Интересно, это тоже только в ее воображении? Степан спал, укутавшись с головой, ему явно жарко не было.

Светлана решила умыться холодной водой. Может, полегчает. А потом посидеть, почитать. Уснуть вряд ли получится, да и не хотелось уже возвращаться в постель.

Она открыла кран, набрала полные пригоршни воды, окунула лицо в прохладную влагу. В этот момент за спиной раздался тихий вздох. Сердце ударилось о грудную клетку с такой силой, что едва ее пробило. Светлана выпрямилась. Перед ней было зеркало, и она увидела в отражении свое лицо — помятое ото сна, перепуганное, со стекающими по щекам каплями воды.

За ее плечом, буквально в двух шагах стояло жуткое существо.

Это была та самая женщина, которая преследовала Свету весь прошлый вечер, только теперь Светлана смогла отчетливо ее рассмотреть. Редкие, клочковатые темные волосы свисали по обе стороны лица. Лицо, обожженное, со сползающей с черепа кожей, было ужасным. Тело тоже обгорело до костей, плоть отслаивалась, а в белых глазах застыла чудовищная боль.

Гостья смотрела на Свету из Зазеркалья. Из безгубого рта вырывался стон.

«Вот откуда запах гари!» — подумала Света, едва не теряя сознание.

Внезапно женщина рванулась вперед, и Светлана развернулась к ней, чтобы встретить опасность лицом к лицу, оттолкнуть. Она закричала, и от этого вопля в глубине уютной спальни проснулся Степан.

Обернувшись, Света увидела, что ванная пуста. Никого не было, кроме нее, но запах горелого мяса никуда не делся.

Доказательством того, что обгоревшая женщина ей не померещилась, были следы сажи на идеально белой плитке на полу.

— Она была здесь! — прошептала Света.

— Милая! Ты в порядке? Почему ты кричала? Открой дверь!

Не отвечая, она подошла ближе к следам, желая рассмотреть их, но запнулась о коврик возле ванны и, чтобы удержать равновесие, вытянула вперед руку. Ладонь коснулась махрового халата Степана, который висел на крючке, и Светлана нечаянно сорвала его.

Халат упал на пол со странным стуком, вдобавок раздалось гудение. Нахмурившись, Света присела на корточки — что там могло гудеть и стучать?

Смартфон. Муж, который никогда не расставался с сотовым (и ясно, почему), видимо, каким-то чудом забыл его в кармане купального халата.

А завибрировал аппарат, потому что пришло сообщение.

— С тобой все хорошо? Я сейчас дверь выломаю! — надрывался Степан.

— Все в порядке, — деревянным голосом ответила Светлана, держа в руке телефон мужа.

Она никогда не унижалась до обысков, но сейчас сложилось ощущение, что все случилось не напрасно. Эта жуткая женщина, плачущая, жалующаяся в темноте, ее появление в ванной — именно в эти секунды!

Сообщение было из банка. Перед Степаном извинялись, что денежный перевод, отправленный вчера днем, был обработан и перечислен в эти минуты. Внушительный такой перевод. С несколькими нулями после цифры пять.

После размолвки, в качестве извинения, Степан демонстративно убрал пароль с телефона в знак того, что теперь он ничего не скрывает, жена может ему полностью довериться. Благодаря этому Светлане удалось предпринять еще пару несложных шагов, чтобы узнать, кому муж перечислил деньги. Перевод Ирине Т. сопровождался комментарием: «Прости, я не рядом, котенок. Ты знаешь, так надо. Но это временно, обещаю. Надеюсь, небольшой подарок компенсирует мое отсутствие».

— Света, выходи! Я переживаю!

Зажав телефон в руке, она шагнула к двери и распахнула ее. Неотвратимость принятого решения успокоила ее, и, встретив взгляд лживых глаз, Светлана поняла, что не чувствует ничего. Только ледяное безразличие.

Она швырнула мужу телефон и прошла мимо него в спальню — собирать вещи.

Примерно два часа спустя она стояла на остановке, ждала автобус, который должен был отвезти ее в город. Степан метался, кричал, уговаривал, упрекал в том, что она шпионит за ним, снова уговаривал повременить, но она не слушала, не воспринимала. Он остался в «Раю», на горе, она отказалась садиться в его машину, ушла пешком.

На остановке стояла знакомая старушка — та самая, у которой она вчера купила семечки.

— Что это ты с утра пораньше, милая? — спросила женщина. — На такой богатой машине прикатила, а теперь одна?

Злорадства в голосе не было, только участие.

— Случилось чего?

— Случилось, — вздохнула Света. А потом добавила: — Я привидение увидела. Женщину обгоревшую.

Старуха внимательно поглядела на Свету.

— Вы домик «Ностальгия» снимали, что ли?

Света согласно кивнула.

— Да, а что?

— Сгорел он три года назад. Женщина погибла. С мужем была. Он выжил, она — нет. Он все рыдал, волосы на себе рвал — дескать, не переживу, горе какое! А потом выяснилось, он опоил ее чем-то, устроил пожар. Полюбовницу себе нашел, вот жена и не нужна стала. — Старуха вздохнула. — Видишь, как оно бывает.

Светлана молчала, потрясенная услышанным.

— И газеты писали. А потом ничего, забылось. Дом заново отстроили. Люди стали приезжать, вы вот приехали.

— Приехали, — тихим эхом откликнулась Света. — И слава богу.

Пришел автобус, забрал с остановки и ее, и словоохотливую старушку. Светлана сидела возле окна и думала, что нужно узнать, как звали погибшую в том доме женщину, сходить в церковь, помолиться за нее. И на кладбище сходить, цветов принести.

Поблагодарить.

Шмелевы

Полицейскому, Валентину Петровичу Мамаеву, было жаль сидящего перед ним человека. Бывают такие бедолаги — вроде и неплохой, незлой, а жизнь какая-то нескладная.

В райцентре Кораблево все друг друга знали — если не лично, то в лицо уж точно. Сеня — Арсений Кузнецов — был не то чтобы постоянно на виду, но личностью считался известной. Покойные родители его были школьными учителями, а сам он, как пишут в книгах, пошел по кривой дорожке.

После школы отучился в техникуме, отслужил в армии, но устроить свою жизнь не смог: женился — развелся, вместо работы — случайные заработки, а потом и вовсе была та история, благодаря которой Сеня прославился на все Кораблево. Чудом в тюрьму не сел, отделался условным сроком. Мать с отцом тихо ушли один за другим в мир иной, Сеня остался в родительском доме, который с каждым годом все больше ветшал, оседал, чернел от старости и невзгод. Как и его оставшийся в одиночестве хозяин.

— Что же мне с тобой делать-то? А, Сеня? — вздохнул Валентин Петрович. — Чего ты учудил опять?

— Что положено, то и делайте, — ответил Кузнецов, не поднимая головы. — Надо, так и отвечу за все. Только я рад, что мне удалось испортить эту… Эту гадость. Больше уж ее никто не увидит!

— Рад он! Чему ты рад, интересно? Картину, можно сказать, жемчужину местного музея испортил, краской измалевал — и рад? Знаешь, каким это словом называется? Вандализм! Это, Сеня, статья, между прочим!

Сеня поднял на Валентина Петровича несчастные глаза. А ведь мы ровесники, мелькнула у того мысль. Но Сене как будто лет семьдесят, не меньше. Глаза у него, кстати, удивительной голубизны и яркости. Прямо как нарисованные. Мысль эта снова вернула полицейского к злосчастной картине.

— Скажи мне, Сеня, чего ты к нашему музею такой неравнодушный? Второе твое… не преступление, конечно, но… И опять в музее!

Кораблево — это хоть и не слишком большое поселение, но все же есть тут не только школа, почта, отделение банка, магазины, Дом культуры, церковь и парикмахерская. Еще имеется краеведческий музей. Есть там зал о том, кто населял эти края в давние времена, какие обитают-растут животные-растения, есть зал про революцию и Великую Отечественную, про выдающихся людей, которые родом из этих мест. Коллекция не очень богатая, но уж какая есть. А недавно, благодаря Сене, стала еще на один экспонат меньше.

— Как медом тебе там помазано! — Полицейский сердито отбросил ручку. — Какого лешего ты опять туда полез?

— Вы правда хотите знать? — неожиданно спросил Сеня.

Валентин Петрович не слишком уверенно кивнул. Вряд ли Сеня что-то интересное или важное в свое оправдание скажет, но мало ли.

— Все равно ведь не поверите.

— А ты попробуй.

Дальше Сеня рассказал свою историю, и, когда закончил, Валентин Петрович подумал, что в жизни не слыхал ничего более жуткого. Да, именно жуткого! А еще он по-новому взглянул на сидящего перед ним человека.

Ведь если все рассказанное — правда, то, выходит, никакой он не хулиган, не дурачок блаженный. Сеня Кузнецов, возможно, не одну жизнь спас. А по закону, получается, должен за это ответить?..

— Чтобы все рассказать, как положено, чтобы понятно было, что к чему, придется немножко во времени назад отступить, — такими словами начал Сеня свое повествование. — Краеведческий музей находится в здании бывшей усадьбы Шмелевых. До революции все окрестные земли принадлежали этим самым Шмелевым. Поля, луга, рыболовецкое хозяйство, пасека была огромная. А про шмелевский мед, кстати сказать, и в столице знали. Мать рассказывала, что были Шмелевы чрезвычайно жестокими.

Валентин Петрович вспомнил, что мать Сени работала учительницей истории. Хорошая женщина, ученики ее любили, никогда на детей не кричала, очень доступно и интересно подавала материал на уроках.

— Была такая помещица — Дарья Салтыкова, все ее знают, Салтычиху. Про Шмелевых не столь широкая слава шла, но по жестокости ни в чем они окаянной Салтычихе не уступали, а может, и превосходили. Пока крепостное право не отменили, лютовали Шмелевы безо всякой совести, но и потом, хоть и поутихли, а все равно… То и дело пропадали в этих краях дети и молодые девушки. Никаких обвинений Шмелевым не предъявляли, доказательств тоже не имелось, но все местные догадывались, чьих рук дело. Работать к ним только от безысходности шли, таких жестоких хозяев было еще поискать. Все решила революция. К ее началу семья Шмелевых насчитывала четырех человек: отец, глава семейства, жена его, маленькая дочка десяти лет и мать папаши. Люди говорили, что старуха — натуральная колдунья, кого хочешь со свету сжить может. У отца любимая забава была — стегать людей кнутом на конюшне. Маменька особенно люто красивых девушек ненавидела, измывалась всяко над теми, кто возразить ей не мог, а девчонка тоже зверенышем росла: любила животных мучить, глаза им выкалывать, живьем в землю зарывать. Словом, не люди были, а… Неудивительно, что, как только революция случилась, народ с ними сразу расправился. Не успели они за границу удрать, как планировали, всех порешили. Долго Шмелевы издевались над людьми, долго те терпели, но уж как появилась возможность отомстить, рассчитаться, за все негодяи ответили.

— И девочку убили? — спросил полицейский.

— И девочку, — отрезал Сеня. — Усадьбу разорили, сожгли. Дотла она не сгорела, удалось восстановить. Позже там райисполком был, ну вы это и без меня знаете.

Валентин Петрович знал. Как знал и то, что в конце восьмидесятых, когда для администрации построили новое здание, в бывшей усадьбе решили устроить музей. Собирали по сусекам экспонаты, залы оборудовали, ремонтировали. Только недолго музей просуществовал.

— Меня в музей на работу взяли. Мать тогда жива еще была, похлопотала. Я там вроде техника был. А примерно через полгода, когда хулиганы ночью два окна разбили, решено было ночного охранника нанять. Директор сказал, если малолетние бандиты будут знать, что ночью в здании не пусто, что человек есть, то не сунутся. Так я вторую ставку получил.

— Да уж. Аккурат после твоей охранной деятельности музей закрыть и пришлось, — не удержался Валентин Петрович.

Сеня поморщился, и полицейскому стало неловко, что он перебил рассказчика.

— На ту картину я внимание обратил в первый же день, как пришел работать. И мама, царствие ей небесное, увидела ее и аж побледнела. Групповой портрет Шмелевых написал местный живописец, а его потомки обнаружили картину на чердаке. То ли он ее отдать им не успел, то ли другая была причина, теперь не узнаешь, но суть в том, что портрет многие десятилетия хранился на чердаке. А потом родственники про музей узнали и отнесли туда. Вроде как в дар. Даже в местной газете про это писали. — Сеня почесал подбородок. — Так вот, картина. Вы ее видели раньше?

Валентин Петрович отрицательно покачал головой.

— Я расскажу тогда, что на ней. Написана она в мрачных тонах — черные, коричневые краски, темно-бордовые. Все семейство Шмелевых изображено: Шмелев с женой стоят позади кресла, на котором восседает старуха, а рядом со старухой — девочка. Глаза у всех пронзительные, натурально, как живые, так в душу и глядят. И пчелы-шмели у всех, это единственные яркие пятна на холсте: у женщин — броши золотые в виде насекомых, у девочки — подвеска, а у мужчины — массивный перстень. Я мимо этой картины не любил проходить, пока там работал. Мне все казалось, что гадкая четверка смотрит на меня, следит, взглядами провожает. Никак не мог привыкнуть. А потом… Потом было первое и последнее мое ночное дежурство. Директор музея велел пару раз за ночь обходить все залы: вечером и под утро. Проверить он этого не сумел бы, но я не хотел обманывать. С вечера вышел из каморки охранника, обошел. Все тихо, хорошо. Прикорнул на диванчике. Заснуть не удавалось, но задремал маленько. И вдруг слышу — топоток. Скорый такой, мелкий. Будто шаловливый ребенок пробежал. Я вскочил: откуда здесь возьмутся дети?

Схватил фонарик (свет в залах на ночь отключают), пошел проверить. Сердце колотится, хотя чего бояться-то? Двери и окна заперты, внутри никого быть не может. Уговариваю себя: послышалось и только! Крепче уснул, чем самому думалось. Иду, прислушиваюсь. Вроде тишина, но гудение какое-то — не пойму, на что похоже. Низкое, глухое. Что такое? Думаю, возможно, прибор какой не выключили? Да не может быть такого! Луч по стенам скользит, я ступаю осторожно, как будто не хочу к себе внимание привлекать. Помню, мысль промелькнула, если тихо пройду, так меня и не заметят. Не пойму только кто. И вот прихожу я в зал, где висит та картина. Сначала луч фонаря скользнул по ней, и я краем сознания отметил: не то что-то. Навел луч, пригляделся… Господи боже! Картина-то пустая!

— Чего? Как это? — недоверчиво спросил Валентин Петрович.

— Нету на ней никого! Камин, перед которым вся эта четверка была, есть, стул, где старуха сидела, есть, а людей нет! И стоило мне это заметить, как слышу за спиной смех. Негромкий, вроде старушечий, ехидный. У меня ноги к полу приросли. Думаю, бежать надо, а не могу! Потом гляжу — сбоку движение, промельк. Я рефлекторно развернулся в ту сторону, свечу фонарем… — Голос Сени сел. — А он там.

— Кто? — хрипло спросил полицейский.

— Шмелев. Лицо белое, худое, как у мумии, кожа череп туго обтягивает, кажется, вот-вот лопнет, а зубы выпячены. Смотрит прямо на меня, ухмыляется. Как я заорал! Шарахнулся в сторону, врезался в стеклянный шкаф. Глядь — а возле шкафа женщина. Молодая. И тоже скалится, смотрит на меня. Он — справа, она — слева. Руки тянут, придвигаются ближе. А руки-то у них непропорциональные, уж больно длинные, и бледные пальцы шевелятся, как опарыши могильные. Еще и странное гудение все громче, громче. Чтобы убежать от сошедших с картины, оживших фигур, мне нужно было через прилавок перебраться (как они правильно называются?) Там еще всякие безделушки лежат. Я перемахнул через него, неловко вышло, задел, разбил стекло, но мне не до того было. Одна мысль — вон отсюда, выбраться, убежать! Шмелевы позади остались, я из зала выбежал, дверь захлопнул за собой. Еще два зала пересечь — и в коридор попаду, а там и выход, но не тут-то было. В зале этом гудение слышнее всего оказалось, я голову задрал. Рой. Вот что гудело — сердито так, утробно. Пчелиный рой под потолком! Вспомнилось мне в ту секунду, мать рассказывала, как Шмелевы забавлялись, запирали людей в узком каменном мешке и рой пчелиный на них напускали! Страшные мучения. Я на рой сдуру фонарем посветил, а мелкие твари будто бы ждали этого! Прямо на меня помчались. Знаешь, каково это, когда мчится на тебя смерть — черная, гудящая. Я ошалел совсем от страха, к двери повернулся… Старуха, ведьма треклятая! Никак мимо нее не пройдешь. Не пройдешь, а надо! Я молитв не знаю, кричу: «Помоги, Господи, спаси меня от демонов!» Это был зал «Растительный и животный мир нашего края», как-то так назывался, стояли там чучела разные. Я давай хватать то, что под руку попало, и швырять — в рой, в пустоту, в старуху, в никуда. Фонарь тоже отшвырнул, но ночь лунная была, старуху я и без фонарика видел. А возле стены стул стоял, я его схватил, ножками вперед выставил перед собой, несусь на старуху, думаю, проткну ножками-то, как вампира — кольями. Сам не помню, что творил, но проскочил как-то, дверь закрыл за собой, еще и стулом подпереть сумел. Отдыхать некогда, метнулся к входной двери, руку протянул к карману — ключей-то нет! Связка в каморке на столе лежит! Обратно по коридору нужно бежать. Хорошо, каморка близко, а внутри свет горит, фонарик не нужен. Я ведь его потерял в зале со старухой. А в дверь-то, забыл сказать, ломятся изнутри, бьются все втроем, наверное. Молча, ни слова не произнося, и от этого еще страшнее. Я не стал дожидаться, пока они вырвутся, бегом в каморку понесся. Ключи лежат, как миленькие, я их схватил — и обратно. Выбежал в коридор и… — Сеня всхлипнул. — Девочка. Стоит возле входной двери. В длинном платье, в туфельках. Улыбается и пальчиком меня манит. Иди, мол, сюда. Я тебя съем! Я застыл, а она… Никогда такого не видел! Девочка опустилась на четвереньки, как собака, понеслась ко мне скачками. Голова вывернута — на меня смотрит, глаза горят, зубы волчьи. Вдобавок и дверь открылась, за которой все остальное семейство было. Я в каморку свою попятился; понимаю, что дверь не успеваю прикрыть, и фанерная она, не удержит. Одно только оставалось: в окно прыгать. Прикрыл лицо рукой кое-как — и рыбкой туда. Мне уже плевать было, что со мной будет, изрежусь или нет, ничего от страха не соображал. Выпрыгнул, перекатился, ногу подвернул, но даже и не заметил, хотел бежать дальше, только смотрю — никто за мной не гонится. Все четверо подошли к окошку и стоят, смотрят, как я на земле под окном корчусь. Встали, руки свесили, а сверху на них рой опустился. Насекомые ползают по лицам, забираются в уши, в нос, в глаза, а Шмелевым хоть бы хны. Стоят, а вслед за мной выбраться из музея не могут. Видно, какая-то сила держала их внутри, не могли они наружу вылезти. Повезло мне! Повезло, да только… Не было ночи, чтобы мне кошмар не приснился: девочка за мной гонится скачками, как животное, а потом все четверо стоят в освещенном квадрате окна и смотрят на меня, и на лицах у них — шевелящаяся, гудящая масса пчел.

Так меня и нашли утром. Без сознания был, под окном лежал. Вроде бы погром учинил, имущество музейное попортил, окно разбил. Известное дело.

Валентин Петрович был в курсе. Музей закрыли на ремонт, но больше он не открылся, потому что началась перестройка, потом пришли девяностые, всем стало не до музеев. Здание сначала пустовало, затем в нем открыли кафе; кафе закрылось, появлялись и исчезали еще какие-то предприятия.

— Я узнавал, потрет, как и все другие экспонаты, упаковали и засунули в дальнюю комнату или на чердак. Только это меня и радовало, потому что ясно было: никто по ночам вблизи портрета не окажется. Некому на него смотреть, некому питать его энергией. Все спокойно было, пока…

— Пока музей не решено было отремонтировать.

Сеня вздохнул.

— Я хотел украсть и уничтожить портрет, но это было невозможно, здание запирается, сигнализация имеется. Да и большой он, собака! К директору ходил, к новому, пытался поговорить, объяснить, что нельзя портрет вывешивать на всеобщее обозрение, это же чистое зло! А ну как ночью опять все повторится, другой охранник не сумеет спастись?! Погибнет! А может, Шмелевы наберутся сил, смогут покидать портрет и днем? Или найдут способ вообще в него не возвращаться?

Это звучало, как полный бред. Но Сеня верил своим словам. И Валентин Петрович проникался его верой.

— Я решил, что оставался один вариант. Пока музей не открыли, пока портрет не начал вредить людям, мне нужно было попасть туда. И, к счастью, днем это было не очень сложно. Перед открытием в музее много народу толкалось. Я и не прятался особо, люди думали, что я тоже один из рабочих. Все было просто: вошел в зал, вытащил баллончик с черной краской, распылил. Об одном тревожусь… Вы мне скажите, Валентин Петрович, нельзя ведь после такого восстановить картину?

Валентин Петрович, наверное, должен был ответить, что это все чушь собачья, рассказ сумасшедшего, а насчет реставрации, так дай бог, получится, найдется умелец. Но он сказал совсем другое.

— Я не знаю, можно ли, не специалист. Но картину эту забрали как вещественное доказательство. Поместим ее на склад. А там уж… Всякое бывает в жизни, Сеня. Бывает даже, что пропадают вещи. Исчезают, как и не было их.

Сеня и Валентин Петрович смотрели друг на друга. Морщины на лбу Сени разгладились, тревожное выражение сменилось облегчением.

— Точно, — сказал он. — Всякое бывает. Спасибо вам.

— За что? — пожал плечами Валентин Петрович.

— За то, что поверили. Я вам правду сказал.

Позже, оставшись один, Валентин Петрович сидел, смотрел в окно и думал. Сеня сказал правду, чистую правду. А вот Валентин Петрович ему солгал. Он видел тот портрет. Еще тогда, когда музей открыли в первый раз.

Стоял перед ним недолго, но ему казалось, что это длилось несколько часов. Злобные, ухмыляющиеся, уродливые лица. Глаза людей на портрете были похожи на черные дыры — опасные, засасывающие в адовы глубины. От них невозможно было отвести взгляд, и в голове слышался странный гул. Уже позже Валентин Петрович сообразил, что это напоминало гудение пчел, ос или шершней, которых он боялся до дрожи.

На негнущихся ногах отошел он тогда от картины, думая о том, что это нечестивая, дурная вещь, которую нельзя показывать людям, но не смея ни с кем поделиться своими опасениями.

Испугался так, как не боялся никогда в жизни. Думал, что должен сделать что-то, но не знал что. Когда Сеня Кузнецов сделал все за него, когда из-за его поступка никто больше не посещал музей и не смотрел на картину, а после она оказалась на долгие годы изолирована, Валентин Петрович малодушно возмущался вместе со всеми хулиганским поступком Кузнецова, ни слова не сказал в его защиту. Уговаривал себя: что толку? Кто поверил бы? Что можно было сделать?

Годы шли. Происшествие забылось.

А теперь Сеня снова поступил, как… Как хороший человек, желающий защитить других. И Валентин Петрович намерен был сделать то же самое.

Он уничтожит картину, выкрадет и сожжет. Такой богопротивной гадости не должно существовать на свете. А не будет картины — не будет и дела против Сени.

Приняв решение, Валентин Петрович заварил себе чаю и стал дожидаться удобного момента для осуществления задуманного.

Хранитель дома

Сергей Сергеич терпеливо дожидался, пока Пономаревы уедут. Он жил через три дома от них, на той же стороне улицы, и обрадовался, когда увидел, как их синяя машина, массивная, точно троллейбус, проехала мимо. И пса проклятущего с собой взяли.

Теперь дождаться полной темноты (фонарей у них в поселке, слава богу, отродясь не бывало) — и можно действовать.

Сергей Сергеич — мужчина обстоятельный, всегда таким был. Жена-покойница ворчала: жизни, мол, нет от тебя! Все чтобы на своих местах, ни пылинки, ни соринки. Не приведи господь коврик прикроватный косо лежит или кружки ручками не в ту сторону стоят в буфете, так и до скандала дойти может.

Теперь, когда жены не стало, порядок поддерживать сделалось сложнее. К тому же раньше Сергей Сергеич в основном был занят тем, что перевоспитывал нерадивую супругу, а теперь, когда объект воспитания нагло ускользнул, пришлось обратить внимание на несовершенство окружающих.

Не так машины паркуют, не то носят, неправильно здороваются. Музыку слушают неподобающую и чересчур громко. Забор свой взяли и на целых десять сантиметров передвинули — считай, половину улицы перегородили. Вот это последнее учудили как раз Пономаревы.

Отвратительные людишки, просто отвратительные! Думая о них, Сергей Сергеич буквально закипал. Переехали из города около года назад и сразу давай свои порядки наводить.

Дом перестроили — подняли второй этаж, хотя ни у кого в поселке такого буржуйства не было. Огород не сажали — лужайку им подавай, беседку какую-то отгрохали, баню шикарную. Машина у них вызывающего неонового синего цвета; пса притащили с собой — ну чисто собака Баскервилей, сразу видно — зверь-убийца, и лает так противно, хорошо еще, что редко. Да вдобавок кроликов завели, клеточки им построили, поилочки-кормушки, тьфу. Кому они вообще нужны, кролики-то? От них, небось, и запах будет, и мыши потом всю округу заполонят.

Но главное — тот клятый забор.

Сергей Сергеич как увидел, что творится, сразу отправился поговорить. Пономарев выслушал. Вроде и вежливо, а на самом деле — издевательски. Сходил в дом. Бумажки непонятные принес. Мол, вот выписка из кадастра или еще откуда, там заново перемерили, границы участка обозначили вот тут и тут, дата, подпись. Так что, говорит, это моя законная земля, и я решил забор поставить. Имею право.

Наглец! Сразу же видно, что всех, кого надо, подкупил!

Сергей Сергеич не отступил, не сдался. Еще несколько раз сходил, пытался растолковать. И к жене, Пономарихе, в магазине подходил, объяснял. Ведь что бумажки? Кому они нужны? Принято же было, годами заведено! Что люди скажут?

— Какие люди? Кроме вас, никому дела нет! Что вы к нам привязались? — Вот что ответил Пономарев, когда Сергей Сергеич явился в четвертый раз.

А еще сказал, что, если сосед его еще раз побеспокоить осмелится, то он на него собаку спустит.

Виданное ли дело? Сергей Сергеич такого стерпеть не мог. Заболел даже, день с кровати не вставал. А потом решил проучить нахалов. Будут знать, как со своим уставом в чужой монастырь лезть.

Подходящего момента ждать пришлось недолго. В поселке все про всех всё знают, это ведь та же деревня. До Сергея Сергеича дошли разговоры о том, что в субботу Пономаревы уезжают в город, на свадьбу, не будет их всю ночь.

Лидку, соседку, просили кроликов покормить, а пса с собой взяли, он у них вроде ребенка, вечно везде с собой таскают, недоумки, прости господи.

Наконец солнце село, стало быстро темнеть. Пора собираться.

Конечно, заподозрить Сергея Сергеича могут: поселок не такой уж большой, про ссору, после которой они даже не здоровались, всем известно. Но подозревать — это ведь не знать наверняка. А доказательств никаких не будет, свидетелей — ноль.

К тому же рядом станция, электрички останавливаются, дачный кооператив «Речной» в паре километров, да и от города недалеко. Мало ли кому могло прийти в голову похулиганить, позабавиться. Или вон Лидка могла набедокурить — ясно, что не нарочно, по дурости, по неаккуратности, верно? Верно.

Из дома Сергей Сергеич вышел, когда совсем стемнело. К Пономаревым двинулся огородами, не по улице: там могли заметить. Не ровен час, та же Лидка в окно высунется. Сергей Сергеич добрался до дальнего края своего участка, вышел через маленькую калитку. Там, за калиткой, лесополоса, а ниже — овражек, в овражке ручей течет.

Снова пришло в голову, что по овражку кто угодно разгуливать может. И пьяницы, и бездомные, и наркоманы разные запросто могут мотаться. Полгода назад было уже такое, зимой. Забрался один к тем же Пономаревым. Пьяный был, хотел, наверное, до бани добраться, погреться, только не дошел, так и помер возле забора, замерз насмерть. Пономаревы вернулись откуда-то — нашли, полицию вызвали.

Так что, может статься, и на сей раз чужак забрался.

На честного человека никто не подумает.

Дойдя до участка Пономаревых, Сергей Сергеич отчего-то засомневался. Боязно стало. Расследование, глядишь, будет: баня-то новая, дорогая. Да и кролики, хоть и противные, а божьи твари.

Но потом пришла мысль, сколько унижений пришлось вынести от выскочек Пономаревых, и Сергей Сергеич перестал колебаться. Поставил канистру на землю, чтобы сподручнее было, покряхтывая, перебрался через невысокий заборчик (что же они тут-то двухметровый не отгрохали? Не успели?), подхватил канистру и поспешил в сторону бани, раздумывая о том, не стоит ли и на беседку плеснуть. Заодно уж.

Нет, пожалуй, не стоит. Беседка слишком близко к дому, вдруг огонь перекинется, а дом — это уже дело серьезное. Уголовное, наверное.

Занятый своими мыслями, сосредоточившись на предстоящем, Сергей Сергеич не заметил метнувшуюся к нему черную тень — гораздо более темную, чем окружающий сумрак.

Если бы поджигатель обернулся раньше, то увидел бы, что странное существо передвигается со сверхъестественной скоростью. Но Сергей Сергеич стоял к нему спиной, а когда неведомое создание прикоснулось к нему, было уже поздно.

— Что… — только и успел он крикнуть, а потом оказался в душном кожистом коконе.

Вдохнуть было невозможно, и Сергей Сергеич забился, пытаясь вырваться. Куда там. Стенки кокона прилегали все плотнее, все туже, Сергея Сергеича словно спеленали, как младенца, лишая возможности пошевелиться.

Канистра давно уже выпала из рук, он и забыл про нее, лишь одна мысль билась в гаснущем мозгу: «И зачем я сюда полез, старый дурень? Выбраться бы!»

Но покинуть чужой сад ему было не суждено. Спустя мгновение в тело одновременно вонзились десятки, сотни иголочек. Словно бы рой ос, шершней, пчел или других кусачих созданий впился в кожу несостоявшегося поджигателя. Больно было только краткий миг, а потом по телу разлилась сладкая слабость, сознание блаженно затуманилось, и Сергей Сергеич заснул, чтобы уже никогда не проснуться.

Вечер воскресенья в поселке был похож на криминальные хроники, которые показывают в вечерних новостях. Полиция, скорая, журналисты с местного телеканала и из еженедельной газеты «Городские вести» — кого только не было.

«Непонятно, кто вызвал журналистов. И ведь примчались! Им что, писать больше не о чем?» — думала Света Пономарева.

Они с мужем стояли возле дома, стараясь сохранять спокойствие.

— Значит, вы приехали из города и обнаружили тело вашего соседа, — в который уже раз уточнил полицейский. — Ничего подозрительного не видели.

— Не видели. И к его смерти никакого отношения не имеем, — сказал Пономарев. — Мы были на свадьбе, в городе, это полсотни человек могут подтвердить.

— А покойничек-то явно на вас зуб точил, — заметил второй полицейский. — Целую канистру бензина притащил, зажигалка в кармане была. Если б не помер, сжег бы тут все, как и планировал.

Пономарев объяснил, что да, конфликт имелся, но исключительно по инициативе Сергея Сергеича, это все подтвердят, кого ни спроси. При всем уважении к памяти покойного, его нельзя было назвать человеком приятным, доброжелательным. У него с половиной поселка конфликты были.

— Но вы, видать, досадили ему сильнее прочих, — хмыкнул полицейский, направляясь к выходу со двора. Мимо пронесли на носилках тело неудачливого преступника. — Ой, что это за чудо?

Полицейский смотрел на стоявшую возле крыльца на небольшой квадратной подставке фигурку ростом с трехлетнего ребенка. И подставка, и статуя были высечены из темно-серого тусклого камня. Сама фигурка была на редкость неприглядная: горбатый старик с лицом злого ребенка, с ног до головы укутанный в плащ. Из-под плаща торчали босые ступни — несоразмерно длинные, с когтями на пальцах, и точно такие же когтистые руки.

Света Пономарева нервным жестом поправила прядь волос, а ее муж ответил:

— Это Хранитель дома. Старинная вещица, купили по случаю.

— Урод уродом, — неодобрительно покачал головой полицейский и прибавил: — Извините, конечно.

Постепенно все разъехались, и Пономаревы остались одни. Посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, пошли в дом. Заперли двери, даже занавески на окнах задернули.

Пономарев достал из бара коньяк и два бокала. Света запротестовала было, но быстро сдалась.

— Что нам делать? — спросила она, сделала глоток и закашлялась.

— А что? Ничего. Нас здесь не было, никто не обвиняет, да и в чем мы виноваты? Этот поганец чуть наш дом не спалил, мы жертвы! По чистой случайности не…

— Ты отлично знаешь, что никакая это не случайность! — Света покосилась в сторону двери. — Все началось с появления Хранителя. Уже третий раз! Сначала тот пес, потом бездомный.

Это была правда. Первой была бездомная собака. Забрела во двор и чуть не загрызла добряка Добби, который, несмотря на угрожающую внешность, был не опаснее хомяка.

Затем обнаружился труп бездомного. Никакого расследования не было, что расследовать-то? Забрел на участок пьяница, упал под забором, окоченел насмерть в лютый мороз. Правда, сказали, что точки у него какие-то странные по всему телу были, но они могли и раньше появиться. Никто особо не старался разобраться.

— Сергей Сергеич тоже весь как будто муравьями искусанный. Слышал, что говорили?

— Света, это не наша печаль! Полез старый пень в чужой дом, хотел преступление совершить, а Хранитель его остановил.

— Но как он мог такое сделать? Это же просто статуэтка!

— Выходит, не так уж и просто.

Они еще долго судили-рядили, обсуждали случившееся. Больше ведь ни с кем о таком не поговорить. В итоге решили в ближайшую субботу съездить на развал, где купили фигуру Хранителя. Поговорить с продавцом, возможно, он что-то знает.

Всю неделю мимо каменного истукана ходили с опаской, особенно Света. В магазине, на почте многие заговаривали с Пономаревыми, сочувствовали, говорили, что чудом удалось избежать беды: погода сухая стоит, жара, зной. Начнись пожар, могло много домов выгореть. Покойного Сергея Сергеича добрым словом не поминали, похоронили тихо.

В субботу, с утра пораньше, Пономаревы уже катили на блошиный рынок. Располагался он на окраине Быстрорецка; на огромной территории по выходным торговали одеждой и мебелью, книгами и инструментами, техникой и животными, посудой и всевозможными подержанными вещами, большинство из которых были обычным барахлом, однако встречались и по-настоящему ценные вещи.

Продавца, у которого они купили Хранителя, нашли довольно быстро: Пономарев запомнил место, где тот стоит. Перед высоким мужчиной в джинсах и майке, с густой бородой и мощным торсом были разложены подсвечники, грампластинки, вышитые крестиком картины, книги в старинных переплетах, патефоны, горы бокалов, чашек, ваз и еще куча всего.

— Здравствуйте, — хором произнесли супруги, — можно с вами поговорить? Буквально пять минут, очень надо!

Продавец окинул их подозрительным взглядом.

— Мы могли бы угостить вас пивом или…

— Я не пью и вам не советую, — неожиданно отозвался продавец. — Вон там квас холодный продают, идемте. — Он повернулся к молодому парнишке, которого Пономаревы поначалу не заметили. — Присмотри тут, скоро буду.

Через минуту они сидели в тенечке под тентом и пили квас.

— Говорите. Только быстро, — велел продавец. — Работа, сами понимаете.

— Мы у вас зимой одну вещь купили. Забыл, как вы ее точно называли, но это вроде как Хранитель дома. Под постаментом еще надпись такая была интересная… Дореволюционная орфография.

Продавец остро глянул на Пономарева.

— Уникальная вещица! Конечно, помню. Пастень. Типа злой домовой. Злой к чужим, к тем, кто ворует, нарушает границы дома без позволения хозяев, норовит их обидеть. Редкая штукенция, я мог с вас и дороже взять. Ну купили вы фигуру. И что? Товар обратно не принимаю.

— А не могли бы вы сказать, где его взяли? Откуда у вас этот Пастень?

Продавец пожал могучими плечами.

— Мы с племяшом ездим по деревням, покупаем барахло разное. Что-то реставрируем, что-то так продаем, что-то коллекционерам уходит. Вы не поверите, что люди дома хранят. — Он глотнул квасу. — Такой бизнес. Все законно. Где что берем, всего не упомнишь, однако же Пастень запомнился. Но в точности сказать сложновато, вдобавок и времени нет. — Мужчина красноречиво глянул на Пономарева, тот понял намек и достал купюру. Та мигом исчезла со стола. — Итак, Пастень. Прежде, кстати, я и названия такого не знал. Приехали мы в одну деревню — полупустая, народу мало, но живут еще, речка рядышком. Даже отдыхающие бывают. Как водится, проехались по домам, поспрашивали, собрали кое-чего. А нам и говорят сразу в нескольких домах хозяева, как под копирку: есть, дескать, на краю деревни дом один, там бабка жила, непростая больно. Померла. Родных — никого. Какие вещи нужны — берите. Мы подивились: чтобы дом пустой, без присмотра стоял, а добро не растащили? Спрашиваем, родственники точно не нагрянут? Нет, отвечают. А чего сами не берете? Отворачиваются, мямлят, глаза отводят. Потом один мальчонка возьми да скажи: колдунья это была! Не хочет никто трогать ее вещи. Мы в колдовство не верим, а народ, видать, суеверный, спасу нет. Пришли. В доме все целехонько. Много мы оттуда взяли, и были вещи диковинные: котел медный, кубок черного металла, подвески какие-то, прялка расписная. Всего и не перечислить. И Пастень этот оттуда. Часть вещей мы продали, а что поинтереснее — знакомому одному унесли. Он взял по хорошей цене прялку, еще кое-что, а на серую статую поглядел и говорит, это, мол, Пастень. Его во дворе надо ставить. Он дом от зла бережет. Я ему: полезная вещь! А он: так-то оно так, но и опасная! Говорят, что дух в фигуру эту заключен. Если кто хозяев дома обидеть вздумает, оживет, соскочит с постамента, накидкой своей укроет и уморит. Так и сказал: уморит. Будет служить верой и правдой, дом хоть вообще не запирай. Но его и кормить надо.

— Чем?

— Уж не знаю. Но догадаться можно. Не чипсами, ясное дело. Тот мой знакомый боязливый оказался, не стал брать Хранителя. Вот вы и купили.

— А нам вы про это почему не сказали? — возмутилась Света.

— А вы меня спрашивали? Нет! Понравился вам этот каменный чудик! Я продал, — парировал торговец. — А сейчас спросили, и я сказал, не утаил. Да и вообще, чушь все это, выдумки. Хотя звучит интересно. — Он поднялся. — Ладно, пора мне. Спасибо за квас. Надумаете еще что купить, обращайтесь.

Он ушел, супруги Пономаревы тоже поплелись к выходу.

— То есть мы купили магическую вещь, которая принадлежала ведьме, — подвела итог Света.

— И она уже действует. Если бы не Хранитель или как его там? Пастень, ага. Если бы не он, то у нас с тобой, может, и дома уже не было бы. Тот бездомный тоже неизвестно, что замышлял. Вряд ли поздороваться залез. И пес бродячий мог нашего Добби ранить. Сплошная польза!

— Но ведь черная магия! — воскликнула Света. — И деревенские жители не хотели прикасаться к вещам колдуньи, и даже этот антиквар-коллекционер!

— Их дело. Мы прикоснулись и не прогадали, — упрямо сказал муж.

Они дошли до машины, забрались в салон.

— Что же, оставим эту штуку себе? — спросила Света.

— Нам Пастень ничего плохого не сделает. Он нас охраняет, Свет. И потом… Выкинешь такого, кто знает, чем обернется! Не подумала? Он ведь и обидеться может!

— А как насчет того, что его нужно кормить?

Пономарев задумчиво поглядел в окно.

— Надо, значит, надо. Будем кормить. Пока, думаю, он сыт. — Пономарев откашлялся. — А еще… Я не хотел тебе говорить…

— Что еще? — опасливо спросила Света.

— Я несколько раз замечал возле него мертвых птиц. Два раза видел кротов. И кота однажды. Так что примерно представляю, чем Пастень кормится. После выходки нашего чокнутого соседа он сыт, тот его покормил.

— Перестань! Кошмар! — вскричала Света. — Меня сейчас стошнит!

Муж словно и не слышал ее, говорил сам с собой:

— Что особенного? Что мешает иной раз принести нашему Хранителю, например, курицу. Они же продаются. Или…

— Хватит! Я поняла, — скривилась Света. — Мне все равно это не слишком нравится.

— Как по мне, так сплошные плюсы, — пожал плечами Пономарев. — И охранная сигнализация не нужна, и в отпуск уехать спокойно можно.

Он завел двигатель и покосился на жену. Ничего, повозмущается, попричитает, а после все поймет, успокоится, она женщина умная и практичная.

Пономарев подумал, что на следующей неделе нужно будет опять сюда приехать, уже без жены, чтобы не нервничала понапрасну. Узнать, нет ли еще чего интересного из запасов покойной колдуньи.

В хозяйстве ведь многое пригодиться может.

Дочь ведьмы

Эта история произошла во времена, когда в помине не было смартфонов и ноутбуков, когда дальние расстояния могли служить препятствием для общения, а фотографироваться ходили в фотоателье. Быть может, в шестидесятые или семидесятые годы прошлого века. Случилось все в маленькой деревне, что стояла на берегу широкой реки, которая несла свои воды мимо лугов, полей, лесов, крохотных поселений и больших городов.

Николай приехал к тетке, сестре покойного отца. Он был парень городской, окончил школу, в институт не поступил, пошел в армию. Как отслужил, решил снова попробовать свои силы, стать журналистом, как и мечталось. Чтобы спокойно подготовиться к экзаменам, надумал к тете Зине отправиться: тишина, покой, можно читать, штудировать учебники. Свежий воздух опять же, не отвлекает никто.

Тетя Зина только рада была; племянника не видела давненько, жила одна, без мужа и детей. Деревня называлась Антоновкой: говорят, в былые времена славились эти места антоновскими яблоками. Николаю здесь нравилось: люди приветливые, улыбчивые, зелено, привольно.

Одна только странность была — дом на самом краю деревни, вдали от остальных. Впечатление складывалось такое, что отошел он на некоторое расстояние, не желая, чтобы его беспокоили, прикрылся крышей, отгородился от любопытных глаз высоким забором.

— Кто там живет, теть Зин? — спросил Николай у тетки.

Та нахмурилась, отвернулась, посудой загремела.

— Ты, Николаша, к дому тому и близко не смей подходить. — Она помолчала, думая, сказать или нет. Решила сказать. — Ведьма там живет.

Николай поперхнулся компотом.

— Кто?! Шутишь?

— Какие уж шутки, — отрезала тетка. — С давних пор в нашей деревне язва эта. И при матери моей, и при бабушке, и еще раньше жили они в том самом доме. Ведьмы, то есть.

— Тетя Зина, — укоризненно проговорил Николай, — ты взрослый человек. Что за средневековье! Неужели веришь во всякие пережитки прошлого?

— Так я одна, что ли, верю? — не сдавалась тетя Зина. — Все в Антоновке знают: от ведьминого логова надо подальше держаться. Она и порчу может напустить, и сглазить. Болезни насылает, мор. А еще, — она понизила голос, — приезжают к ней иной раз из города. На машинах. Не мы одни, темные, верим. Обращаются, говорят, за помощью с самого верха. Кто врага извести просит, кому будущее надо посмотреть. Сильная ведьма. Но злая. Так что не суйся к дому. Не веришь — твое дело, но нечего на свою шею беду искать.

Николаю наскучил этот разговор. Что за мракобесие, в самом деле!

— Делать мне нечего. Не пойду, не волнуйся. У меня и без того дел хватает.

Это была правда. Николай старался следовать графику: рано вставал, завтракал, гимнастику делал, тетке помогал в огороде или во дворе, а после занимался до обеда. После обеда читал (прочесть много чего надо было, список большой). Иногда в саду, но чаще — на речке. Милое дело: лежишь в тенечке, читаешь, а в сон потянет — окунешься в прохладную воду, в мае она для купания чересчур холодная, но для бодрости — самое то! Возвращался с реки, ужинал — и на боковую.

Так и шло недели две, а потом Николай встретил Надю.

Нашел на реке уединенное местечко, где ему никто не мешал — ни рыбаки, ни ребятишки, думал, никого здесь не бывает. И однажды увидел ее: вечерело, он уходить собирался, а тут девушка пришла на берег. Темноволосая, большеглазая, тоненькая, как веточка.

В десятом классе Николай влюбился в Лиду — с ума по ней сходил. Она обещала ждать из армии, но обманула. Замуж за другого вышла. Мать боялась ему написать, чтобы не расстроить, но Николай уже успел понять, что они с Лидой не пара. Слишком она вертлявая, легкомысленная и, если честно, глуповатая. Скучно с ней. Через какое-то время к красоте привыкаешь, начинаешь замечать, что смеется не к месту, ни о чем с ней не поговоришь. В общем, «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло».

Надя была полной противоположностью Лиды. То есть красивая, даже краше бывшей одноклассницы, но при этом умная, говорила вдумчиво, умела слушать, держалась скромно, с достоинством.

— Ой, я думала, тут нет никого, — проговорила она в тот первый вечер. — Простите, если помешала.

— Что вы! Вовсе не помешали! Я рад, что вы пришли. Место некупленное!

Сказал — и покраснел, злясь на себя за невесть откуда взявшиеся робость и косноязычие. К чему он ляпнул про некупленное место? Но девушка ничего не заметила, улыбнулась и сказала, что ее зовут Надей. Так и познакомились.

В первый же вечер проговорили целый час. Николай сам не заметил, как всю свою биографию Наде рассказал, а она слушала так, словно ничего увлекательнее никогда не слыхала. Когда стало темнеть, засобиралась домой.

— Я провожу, — вызвался Николай.

Надя смутилась, даже вроде бы испугалась немного.

— Нет, не нужно! У меня мама очень строгая. Увидит с парнем — скандала не избежать. Я первая уйду, а ты чуть после, хорошо?

Николай согласился.

Он был согласен делать все, что скажет новая знакомая.

— Придешь завтра? Сюда же?

— Если мама позволит. Я хотела бы, но не знаю, получится или нет.

Она ушла, и Николаю показалось, что у него сердце из груди вынули. Как будто сама жизнь утекла, покинула его, краски мира померкли.

С того дня он стал приходить на реку ежедневно, ни дня не пропуская, даже в дождь, несмотря на удивление тети Зины. Надя не знала, когда у нее получится прийти, поэтому договариваться о свиданиях не получалось. Николай приходил и ждал; и в те дни, когда не удавалось увидеть Надю, на него наваливалась черная, жгучая тоска. Про учебу, про книги он позабыл.

Парень не скрывал от себя, что влюбился. То была не смешная школьная влюбленность, а настоящее, глубокое, сильное чувство. Ему хотелось кричать о своей любви на весь свет, но он был вынужден скрывать ее, как нечто постыдное. И тетке не говорил, хотя она и видела, что Николай сам не свой, и спрашивала.

Молчать попросила Надя. Все по той же причине: мать.

— Узнает, что хожу на речку к тебе, никогда из дому не выпустит.

— Я же не балбес какой-то! — возмущался Николай. — У меня намерения серьезные. Не обижу тебя, хочу всю жизнь с тобой быть, в город забрать. Поступлю на вечернее, буду работать. Ты не обязана всю жизнь в деревне торчать.

Чем смелее были его планы, тем больше мрачнела Надя. Николай осторожно расспрашивал ее про мать: почему она столь строга к дочери, какого будущего для нее хочет. Надя отмалчивалась.

Однажды, примерно через три недели после начала их встреч, Николай решил, что хватит с него тайн мадридского двора, пора все выяснить.

— Скажи, где ты живешь, в каком доме, и я завтра приду к твоей матери знакомиться. Цветы принесу. Представлюсь. Скажу, что люблю ее дочь, что у нас все серьезно, я хоть завтра готов в ЗАГС. Вот увидишь, все улажу!

Надя внезапно залилась слезами и спрятала лицо в ладонях. Николай опешил, стал ее успокаивать. Тут и вылезла наружу неприглядная правда.

— Я не говорила, боялась, бросишь меня, не захочешь и близко подойти. От нас все шарахаются, обходят стороной, потому что… потому…

Девушка не решалась договорить, но Николай уже понял.

— Моя мать — ведьма! — выпалила Надя.

— Но ведьм не бывает, — проговорил Николай.

— Еще как бывают, — фыркнула Надя. — Она меня взаперти держит, хочет обучить мастерству, оно у нас в роду по женской линии передается. Моя мать умеет делать такие вещи! — Голос девушки сел. — Все, о чем болтают деревенские, правда. Проклятье может наложить, сглазить до смерти. Болезнь наслать. С мертвыми говорить умеет. Приворожит, кого хочешь. Наоборот, может и отвратить человека от семьи, от жены или мужа. Запросто!

Надя тяжело вздохнула.

— Не могу я вас познакомить. Знаю, мать будет против. Ты можешь пострадать, как я потом буду жить? Или возьмет и сделает так, что я для тебя стану противнее жабы.

Николай был потрясен. Он не ожидал этого, не мог и помыслить о таком, но не мог и не верить любимой девушке.

— Как же нам быть? Неужели ничего нельзя сделать?

Николай ненавидел себя за жалобные нотки: мужчина должен быть сильным, знать ответы на все вопросы, а он разнылся. Тут его осенило.

— А если нам сбежать? Уедем в город, поженимся, потом сообщим ей. Что она сделает? Помешать уже не сумеет, останется только принять ситуацию!

Николай думал, возлюбленная обрадуется, но вышло иначе.

— Как ты не понимаешь! Едва мать обнаружит, что меня нет, разозлится, нашлет что-то страшное, со свету сживет! Отомстит за непослушание. Или вернет обратно, еще и ты пострадаешь. Нет, это не выход.

Наде пора было уходить. На следующий день несчастные влюбленные встретились вновь. Никакого решения Николай найти не смог, хотя всю ночь не спал и думал. Вдобавок время было против них с Надей: Николаю скоро возвращаться в город, сдавать вступительные экзамены. Но как оставить здесь Надю? Как расстаться с ней? Он дня без нее не мог прожить, без Нади ему и учеба не нужна, и вуз, и все дальнейшие планы. И сама жизнь.

Обнявшись, смотрели они на реку, и тут Надя сказала:

— Коленька, я долго думала. Есть только один способ.

— Какой? — встрепенулся Николай.

— Не знаю, решишься ли ты, не уверена, сработает ли, но больше мы ничего не можем сделать.

Ему показалось на миг, что Надя скажет: надо убить ведьму. Он спросил себя, смог бы сделать это, но следующие слова девушки прервали его размышления.

— Потихоньку, пока мать не видела, я нашла у нее в книге одно заклятие. Избавить меня от родового проклятия, от необходимости становиться ведьмой сможет человек, который искренне меня полюбит.

— Я такой человек!

Надя подняла на него сияющие глаза.

— Знаю, милый, и тоже люблю тебя всем сердцем. Нужно прочесть это заклятье, выпить отвар, который я приготовлю. Я освобожусь от влияния матери. Мы сможем уехать и никогда не вернемся! Беда в том, что книгу нельзя убирать с ведьминого алтаря, то есть делать все придется у меня дома. Если не побоишься прийти после полуночи и…

— Не побоюсь! — перебил Николай. — Я готов хоть сейчас!

— Сейчас рано, — улыбнулась Надя. — А сегодня ночью — в самый раз.

Оба были окрылены грядущим избавлением, долго обговаривали, как и что станут делать. Надя даст матери снотворного зелья — та доверяла ей готовить отвары. Мать принимает на ночь отвар для спокойного сна, Надя увеличит дозу. В полночь девушка выйдет к калитке, встретит Николая, проведет в дом.

Николай страшно волновался: вдруг ведьма не захочет принимать отвар на ночь? Или не уснет к полуночи? А если проснется и увидит их?..

Выскользнув из дома, пройдя мимо спящей тети Зины, без четверти двенадцать Николай был уже возле дома ведьмы. Минут через двадцать калитка отворилась, Николай увидел Надю.

Никем не замеченные, они быстро зашли во двор.

— Все хорошо?

— Да, она спит.

Заговорщики на цыпочках вошли в дом. Было темно, Надя не включала свет, пахло травами, сухими листьями, чем-то горьковатым.

Девушка провела его в дальнюю комнату и закрыла за ними дверь. Ничего подобного Николай в жизни своей не видел. Комната была небольшая, окна не имелось. На стенах — странные изображения и знаки, чучела животных, полки со склянками и книгами. Половину комнаты занимал большой стол, накрытый черной тканью, на столе — толстая книга и горящая свеча, большой старинный кубок, наполненный маслянисто-черной жидкостью.

— Я открыла книгу на нужной странице. Там написано не на русском, но я переписала на листочек русскими буквами, читай с него, — быстро и деловито проговорила Надя. — Следи, чтобы произносить все правильно. Как дочитаешь, выпей зелье из кубка, а после разбей кубок.

— Громко получится, мать не услышит?

— Ничего, — отмахнулась Надя, — она спит крепко. Да и потом, как только ты разобьешь кубок, ее власти надо мной придет конец. Но не волнуйся, не услышит она, ее спальня в другом конце дома.

Николаю не нравился жуткий дом и эта комната; даже сама Надя казалась странной: взгляд жадный, нетерпеливый. Но это потому, что ей не терпится сбросить власть матери.

Надя, уловив его колебание, обвила шею Николая гибкими руками и поцеловала так, что у парня голова закружилась.

— Пора, — сказала она и улыбнулась.

Сомнения покинули парня, он сделал все в точности так, как велела любимая: прочел заклинание, выпил зелье, разбил кубок.

Ведьма не проснулась, и Надя вывела Николая из дома. Он чувствовал себя немного необычно, слегка кружилась голова. Должно быть, из-за духоты в доме. Голову будто окутал туман, и ему показалось, что Надя, запирая за ним калитку, произнесла непонятную фразу.

— Что ты сказала?

— Что люблю тебя, — нежно ответила Надя, — что благодарю за спасение.

Да, та фраза лишь послышалась.

Уже придя домой, рухнув в постель из-за накатившей слабости, Николай вспомнил: он не спросил, что дальше. Когда они увидятся? Когда смогут уехать из деревни? Не успев обдумать этого, провалился в сон.

Утром Николай не мог встать с постели, не находил сил подняться. Тетка переполошилась.

— Ты бледный! Надо температуру померить.

Градусник показал тридцать шесть и шесть, но, вопреки нормальному показателю, самочувствие Николая не улучшалось. Больше всего угнетало, что он не может пойти на реку. Надя, наверное, ждет, а он некстати заболел, с кровати встать не может.

Тетка пригласила врача. Тот осмотрел пациента, но не нашел отклонений.

— Анализы бы сдать, без анализов непонятно, — глубокомысленно изрек доктор и ушел.

В поликлинику, в районный центр, решили поехать через день: сосед обещал отвезти на машине. Тетя Зина надеялась, что к утру племяннику полегчает, но этого не случилось. К нездоровой бледности прибавилась сухость кожи и…

— Николаша, что это? — ахнула тетка. — Никак седина у тебя?

Николай попросил зеркало и, взглянув на себя, увидел, что лицо его за ночь посерело, возле рта и глаз появились морщины. Он отбросил зеркало и закрыл лицо руками. Как предстать перед Надей таким уродом? В голове билась мысль, которую он старательно гнал от себя: почему она не приходит? Ведь Надя избавилась от ведьмовского проклятия. Он избавил ее! Бояться уже нечего. Или что-то пошло не так?

— Что с тобой творится? — спросила тетя Зина.

Николай был настолько слаб, что даже солгать сил не было. И он рассказал правду. Про Надю, про свою безумную любовь и тайные встречи на берегу реки, про полуночный обряд избавления.

Говорил, прикрыв глаза, а когда закончил, посмотрел на тетю Зину. Та застыла, прижав руки к груди, с трудом сдерживая слезы. По бледности она теперь могла соперничать с племянником.

— Бедный ты мой, — прошептала тетка. — Говорила ведь я про ведьму, предупреждала. Дура старая! Видела, ты сам не свой, надо было допытаться, что происходит! А теперь…

— Теперь? — Страшно ему стало услышать, что еще она скажет.

— Нет у ведьмы никакой дочки! — выпалила тетя Зина. — Нету! Ведьму Надеждой зовут, она сама и морочила тебя каждый день, наговорила всякого, околдовала! Нужно ей было заманить тебя в свое логово, заставить добровольно прийти и пройти тот обряд с книгой и кубком.

Комната покачнулась у Николая перед глазами. Как сквозь слой ваты слушал он причитания тетки. Хотел спросить, зачем ведьме делать все это, но не спросил. Понял уже, догадался.

На ум пришли те слова, которые, запирая за ним калитку, произнесла Надя — окаянная, жестокая ведьма, погубившая Николая. Ничего ему не послышалось, именно это она и проговорила:

— Тебе — стареть, а мне — молодеть.

Николай знал, что анализы сдавать бесполезно, врачи ему не помогут.

Ведьма забрала его молодость, его жизнь, и ничего уже не вернуть назад.

Беспокойный дом

— Слушайте, я тут подумал: может же получиться так, что мы никогда больше не увидимся! Пять лет в одной общаге, а скоро попрощаемся — и все! — сказал Валя, оторвавшись от конспекта.

Мы, шестеро студентов последнего курса, готовились к экзамену. Валя, конечно, прав: после окончания института разъедемся кто куда, устроимся на работу. Кто знает, встретимся ли когда-то? Впрочем, с Валей мы точно будем продолжать общаться, за эти годы прямо-таки братьями стали.

— До выпускного еще дожить надо. — Славик потер виски и предложил: — Может, перерыв?

Все были только за. Который час сидим, мозги кипят. Отложили книги, освободили стол от тетрадей и учебников: решили чаю попить. Сушки, варенье, которое Славику мать на прошлой неделе привезла, булка с маслом — вот и все нехитрое угощение, но мы набросились на еду с таким аппетитом, будто перед нами были яства из лучшего ресторана. Хотя, конечно, в ресторане никто из нас ни разу не был.

— Зря наедаемся, второй час ночи, — с набитым ртом проговорил Валя, — сейчас в сон потянет.

Однако спать не хотелось, как не хотелось и продолжать грызть пресловутый гранит науки. Убрав куда подальше скучные конспекты, мы взбодрились, весело болтали, смеялись.

Все, кроме Костика.

Про него надо бы сказать отдельно. Костик — самый странный парень на нашем факультете. Высокий, красивый, он сторонился девушек, которые наперебой строили ему глазки. Да и вообще людей избегал, целыми днями торчал в библиотеке, просиживал над учебниками. Само по себе это могло быть вполне нормальным делом: нравится человеку учиться, хочет он быть лучшим на курсе, в люди выбиться стремится! Но как быть с тем, что раньше Костик был совсем другой?

Когда мы в 1975-м поступили на первый курс, он был душой компании: заводной, беззаботный, острил, на гитаре играл. Учился легко, но потому, что способный, а учебников, кажется, в глаза не видел: вечера напролет то на свиданиях, то на танцах.

А после летней сессии словно подменили человека. Что с ним случилось? Почему он изменился? Костик никогда никому не рассказывал, на все вопросы отмалчивался, а потом его и спрашивать перестали, привыкли.

Вот и сейчас сидел, как обычно, глядя в угол, будто и не замечая, что не один в комнате. Молчал-молчал, а потом вдруг сказал:

— Валька, ты хорошо подметил: мы вправду можем больше не увидеться никогда. Как попутчики в поезде, которым все можно рассказать, потому что больше никогда их не встретишь.

Фраза прозвучала необычно.

— Ты к чему клонишь? — спросил Валя.

Я думал, Костик, по обыкновению, промолчит, но он удивил.

— Если я вам расскажу кое-что, мне, может, полегчает. А что вы про меня думать станете, не важно. Сдадим завтра последний госэкзамен — и привет.

— Что ты рассказать собрался?

Валин вопрос был лишним, мы и так знали. Сейчас Костик поведает, что с ним стряслось четыре года назад.

Так и вышло. История сокурсника потрясла меня. Оглядываясь назад, я думаю, что, будь у меня выбор, предпочел бы никогда ее не слышать. Но в тот момент, когда Костик начал свой рассказ, никто из нас не считал, что есть на свете вещи, о которых лучше не знать. Мы притихли и жадно впитывали каждое слово…

— Тем летом я сдал все экзамены, закрыл сессию. Шел в общагу в отличном настроении. Вечером собирался с девушкой встретиться, а завтра — сдать учебники и уехать на каникулы домой, в свой городок, к матери. Но не успел прийти в комнату, как услышал, что меня зовут с вахты. Мать, мол, звонит, иди трубку возьми. Я бегом обратно. Лечу на первый этаж, сердце колотится. Мать за весь год, что я в другом городе жил и учился, всего-то один раз звонила: мы договорились, лучше я буду, так удобнее.

— Алло, — говорю, — привет, мам, ты как?

Слышно было плохо. Голос матери доносился издалека, связь прерывалась, шум слышался — гудение, шорох.

— Все хорошо, — отвечает она, — сдал?

Я ответил, что сдал, завтра домой еду, а она мне:

— Костя, я потому и звоню. Съезди к тете Зое в деревню, навести, она тебя звала. Хоть на пару дней, а потом и домой поедешь.

Тетя Зоя была родной сестрой маминого покойного отца. Жила в деревне, примерно в пятидесяти километрах от моего родного города. Когда учился в начальной школе, бывало, гостил вместе с матерью у тети Зои: мы приезжали летом на каникулы. Но потом ездить перестали (не помню, почему), прошло лет десять, как я был там в последний раз, про тетку мы с матерью не говорили. Откровенно говоря, я и забыл о ее существовании.

— С чего вдруг, мам? Ты тоже поедешь?

— Не могу, работаю. А тебе что — трудно? На денек всего! Помощь твоя нужна. Тетя Зоя старая совсем, болеет. Подсоби, сделай, что она попросит!

Мама, кажется, сердилась, но я и не думал отказываться: надо так надо.

— Съезжу, мам, не волнуйся. Удивился немного, вот и все.

Мы попрощались под аккомпанемент помех, и я пошел собираться.

Выехал рано утром, дорога предстояла неблизкая. Несколько часов на автобусе трястись, потом на электричке и пешком еще идти. Когда в четвертом часу пополудни я добрался до деревни, чувствовал себя измотанным.

Деревня была меньше, чем мне запомнилось. Народу почти не осталось: многие дома выглядели заброшенными, окна были заколочены, дворы и огороды заросли бурьяном. Однако кое-где еще жили: на веревках было развешено сохнущее белье, в открытых окнах колыхались занавески.

Людей на улице я не встретил, но видел собак у ворот, деловито расхаживающих во дворах кур, облезлую козу, привязанную к толстому дереву. Где-то играла музыка: хозяева слушали радио.

Дом тети Зои нашел без труда, он стоял в самом конце улицы, выглядел жалким, покосившимся. Крыша, походившая на старую дырявую шапку, разросшиеся кусты смородины, почерневшие доски, отвалившиеся от окон ставни… Что и говорить, помощь в хозяйстве тетушке не помешает, только вот одним днем не отделаешься.

— Тетя Зоя, — позвал я, входя во двор, — это Костя! Приехал тебя навестить.

Она, по всей видимости, никакой живности не держала, хотя прежде были куры, да и Шарик на цепи сидел. Теперь будка стояла пустая, цепь серой змеей валялась в пыли.

Дверь дома была приоткрыта, раздался надтреснутый голос:

— Проходи, проходи. Заждалась.

В сенях было темно и неопрятно. Тут и там валялись какие-то тряпки, горой громоздилась в углу древняя обувь: калоши, валенки. Я поспешно прошел в комнату.

Тетка сидела за столом, и при взгляде на нее у меня сжалось сердце. Конечно, надо было приехать раньше, проведать старушку. Тетя Зоя, которую я помнил моложавой и энергичной, сидела, ссутулившись, положив перед собой ладони. Серая кожа ее была морщинистой, глаза глубоко запали, щеки ввалились. На ней было темное платье с глухим воротом, застегнутое у горла овальной брошью.

Сильнее всего поразило меня то, что тетя Зоя сидела с непокрытой головой. Седые нечесаные космы закрывали шею и плечи, а ведь прежде она аккуратно причесывалась, носила косынку, убирая волосы под нее.

— Устал? — проскрипела тетя Зоя. — Давненько тебя не видала. Вырос.

Я улыбнулся, не зная, что ответить.

— Сейчас обедать будем.

Она тяжело поднялась на ноги, опираясь на стол. Я попробовал возразить, сказал, что не голоден, но тетя Зоя, оказывается, приготовила обед к моему приезду.

Медленно, еле волоча ноги, пошаркала она в кухню, оставив меня одного. В комнате было так же неприбрано, как и в сенях, вещи сдвинуты с привычных мест: стол стоял криво, диван отодвинут от стены. Занавески свисали с гардин неровно, на люстре и мебели лежал толстый слой пыли. Пол был грязный, истоптанный, а на столе виднелись пятна и разводы.

Надо бы протереть его, подумалось мне, как за таким есть? Я положил рюкзак в кресло и направился за тетей Зоей в кухню. Вошел и увидел, что она стоит возле плиты, свесив руки, уставившись себе под ноги, точно позабыв, зачем сюда явилась.

Ноги ее были почему-то босыми, и я обратил внимание на желтые ногти. Они были чересчур длинными — что на руках, что на ногах.

— Тетя Зоя, — подал я голос, — можно мне тряпку? Стол протереть.

Она словно очнулась, услыхав мой голос, и медленно повернула голову. Взгляд был застывший, тусклый, а правый глаз (прежде я не разглядел) оказался незрячим, затянутым пеленой. Тетя Зоя раздвинула губы в улыбке.

— Садись за стол, ты мой гость. Какая тряпка? Сама вытру.

Мне ничего не оставалось, как развернуться, уйти в комнату, сесть за стол, стараясь ничего не трогать. Следом приковыляла тетя Зоя, неся в руках большую тарелку с картошкой, куриным мясом и зеленым луком. Большие пальцы ее касались картошки и курицы. Мне стало неприятно, я вообще брезгливый.

Она поставила миску передо мной.

— Кушай. Готовила, старалась. Уважь старуху.

Тетя Зоя села напротив. Стол она протирать и не думала. Да что стол! Тарелка была грязная, с немытыми краями, перья лука испачканы землей, мясо плохо прожарено, а от картошки исходил кисловатый запах.

Понятное дело, тетя Зоя плохо видит, где ей разглядеть грязь и пыль. И готовит, конечно, с трудом. Как же и ее не обидеть, и не съесть ничего?

— А ты сама? Где твоя тарелка?

— Я уж сыта, — отозвалась тетя Зоя с непонятной усмешкой. — Ты кушай, кушай. Все свое, картошка, лук с огорода.

Изо всех сил стараясь не кривиться, я поковырял вилкой в тарелке, ухватил кусочек картошки, отправил в рот, с трудом подавив рвотный позыв.

— Тетя Зоя, как ты? Как здоровье?

— А что здоровье? Сам видишь.

Мне стало стыдно: как мы с матерью могли бросить ее совсем одну?

— Давай сначала помогу тебе, а потом поем, — решительно проговорил я, встал и отодвинул стул. — Приберу, ставни починю.

Я говорил, а она смотрела на меня невидящим, но при этом тяжелым взглядом. Мне было страшновато в заросшем грязью темном доме, рядом с тетей Зоей, которая сама на себя не походила.

— Помоги, — легко согласилась она, и я вздохнул с облечением: думал, станет уговаривать меня съесть ужасный обед. — Цветы посади.

Просьба была чудная. Цветы? Серьезно? Дел невпроворот, а ее клумбы волнуют? С другой стороны, это ее дом, она хозяйка. И не все ли равно, с чего начать?

Я вышел из дома, спустился с крыльца и сообразил, что не знаю, где лопата и цветы для посадки, куда тетя Зоя желает их высадить. Пришлось вернуться. Войдя в сени, я увидел тетку, которая стояла в дверях, по-обезьяньи свесив руки вдоль тела, склонив голову. Откашлявшись, задал свои вопросы. Она резко вскинула голову, вперившись в меня взглядом:

— Цветы? Какие еще цветы? Зачем они мне? Ишь, выдумал!

Я оторопел, сбитый с толку злобой, прозвучавшей в голосе старухи, хотел ответить, что она сама заговорила о цветах, но услышал грохот в сарае, где тетка раньше держала кур. Воспользовавшись этим, выскочил из сеней и бросился в курятник, однако сразу увидел, что падать там было нечему. В отличие от захламленного дома, он был пуст, если не считать осиротевших насестов для несушек и нескольких деревянных ящиков.

Показалось? Нет, я был уверен, что слышал грохот!

Возможно, что-то упало в другом месте. Это большого значения не имело, а вот что было важным, так это то, что тетя Зоя тронулась умом. То ей цветы подавай, то она ругается, когда про них говоришь.

«Надо сказать матери, нельзя оставлять тетю здесь», — размышлял я, спеша обратно в дом.

Думал, тетя Зоя так и стоит в сенях, но ее не было, ушла в дом. Однако и в доме ее не было тоже. Я прошелся по всем трем комнатам, заглянул во все углы, посмотрел на кухне и убедился: нигде нет!

Куда она могла подеваться? В огород ушла? Тетя Зоя еле ходит, каким образом проскочила туда с такой скоростью, меня и не было-то всего минуту!

Решение уехать созрело моментально: я просто понял, что не в состоянии оставаться. Это место казалось все более странным. Я даже на мать сердился: зачем она послала меня сюда?

Придя в большую комнату, где на столе стояла тарелка с отвратительной едой, я хотел взять рюкзак, который так и лежал в кресле, но услышал слабый жалобный голос:

— Костенька, милый, это ты?

Я замер на месте. Тетя Зоя все же в доме?! Метнувшись в ее спальню, я увидел, что старушка лежит в кровати, натянув одеяло до подбородка. Я был готов голову дать на отсечение: ее тут не было! Но… вот же она.

— Вам нужно что-то? — Это прозвучало отрывисто.

— Ой, много чего надо. Мама велела тебе делать, что попрошу, подсобить. — Голос был плаксивым. — Ты помоги! Или уехать собираешься? Так ведь ночь, куда поедешь?

«Какая еще ночь, — подумал я, — белый день на дворе!»

Посмотрел в окно и увидел, что вправду стемнело. Вскинул руку к лицу — наручные часы показывали десять вечера. Как это возможно?! Я метался по двору, а солнце только-только начало клониться к закату!

Пока я старался привести мысли в порядок, тетя Зоя снова подала голос:

— В комнате ляг, дверь только не закрывай. Вдруг мне что ночью нужно будет. Слабая я совсем, сам видишь.

Я размышлял, что делать, хотя думать, в общем-то, было не о чем. Сейчас поздно, на последнюю электричку, вероятнее всего, мне не успеть, до станции путь неблизкий. Тетя Зоя нуждается в помощи, оставить ее я не могу.

Спустя некоторое время я устраивался на ночлег. Комната, в которой я и раньше ночевал, когда приезжал сюда, находилась напротив теткиной. Двери обеих комнат были распахнуты настежь, но кровать тетки я не видел, потому что мой диван стоял в другом углу. Я лишь слышал, что она время от времени кряхтит и ворочается.

На душе было неспокойно, поэтому заснуть я и не пытался. Лег в одежде, не стал раздеваться, только обувь снял. Однако усталость взяла свое, я все же задремал. Бывает такое состояние, когда балансируешь между сном и явью, соскальзывая в дрему. Еще немного — и я, наверное, заснул бы покрепче. Что тогда со мной было бы, даже представить не могу…

Но я все же не спал, поэтому, заслышав шорох, открыл глаза. Тьма не была полной: в окно светила луна, я хорошо видел всю комнату. На потолке, возле двери, что-то чернело. Пятно, которого прежде не было.

Мне пришла в голову глупая мысль, что это плесень. Только разве плесень может шевелиться? А я с замирающим сердцем видел, что пятно шевелится, движется в мою сторону. Страх пригвоздил меня к дивану. Может, я сплю, мелькнуло в голове. Но я не спал! Не спал и видел, как черная тень кляксой ползла по потолку.

Казалось… Трудно даже выговорить такое, но мне казалось, моя тетка, распластавшись по потолку, подбирается ко мне. Я видел ее костлявые тощие руки с кривыми ногтями, длинные седые лохмы и полуслепые глаза, которые смотрели прямо на меня!

Не знаю, как хватило сил, но я протянул руку и включил светильник на ножке, стоявший возле дивана. Боялся, свет не зажжется, но мне повезло. Я приготовился к тому, что зловещая тварь прыгнет на меня с потолка, но в углу, конечно, никого не было.

Я обозвал себя болваном, пытаясь унять сердцебиение. Теперь точно не засну. Тихонько встав с дивана, чтобы не разбудить тетю Зою, которая, наверное, давно спит, я обулся, собираясь выйти во двор.

Подошел к двери — и вдруг увидел тетку. Она стояла возле своей кровати спиной ко мне, в ночной рубашке, болтающейся на худом теле. Собралась в туалет? Или нужно помочь ей лечь? Я вышел из своей комнаты, сделал пару шагов и очутился в комнате тетки.

— Тетя Зоя, — позвал шепотом. — Тебе нужно что-то? Попить принести?

Я ждал, она не отзывалась.

Что ж, надо будет, позовет. Я вышел из ее спальни и, позабыв давешний наказ, машинально прикрыл за собой дверь. Не полностью закрыл, именно прикрыл, а дверь-то была двустворчатая, створки снизу деревянные, сверху — стеклянные. Я сомкнул неплотно эти створки и хотел пойти во двор, как и собирался, но тетка внезапно развернулась ко мне всем корпусом.

— Тебе было велено делать, как я говорю, — пролаяла она хриплым гортанным голосом. — А я велела оставить двери открытыми!

Я попятился.

— Открой их!

Тетя Зоя сделала шаг вперед, потом еще один — и побежала в мою сторону. Да, побежала, а ведь недавно передвигалась с большим трудом! Я закричал, не в силах побороть дикий ужас, а она тем временем успела добраться до двери. Думал, выскочит в коридор, набросится на меня, но все произошло иначе.

Тетка ударилась о дверь. Между створками была щель, она могла в нее протиснуться, но, врезавшись в дверь, ненароком захлопнула ее, а открыть не могла. Выла, оскалив зубы, как бешеное животное, колотилась и рычала. Через стекло я видел оскаленные зубы, перекошенное бледное лицо, клочковатые волосы.

«Сумасшедшая, настоящая сумасшедшая!» — подумал я и сделал то, что следовало сделать с самого начала: рванул прочь из дома, пока дверь диковинным образом сдерживает ведьму.

Пробегая через большую комнату, схватил рюкзак, выскочил в сени, а дальше — во двор, и больше уже не останавливался. Вслед мне неслись бешеные вопли, но скоро они стихли.

Поначалу хотел забежать к соседям, но дома стояли неосвещенные, темные. Я забыл, где люди есть, а где их нет. И, по правде, мне чудилось, что все в этой деревне такие, как тетя Зоя.

Поэтому я мчался по залитой лунным светом улице, пока не оказался за пределами деревни; затем припустил дальше, направляясь к станции. На электричку не надеялся, хотел попасть туда, где есть люди, скамейки, кассы и электричество, где мир остается нормальным.

…Костик перевел дыхание. Мы сидели оцепенев; чай давно остыл и покрылся коричневой пленкой, про подготовку к экзамену было забыто. История оказалась настолько же ужасной, насколько и фантастической.

— Она тебя не догнала? Ты добрался до станции? — тихо спросил я.

Костик кивнул.

— Уехал первой же электричкой. До дому добрался благополучно, стал надеяться, что все позади, но выяснилось, что ничего не кончилось.

— Как так? — выдохнул Валя. — Она заявилась к тебе?

Костик качнул головой.

— Я пришел домой, мать навстречу. Слезами заливается, обнимает. Кое-как ответа добился. Оказалось, меня целую неделю не было. Пропал! Мать ждала, что я приеду после экзаменов, но я не приехал. Она подождала день, подумала, может, решил к друзьям заехать, предупредить позабыл. Потом всех на уши подняла. Искали и по больницам, и по моргам. Я говорю, мол, ты сама меня к тете Зое отправила, а она смотрит на меня, как на умалишенного. Не звонила, говорит, не стала бы… — Голос Костика надломился. — Зачем это делать, если тетя Зоя лет десять назад померла. Ты, сказала мне мать, позабыл, маленький был, а я тебе говорила. Мы уехали из деревни, тетя через неделю померла от сердца. Мама и на похоронах была. Цветы хотела посадить на могилке, да так и не собралась, закрутилась. Я слушал и не мог поверить. Мать говорила правду, но ведь и я не врал! Говорил с ней по телефону. Поехал в деревню, у меня и билеты сохранились, автобусные и на электричку. Точно был у тетки!

— Но это же значит… — начал Валя, а Костик его перебил:

— Значит, что я целую неделю пробыл в кошмарном месте, рядом с живым мертвецом или кем была эта тварь! Мать отказывалась верить. То думала, что я разыгрываю ее, то к врачу посылала. Потом поняла: так и было, как я говорил. Ни причины этого, ни того, как такое возможно, мы с ней не поняли. Я порывался вернуться в деревню, на могилу к тете Зое, в ее дом, дознаться… Мать не пустила. Рыдала, заклинала не ездить. Я послушался.

Костик умолк, мы ждали, что он еще скажет.

— Меня часто спрашивали, почему я нелюдимым стал, изменился. Я и сам знаю, что теперь другой человек. И не в том дело, что боюсь, вдруг меня то существо, в какое тетка превратилась, отыщет однажды ночью. Просто иначе стал смотреть на все. И на всех! Раньше было понятно, а теперь иной раз гляжу на человека и думаю: вправду ли это он? Или кто-то им прикинулся? На самом ли деле человек, с которым по телефону говорю, тот, кого я знаю? Жив ли я, нахожусь с живыми, в их мире, или… — Он поднял голову и обвел нас отчаянным взглядом. — Или меня давно нет, я умер, и теперь рядом со мною одни мертвецы?..

Никто из нас не нашелся с ответом.

Ведь можно ли сказать наверняка, что знаешь правильный ответ?..

Магазин на перекрестке

Мальчики вышли из здания школы и стояли на крыльце, собираясь пойти домой. Остальные их одноклассники уже разошлись, а Филипп, Даня и Сережа дежурили в классе, вот и задержались дольше остальных.

На улице было не по-сентябрьски холодно, можно подумать, стоит глухая поздняя осень, когда лето кажется чем-то позабытым, не вполне реальным и страшно далеким. Ребята натянули шапки поглубже на уши, а Сережа еще и шарф повязал — ярко-синий, с Человеком-пауком.

— Не хочу домой, бабуля сразу за уроки усадит, — вздохнул Филипп.

— Скажи, что не задали ничего, — посоветовал Даня.

— Ага, как же! — отмахнулся Филипп. — Она говорит: «Чтобы в пятом классе ничего не задавали? Быть такого не может!» И еще для закрепления и повторения что-нибудь даст!

Его друзья сочувственно вздохнули. Бабушка Филиппа недавно вышла на пенсию. Она всю жизнь преподавала в университете высшую математику, желала вырастить из внука круглого отличника и направляла на это весь свой теперь уже невостребованный педагогический пыл и напор. Филипп, к сожалению, большими способностями не блистал, усидчивостью не отличался, так что соответствовать бабушкиным запросам ему было сложно.

— А давайте сходим куда-нибудь, — предложил Даня.

— Куда? — заинтересовался Сережа, которому домой тоже не особенно хотелось: мать велела прибраться в комнате к ее приходу, а разгребать хлам не слишком-то весело. — Мы уже все интересное в нашем районе облазили.

— Есть идея, — объявил Филипп. — Пойдем в старый магазин на перекрестке. Там жуть как круто!

Сережа и Даня нахмурились: никак не могли сообразить, про какой магазин толкует приятель.

— Сейчас увидите!

Филипп сбежал по ступенькам и припустил по улице, два других мальчика — следом. Идти пришлось не так уж далеко, да и холодный сердитый ветер придавал ускорение: хотелось добраться до помещения и укрыться от ледяных укусов.

Мысль про старый магазин пришла Филиппу в голову внезапно, секунду назад мальчик про него и думать не думал. Более того, подходя к перекрестку, глядел на здание с удивлением, словно впервые видел.

Оно грибом торчало на перекрестке, и прохожие спешили мимо, не глядя на него. На долю секунды Филиппу почудилось, что они отводят взгляды, не смотрят нарочно, словно им это неприятно. Так люди стараются не смотреть на мокрицу или лежащую на асфальте дохлую кошку.

Впрочем, мысль пришла и ушла, не успев оформиться, и Филипп, как и его друзья, с восторгом уставился на магазин. Это было приземистое одноэтажное серое здание с большими окнами по периметру. Территория вокруг него не была заасфальтирована, и это выглядело так, будто про пятачок земли просто позабыли. Вчера весь день лило как из ведра, сейчас тоже стал накрапывать дождь, и поросшая жухлой прошлогодней травой земля была влажной. В лужах плавали принесенные ветром листья.

Ощущение заброшенности усиливали разбитые ступени, ведущие ко входу в магазин, и обломок вывески, гласивший: «…вары».

«Что еще за „вары“?» — подумал Сережа, а потом сообразил.

«Хозтовары», вот что.

Мальчики стояли и смотрели на здание; каждый думал о том, что ему хочется попасть внутрь, побродить там, поискать всякие интересные штуки. Было видно: там много всего, не просто голые обшарпанные стены. В большом помещении громоздилась мебель — стулья и столы, все еще стояли вдоль стен прилавки, а на них, кажется, что-то лежало.

На полупустых витринах валялись вещи: сломанные куклы, облезлый одноглазый коричневый медведь (наверное, ревет, если перевернуть), стояли стопки книг и журналов, а еще — несколько манекенов (один — в школьной форме и алом пионерском галстуке).

Если не считать искореженной вывески, здание выглядело целым: огромные пыльные стекла были на месте, никто не побил их камнями, местная шпана по какой-то причине не облюбовала брошенное здание, никто не приходил туда выпить пива или поиграть в карты.

«Почему?» — подумал Сережа.

Это показалось немного странным. Как и тот факт, что он прежде ни разу не обратил внимания на магазин, а ведь ходил мимо него в школу пятый год!

— Не пойму, почему… — начал он, но Даня его перебил.

— Давайте залезем! Вдруг там остались непроданные вещи!

— Как мы туда попадем? Двери заперты! — заметил Сережа, но Филипп сказал:

— Одно окно с другой стороны улицы разбито. Можно через него.

Филипп не знал, откуда ему это известно, но был уверен, что прав. Если бы задумался, то понял, что прежде того окна не видел, так с чего это взял? Но он не задумался, просто пошел в нужную сторону и, обогнув строение, вскоре увидел окно, зияющее провалом.

Стекло было не разбито, а словно бы вынуто, заботливо и аккуратно, безо всяких обломков и острых краев. И никаких осколков кругом. Трое мальчишек замерли перед проломом. Всех троих посетило беспокойное, тревожное чувство. Сережа подумал, что ему хочется уйти отсюда. Не обращал он внимания на магазин — и дальше не надо обращать.

— Что, пойдем? — спросил Филипп, и по голосу его не было понятно, чего он хочет: уйти или остаться.

Наверное, приди они сюда по отдельности, каждый развернулся бы и ушел, войти в магазин было почему-то страшно. Но они были вместе, и каждый стыдился, не мог выставить себя трусом в глазах друзей.

— Конечно, пойдем, — с некоторым вызовом сказал Даня, — кто первый?

Решено было сыграть в «камень, ножницы, бумага». Кто проиграет, тому первым и идти. У Сережи, еще до начала игры, была иррациональная уверенность: идти выпадет ему. Так и вышло.

— Мы за тобой, — проговорил Филипп, в голосе его слышалось облегчение.

«Обычное здание, забитое рухлядью», — сказал себе Сережа, улыбнулся друзьям и шагнул в проем.

Внутри было сухо, пахло пылью, старыми вещами, как на чердаке в деревне у бабушки. Сережа сделал несколько шагов и увидел, что его мокрые ботинки оставляют следы на полу.

Тишина. Звуки улицы разом смолкли, будто кто-то повернул ручку и отключил их. Не было слышно ни голосов, ни автомобильных гудков, ни рева двигателей. Сережа точно бы оказался в музее, где нельзя шуметь и громко разговаривать.

— Пацаны, заходите тоже… — заговорил он, поворачиваясь к оставшимся на улице друзьям.

А когда обернулся и посмотрел на них, слова замерли на губах.

Никакого пролома, через который Сережа вошел в магазин, больше не было. На его месте появилось точно такое же стекло, как и в других оконных проемах. Выглядело оно столь же мутным, исхлестанным дождями, как и другие окна, ничем не отличаясь от них. Казалось, оно было тут всегда.

Но его не было еще минуту назад! А иначе как Сережа вошел бы?

Его друзья, к счастью, по-прежнему стояли на улице. Мальчик бросился к окну, закричал:

— Пацаны! Откуда оно взялось! Откуда стекло? Вы видели?

Он кричал, пока не понял: друзья не слышат! Они говорили только друг с другом, смотрели друг на друга, а его, кричащего, колотящего изнутри по стеклу, не замечали вовсе!

— Прикалываетесь? — что было сил завопил Сережа. — Не смешно! Придурки!

Только вот он понимал: ребята не шутят. Не расхохочутся и не скажут, что он купился, как лох, — они вправду ничего не слышат! Сережа, напротив, отлично их слышал, и то, о чем они говорили, было настолько ужасным, что он отказывался верить собственным ушам.

— Чего мы сюда пришли? — недоумевающе спросил Даня.

— Понятия не имею, — отозвался Филипп. — А Серега где?

— Так его с нами не было, — уверенно ответил Даня. — Он домой пошел, ему мать в комнате прибираться велела, помнишь, он говорил?

— Меня бабушка, наверное, ищет, маме уже позвонила и нажаловалась!

— Пошли отсюда, — сказал Даня и…

И они повернулись спиной к стеклу, за которым, как осенняя муха, бился, крича во все горло, их друг, и ушли прочь, ежась под усилившимся дождем.

Сережа смотрел им вслед, не понимая, что происходит, надеясь, что это сон или розыгрыш. Но, конечно, случившееся не было ни тем, ни другим. Зловещий магазин на перекрестке заманил Сережу в ловушку, сомневаться не приходилось.

Мальчик походил на рыбу в аквариуме: ему не выбраться, не попасть в большой мир. Можно разевать рот в беззвучном крике часами, все равно никто не услышит, не придет на помощь — люди скользят мимо стен прозрачной стеклянной клетки, не обращая внимания на глупую рыбу, не замечая ее.

Сережа устал кричать. Понял, что бессмысленно, и умолк. Сорванное горло болело, руки ныли. Стекло было прочным, но все же можно попытаться его разбить. Сережа взял стул и шарахнул им по стеклу, думая, что вот-вот брызнут осколки, надо бы защититься, чтобы не пораниться.

Никакого эффекта. Ни единой, самой крошечной трещинки.

Мальчик швырнул стул в стекло, и тот, ударившись, словно о стену, упал на пол. В отчаянии Сережа принялся бросать в окна все, что попадало под руку. Бегал по магазину, хватал и швырял, но все было бесполезно.

Он остановился, тяжело дыша, чувствуя, что сил почти не осталось. Слезы подступили к горлу, но Сережа знал: если начнет плакать, то уже не остановится, и тогда уж пиши пропало, никого выхода найти не сумеет.

«Позвонить родителям!» — пришло ему на ум, и Сережа вытащил из кармана сотовый, запоздало испугавшись, что тот мог разбиться, когда он бросил ранец в окно. Однако телефон был цел. Только это ничего не меняло, потому что сети не было, сделать вызов невозможно.

Еле передвигая ноги, мальчик подошел к витрине, посмотрел на медведя. Единственный глаз его, показалось Сереже, смотрел злорадно и насмешливо. Мол, я забыт, заперт, а теперь и ты со мной; будешь знать, каково стать всеми покинутым.

Взгляд Сережи упал на стопку журналов. На обложке красовался мальчик в синем шарфе с Человеком-пауком. Именно на злосчастного паука Сережа и обратил внимание, только потом до него дошло: мальчик на обложке — он сам!

Сережа взял журнал в руки.

«Добро пожаловать, Сергей!» — гласила надпись.

— Что? Как? — прошептал он и принялся лихорадочно перебирать другие журналы.

Все издания за разные годы, даже за семидесятые, восьмидесятые, девяностые, когда Сережи еще и на свете не было, были украшены его фотографиями. Бумажный Сережа, растиражированный, размноженный, широко распахнувший от ужаса глаза, смотрел на себя настоящего.

— Привет! Как дела? — раздался хриплый голос, и он вскрикнул, озираясь.

Источник звука нашелся быстро: одноглазый медведь завалился на бок, проскрипев свое приветствие. Только с чего ему падать? Сережа попятился, стараясь оказаться подальше.

В следующие полчаса или час он метался по торговому залу, пытаясь найти выход. Но обе ведущие из помещения толстые двери были заперты.

«Не выбраться! Тебе не выбраться!» — стучало в голове.

От ужаса и безнадеги Сережа вновь впал в неистовство, пиная валяющиеся на полу вещи, бросая о стены все без разбору. Швырял, пока не понял, что его действия перестали быть единственным источником звука в этом замкнутом пространстве. Сережа прислушался. В дальнем углу большого зала, где были свалены в кучу столы, тумбы, коробки и шкафы, что-то — кто-то! — есть.

Там глухо скрежетало и ворочалось. Стоило Сереже обратить внимание, заметить, звуки стали громче. Как будто это, в углу, перестало таиться. Природу звуков Сережа понять не мог: щелканье, свист, жужжание.

— Кто там? — хотел крикнуть мальчик, но вместо этого прошептал.

В ответ на вопрос гора вещей задвигалась, заколыхалась, задрожала, а потом из мрачной глубины забытых, покинутых людьми вещей выбралось нечто кошмарное. Настоящий монстр, порождение чьей-то чудовищной фантазии; не живое, но каким-то образом живущее существо.

У него был массивный квадратный торс с вросшими прямо в кожу заплатками из металла, пластика, ткани. Одна рука была похожа на человеческую, только гораздо длиннее, в бугристых узлах мышц, а вторая конечность была механической, похожей на ковш экскаватора.

Уродливая голова была нахлобучена прямо на туловище, без намека на шею. У существа не было носа, а глаз имелся лишь один — злобный, налитый кровью, он алчно смотрел на мальчика. Громадная, от уха до уха, полная острых металлических зубов-пил пасть щерилась в усмешке.

Существо, словно чудовище Франкенштейна, было соткано из кусков человеческой плоти, обломков механизмов и вещей. Оно неумолимо надвигалось на Сережу, не шло, а катилось, потому что ног у него не было, вместо них — платформа с колесами, крепившаяся к торсу железным шипастым штырем.

Создание было нелепым, но при этом опасным. Оно с лязганьем и скрежетом ехало вперед, и Сережа осознал, что чудовище не остановится, пока не сомнет его, не раздавит. Он попятился, сил кричать уже не осталось.

Сережа отступал и отступал назад, натыкаясь на валяющиеся всюду вещи: книги с оторванными обложками, обломки мебели, сломанные игрушки.

Неожиданно вспомнилась история, которую давным-давно рассказывала мама. Он плохо помнил подробности, но это был рассказ о том, что на свете есть место, где обитает наше прошлое. Это печальный мир, наполненный вещами, которые стали не нужны, эмоциями, чувствами и мыслями, которые позабыты; там остаются ненужные нам игрушки и посуда, старая одежда, из которой мы выросли, выброшенные на свалку вещи, которые мы когда-то покупали и затем предали за ненадобностью.

Прошлое принадлежит тебе, но и ты тоже принадлежишь ему, говорила мама. Может, вот оно, это место? Уродливое, пропитанное запахом нафталина и пыли, рождающее чудищ?

— Ты нужен мне, — проскрипел монстр, — всем нам. И ты останешься здесь.

Сережа уперся спиной в стену. Дальше идти некуда. Да, похоже, и незачем. Не спрячешься. Чудовище приближалось, и Сережин ужас стал таким большим, что перерос его самого и поэтому перестал ощущаться.

Пропавшего мальчика начали искать тем же вечером и искали много-много дней и месяцев, но не нашли. Его друзья, Филипп и Даня, рассказывали, что они все вместе вышли из школы после дежурства в классе. Сережа не стал их ждать, пошел быстрее — ему нужно было домой. Больше они его никогда не видели. И никто не видел. Сережа словно растаял в воздухе, растворился в пелене осеннего дождя.

Началась зима. Даня простудился и лежал дома с высокой температурой, поэтому Филипп шел домой один. Снег валил с потемневшего хмурого неба, и мальчику вспомнился Сережа, пропавший товарищ, по которому он скучал. День, когда друг исчез, тоже был промозглым, совсем как этот.

Филипп шел мимо перекрестка и наткнулся взглядом на старое здание. Это был заброшенный магазин с уцелевшим обломком вывески «…вары», большими стеклянными окнами и заколоченной дверью.

«Как я раньше его не замечал? — удивился мальчик. — Каждый день этой дорогой хожу, а магазина на перекрестке не видел».

Что-то — не то ощущение, не то смутное воспоминание — заворочалось, зачесалось в мозгу, и было оно как-то связано с пропавшим Сережей, но как? Глупости, никакой связи, отмахнулся Филипп, подходя ближе к зданию.

За пыльными окнами можно было разглядеть старые вещи, сваленные в кучу столы и стулья. За стеклами витрин валялись пыльные книги, стопки журналов, сломанные детские игрушки: машинки, куклы без рук и ног, одноглазый медведь, а еще стояло несколько манекенов.

Один из них выглядел поновее прочих. Наряженный в костюм пластиковый мальчик вытянул руки вперед и смотрел застывшим взглядом вдаль, мимо Филиппа. На шее манекена был синий шарф с Человеком-пауком, и при взгляде на него Филипп почувствовал беспокойство.

Ему это не нравилось — старый магазин, забытые вещи, манекен в шарфе. А главным образом не нравилось то, что хотелось стоять тут часами и смотреть, смотреть, а потом поискать вход и очутиться внутри.

«Надо уходить отсюда. Нужно идти домой», — сообразил мальчик, и даже присутствие там строгой бабушки не казалось таким уж ужасным.

Филипп быстро пошел прочь, стараясь подавить настойчивое желание вернуться. Манекен смотрел ему вслед.

Чем дальше Филипп удалялся от магазина, тем менее отчетливой и острой становилась потребность воротиться назад. Волнение отступало, а когда мальчик дошел до дома, то совершенно забыл и про магазин на перекрестке, и про жгучую тревогу, что вызывал у него стоявший в витрине манекен.

Окно напротив

Тревожное ощущение возникло, когда автомобиль подъехал к воротам дачного поселка, и стало усиливаться по мере того, как они с матерью шли к дому. Проехать было нереально: снег недавно растаял, земля не успела подсохнуть, в грязной каше и лужах застрянешь в два счета.

Голые деревья клонились на ветру, размахивая ветвями, похожими на тощие руки. Солнце, выглянув на минутку, убегало за серые клубы туч.

Мать вошла во двор, а Влад остановился, огляделся, и ему так вдруг остро захотелось сбежать отсюда, никогда не видеть пустого поселка и убогого домишки, что он едва удержался, чтобы не рвануть обратно к машине.

Разумеется, это невозможно. Говорено-переговорено, другого выхода нет. Расклад простой: останешься дома — загремишь в армию. Да, сам виноват, учился так, что даже из платного вуза умудрился вылететь. Мать с отчимом все мозги перепилили, но Влад начал прислушиваться и понимать справедливость их слов слишком поздно, только когда военкомат нарисовался на горизонте.

— Чего застыл? — Мать, повозившись с замком, отперла дверь и окликнула сына с порога. — Иди, обживайся.

Влад вздохнул и поплелся в дом.

Мать уехала минут через сорок: торопилась, нужно успеть на работу. Они перетаскали продукты из машины (должно хватить на неделю), постельное белье и разные мелочи. Нашли и включили обогреватель, убедились, что плитка работает, посмотрели, что с водой. В дом она не проведена, придется ходить во двор, на колонку.

— Помой контейнер и набирай в него воду для умывания. Пить ее тоже можно, только кипяти, — сказала мать, и Влад молча кивнул.

Новое жилище наводило тоску. Удобства во дворе, две тесные комнатки (спальня и что-то вроде гостиной), крошечная кухня. Рассохшаяся древняя мебель, щербатая разномастная посуда: в городе пользоваться не будешь, а выкинуть жалко, вот и отправились вещи в дачную ссылку.

Было сыро, но мать обещала, что скоро дом прогреется. Воздух спертый, застоявшийся, но это легко исправить проветриванием.

— Так мне проветрить или протопить? — сварливо спросил Влад.

— Сначала проветри, потом включи обогреватель, — ответила мать. — И нечего ворчать, если бы ты не…

— Знаю, знаю. Не начинай, пожалуйста.

Влад пошел проводить мать до машины. Шли молча, обоим было грустно. Она села в машину, завела двигатель, помахала сыну рукой.

— В субботу приеду, — пообещала она. — Может, новости будут. Не кисни. Книжки читай.

Влад смотрел, как автомобиль разворачивается и уезжает, чувствуя себя брошенным и одиноким. Как будто снова стал малышом, и мама оставила его в детском саду. Развернувшись, побрел обратно.

Торчать на даче следовало, пока отчим ищет возможность полностью «отмазать» Влада. На это нужно время, лучше спрятаться, так он сказал.

В дачном поселке искать Влада никто не станет: домик остался от бабушки, маминой мамы, которая умерла много лет назад. Зарегистрирован он не был, а потому в реестре недвижимости и налоговой не значился. Бабушка не удосужилась оформить его на себя и, понятное дело, по наследству передать не могла.

Мать посчитала, что беготня с бумагами отнимет время, а расходы намного превысят выгоду от получения законных прав на одноэтажную щитовую хибару и три сотки заросшей сорняками земли за пятьдесят километров от города. Периодически приезжала, малину и яблоки собирала, проверяла, не сгорел ли дом, платила немного сторожу, чтобы присматривал: мало ли, пригодится домик. Вот он и пригодился.

Места тут были не очень: ни речки рядом, ни озера. Лишь лес кругом. До электрички плюхать около часа, автобус ходит только в сезон, да и то скоро рейс отменят, говорила мать: ездить особо некому, поселок хиреет и умирает.

Влад видел, что многие домики давно нежилые. Когда был ребенком, приезжал сюда на лето, и ему запомнилось, что тогда было довольно людно.

Приезжал… Часто ли он здесь бывал? Воспоминания были близко, но походили на гостей, что толпятся за запертой дверью: пока ее не откроешь, не узнаешь, кто явился. Влад нутром чуял, что дверь эту лучше продолжать держать закрытой. Целее будешь.

Вернувшись, постарался занять себя делами: проветрил домик, а после включил обогреватель и стал прибираться. Пыль протер, вещи свои разложил. Крошечный домишко прогрелся быстро, вскоре стало тепло и довольно уютно.

Влад сварил кашу, щедро добавив тушенки, вскипятил воду в чайнике, открыл пачку печенья и решил, что ничего, жить можно. Взял с полки книжку. Выбор, конечно, невелик: русская классика, от которой еще в школе скулы сводило, Гарднер и Чейз. Ладно, пусть будут детективы.

Читать Влад не особо любил, но что еще делать? Телефон пришлось отключить и оставить дома: вдруг вздумают отследить (вряд ли, но все же). Мать для экстренной связи купила ему кнопочный телефон, оформила симку на имя подруги. Прямо разведчица, радистка Кэт. Ловило в поселке отвратительно, одна полоска, и то не везде.

С книжкой под мышкой и чашкой в руках Влад прошел в комнату, сел в продавленное кресло и посмотрел в окно. Уже начало темнеть, и ему впервые пришло в голову, что при отсутствии уличных фонарей и других источников света здесь будет совсем темно.

И он останется один в этой темноте. Точнее, наедине с…

В желудке похолодело, будто он залпом выпил стакан ледяной воды.

«Стоп!»

Ключ заскрипел в воображаемом замке, но дверь, запирающая воспоминания, не открылась. Влад встал, задернул занавески и углубился в чтение.

Вечером мать прислала сообщение, спросила, все ли хорошо. Он отправил ответ, понятия не имея, получила ли она его. День был насыщенный, Влад устал и уже в десять улегся спать. Спальня была маленькая и узкая, как пенал: кровать, придвинутая к окну, шкаф, стол — ничего больше не помещалось. Влад подумал пару секунд и решил лечь головой к двери.

Заснул он, едва коснувшись подушки, так и не решив, безопасно ли оставить на ночь включенный обогреватель. Ему снилось, что он на пляже. Солнце било в глаза, Влад никак не мог отвернуться от света. Проснувшись, сперва не мог понять, как очутился в каморке, на скрипучей кровати, куда делись море и пляж.

Воды и песка не было, но свет был. Влад приподнялся на локте, думая, что это луна, но уже зная, что это не так.

Небо закрывали тучи — никакой луны.

Свет лился из окна дома напротив.

Влад прижал руки к губам. Кажется, его сейчас стошнит. Во рту появился горький привкус страха. Воспоминания, которые он старательно гнал от себя, прорвали защитный барьер в мозгу, нахлынули на Влада, и он забарахтался в них, уже не надеясь запихнуть кошмар обратно под замок.

Теперь Влад точно помнил, что приезжал сюда всего один раз, когда ему было десять лет. До этого ездил на каникулы к бабушке со стороны отца и на юг с родителями. Но в то лето они разводились, и мама отправила сына к своей матери на дачу.

Тогда-то все и случилось, и после мама считала, что рассказы об ужасах дачного поселка были вызваны стрессом из-за развода, что мальчик перенес свои эмоции на незнакомое место, которое воспринял, как враждебное. Мать была убедительна, и в итоге Влад позволил себе поверить.

Лишь сейчас, когда он снова оказался в ловушке этого поселка, пришло ясное понимание: ничего он не выдумал. Не было «переноса» из-за стресса и прочей психологической чепухи. Этот ужас на самом деле случился с ним в то далекое лето.

А началось все в одну из ночей со светящихся окон дома напротив.

Дело было в конце июля. Владик проснулся и поглядел на струящийся желтый свет. Увиденное не напугало, и утром он сказал бабушке, что в дом, стоящий через улицу, кто-то приехал. Бабушка пожала плечами, приехал и ладно. Владик тоже забыл об этом.

В следующие ночи он просыпался и видел свет. Однажды встал с кровати, подошел к окну, долго смотрел, а потом заметил, как кто-то быстро прошел мимо затянутого занавеской соседнего окошка. Мальчику стало не по себе, он вернулся в кровать. Что его напугало, понять не смог.

А утром отправился к тому дому. Заглянул через забор. Дом как дом. На двери Владик увидел висячий замок на дужках. Наверное, тот, кто жил в доме, ушел куда-то. В магазин или в лес за грибами-ягодами.

Но замок оставался и днем, и вечером.

А ночью окна снова светились.

Теперь загадочный дом не выходил у мальчика из головы. Это была тайна — настоящая, будоражащая воображение. Владик решился на то, что запрещалось строго-настрого: прокрался на соседний участок, перелез через забор и подошел к дому.

Вблизи он казался куда больше — выше и шире. Раздулся, как жаба, нависая над мальчиком. Находиться в его тени было жутко и слишком холодно. Возле дома росли белые лилии. Странно, но, стоя на улице, Владик не видел никаких цветов. Крупные, начавшие увядать, они распространяли тяжелый сладкий запах, от которого немедленно начала кружиться голова.

На двери висел замок, но, подойдя ближе, Владик услышал, что внутри кто-то есть. Неведомый жилец шептал, бормотал, ходил туда-сюда, шаги и голос слышались отчетливо. Владику стало страшно. Захотелось уйти, но вместо этого он поднялся на крыльцо.

Хотел постучать, поднял руку. Но его опередили — постучали изнутри. Раз, два, три удара. Каждый следующий громче предыдущего. Мальчик отпрянул. Тот, кто стоял за дверью, захихикал издевательским смешком — старческим, сухим, а после велел:

— Подойди, мальчик.

«Беги!» — кричал голос в голове Владика, но он, как завороженный, приблизился к двери. Дурманящий запах лилий усилился.

— Ближе! — приказали ему.

Он припал ухом к поверхности.

— Пришел ко мне незваным — теперь моя очередь. Жди в гости, Владик!

Мальчик отскочил от двери и понесся к калитке. Кровь грохотала в ушах, в горле пересохло. Он перелетел через забор и бросился к бабушке.

— Там кто-то есть! В доме! Он знает мое имя!

— Кто? — Бабушка варила варенье.

Он указал рукой на дом. Бабушка повернулась в ту сторону, какое-то время смотрела, а потом глянула на внука. Лицо ее было странным: сонным, скомканным, как лист бумаги.

— Мой руки, садись за стол, — проговорила она. — Все хорошо, не выдумывай.

И Владику стало еще страшнее.

С вечера он долго не мог заснуть, а проснулся от голоса, который звал его по имени. Открыть глаза было страшно: Владик узнал скрипучий голос.

«Тебя нет, тебя нет!»

В окно постучали — трижды, все громче и громче. Владик распахнул глаза, уставившись на дом, что стоял через улицу. Он, кажется, снова увеличился в размерах… Но уже в следующий миг мальчик понял: дом напротив не стал больше, он придвинулся к дому Владика, словно сделав шаг вперед!

Но дома не ходят!

Владик подошел к окну. Дорожка, что пролегала между домами, стала у́же, а в окне появился силуэт. Кто-то стоял за занавеской — черный человек на фоне желтого окна. Затем он поднял руку и помахал.

Владик завопил. Упал в кровать, с головой накрылся одеялом. Прибежала бабушка; на все попытки рассказать, что случилось, твердила, что это был сон.

С той поры дом каждую ночь приближался. Фигура в окне махала Владику, хриплый голос обещал наведаться в гости. По комнате плыл едва ощутимый, призрачный аромат увядающих лилий.

Так пахнет смерть, думал Владик. Так пахнут мертвые тела.

«И я так буду пахнуть, когда умру».

От волнения и страха он почти перестал есть, спать, а в итоге заболел. Поднялась температура, приехала перепуганная мама, и мальчик рассказал ей, что происходит. Она слушала — сначала встревоженно, потом тревога уступила место грусти. Ей казалось, она поняла, в чем дело.

— В том доме живет чудовище! Оно хочет меня забрать!

Мама вздохнула и сказала, что сходит и проверит. Владик стоял у окна и смотрел, как она выходит из калитки, переходит улицу. Внезапно мама замерла, стояла минуты три, глядя на дом. Просто стояла и смотрела. Потом развернулась, как заводная игрушка, и пошла обратно.

— Это хороший дом. Очень хороший, — сказала она сыну и улыбнулась.

От этой улыбки его бросило в дрожь: она была неживая, нарисованная. Глаза у мамы были такие же сонные, как у бабушки. Дом не пускает их, понял Владик. Внушает, что все в порядке, шепчет что-то свое. Они ему не нужны. А Владик нужен.

— Если не увезешь меня, я сбегу, — твердо сказал он, и маме после долгих безуспешных уговоров пришлось забрать сына в город.

Вдруг вправду убежит, заблудится в лесу, говорила она бабушке. Тем летом дом упустил добычу, обитающее в нем существо осталось ни с чем. Правда, через месяц умерла бабушка. Ночью, от сердечного приступа. У нее было больное сердце, и смерть казалась естественной.

Казалась…

Узнав о ее смерти, Владик подумал: дом разозлился, что не получил его, и потому убил бабушку. Была и еще одна подленькая мыслишка: теперь, когда ее не стало, нет и риска, что мама захочет отправить сына в дачный поселок.

Время стирает многое, стерло оно и память о тех загадочных событиях.

А теперь воспоминания вернулись. Дом снова подстерегал Влада.

Кое-как переждав ночь, утром он вышел на улицу. Дом напротив был таким же: и калитка, и дорожка, и старое дерево, и висячий замок. Никаких изменений, что само по себе было странным: годы не влияли на это место.

Влад решил поговорить со сторожем, отправился в его домик, стоявший на въезде в поселок. Юркий бровастый старичок, лысый и морщинистый, как шарпей, никак не мог понять, про какой дом толкует Влад.

— Я тут сорок лет, — говорил дедок. — Всех знаю с той поры, как строились. Мы ж с одного завода! — Он принялся перечислять, кто в каком отделе работал, но Влад мягко перебил его, направив словесный поток в нужное русло. — Ты в Клавином доме, справа у вас Лосевы.

— А напротив?

— Маруся с мужем, померли они, дом пустой.

— Тёти-Марусин дом знаю, это была бабушкина подруга. А рядом чей?

— Так там Гусевы.

Дом Гусевых Влад тоже знал, это самый большой здешний дом, каменный, двухэтажный.

— Нет, вы не поняли! В доме, который между ними, кто живет?

— Нету между ними дома, парень! Ты пьяный, что ли?

Влад хотел позвать старика взглянуть на дом, но понял: бесполезно. Тот подойдет, посмотрит, улыбнется мертвой улыбкой, поглядит стеклянным взглядом и выдаст что-то невразумительное.

От этого станет еще хуже, потому Влад извинился, попрощался и ушел.

На следующую ночь дом стал ближе. Во дворе возле крыльца цвели лилии. Влад проснулся в третьем часу и увидел, что его детский кошмар не просто ожил — он продолжился с того места, на котором остановился. Дом был почти рядом, длиннорукая фигура маячила в окне.

Влад заметался по комнате, схватил телефон. Кому звонить? Маме? С рассказом про бродящий по ночам дом? К тому же и связи нет. Хотел придвинуть шкаф к окну, чтобы загородить, но не смог сдвинуть старомодного монстра с места.

— Отвали от меня! — проорал Влад невесть кому, отбежал в дальний угол и сел на пол. Так и просидел до рассвета.

Утром дом был на своем месте.

«Может, я брежу? С ума схожу?»

Влад решил, ну его к черту, поселок этот. Лучше в армию. Нет, не лучше, но можно же что-то другое придумать? Сегодня среда, мать приедет послезавтра. Заберет его. Да, история повторяется…

Мысль уйти в город пешком Влад отбросил. Это совсем уж по-идиотски. Пару ночей можно перетерпеть. Главное, не смотреть в окно.

Дождливый серый день плавно перетек в унылый вечер, а затем и в ночь. Спать Влад не собирался, но все равно заснул: это место нагоняло на него морок. Проснулся опять около трех часов ночи и едва не свалился с кровати.

Дом был всего в паре метров! Фигура в окне стояла недвижимо, как страж на посту. Влад включил везде свет. Потом ему пришла мысль заколотить окна, и он отыскал на кухне молоток и гвозди, снял с петель дверцу шкафа, приколотил. К счастью, окно другой комнаты выходило в сад.

За трудами и ночь прошла, дом вернулся на прежние позиции. А может, он еще ночью отступил, Влад отогнал его тем, что перестал смотреть?

Весь день он бодрился. Мама, к счастью, смогла дозвониться, сказала, дела идут неплохо, есть подвижки, скоро проблема решится.

— Приезжай в пятницу, мам. Ты можешь раньше? Я не хочу тут быть.

— Как маленький. Хочу — не хочу.

— Пожалуйста.

— Что-то случилось? — встревожилась она. — Тебя кто-то…

— Сможешь в пятницу или нет? И не привози ничего, я уеду, не останусь.

Мать сказала, что постарается. Подумала, наверное, что он ведет себя, как капризный мальчишка: наворотил дел, все для него стараются, а он выпендривается. Но как ей объяснить? Не поверит. Дом не даст поверить.

Апрельская погода переменчива. Весь день было ясно, солнечно, и подавленное настроение Влада немного улучшилось. К вечеру снова набежала стая мохнатых туч, укутала собой солнце. Заморосил дождик — противный, мелкий.

Влад заперся в доме с заколоченными окнами (во второй комнате тоже забил их). Взял книжку, забрался на диван, решив провести ночь в гостиной, а не в спальне. Выпил две чашки растворимого кофе «3 в 1». Ясно, что от кофе в этом пойле одно название, но все равно почувствовал себя бодрее. Самовнушение, должно быть. Спать Влад не собирался, да и не хотелось совершенно: книга, как ни странно, увлекла.

Тем поразительнее было, что он задремал, сам того не заметив. А когда проснулся, обнаружил себя в спальне. Да, именно так! Влад каким-то образом переместился в спальню и теперь лежал в кровати, полностью одетый, в обуви. В комнате было светло. Покрывшись холодным потом от ужаса, Влад увидел, что окно больше не заколочено, дверца шкафа висит там, где ей положено. А светло потому, что дом напротив стоит вплотную к дому Влада, окно в окно.

В окне зловещего дома горел свет.

За занавеской недвижимо стояла черная фигура.

— Кто ты? Что тебе надо? — беспомощно спросил Влад, не ожидая и страшась ответа.

Словно получив сигнал, фигура за занавеской пошевелилась. Влад понял, что она собирается сделать, и хотел зажмуриться, но не сумел. Длинные руки резко раздернули шторы, и существо, которого Влад до этого момента лишь слышал, явило себя ему.

То была старуха с узким кривым лицом. Угловатая, худая, с пронзительными черными глазами и огромным, от уха до уха, широким ртом.

— Пришел ко мне незваным, теперь у меня погостишь! — прохрипела она.

С громким треском распахнулись сразу оба окна — и дома напротив, и комнаты Влада. Он не мог пошевелиться, так и сидел, вжимаясь в спинку кровати, наблюдая, как кошмарная старуха, словно уродливое насекомое, перебирается из своего обиталища в его комнату.

В следующее мгновение Влад почувствовал, как костистые пальцы коснулись его плеч, и оказался на ногах, лицом к лицу с чудовищем.

— Кого я выбрала, тот от меня не уйдет, — прошамкал огромный рот. — Не печалься, уж я о тебе позабочусь.

Старуха прижала Влада к груди и потащила в свой дом. Последнее, что он ощутил в этом мире, был удушливый запах лилий…

Мать и отчим приехали в пятницу. У нее на душе было неспокойно: Влад казался испуганным. Правда, она не понимала, чего он боится. В детстве сыну тоже не нравилось на даче, что-то его пугало, но она не могла вспомнить, что.

Дом был пуст. На столе стояла чашка с остатками растворимого кофе, на диване лежал детектив Чейза. Мать ощутила слабый аромат лилий, но не обратила внимания: откуда им взяться? Показалось, наверное.

Лилии, кстати, ей никогда не нравились. Цветы смерти, так она думала. Слышала легенду, будто они сами собой прорастают на могилах людей, погибших насильственной смертью.

Влада не было ни в доме, ни в саду. Сторож рассказал, что парень на днях приходил к нему поздороваться, они поговорили о чем-то незначительном, старик не помнил, о чем. Больше спрашивать было не у кого, и мать с отчимом решили, что Влад психанул и рванул в город: всегда был упрямый, своевольный.

— Поехали, скоро объявится, — сказал отчим.

Они собрали вещи Влада, заперли дом и уехали в город, ждать.

Но Влад так никогда и не объявился.

Звонок в ночи

Звонок вырвал Женю из сна грубо и резко, как пощечина. Испуганно озираясь, она подскочила на кровати. Электронный будильник, стоявший на прикроватной тумбочке, извещал, что сейчас половина третьего. Глухое, безнадежное время.

Легла Женя поздно, около полуночи, но сон не шел, и она долго вертелась в кровати, даже думала встать, выпить молока или почитать книгу, но каким-то чудом все же заснула.

В квартире было тихо. Женя подумала, не приснился ли ей звонок, но, словно в ответ на ее мысли, в дверь позвонили еще раз.

«Кто может прийти ночью? Неужели соседи? Я их затопила?»

Женя включила ночник, набросила халат, сунула ноги в домашние тапочки. Еще звонок. Посетитель оказался настойчив.

— Иду! — крикнула она и заторопилась к входной двери.

Долго идти не пришлось: квартира была крошечная. Одна комната — гостиная, она же спальня, плюс кухня, тесная прихожая и ванная.

Женя купила эту квартирку после развода. Они мужем продали «трешку», поделили деньги, и каждый купил себе жилплощадь, исходя из своих возможностей. У Жени не было накоплений, ипотеку она брать побоялась, вот и оказалась на окраине города, в спальном районе, далеко от центра, где привыкла жить, откуда было так удобно добираться до работы.

А бывший муж…

«Хватит!»

Она привычно заблокировала мысли об этом человеке и громко спросила, подойдя к двери:

— Кто там?

Ей не ответили. Вместо этого вновь позвонили.

Женя, которая уже взялась одной рукой за дверную ручку, собираясь отпереть замок, замерла. Она живет одна, разве можно взять и открыть дверь, не зная, кто к тебе пришел? Это опасно. Женя посмотрела в дверной глазок. Не любила этого делать: в одном фильме видела, как герой приник к глазку, а пришедший бандит выстрелил ему прямо в глаз. Жуть жуткая.

За дверью никого не было. Лестничную площадку, куда выходили еще три двери, кроме Жениной, было видно хорошо, даже кусочек лестницы просматривался. Посетитель ушел, не дождавшись? Но когда успел? Очередной звонок прозвучал только что!

Женя продолжала смотреть в глазок, когда тишину квартиры снова прорезал звонок. От неожиданности она вскрикнула и отпрянула от двери.

Это невозможно! Кто нажимает на кнопку звонка, если там нет никого? Глупо, конечно, но Женя зачем-то спросила:

— Кто это? Вы зачем хулиганите?

Раздавшийся в ответ голос испугал ее так сильно, что сердце рванулось из груди, подпрыгнув и перекувыркнувшись возле горла.

— Открой мне дверь. Открой, Женя, не упрямься.

— Что вам нужно? — тоненько вскрикнула Женя. — Откуда вам известно мое имя?

Ночная гостья засмеялась — дробно, хрипловато, меленько. Не засмеялась, а захихикала.

— Я про тебя много чего знаю. Открой — поговорим. Не хочу через дверь.

Женя прижалась спиной к стене. Что происходит? Кто эта женщина? Зачем пришла? Нужно взглянуть в глазок еще раз.

Но в прошлый раз Женя ее не увидела, как же…

«Как-как! — язвительно отозвался голос в ее голове. — Неужто не ясно? Она просто присела, вот и не попала в обзор».

Стараясь двигаться бесшумно, Женя опять припала к глазку.

— Видишь меня? — глумливо спросил голос.

Обладательницы его за дверью не было. Площадка была пуста.

Но все же какая-то женщина говорила с Женей!

«Однажды ночью она наведается!» — всплыло в памяти, и Женя Туманова, рациональная, практичная, образованная женщина тридцати восьми лет, задохнулась от выстуживающего нутро страха.

Она и не думала, что способна бояться настолько сильно, нерассуждающе. Когда муж сказал, что хочет развестись, ей тоже стало страшно, но то был страх иного рода: страх одиночества, страх перед дальнейшей жизнью. Страх, помноженный на боль.

Теперь же ее охватил мутный, животный ужас. Так можно бояться только того, чему не найти подходящего объяснения, как ни старайся.

Женя переехала в этот дом три месяца назад. Тихий зеленый дворик, детская площадка, лавочка с неизменными старушками — их, кажется, специально выращивают где-то в теплицах, а потом высаживают перед каждым подъездом. Сам подъезд, кстати, чистый, опрятный; как пояснила риелтор, недавно сделали ремонт, запах краски еще не полностью выветрился.

— Этаж удобный, четвертый. Квартира отличная, заезжай и живи. Соседи сверху, снизу и сбоку — порядочные люди, — говорила риелтор так уверенно, словно каждого знала лично.

Впрочем, Жене не было дела до их порядочности, ей хотелось скорее найти убежище, где она сможет остаться одна, плотно притворив за собой дверь. Это место ей полностью подходило, удивило лишь одно.

— Что за знаки над каждой дверью?

Символы, нанесенные черной краской на свежевыкрашенные стены, напоминали не то руны, не то иероглифы.

— Не обращайте внимания, — легко отмахнулась риелтор, — вероятно, местная традиция.

Женя послушалась, не обратила. Купила квартиру, перевезла вещи.

А вскоре одна из бабулек, что занимали пост на скамейке возле подъезда, возникла перед ее дверью и серьезно сказала, что Жене тоже необходимо нарисовать знак.

— Надо, чтобы хозяйка или хозяин сами это сделали, своей рукой, — заявила старуха. — Краску дам, что начертать, скажу.

— Зачем? — осторожно спросила Женя, полагая, что у старушки поехала крыша.

— Думаешь, я с ума сошла? — проницательно заметила та. — Но посмотри, у всех же они есть. Во всем доме. Все-то сразу разума не лишатся.

Чуть позже Женя убедилась, что старуха не врет: и в этом подъезде, и во всех остальных над каждой дверью красовалась непонятная символика.

— А если я не стану? — спросила Женя. — Не захочу?

— Дело твое, — пожала плечами соседка. — Некоторые не рисовали. Но долго-то не жили. Кто помер, кто в психушку съехал. Нету от нее спасенья. Рано или поздно явится она к тебе среди ночи.

— Кто «она»? Вы мне угрожаете? Запугать хотите? — Женя не верила своим ушам. Вот так божий одуванчик!

— Пугать тебя не я буду, — хмыкнула старуха. — Мое-то какое дело. — Она помолчала. — Так что? Нарисуешь оберег?

Женя растерялась так, что даже рассердилась. Надо же, нашла спокойное место, чтобы зализывать сердечные раны! Дня не прошло, заявилась психичка с диким ритуалом.

— Разумеется, нет, — холодно ответила Женя. — И не советую меня беспокоить, а то полицию вызову. Я, между прочим, в администрации города работаю.

— Как хочешь, — согласилась старуха и пошаркала прочь.

Потом остановилась, поглядела на Женю и прибавила:

— Помяни мое слово, однажды ночью она наведается. Если над дверью нет знака, увидит тебя, найдет дорогу. Привяжется и станет каждую ночь являться, пока ты ее не впустишь.

Женя выкинула слова соседки из головы, но теперь ей вспомнился тот разговор.

«Выходит, та самая „она“ нашла ко мне дорогу?»

— Не держи меня за дверью, открой, — проговорило неведомое создание.

— Уходите! — Голос Жени дрогнул. — Я мужа сейчас разбужу.

Ночная гостья снова захихикала.

— Врешь! Нет у тебя никакого мужа. Одна ты там, дрожишь от страха, жмешься под дверью, а мысли скачут, как пугливые зайцы!

— Предупреждаю, я звоню в полицию! — пискнула Женя.

Опять издевательский смех, а следом — град ударов. Колотили сразу везде: по верхней части двери, возле пола, с боков. Дверь сотрясалась и, кажется, готова была слететь с петель. Грохот стоял жуткий, а одновременно с этим — еще и звон, на кнопку звонка давили, не переставая.

«Почему соседи не выходят? Не слышат?» — в панике думала оглохшая Женя. А потом сообразила: если и слышат, не выйдут. Никто не выйдет, все побоятся.

Какофония прекратилась столь же внезапно, как и началась. Все смолкло, и тишина была оглушающей, как и звуки.

— Отпирай, — прошелестело за дверью. — Думаешь, отсидишься? Каждую ночь приходить стану.

Женя тяжело дышала.

«Я сейчас в обморок грохнусь».

— Подойди, поверни ключ, дверца и откроется, — это звучало вкрадчиво, мягко. — Бесполезно прятаться, я вижу тебя. Стоишь, трясешься, руки к горлу прижала. Халат в цветочек, ночнушка синяя, а хотела розовую купить. Не купила, думала, не по возрасту. А та, другая, насчет возраста не беспокоится. И насчет лишнего веса. Она о себе всегда хорошо думает, королевой себя считает. И он тоже, вслед за ней. Бережет ее, а тебя не берег. Ты ему — всю себя, а он тебе — малую малость. Врал, смеялся. Обидели они тебя. — Существо за дверью поскреблось, подергало ручку. — Правильно ты сделала, что от меня не открестилась. Боишься меня, а не надо. Лучше мы ее напугаем! Поганая бабенка. Разве она заслужила? Мужа твоего увела — и жить будет счастливо, еще и деток ему родит.

Жене почему-то стало казаться совершенно естественным, что это создание видит ее сквозь дверь, знает такие подробности ее жизни, о которых Женя и родной матери не сказала.

— Я многое могу. И ее со свету сжить, и его. А могу его вернуть, если пожелаешь.

— Как? — вырвалось у Жени, и она подошла вплотную к двери.

— Это уж моя забота. Ты только дверь открой. Впусти меня.

Происходящее было нереальным. Вся Женина жизнь, весь ее опыт говорили, что такого случиться не может. Книги, фильмы, страшилки из Интернета — вот где место подобным вещам!

Ну конечно! Она спит! Это только сон. А раз сон, так чего бояться?

Вдобавок хочется узнать, что за таинственная гостья навестила ее. Это легко сделать, достаточно лишь повернуть ключ, открыть дверь, пригласить войти. Хотя бы во сне не проглотить обиду, дать свершиться справедливости, отомстить за растоптанные чувства и сломанную жизнь. Было бы так хорошо, так сладко увидеть страх на ненавистном лице соперницы, а во взгляде мужа прочесть раскаяние, услышать, как он просит прощения, умоляет Женю вернуться.

Мысли текли — густые, как кисель, горячие, как расплавленный воск, вязкие, паточные. Не ее, не Женины! Она осознала это внезапно, словно пробудившись.

Только это не сон! Она не спит, а стоит возле двери, припав к ней всем телом, вцепившись левой рукою в ручку, а правой… Да ведь она уже открыла верхний замок и отпирает нижний! Женя будто смотрела на себя со стороны. Оставался последний поворот ключа, и то, что навестило ее глухой ночью, ступит на порог.

— Давай же, открывай!

Но Женя уже очнулась от наваждения. Вернулся страх, а вместе с ним — решимость сопротивляться. Она защелкнула замок, быстрым жестом накинула цепочку и повернула ключ в другом замке.

— Уходи. Я тебя не впущу. Ни за что! — твердо проговорила Женя.

Существо за дверью усмехнулось.

— Все равно войду. Не этой ночью, так следующей. Никуда не денешься.

Женя ждала, что в дверь снова начнут колотить и звонить, но вместо этого послышались шаги. Тяжелые, медленные. Женя рискнула посмотреть в глазок.

Нечто, навестившее ее, не спеша удалялось от двери квартиры. Шаги слышались отчетливо, а того, кто шагал, не было видно. Женя ждала, что некая кошмарная тварь, как это бывает в фильмах ужасов, внезапно появится из ниоткуда, материализуется в ночи, бросится на дверь, чтобы одним своим видом свести Женю с ума. Ждала, но не могла отвести взор. Но никто так и не объявился. Шаги стихли, растаяли, и ничего больше не было — ни звонков, ни стука в дверь, ни искушающего голоса.

Женя просидела в прихожей всю ночь, а ранним утром уже стояла возле двери старухи-соседки. Та, увидев ее на пороге, все поняла без слов.

— Приходила, значит. А я предупреждала. Сумела удержаться, не впустить ее — молодец.

— Вы поможете мне? — спросила Женя, позабыв поздороваться.

— Отчего не помочь. Если она опять сюда захаживать станет, кому лучше?

Женя облизнула пересохшие губы. Она чувствовала себя разбитой, слабой, больной и даже более старой, чем стоящая перед ней пенсионерка.

— Точно поможет? Она не вернется больше?

— Должно помочь.

Спустя несколько часов над дверью Жениной квартиры красовался загадочный знак. Она сделала все, как говорила соседка, и ей стало спокойнее.

— Кто это? — спросила Женя. — Откуда вы знаете, как ее отпугнуть?

— Кто? Человеческому пониманию неведомо. Видать, дом на таком месте стоит, где проход есть. Вот и повадилась она сюда. Раньше здесь деревня стояла, дед мой там родился. Все в деревне знали, что она приходит, как защититься — тоже знали. Меня дед и научил. Кто верит — спасаются. А нет, так и… — Старуха похлопала Женю по руке. — Не бойся. Если ночью звонки услышишь, не подходи к двери. Закутайся в одеяло, глаза закрой покрепче и спи дальше. Ночь, как черная волна, иной раз выбрасывает на берег дурное, опасное. Лучше ничего не замечай, дождись утра, так дед говорил. И следи, чтоб оберег всегда на месте был.

Женя страшилась наступления следующей ночи, но никто не навестил ее. Ночь проходила за ночью, неделя шла за неделей. Жуткая гостья больше не являлась; видимо, потеряла дорогу. Женя постепенно успокоилась, стала засыпать без лекарств и спала крепко.

Был у ночного визита и неожиданный побочный эффект. Перевернулось что-то в душе, страх вытравил обиду и горечь. Мужа своего бывшего Женя отпустила от себя — теперь уже окончательно. Он ушел из сердца и навсегда растворился в темноте.

Так что, пожалуй, все сложилось к лучшему.

Гостиница «У дороги»

— Ты не должен так со мной разговаривать, — беспомощно сказала Надежда, зная, что он не прекратит грубить, а будет только сильнее беситься.

Кто сказал, что сыновья по духу ближе, больше привязаны к матери, чем к отцу? Никогда у этого умника не было сыновей подросткового возраста, иначе молчал бы в тряпочку!

Будь у нее дочка, нашлось бы, о чем поговорить: прическа, косметика, одежда, отношения с мальчишками… Надежда покосилась на сына. А это же инопланетянин: ни одной общей темы, все суждения — матери наперекор, а еще манера цедить слова сквозь зубы и глаза закатывать так, что, кажется, обратно не выкатятся.

«Хотя, может, я и с дочерью не смогла бы общий язык найти».

— Хорошо, тогда буду молчать, — ожидаемо проговорил Саня и демонстративно отвернулся к окну.

«То есть или хамить, или молчать, третьего не надо», — хотела ответить Надежда, но не стала. Вдруг почувствовала, что устала. Нет, не говорить, пререкаться, спорить, доказывать, горячиться, оправдываться, а глобально. Жить устала. Вот так жить, в состоянии борьбы.

Она сунула руку под сиденье и вытащила спрятанную там сигаретную пачку и зажигалку. Приоткрыла окно, закурила.

— Ты куришь?!

В голосе сына прозвучало первозданное, искреннее удивление, совсем такое же, как когда он года в полтора впервые попал в зоопарк и увидел жирафа. Хоть какая-то живая реакция, подумалось Надежде, а вслух она сухо проговорила:

— Иногда. Когда особенно хорошо себя чувствую. Как сейчас, например.

Боковым зрением она видела, что Саня смотрит на нее. Надо же, удалось привлечь внимание.

— Заболела, что ли? — спросил он.

— Ты был абсолютно прав, не стоило нам ехать на машине. Следовало отправить тебя на автобусе.

На протяжении шести лет сын занимался греблей и каждый год ездил в июне в спортивный лагерь. Обычно он был недалеко от их города, но в этом году сборы проходили на озере Светлом, в восьми часах езды на автомобиле, а автобусом — еще дольше. Надежда решила, что сама отвезет Саню, тем более, на другом берегу огромного озера был санаторий. Можно провести там выходные, надо и отдыхать иногда.

Но, по правде сказать, дело было не в отдыхе и санаторно-курортных прелестях, а в желании провести время с сыном. Возможно, если они окажутся наедине друг с другом на несколько часов, то волей-неволей начнут говорить о чем-то, и это поможет наладить отношения.

Сын ворчал, ему хотелось ехать с остальными ребятами, но она настояла, за что и получила по полной программе. Общаться с матерью шестнадцатилетний Саня не желал, большую часть пути молчал, сунув наушники в уши, а когда наушники разрядились, принялся грубить, огрызаться и вздыхать с обреченным видом.

Ехать еще как минимум часа четыре, а оба уже на пределе.

— Я сразу понял: не нужен тебе никакой санаторий, — сказал Саня. — Отдохнуть где угодно можно. Просто повод нашла.

— Повод? Для чего? — Она выдула сизый дым в открытое окно.

— Меня контролировать.

Вот, значит, как. Она хотела пообщаться, попробовать подружиться, а он решил, что это способ влезть в его жизнь. Надежда коротко хохотнула.

— То, что ты пиво иногда пьешь, я и так знаю. И что покуриваешь. Не забывай, я стираю твою одежду. Если думаешь, достаточно жвачку пожевать, и никто запаха дыма не почует, то ошибаешься.

— Зачем тогда? — настороженно спросил сын.

— А с тобой побыть? Такой вариант не рассматриваешь?

Она повернулась и посмотрела на Саню. Похож на отца, только цвет глаз другой, линия рта — как у нее самой. Короткие волосы, нос красивой формы, большие глаза. Взрослый симпатичный парень; девушки, наверное, заглядываются. И когда только успел повзрослеть?

Саня не ответил, опять уставился в окно, но это уже не раздражало. Будто лампочка внутри перегорела. Сколько можно бодаться, доказывать что-то? Пусть все идет, как идет. Сила действия равна силе противодействия. Чем больше она старается все исправить, тем сильнее Саня сопротивляется.

Дальше ехали молча. Дороги этой Надежда не знала, она вообще крайне редко ездила на большие расстояния, передвигалась на машине только по городу и ближайшим пригородам, так что полностью доверилась навигатору. Механический мужской голос подсказывал, где свернуть, какой нужен съезд, и она послушно вертела руль.

Небо затянуло серыми мохнатыми тучами, похожими на комья пыли под кроватью. Стало стремительно темнеть, и Надежда обреченно подумала, что скоро хлынет дождь. Минут через десять полило так, будто кто-то наверху перевернул ведро с водой. Дождь полил сразу сильно, грохоча по крыше машины, а не расходясь постепенно, капля за каплей.

Надежда сбросила скорость: в двух шагах ничего не разглядеть. Машины ехали туда и обратно, некоторые водители не снижали скорости и решались на обгон, обливая встречные автомобили мутной дождевой водой. Куда спешат? Не доходит, что гонять в такую погоду опасно?

Машина еле ползла. Надежда почти не видела дороги, а потом, словно провидение решило, что неприятностей им недостаточно, отрубился навигатор, заявив в свое оправдание, что потеряна связь со спутником.

И все, привет. Рули, Надежда, куда хочешь.

Она выругалась сквозь зубы, предчувствуя, что Саня начнет язвить и заведет свою шарманку, мол, надо было ехать автобусом, как все нормальные люди, а теперь он очутился со своей сумасшедшей мамашей черт знает где. И без навигатора.

Но Саня удивил.

— Давай на Гугл-карте посмотрим, — спокойно сказал он и полез за телефоном.

«Ага, есть же всевидящий Гугл», — облегченно подумала Надежда, но радость была преждевременной.

— Телефон не ловит.

В следующий момент выяснилось: ее сотовый тоже бесполезен. Разве что время показывает: доходит три часа. Хорошо, дорога пока прямая, принимать решения о поворотах не нужно.

— Классика жанра, — вздохнула Надежда. — Мы на незнакомой дороге, а связи и интернета нет.

— На объездные не сворачивали, путь по проселкам не сокращали, так что ни в какую жуть из фильмов ужасов заехать не могли, — рассудительно ответил Саня. — На ближайшей заправке выйдем и спросим. Карту дорожную можно купить.

Надежда посмотрела на сына и улыбнулась.

— Сань, почему ты не всегда такой?

— Какой?

«На человека похожий».

— Мудрый и рассудительный.

Она протянула руку, потрепала его по волосам. Саня привычно попытался уклониться от прикосновения, но видно было, что ее слова ему по нраву.

Катастрофа случилась, когда они добрались до перекрестка. Во-первых, непонятно, куда сворачивать, сворачивать ли или ехать прямо. А во-вторых, в машине что-то застучало, и Надежде пришлось остановиться.

— Колесо, кажется, прокололи, — обреченно проговорила она.

— Запаска есть? — спросил Саня.

— Есть, но я менять не умею. И дождь еще.

Одно к одному. Надежде захотелось плакать, и она сделала глубокий вдох: это помогало прогнать подступающие слезы.

«Надо с трассы съехать. А то один из лихачей влетит в нас. Для полного счастья только этого не хватает», — подумала она.

— Смотри, там гостиница! — Саня глядел в окно.

Точно, на вывеске так и написано: «Гостиница «У дороги». Можно заехать на парковку, нанять кого-то, чтобы поменяли колесо; и карту, наверное, можно купить, и кофе выпить. Надежда почувствовала, что прямо-таки до дрожи хочет крепкий сладкий кофе со щепоткой корицы.

Немного воспрянув духом, она осторожно заехала на парковку. Дождь все так же отчаянно лил из прохудившихся небес. Зонта не было, и мать с сыном, натянув на головы ветровки, побежали по лужам к дверям гостиницы. Не особо помогло: и ноги промочили, и одежда моментально промокла.

Толкнув дверь, они попали в теплое, уютное помещение, где витали ароматы кофе, ванили, сдобы. Настроение у Надежды немного улучшилось. Румяная полная женщина в белом фартуке поверх синего платья приветливо улыбнулась посетителям.

— Льет-то как, а?

— Не то слово, — отозвалась Надежда. — У нас еще колесо лопнуло. Сможет кто-то заменить? Я заплачу. Запаска есть.

— Муж отлично в машинах разбирается, сделает. Покушайте, отдохните с дороги.

Мать с сыном переглянулись.

— Есть хочется, — сказал Саня.

— Конечно, милый! Сейчас принесу. Меня, кстати, Лорой зовут. Натощак и спится плохо.

«Мы вроде спать не собираемся», — хотела сказать Надежда.

Саня уже шел к столику возле окна, которое было занавешено плотными шторами, а Лора скрылась за белой дверью: там, видимо, была кухня.

Надежда вымыла руки и тоже села за стол. Сын вертел в руках меню.

— Цены смешные, — сказал он. — Смотри.

Он протянул матери черную узкую папку из кожзаменителя, в которую был вложен листок. Но не успела Надежда открыть ее, как появилась Лора с подносом, на котором стояли чашки с дымящимся кофе и тарелки с булочками.

— Только что из духовки! Попробуйте!

Саня откусил кусок, одобрительно поднял вверх большой палец и махом схомячил всю булочку целиком, а потом взял вторую, с маком.

— Кушай на здоровье, сынок! Это вам как постояльцам, за счет заведения!

— Постояльцам? — удивилась Надежда. — Мы не собирались у вас останавливаться. Нам бы дождь переждать и колесо поменять. И кофе выпить.

— Кофе как раз и сварила! — радостно проговорила Лора. — Как знала. А дождь надолго зарядил, куда ехать в такую погоду?

Саня отодвинул зеленую штору. На улице стало еще темнее: густые тучи, набрякшие дождем, полностью закрыли небо. Вдали сверкнула молния, заворчал гром.

— Еще и гроза! — простонал Саня. — Попали!

Надежда сделала глоток кофе. Вкус был отменный.

— Придется переждать.

— Ничего же не было в прогнозе. — Саня сердито глянул на мать, будто она несла за случившееся персональную ответственность. — И Интернета нет, не спросишь, как остальные.

— Или едут, или тоже где-то стоят, — проговорила Надежда.

Булочки были что надо, смерть диете. В обеденный зал вошла молодая пара: девушка в джинсах с длинными светлыми волосами и мужчина чуть старше ее.

— Мы успеем, если завтра уедем? — капризно спросила она.

— Успеем, — отозвался он. — Все равно выхода нет: не переться же в такую погоду.

Оба уселись за стол и углубились в изучение меню.

— И нам заночевать придется, если дождь не кончится, — осторожно заметила Надежда.

Саня насупился, но промолчал.

Спустя час, когда стало ясно, что дождь прекращаться не собирается, а сидеть за пустым столом глупо (они успели уже и добавку заказать и съесть), Надежда сказала, что надо снять номер и пойти отдохнуть.

— Есть подходящий! Три комнаты: гостиная, две отдельные спальни. Все чисто, не беспокойтесь. У нас недорогое заведение, но приличное, — стрекотала Лора, заполняя бумаги.

— Наша машина… — начала Надежда, но хозяйка замахала руками:

— Будет в порядке, не волнуйтесь. Давайте ключи, муж отгонит в гараж, поменяет колесо, утром спокойно поедете.

Она протянула руку, но Надежда заколебалась, а Саня решительно сказал:

— Мы сами отгоним, скажите куда.

Лора не подала виду, что ее задело недоверие, и объяснила, даже зонтики им выдала. Когда мать и сын вытаскивали вещи из машины, Саня хмуро сказал:

— Противная она, эта Лора.

— Брось. Тетка как тетка. Услужить хочет. Постояльцев мало, гостиница на отшибе.

Сын неуверенно пожал плечами и в этот момент стал похож на малыша, каким был когда-то. Надежде, если честно, тоже было не по себе. Впрочем, скорее, потому, что она не любила, когда планы менялись по независящим от нее причинам.

Отогнав машину в гараж, они вернулись обратно с сумками в руках. Молния расколола небо, озарив все кругом слепящей белой вспышкой, а следом громыхнуло так, что здание гостиницы содрогнулось.

«Правильно, что не поехали, остались», — подумала Надежда.

Номера располагались на втором этаже. Мать и сын подошли к лестнице и увидели еще одних постояльцев, спускающихся им навстречу: мужчину и женщину преклонных лет. На ней было столько украшений, что глазам больно от блеска: ожерелье, толстая цепь, серьги, массивные перстни на пухлых пальцах, а в довершение — гребень в седых волосах, украшенный жемчугом. О вкусах не спорят, конечно, но это явный перебор.

— Надеюсь, не замерзнем ночью, — брюзгливо, с напором говорила старушка. — В такую холодину.

«Холодина? О чем она?» — удивилась Надежда, а старичок принялся убеждать супругу, что все будет в порядке.

Номер оказался просторным: немного старомодно обставленная большая гостиная, откуда вели три двери — в спальни и ванную.

— Ужин можно заказать в номер или в кафе покушать, — говорила Лора, показывая гостям апартаменты. — Вы предпочитаете мясо или рыбу?

— Позже решим, спасибо, — ответила Надежда.

Лора вышла, пожелав им хорошего вечера.

Но вечер получился не особенно удачным. Едва за Лорой закрылась дверь, они поссорились. Даже и не скажешь, из-за чего, просто поцапались, слово за слово, выливая друг на друга досаду и усталость. К сожалению, это стало привычным делом. Надежда хотела бы сказать, что виноват только Саня, но честность не позволила: могла не вестись на провокацию, взрослый же человек, что толку устраивать разборки с подростком, но не смолчала, не попыталась сгладить углы.

В результате каждый ушел в свою комнату. Наладили отношения, грустно думала Надежда. Прилегла на кровать и незаметно задремала. Проснулась от стука в дверь.

— Мам, — звал Саня. — Есть охота. Пойдем поужинаем?

Надежда с трудом открыла глаза. Во всем теле — слабость, во рту — противный кислый привкус. Голова была чугунная, ломило затылок. Хотелось лечь обратно, закрыть глаза и снова заснуть.

— Который час? — спросила она и поразилась, узнав, что восемь вечера.

Гроза прошла, но дождь все еще стучался в окна. Спустившись в кафе, они увидели Лору и уже знакомые парочки: пожилую и молодую.

— Вечер добрый! А мы думали, вы решили на голодный желудок лечь, — заулыбалась Лора, и Надежда поняла, что улыбка у нее неприятная: губы толстые, а зубы мелкие, кошачьи.

Старик поднял голову и посмотрел на Надежду, словно не видя ее. Остальные были заняты едой. Саня заказал бифштекс с жареной картошкой, овощной салат и какао с булочками, которые ему понравились днем. Надежда подумала, если съест такое на ужин, то ночью ее будут мучить кошмары, а утром, когда встанет на весы, — совесть, поэтому взяла тушеную рыбу с овощами и чашку чаю без сахара.

— Вот бы ты так вкусно готовила, — заметил Саня.

— Если бы мне работать не нужно было с утра до вечера, готовила бы, — огрызнулась Надежда и подумала: «Неужели нельзя без подколов?»

— Почему ты все мои слова воспринимаешь как попытку тебя задеть? — спросил сын.

«Потому, что они так и звучат!»

Произносить это Надежда не стала, понимая, что ее ответ выльется в новую перепалку.

— Милочка, мы к себе, — жеманно проговорила старушка. Они с мужем поднялись из-за стола и засеменили к лестнице. — Благодарим за ужин.

Молодая чета тоже засобиралась, и вскоре Надежда с сыном остались в кафе одни. Ели молча. Лора подошла и спросила про добавку, оба отказались. Надежда поинтересовалась, что с машиной, и тут в зал вошел мужчина, при виде которого она забыла про свой вопрос, настолько колоритно выглядел этот человек.

Высоченный, под потолок, с огромными руками и мощным торсом, он выглядел бы устрашающе, если бы не слишком маленькая для крупного тела лысая голова.

— Супруг мой, — возвестила Лора. — Коля вам колесо поменял, целый час возился.

Мужчина растянул рот в улыбке. Надежда поблагодарила его, он замахал руками: что вы, не стоит. Лора поспешила к мужу, они заговорили вполголоса.

— Все хорошо, завтра поедем. — Надежда обернулась к сыну и увидела, что тот сидит, нахмурившись. — В чем дело?

— Чувак мне кого-то напоминает, — ответил Саня. — Я его видел где-то.

— Вряд ли, — пожала она плечами. — Мы в этих краях никогда не были. Он просто выглядит странно.

— Он выглядит до странности знакомо, — настойчиво проговорил сын. — Нет, не могу вспомнить. Может, потом.

Поужинав, Надежда хотела расплатиться с хозяевами, но Коля ответил:

— Будете выезжать, сразу за все рассчитаетесь. Чего нам торопиться, да?

При этом он посмотрел на жену, и оба засмеялись. Надежда, чувствуя себя неловко, будто у нее не хватило ума понять остроумную шутку, натянуто улыбнулась и убрала кошелек.

— Доброй ночи, — хором сказали супруги.

Очутившись в номере, Надежда заперла дверь на замок, набросила цепочку. Чувствовала беспокойство, причину которого понять не могла. Саня, тоже притихший и задумчивый, отправился в душ.

Сотовые не ловили, Интернета не было, телевизора или радио — тоже. Вернее, телевизор имелся — древний, с плоским экраном и электронно-лучевой трубкой — но по всем каналам были лишь «снег» и шипение. Из-за недавней грозы, наверное.

Надежда подошла к окну. Тьма. Глухая, непроглядная. Дорога совсем обезлюдела: не было видно проносящихся мимо гостиницы автомобилей, пронзающих ночь светом фар. Наверное, путешественники опасаются выезжать в такую погоду. Почему фонарь у гостиницы горит, а вдоль трассы освещения нет? Такое ощущение, будто это и не дорога вовсе, а темная река.

«Авария произошла, к утру починят. Прекрати психовать!» — велела себе Надежда и задернула шторы.

Саня вышел из душа, вытирая волосы полотенцем.

— Напор хороший? — спросила Надежда, чтобы не молчать и прогнать тревожные мысли.

— Нормальный, — коротко ответил сын.

Странный звук Надежда услышала, когда смывала с тела гель для душа, заканчивая мытье. Кто-то поскуливал, как раненый щенок. Она поспешно закрутила кран, прислушалась: не с Саней беда? Звук повторился — жалобный, испуганный. А потом — плач? Точно, плач! За стеной кто-то плакал. Женщина.

Надежда схватила полотенце и халат, поспешно оделась и вышла. В коридоре звуки не слышались, и она вернулась в ванную.

— Ты чего? — спросил Саня, подходя.

— Плачет кто-то, — ответила она.

За стеной раздался стон.

— Там чей-то номер, — сказал Саня. — Мало ли…

Женщина за стеной закричала. Сомнений не осталось, то был крик ужаса. Мать и сын переглянулись, а потом, не сговариваясь, рванулись к двери, распахнули ее и чуть не ударили по лбу Колю.

«Подслушивал?» — подумала Надежда.

Коля смущенным не выглядел. Более того, беззастенчиво глянул в вырез халата Надежды, так что смущение почувствовала она, плотнее запахнув его на груди.

— Кто-то кричал.

— Где?

В коридоре было тихо. Надежда поглядела на дверь соседнего номера. Та вдруг открылась, оттуда выглянул молодой человек.

— Что с вашей девушкой? — быстро спросила Надежда. — Я слышала, она…

В дверном проеме показалась блондинка. Расстроенной или заплаканной она не выглядела.

— В чем дело?

Повисла пауза. Надежда пробормотала, что ей почудилось, отступила назад и захлопнула за собой дверь. Они с Саней отошли к центру гостиной.

— Коля подслушивал! — шепотом сказала Надежда. — Кто-то точно кричал и плакал! Мы же слышали.

Саня посмотрел на мать, потом на дверь, потом снова на Надежду.

— Фигня какая-то, — выдал он. — И Коля этот — полный урод.

С этими словами сын скрылся в своей комнате. Надежде ничего не оставалось, как сделать то же самое. Она приняла успокоительное и улеглась в кровать.

Заснуть умудрилась быстро, лекарство подействовало, но среди ночи проснулась и поняла, что спать больше не хочется. В первый момент Надежда не могла сообразить, где она, потом воспоминания вернулись. В комнате было темно, но не настолько, чтобы ничего не видеть. Света фонаря, торчавшего возле входа в гостиницу, хватило, чтобы разглядеть сидящего в кресле человека. Саню, кого же еще.

— Сань, — позвала Надежда. — Ты чего там сидишь? Не спится?

Сын покачал головой и обнял себя руками за плечи.

— Замерз?

Зачем он пришел в ее комнату? Саня вздохнул, простонал сквозь зубы:

— Голова…

Надежда перепугалась окончательно.

— Погоди, сейчас. — Она встала с кровати, нашарила тапочки, потянулась к выключателю. — Сейчас посмотрим, может, температура. Лекарство…

— Мам, ты с кем разговариваешь? — раздалось из соседней комнаты. Надежда застыла с протянутой к ночнику рукой. Это Саня, никаких сомнений. Тогда кто же…

Она нажала на кнопку, желтоватый свет расплескался по комнате, не затронув темных углов. Человек, сидевший в кресле, смотрел на Надежду, и крик застрял у нее в глотке. Из расколотого черепа сочилась кровь, заливая лицо. Один глаз вывалился на щеку, второй заплыл от удара. Разбитые губы шевелились: человек силился что-то сказать.

Надежда метнулась к двери и, выскочив в коридор, едва не сбила с ног Саню. Он был полностью одет: то ли спал в одежде, то ли не ложился.

— Саня! Человек… — сбивчиво заговорила она, — умирает…

— Мам, ты чего? Что с тобой?

— В моей комнате… Сидит… — Договорить никак не удавалось.

Саня мягко отстранил ее и, подойдя к двери, заглянул в комнату.

— Там никого нет.

Она оторопела.

— Но был же!

Внезапно она поняла, что знает человека с разбитой головой. Это был спутник девушки-блондинки.

— Тебе приснилось.

Надежда потрясла головой: нет.

— Я знаю, что видела. Тот человек был в моей комнате. В этой гостинице что-то происходит.

Она завязала пояс халата и направилась к двери номера. Осторожно отперла замок, выглянула в коридор. Дверь соседнего номера была приоткрыта.

— Куда ты собралась?

Не отвечая, Надежда пошла к двери, чувствуя, как колотится сердце. В номере царил ад. Кровь была повсюду — на полу, на мебели и шторах. Кровавые разводы на зеркале, потеки на шкафу. Надежда прижала руки ко рту, ее едва не вырвало от густого, тяжелого металлического запаха, вызывающего ассоциации с бойней и мясными рядами на рынке.

— Мама, — тонким, жалобным голосом сказал Саня.

«Значит, он тоже видит, у меня не галлюцинации», — пронеслось в голове.

Она выскочила обратно в коридор и захлопнула за собой дверь. Саня стоял, свесив руки; глаза стеклянные, вид безумный. Испугался, конечно. Он ведь еще ребенок, психика неокрепшая, да и какая психика такое выдержит?

— Санечка, все нормально, слышишь? Мы справимся. — Она держала его за плечи. — Посмотри на меня!

Он поморгал, пытаясь сконцентрироваться, потом взгляд его прояснился.

— Сейчас пойдем к себе, возьмем самое необходимое. Здесь нельзя оставаться.

— Машина. Колесо…

— Никто ее не чинил, ты прав. Коля — опасный маньяк, никаких сомнений. Но мы уйдем пешком, вызовем полицию.

Говоря это, Надежда затащила сына в номер, заперла дверь.

— Мы здесь в безопасности, — продолжала она. — Ты одет, это хорошо. Вещи оставим. Сложи ключи, телефон в сумку, я пока оденусь.

Надежда забежала в спальню, схватила джинсы, натянула водолазку и свитер, поспешно обулась и выскочила обратно.

— Я знаю, где его видел, — сказал Саня, глядя на мать. Зрачки были огромные, как у наркомана, почти закрывали радужку, отчего глаза казались черными. Надежда взяла сына за руку, та была ледяная.

— Мы сейчас тихонько выберемся.

— Ты не понимаешь, — зашептал сын. — Говорю же, я вспомнил!

«Господи, о чем он!»

Женщина тянула его за собой, но мальчик прирос к полу.

— Есть игра, выживание. Борешься и убегаешь от… Неважно. Там есть персонаж Младенцеголовый, сумасшедший маньяк-убийца, и он…

— Понимаю, он тебе Колю напомнил, но давай об этом позже поговорим. — Надежда начала терять терпение. Жуткий Коля и его жена могут с минуты на минуту ворваться сюда, а он лопочет про игры!

— Там все на реальных событиях! — выкрикнул сын. — Младенцеголовый был в реальности! Я читал! Они с женой в девяностые держали гостиницу и убивали постояльцев. Лет восемь или больше. Никто подумать на них не мог, люди пропадали, не приезжали, куда ехали, и никто не знал, где их искать. Они убивали богатых, грабили, разбирали машины, перепродавали вещи, еще и мясо человечье ели!

«Саня ел бифштекс! — мелькнуло в голове. — Только бы не вспомнил! Но это же бред».

— Сын, ты сам сказал: в девяностые, — она старалась говорить спокойно. — Раз уже игру про того маньяка создали, значит, его поймали.

— Так и я о том! Они попались случайно, его застрелили при захвате, а жену взяли, но она повесилась в тюрьме.

— Вот видишь! Какое отношение старая история имеет к нам?

Они смотрели друг на друга.

— Ладно, хорошо…

— Ты не веришь! — перебил он. — Никогда не веришь тому, что я говорю, думаешь, я идиот, а ты одна умная!

— Саня, я не…

— Я всегда чувствую! Ты меня слушаешь вполуха. Конечно, у тебя важные проблемы, а я — ноль. Отец тоже чувствовал, знал, что не нужен тебе, потому и ушел, оставил нас. Даже не может общаться со мной, переехал за границу! Все из-за тебя!

— У него другая семья была параллельно с нашей. Девочки-близняшки, тринадцать лет исполнилось, — бесцветным голосом проговорила Надежда. — Никуда он не переехал, живет себе в области, работает.

Сане будто дали пощечину.

— Почему ты не сказала? — хрипло выдохнул он.

— Ты его так любил. Как бы жил с мыслью, что отец… — Она замялась. — Мне психолог объяснила: ты мог начать винить себя, что отца нет рядом; дети часто так делают. Я и решила: вини уж лучше меня.

— Но как же… я же…

Надежда не знала, что он хочет сказать. Возможно, станет теперь во лжи упрекать. Думать об этом некогда, нужно бежать, столько времени потеряли!

— Позже поговорим. Идем скорее.

Саня больше не сопротивлялся, и они покинули номер. В коридоре было тихо и сумрачно, горела одна лампочка у лестницы. Крадучись прошли мимо соседней двери; двигались бесшумно и почти добрались до лестницы, как дверь ближайшей комнаты открылась сама собой.

«Не смотри туда!» — хотела сказать Надежда и (вопреки собственному невысказанному совету) глянула в дверной проем.

Посреди коридора стоял Коля. В руке у него был длинный мясницкий нож, у ног лежали тела старика и старухи. Сидевшая возле них на полу Лора стаскивала с женщины драгоценности. Гребень зацепился за прядь окровавленных волос, и она резко дернула его, с корнем вырывая пряди.

— Надо затащить их в ванную, — скомандовал Коля. — Что ты копаешься?

Супруги-убийцы синхронно повернули головы. Саня вскрикнул. Муж и жена обнажили зубы в улыбках, Лора облизнула толстые губы.

— Не спится? Погодите, сейчас мы вас успокоим! — проговорила она.

— Бежим! — выкрикнула Надежда, и они помчались к лестнице. Секунда — и они на ступеньках. Когда были у подножия лестницы, Надежда обернулась. Их никто не преследовал.

Теперь оставалось лишь пересечь зал. А дальше — дверь, за ней — свобода.

В зале горел свет. Пахло, как днем: готовящаяся еда, ваниль, сдоба. За столиками сидели люди: пожилая чета — мужчина в костюме и увешенная драгоценностями женщина, молодой человек в обществе блондинки, еще какие-то люди. Все столы, кроме одного, были заняты.

За стойкой протирал стаканы Коля, Лора сгружала тарелки с подноса на один из столиков.

— Что происходит? — еле выговорила Надежда.

Саня тяжело дышал, вцепившись в руку матери с такой силой, что ей было больно. Находящиеся в зале смотрели на них с одинаковыми хищными улыбками на лицах.

— Вы теперь наши гости, — пропела Лора.

— Навсегда с нами, — подтвердил ее жуткий муж.

— Я все про вас знаю: вы убивали людей! — крикнул Саня. — Но вас нет! Вы мертвы!

— Конечно, — кивнула Лора, поправив прическу. — Но, если ты умер, это вовсе не значит, что ты не можешь вернуться и продолжать.

— Санечка, не слушай их! — Надежда рванулась к двери. Бежать через зал, полный оживших мертвецов, было невыносимо страшно. — Мы выберемся!

Вот и дверь. Надежда взялась за ручку, подергала ее. Заперто! Не колеблясь, сдернула штору, схватила стул и швырнула его в окно. Раздался звон, посыпались осколки. В стекле зияла неровная дыра, ощерившаяся обломками стекла. Получилось!

Но тут Надежда увидела, что стекло восстанавливается, зарастает, как по волшебству. Миг — и рана затянулась, не осталось ни единой трещины.

— Не может быть, — простонала Надежда.

— Гроза, сильный дождь, — ностальгически проговорила Лора. — Как тогда, в наш самый первый раз, когда мы поняли, что нам надлежит делать.

Саня и Надежда медленно повернулись к находящимся в зале мертвецам.

— С той поры дождь и гроза приводят к нам новых гостей, — сказал Коля. — И они остаются с нами, пускай и против своего желания. Нам бывает трудно, приходится повозиться, но оно того стоит.

Сидящие за столами люди теперь выглядели ужасающе: раздробленные черепа, окровавленные лица, изуродованные тела. В середине Колиного лба чернело пулевое отверстие, на шее Лоры болталась удавка, лицо было багрово-синим.

«Ну нет, — подумала Надежда почти спокойно. — Саню я вам не отдам».

Она шагнула вперед, прикрывая собой сына.

— Говорите, «против желания»? Вам трудно, «приходится повозиться»? А если я останусь добровольно? Буду делать все, что скажете! Чего вы хотите — мое тело? Душу? Они ваши! Но одно условие: вы отпустите моего сына.

— Мама! — закричал Саня.

— Соглашайтесь! Такого ведь у вас не было! — не слушая сына, перекрывая его голос, продолжала Надежда. — Никто не оставался без принуждения! Я не обману! Я согласна.

Коля и Лора переглянулись.

— Мы с мужем здесь добровольно. Хочешь присоединится? — уточнила она.

— Нет! — выкрикнул Саня и схватил мать за руку.

— Да! — одновременно с ним громко проговорила Надежда и, вырвав ладонь, оттолкнула сына и рванулась к Лоре. Саня попытался подбежать к матери, но словно натолкнулся на преграду.

— Мама! Нет! — в ужасе кричал он, не замечая, что плачет.

— Пусть идет, — усмехнулась Лора. — Дверь для него открыта.

Коля подошел к женщинам — мертвой и пока живой. Муж и жена стояли рядом с Надеждой: один — справа, другая — слева. Вонь разлагающейся плоти и исходящий от мертвецов холод были невыносимы, но она и не поморщилась.

— Я не предатель! — плакал Саня. — Не такой, как он! Я никуда не уйду, не брошу тебя!

Надежда слышала его все хуже, словно бы через стекло. Она смотрела на сына — взъерошенные волосы, отчаянные, несчастные глаза, угловатые черты, порывистые движения. Хотела насмотреться напоследок, сохранить в сердце.

— Конечно, не предатель, — произнесла она, не зная, слышит ли Саня. — Иди и найди способ вытащить меня отсюда.

Она не верила своим словам. Главное, чтобы поверил он.

— Я люблю тебя, — проговорила Надежда и ощутила, как скользкие ледяные ладони взяли ее за руки, замыкая цепь, скрепляя их союз печатью.

Саня кричал, плакал, рвался, говорил, не понимая смысла своих слов. Он видел этих двух уродов, что стояли возле его матери, видел большой зал, полный живых трупов, а потом…

Потом раз — и все пропало.

Он обнаружил, что стоит на площадке перед несколькими зданиями. Их с мамой машина приткнулась у тротуара. За Саниной спиной проносились автомобили, взметая брызги воды, искрящиеся в солнечных лучах. Дождь закончился, на дворе был белый день, а не ночь, как в призрачном мире, где они с матерью очутились.

— Мама! — Саня метнулся к автомобилю.

Ее не было.

Он бегал вдоль дороги, пытаясь отыскать мать.

К нему подошел немолодой мужчина в форме охранника.

— Ты чего носишься, парень?

— Мама! Мы приехали вон в той машине. Вы ее не видели? Мама пропала!

Охранник качнул головой, подумав, что у паренька не все в порядке с нервами.

— Может, в магазин зашла, чего ты паникуешь?

Только тогда Саня сообразил, что место, где они остановились, стало совсем другим: вместо гостиницы «У дороги» — длинное двухэтажное здание торгового центра. Рядом пристроились почтовое отделение и мотель «Весна».

Место было оживленным: довольно большой поселок, дома, люди.

— Гостиница «У дороги», — тихо сказал Саня. — Куда она делась?

Охранник поглядел на него внимательнее.

— Давным-давно сгорела, тебя еще на свете не было. Туда и дорога. Дурное было место. Наш поселок из-за тех дел стал вроде как чумной, люди мимо проезжать боялись. Потом ничего, позабылось, прошло. Сейчас никто и не вспоминает.

Он еще что-то говорил, Саня не слушал. Побрел к машине, чувствуя пустоту внутри. «Дурное место» непостижимым образом выплыло из небытия, чтобы забрать их, но мама заслонила его собой, спасла. И вот он здесь, а она — там, и надеяться ей не на кого, кроме своего сына.

— Я тебя найду, — прошептал Саня. — Вытащу оттуда. Не брошу ни за что. Ты потерпи, пожалуйста, мам. Я что-нибудь обязательно придумаю.

Мытарь

Владик ночевал один впервые в жизни (обычно рядом были родители и младшая сестра Олеся), причем не в городской квартире, где все привычно и знакомо, а в деревенском доме, который родители недавно купили в качестве дачи.

— От города — сорок километров, речка рядом. Магазины есть, очень удобно. Дом добротный, перестраивать не надо. Ремонт небольшой сделать да мебель обновить. Дети летом будут на свежем воздухе! Красота! — хором восторгались родители.

Мама планировала разбить сад, посадить в огороде овощи и зелень. Отец намеревался ходить на рыбалку и качаться в гамаке под яблоней.

Владику в деревне понравилось. Главное, что Интернет хороший. На прошлой неделе начались каникулы, папа перевез их с мамой и сестренкой в деревенский дом. Сам бывал наездами, ждал отпуска. Маме на работу не нужно, поэтому она планировала жить тут с детьми постоянно.

Сегодня под вечер случилось непредвиденное: у Олеси разболелся зуб. Обезболивающие не помогали, болело все сильнее, Олеся ревела, как раненый медведь, и у мамы не осталось иного выхода.

— Сынок, мы поедем в город, в семь десять последний автобус. Там сразу в неотложку. Но обратно вернуться не успеем, сам понимаешь. Завтра суббота, утром вместе с папой приедем. Ты как — с нами поедешь или одну ночь здесь переночуешь?

Мама, конечно, не хотела оставлять Владика. Вечно за всех волновалась, мысль о том, что сын будет в доме один, ей была не по душе. Но, с другой стороны, ему уже четырнадцать, кудахтать над ним вроде как неправильно.

Владик давно хотел остаться один на ночь. Лучше, конечно, в квартире, можно Никиту с Олегом позвать, поиграли бы в игры на компьютере. Но и так сойдет. Поэтому он твердо сказал:

— Здесь побуду. Чего мне с вами кататься? Олеськин рев слушать? И зубную больницу я ненавижу.

Мама колебалась.

— Я не маленький. Боишься, со спичками начну играть? — Владик нарочно скорчил оскорбленную мину, чтобы маме стало совестно: родному сыну не доверяет!

Это сработало.

— Хорошо, — в голосе матери слышалось сомнение. — Покажу, что на ужин.

Она оставила ему сотню инструкций вроде: не трогай газовый баллон, не забудь запереть дверь, не открывай никому и прочие, прочие «не». Владик кивал, не слушая. Параллельно мама одевала четырехлетнюю дочь, которая плакала, держась за щеку, искала по дому ключи от городской квартиры и умудрялась говорить с отцом по телефону: он рвался отпроситься с работы и приехать, а она уверяла, что они с Олесей прекрасно доберутся на автобусе. А если он поедет, то обязательно превысит скорость и попадет в аварию.

Наконец мама с Олесей отбыли, в доме стало тихо. Владик решил, что он счастливейший из смертных, ему предстоит крутой вечер. Полная свобода!

Поначалу так и было. Он позвонил Никите и Олегу. Стараясь, чтобы голос звучало солидно и невозмутимо, известил друзей, что ночует один в деревенском доме. Они, конечно, сказали, что это супер, потом ребята часа три играли в «Бравл старс», пока Никиту не позвала мать. Без него решили не играть, поэтому «геймерский сеанс» пришлось завершить.

Но это ничего, Владик как раз проголодался.

Шел десятый час, синие сумерки наползли на деревню, подобрались к окнам. От этого сделалось немного тревожно, и Владик был рад звонку матери (она уже звонила, сообщала, что они доехали до стоматологической «неотложки», сидят в очереди).

— Удалили зуб! Снизу уже, оказывается, коренной начал расти, доктор говорит. У нас все хорошо, к дому на такси подъезжаем. Перед сном еще раз позвоню. А ты как? Не скучаешь?

Владик заверил, что все хорошо, и это была правда: разговор с мамой подействовал успокаивающе. Он разогрел в микроволновке ужин, поставил чайник. Съел оставленные матерью макароны с котлетой, умял большую помидорину, а с чаем подмел запасы шоколадных конфет. Ничего, у Олеси зубы здоровее будут.

Погода испортилась. Еще с вечера небо начало хмуриться, обещая в скором времени пролиться дождем. Когда на часах было четверть одиннадцатого, ливень хлынул с такой силой, так яростно колотил по крыше и окнам, что Владику казалось, стекла разобьются, а в потолке появится дыра.

Обычно звук дождя успокаивал: приятно сидеть в теплой светлой комнате, слушая, как за окном бушует непогода. Но сегодня шум дождя звучал угрожающе, точно неведомое существо норовило пробраться в дом. Вдобавок поднялся сильный ветер: с ревом бросался на стены, выл дурным голосом в трубе. В этом вое слышались потусторонние голоса — холодные, злые, жадные.

Владик запер входную дверь, проверил окна, задернул занавески, чтобы отсечь себя от некстати разрезвившейся бури.

«Подумаешь, ветер, дождь! Не страшно ни капельки!»

Он разложил диван в большой комнате, постелил постель. Мама с папой спали в своей спальне, у Олеси была детская, а Владик не захотел занимать одну комнату с сестренкой и обосновался здесь. Эти три комнаты плюс столовая, она же кухня, — больше никаких комнат в доме и не было.

Владик решил посмотреть телевизор. Можно, конечно, в Интернете полазать, там интереснее, но захотелось услышать громкие человеческие голоса, увидеть людей на большом экране: это создавало ощущение, что он не один, рядом — куча народу.

«Хотел один побыть, а перепугался, как девчонка», — подумал Владик, но стесняться было некого, так что он махнул рукой на стыд и включил телевизор.

Он был пузатый, доисторический, хорошо еще, что цветной. Показывали в деревне всего три канала, и по двум шла полная ерунда. К счастью, на третьем началась «Мумия». Владик фильм смотрел, но все равно втянулся: следить за тем, как люди пытаются спастись от ожившего злобного мертвеца, было интересно.

Снова позвонила мама, и снова Владик сказал, что все отлично.

— Молодец, — с чувством проговорила она. — Такой самостоятельный! Олеся спит, слава богу. И ты ложись. Я тоже пойду, вымоталась, сил нет. Завтра мы приедем часов в одиннадцать. Ты, может, еще спать будешь.

Они пожелали друг другу спокойной ночи и повесили трубки. Владик снова отправился в Египет вместе с героями фильма, однако путешествие вышло коротким: история двигалась к финалу.

Свет отключили, когда по экрану поползли титры.

«Все, кина не будет. Электричество кончилось», — вспомнилась Владику фраза из какого-то фильма, которую произносил папа в подобных случаях.

Ничего удивительного нет, сказал себе мальчик, странно, что так долго не отключали: ветрище-то какой! То была разумная взрослая мысль, но в глубине души заворочался иррациональный детский страх, который трудно прогнать, силе которого сложно сопротивляться в любом возрасте.

Владик постарался затолкать тревогу подальше, встал и, подсвечивая себе телефоном, подошел к телевизору, выдернул вилку из розетки. А то включится среди ночи, если свет дадут, разбудит. Плохо, что он не додумался зарядить сотовый: потратил зарядку, пока играл, всего восемь процентов осталось. Ладно, куда звонить среди ночи?

Владик прошлепал по холодному полу обратно к дивану, завернулся в одеяло, закрыл глаза. Дождь кончился, лишь с веток изредка капало, и стук был глухой, вялый. Зато ветер не мог успокоиться, закручиваясь вокруг дома вихрями, словно стараясь оторвать его от земли и унести подальше.

В какой-то момент песня ветра стала казаться успокаивающей, Владик почувствовал, что качается на мягких волнах сна, уплывая вдаль. И вот тут, стоило ему расслабиться, раздался этот звук.

Невозможный, невероятный.

Кто-то барабанил пальцами по столу. Ногти на этих невидимых пальцах были длинные, стук слышался отчетливо.

Владик вскинулся на постели, вглядываясь в темноту. В первый миг он даже не успел испугаться. Хотел зажечь свет и посмотреть, но вспомнил, что электричество отключили. Темнота была плотная, как войлок, разглядеть ничего не удавалось. Звук прекратился, снова наступила тишина, и Владик подумал, что ему, видно, почудилось со сна.

Немного успокоившись, мальчик откинулся на подушку. Стук раздался снова. Теперь списать все на сновидение не получалось, ведь он бодрствовал! Кто-то притаился совсем рядом, возле стоящего у стены стола, постукивая по нему! Страх навалился с такой силой, что перехватило горло.

Владик был ребенком, рациональность взрослого была ему чужда, и он не пытался убедить себя, что это жулик и вор, забравшийся в дом. Мальчику ни на секунду не пришло в голову, что ночной гость — это человеческое существо. Двери и окна были заперты, не слышалось никаких звуков проникновения в дом, а потому это могла быть лишь потусторонняя сущность!

Ужасно захотелось, чтобы стало светло, и Владик, нашарив под подушкой телефон, вскинул руку, пытаясь разогнать тьму. Только потом ему пришло в голову, что некоторых вещей лучше не видеть, но было поздно: луч заскользил по углам и стенам.

Возле стола никого не было. Постукивание прекратилось.

Владик погасил экран, чтобы не тратить зарядку. Сидел в кровати, поджав колени к груди, и ждал, потому что был уверен, что ничего не кончилось.

Спустя мгновение он услышал шаги. Нечто прошлепало босыми ногами от стола к окну. Быстрый топот, словно ребенок перебежал с места на место, играя в прятки. От ужаса Владик позабыл сделать вдох.

Снова взялся за телефон и посветил в тот угол, где замерли шаги.

И снова луч осветил пустоту. Существо таяло при свете, оживая в темноте. Чего оно хотело? Владику вспомнилось, что он не в городе, а в маленькой деревушке, дом слева пустует, справа живет старушка.

Некому помочь.

— Кто здесь? — шепотом спросил Владик, немедленно пожалев об этом. Слишком страшно задавать вопросы тому, что обитает в темноте.

Впрочем, ему не ответили.

Владик завернулся в одеяло, как в кокон, пытаясь согреться, его била дрожь. Полуночное создание снова дало о себе знать: мальчик услышал перестук пальцев. Сначала показалось, что стучат по оконному стеклу.

«Может, соседка пришла?» — вспыхнуло в сознании.

Но обманывать себя смысла не было: стук шел не снаружи. Спустя мгновение стало ясно, что постучали по телевизору.

Надо позвонить маме!

Ага, и что сказать? В доме привидение? Звучало глупо, но мама поверила бы — такова уж она. Не тому поверила, что существуют призраки, а тому, что сыну грозит опасность. Рванулась бы сюда: позвонила отцу на работу (а он, на минуточку, кардиолог), тому пришлось бы бросить все и мчаться домой, чтобы забрать Олесю с мамой и приехать сюда.

С каким видом Владик встретил бы свою семью? Как посмотрел бы в глаза папе? Утверждал, что ничего не боится, что самостоятельный и взрослый, а стоило один раз остаться в доме одному, как всех переполошил, поднял на ноги, доставил кучу проблем.

Нет уж. Сам справится.

«Оно издает разные звуки, но ничего плохого мне не делает, — сказал себе Владик. — Не надо обращать внимание, и оно прекратит».

Мальчик заставил себя улечься, до боли в пальцах сжимая мобильник. Хотел повернуться лицом к стене, но подставлять спину неизвестности опасно. Постоянно будет казаться, что кто-то стоит позади тебя и смотрит, тянет руки.

Владик замер. Потекли минуты — долгие и тягучие, как густая карамель. В доме воцарилась тишина, даже ветер на улице стих. Владик прислушивался — и все кругом прислушивалось тоже.

А потом вновь загрохотало — и в большой комнате, и в соседних. Владик не выдержал и заорал во весь голос. Обхватил руками подушку, точно надеясь защититься невесть от чего, выскочил из постели.

Что это было? Он включил экран телефона, боясь, что зарядка кончилась, но мобильник еще дышал. Пятно света запрыгало по комнате, стало ясно, что случилось. Тюлевые занавески и темные шторы лежали на полу. Владик осторожно прошел к двери, освещая себе путь. Так и есть: все окна были голыми, занавески свалились и в родительской спальне, и в детской. Папа говорил, что древние деревянные конструкции для штор со временем уберут, заменят современными, но приделаны к стене они были на совесть.

За окнами плескалась тьма: вся деревня была обесточена, луны и звезд не видать из-за туч. Владику казалось, что во все окна на него пялятся неведомые существа, подкарауливая жертву снаружи. Но самое жуткое притаилось внутри. Что-то находилось в доме вместе с ним, это не подлежало сомнению. Владик не слышал дыхания существа, но это и понятно: оно ведь не дышало!

Невидимое глазу, смотрело, наблюдало за мальчиком, Владик кожей чувствовал тяжелый взгляд. Стало холодно. То была не прохлада летней ночи, но зимняя стужа, вымораживающая и парализующая. Владик, застывший на месте, все же нашел в себе силы пошевелиться и, спотыкаясь, побежал в большую комнату, где осталась его одежда.

«Что тебе нужно? Что я тебе сделал?» — в отчаянии думал он, отыскивая футболку и шорты.

Кругом загрохотало еще сильнее. Ему не нужно было видеть, Владик понимал, что происходит, угадать несложно: столы и стулья разом сдвинулись со своих мест, ножки заскрипели по деревянному полу. Распахнулась дверца неуклюжего платяного шкафа в родительской комнате; вешалки, по большей части пустые, раскачиваясь, застучали друг о друга, это было похоже на клацанье зубов. В кухне зазвенела посуда: чашки и тарелки спрыгнули с полок.

А потом одна за другой случились две вещи.

Сверху раздался тихий противный скрип, и с потолка упала старомодная трехрожковая люстра. Свалилась буквально у ног мальчика, чудом не задев его. Один осколок отскочил и впился острым клыком в лодыжку, но в тот момент Владик этого не заметил.

Не до того было, потому что случилась вторая вещь.

Кто-то с силой дернул его за руку. Схватил за запястье и потянул вниз. Ледяное прикосновение твердой, как камень, по-рыбьи скользкой руки стало последней каплей. Так и не успев одеться, сжимая в одной руке телефон, в другой — ком одежды, Владик с воплем вылетел из дома. Спустя пару минут он уже колотил в дверь дома старушки-соседки.

Электричество дали во второй половине следующего дня. К тому времени уже давно приехали родители Владика, перепуганные тем, что номер сын был недоступен (телефон разрядился-таки). Мальчик и соседка, Вера Федоровна, у которой Владик провел остаток ночи, умудрившись заснуть, встретили их у ворот.

— Неспокойный у вас дом, — словно о чем-то обыденном говорила старушка, пока ошарашенные родители смотрели на погром в комнатах: шторы на полу, осколки посуды, разбитую люстру. — Не вздумайте мальчишку своего ругать, не он это. А мальчишка ничего, шустрый. Хорошо, ко мне прибег. Остался бы, кто знает…

Мама судорожно вздохнула, отец прижал сына к себе.

— Что не так с нашим домом? — спросила мама. — Домовой?

Вера Федоровна строго поглядела на нее.

— От домового вреда не будет. Домовой — хранитель, защитник, в доме помощник. А у вас его нету. Домового отсюда мытарь прогнал.

— Кто-кто? — спросил папа.

— Мытарь. Душа неупокоенная, — пояснила соседка. — Пять лет назад помер хозяин-то, допился до смерти. Его и не отпевали по-человечески, и за душу не молились. Внук дом продал и ладно. С тех пор вы уж третьи жильцы. Никому мытарь покою не дает. Рано или поздно объявляется и начинает выживать.

— Почему вы нам раньше этого не рассказали? — возмутилась мама.

— А вы бы поверили? Никто не верит, пока лбом не стукнется. Другие, которые до вас жили, ни о чем не спрашивали и знать ничего не желали. Продавали дом — и бегом.

Родители долго обсуждали услышанное. Спорили: избавляться от дома или нет. Мама была за то, чтобы немедленно выставить его на продажу: у них же дети! Пусть кто-то другой с полтергейстом разбирается. Но отец был против. До конца в происходящее он все равно не верил, видимо, надеялся, что существует рациональное объяснение. Правда, какое именно, сказать не мог.

В итоге решили прислушаться к советам бабушки-соседки, попробовать, как она сказала, отвадить мытаря. А не получится, продать всегда успеем.

— Неужели я это делаю? — вздыхал папа, занавешивая зеркала.

Вера Федоровна утверждала, что эти сущности попадают через них в наш мир. Мама тем временем сходила в деревенскую церковь, поставила десять свечей за упокой души прежнего хозяина, взяла святой воды. После они вчетвером ходили по дому, обрызгивая ею углы, стены, мебель. Олеся смеялась и беспрестанно задавала вопросы. Владик, как учила бабушка Вера, мысленно просил мытаря покинуть их дом. Заключительным аккордом стала генеральная уборка, которую опять-таки делали все вместе.

— Уйдет мытарь, если все правильно сделать, — сказала соседка напоследок. — Ночуйте теперь, не бойтесь.

Но они, конечно, боялись, особенно Владик (хотя и старался не подавать виду). Легли вместе в большой комнате, полночи прислушивались к каждому шороху.

Однако страшились напрасно: ничего плохого так и не случилось. Ночь прошла тихо, под утро все крепко спали. Во все последующие дни и ночи семью тоже никто не тревожил.

Мытарь покинул деревенский дом. Только навсегда ли?

Владик не задавал этого вопроса родителям, но каждый раз, засыпая в темноте, спрашивал себя, не разбудит ли его ночью стук призрачных холодных пальцев по столу?..

В новом доме

Мысль, что, пожалуй, не стоило покупать этот дом, впервые пришла Карпову в голову, когда он приехал посмотреть, как идут работы по ремонту. Карпов был из числа мужчин, которые не способны вбить пресловутый гвоздь, и хорошо, что у него была возможность нанять бригаду.

Собственно, дом и придомовая территория были в хорошем состоянии, но все же нужно кое-что подправить, подкрасить, поменять, а еще Карпов решил обнести участок забором. Пока шли работы, он жил в городе, в квартире, которую уже продал: скоро заедут новые жильцы.

— Зачем тебе понадобилось ее продавать? — спрашивал по телефону отец. — Вся эта суета с переездом!

Суету отец не выносил больше всего на свете. Не понимал, как можно переехать куда-либо, покинув привычное место. Он за всю жизнь даже из родного города ни разу не уезжал. Карпов не мог объяснить отцу, что в последнее время, когда оставался дома один, ему все чаще казалось, что стены надвигаются на него, потолок чуть не падает на голову и нечем дышать. Он физически ощущал свое одиночество, даже любимый кот не помогал.

Карпов увидел на сайте по продаже недвижимости дом художника Фазанова и решил: это судьба! Творчество художника было ему незнакомо, но дом, который тот построил, расположение комнат, отделка стен — все было именно так, как сделал бы сам Карпов, займись он стройкой.

Цена оказалась невелика, от города до дома — минут двадцать на машине, да и стоял дом не в банальном коттеджном поселке, а в небольшой деревне, на околице, что гарантировало покой и отсутствие назойливого внимания. Словом, Карпов считал, что ему повезло, пока, как уже упоминалось, не явился проследить за ходом работ и не наткнулся на это.

«Это» было птичьими трупами, разбросанными вокруг стоящего во дворе колодца. На земле валялись мертвые вороны, два воробья и забредшая случайно соседская курица (если бы забор успели достроить, этого не случилось бы!).

— Что за ерунда? Они что, отравились? — глупо спросил Карпов у мастера.

Тот сплюнул и задумчиво почесал подбородок.

— Кто ж их знает, окаянных. У них ума-то нету, — проговорил мастер, словно это все объясняло.

Колодец, надо сказать, был аккуратный, даже живописный, сложенный из серых гладких камней. Вода стояла близко — матовая, темная, густая на вид. Осматривая дом перед покупкой, Карпов поднял с земли камушек и бросил его в воду. Тот удивительным образом утонул не сразу, а спустя некоторое время. Подержался на поверхности, а потом — бульк и нет, точно кто-то протянул руку и утащил камень на дно. Подошла риелтор, позвала смотреть комнаты, и Карпов забыл про странное свойство колодезной воды, а когда вспомнил, договор купли-продажи был подписан и деньги переданы. Да и что это меняло, если дом отличный?

Карпов думал, рабочие приберутся, унесут трупики птиц, но они такого желания не выразили, пришлось самому. Он притащил большой пакет для мусора, сложил туда печальные останки, а когда дело дошло до курицы, увидел недалеко от дома соседку. Повинуясь минутному порыву, передумал складывать курицу в общий мешок. Вдруг кто-то увидит ее на мусорке, подумают еще, что новый жилец убил; зачем проблемы с соседями?

Словом, Карпов швырнул курицу в колодец. Уже через секунду решение показалось ему абсурдным, принятым вовсе не им самим, продиктованным кем-то неведомо зачем, но было поздно. Трупик курицы полежал, как и камень, на поверхности какое-то время, а потом его будто дернули снизу. Темная плотная вода сомкнулась над дохлой птицей, снова сделавшись зеркально-гладкой, ровной, как черный бархат.

«Зачем я бросил ее туда? Вода же будет грязной, трупный яд и все такое», — растерянно думал Карпов.

Впрочем, пить воду из колодца он не собирался. Куда большую растерянность вызывали необычные свойства наполнявшей колодец жидкости. Вот в эту секунду Карпов и подумал, что, возможно, зря связался с этим домом. Но изменить ничего невозможно, дело сделано.

Спустя три дня он переехал в новое жилище. Кот Соломон, или попросту Моня, поначалу сидел, забившись в угол, но потом освоился, стал осматривать территорию. Карпов не хотел выпускать его во двор: в городе Моня даже на балкон не выходил, но тут начал проситься наружу.

— Зов природы, дружище? — понимающе сказал Карпов и отворил дверь.

Отметить новоселье Карпов решил бутылкой красного вина. Когда она почти опустела, как говорила мать, с пьяных глаз, обратил внимание на то, чего не заметил прежде. Все же новый дом еще был ему чужим, Карпов не успел обжить его, узнать хорошенько.

Он продавался с мебелью и многими вещами, среди которых было несколько картин. Одна из них висела над лестницей, и Карпов почему-то прежде на нее не смотрел. А сейчас увидел — и даже протрезвел немного.

На картине был колодец, тот самый, что стоял во дворе. А вокруг него валялись трупы птиц — вороны, сороки, воробьи и один красногрудый снегирь.

— Гадость какая! — с отвращением выговорил Карпов. Встал на стул и снял полотно со стены. — Как только пришло в голову изобразить!

За брезгливостью он пытался спрятать жутковатую мысль: выходит, такое периодически происходило! Но в чем причина этого явления? Карпов посмотрел на другие работы Фазанова и понял, что все они тревожные, странноватые: ваза с увядающими цветами, черное предгрозовое небо, его дом, который теперь принадлежал Карпову, но со странного ракурса, кажущийся кривым и чуточку зловещим. Снова подивившись, почему это не насторожило его прежде, Карпов набрал нужный номер.

— Вы можете дать мне телефон Фазанова? — нервно спросил он риелтора.

— А что случилось? — встревожилась та.

— Ничего. Тут несколько его картин, я хочу их вернуть. И поговорить.

— К сожалению, не получится. Дом продавал его сын по доверенности. А сам художник уехал.

— Куда же?

— Не знаю, куда-то за границу, — после заминки ответила женщина, и Карпов понял: лжет.

Спать он лег далеко за полночь. А перед этим снял со стен все картины Фазанова, отнес в сарай, убрал с глаз долой. Спал дурно. Ворочался, то трясся от холода, то обливался потом, и виделась ему разная дрянь: кровавые ручьи, похоронный звон, мертвые птицы стучали в окно клювами.

Проснулся с тяжелой головой. Выйдя во двор проветриться, обнаружил Моню на краю колодца. Кот смотрел вниз, склонив голову, разглядывая что-то.

— Моня! — заорал Карпов, сбегая со ступеней. — А ну уйди оттуда!

Словно услыхав некий сигнал, кот наклонился над дырой всем корпусом, будто его тянули туда, и упал бы, не подхвати его Карпов. Еле успел.

— Ах ты, дурень! Что ж ты делаешь, — испуганно шептал Карпов, неся кота в дом. Тот лежал у него на руках — тяжелый, как бревнышко, безучастный.

Заболел?

У Карпова было полно работы. Он был хорошим программистом, заказчики выстраивались в очередь, но сегодня ничего не шло в голову. Промаявшись полдня, Карпов сдался и решил поваляться с книжкой. Моня все это время был рядом, спал в кресле.

Когда он пропал, Карпов не заметил, обнаружил это вечером. Ленивое настроение сразу смыло: ближе кота у него никого не было. Мама давно умерла, отец жил с другой женщиной, отношения у них были прохладные, формальные, а Настя…

«Не надо сейчас про Настю!» — осадил себя Карпов, мечась по дому в поисках Мони. Того нигде не было. Как не было и в саду, и в сарае. Карпов заглянул во все углы, запрещая себе думать о колодце.

А что, если?.. Не может быть. Не может быть такого!

Карпов взял фонарь и посмотрел вглубь колодца. Черная маслянистая вода. Гладкая поверхность.

— Какого дьявола я не закрыл колодец? — обругал он себя.

Натащил из сарая досок, закрыл зияющий провал, а сверху поставил большую металлическую бочку для воды. Пустую, но тяжелую. Теперь Моня точно не свалится!

«Если он уже не там».

Мысль причинила острую боль. Настолько острую, что Карпов запретил себе об этом думать. Выпил снотворное, лег спать.

Спал снова плохо. Все, как и вчера: просыпался сто раз, его бросало то в жар, то в холод, снилась всякая чепуха. Среди ночи раздался грохот, треск, но Карпов в своем полубредовом состоянии подумал, что ему почудилось во сне.

Однако утром выяснилось, что трещало наяву. Морщась от головной боли, Карпов обнаружил, что толстые доски, которыми он прикрыл колодец, разломаны. Сломались пополам, часть обломков валялась вокруг колодца, часть свалилась внутрь. Бочки не было, ее словно засосало в колодец.

Могла ли она сама провалиться туда? Могли ли доски не выдержать ее тяжести и проломиться? Бред. Бочка была не настолько тяжелой, а доски были прочными. Карпов с нескрываемым страхом подошел к колодцу и глянул вниз. Оттуда тянуло прохладой. Бочка, видно, покоится на дне.

«А что еще там? Кто? Моня?»

Карпов отпрянул от колодца и решил пройтись по деревне, поискать кота. Моня, наверное, нашел щель и забился куда-то. Сидит голодный, зашуганный, трясущийся от страха.

Дом Карпова стоял поодаль от других домов, точно отбежал в сторонку. Почему так? Все остальные дома стояли дружными рядами вдоль идущих крест-накрест улиц. Деревня была небольшая, в центре — два магазинчика и аптечный киоск. Правда, закрытый.

Карпов прогулялся по улицам, ловя настороженные взгляды местных, окликая кота, а потом решил зайти в магазин. За прилавком стояла пожилая женщина с волосами баклажанного оттенка, что придавало лицу нездоровый вид. Покупатели тоже были — три человека, и все эти люди, не пытаясь скрыть любопытства, глядели на Карпова. Он не выносил быть в центре внимания, поежился и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Простите, вы не видели кота? Очень приметный: крупный, пушистый, черный, а на голове — белая «шапочка».

Все молчали. Карпов от растерянности сделался излишне разговорчив, с ним всегда так было.

— Он вчера чуть в колодец не свалился, а теперь ушел прогуляться и…

— «Чуть»? — перебила продавщица. — Это как?

— Обыкновенно. Он сидел на краю. Я его снял.

Все заговорили одновременно. Карпов понял только, что зря спас кота. А потом древняя бабулька с авоськой заявила, возвысив голос и перекрыв неожиданно трубным басом всех гомонящих:

— Не след у колодца добычу отбирать! Так бы, может, обошлось, а теперь тебе житья не будет. И что вы все лезете в чумной дом?

— Почему чумной? — вконец растерялся Карпов.

— Потому, — отрезала бабка. — Чума была, народ мёр. Всех в колодец кидали, место дурное, мертвяки его облюбовали, а живым там нечего делать!

— Ой, не было в здешних местах чумы, сколько раз говорить! — вступил в беседу моложавый круглолицый мужчина в панаме. — Не в том дело. НЛО тут видели, есть и научные свидетельства. Потому место особое, животные это чуют. Их влечет к нему, они постоянно возле него гибнут, вы же, наверное, заметили. — Карпов кивнул. — Плохая идея — рядом жить.

— А моя бабушка говорила, там проход в преисподнюю, в ад, — авторитетно заявила продавщица. — Через колодец.

Все снова заговорили, каждый отстаивал свою версию.

— Одно бесспорно, — подвел итог обладатель панамы. — С тем колодцем что-то не так. Из-за него и в доме людям житья нет. Надолго никто не задерживался. Постоянно то хозяева меняются, то вовсе пустой стоит.

— А Фазанов? — еле выговорил ошарашенный обрушившейся на него информацией Карпов. — Художник?

Панамовладелец махнул рукой, а продавщица вздохнула:

— Прямо отсюда в дурку увезли. Как бесновался! Вся деревня сбежалась.

Бабка с голосом Шаляпина завершила разговор:

— Кота не ищи. В колодце он.

Карпов бежал домой, на ходу доставая сотовый.

— За границу? — проорал вместо приветствия. — А где эта «заграница»? Не в психбольнице ли?

— Что вы привязались! — огрызнулась риелтор. — Мой клиент, сын Фазанова, не велел говорить. И потом, что с того? Заболел человек. Что теперь, в его доме жить нельзя?

В ее словах, несомненно, был резон. Если бы она и рассказала ему, если бы он и узнал о колодце от местных, все равно купил бы дом. Ни один нормальный человек бредням не верит! Разумеется, пока сам с чем-то не столкнется.

Весь день Карпов пытался работать, думая, что делать. Уехать не вариант: снимать жилье, имея такой дом, глупо. Карпов решил вызвать рабочих и засыпать колодец. Нет колодца — нет проблемы. Потратив пару часов, нашел фирму, которая обещала ликвидировать колодец. Но не ранее, чем через три дня.

Приняв решение и обо всем договорившись, Карпов немного успокоился. Еще раз обошел дом и двор, но так и не нашел Мони. Подумал, что надо бы убрать обломки досок, но так и не убрал. Поужинал и лег спать.

Его снова мучили кошмары, только теперь они обрели ясность. Снилась Настя. Красивая, улыбающаяся, навсегда тридцатилетняя. Постучала в дверь и вошла в новый дом.

— Здесь прекрасно! — проговорила она.

— Зачем ты это сделала? Почему ушла? — Карпов заплакал, схватил Настю за руку и увидел, что вены перерезаны, кровь льется прямо на пол.

Настя смотрела на него и больше не улыбалась. Губы ее были белыми и тонкими, лицо — бескровным. Огромные глаза чернели, как угли.

— Ты виноват. Ты один.

Карпов проснулся, хватая ртом воздух и все еще плача. Сердце колотилось, и он слышал его стук. А потом понял, что это не сердце. Кто-то стучал в дверь.

«Кота нашли», — пришла в голову идиотская мысль.

Карпов побежал к двери и, уже открывая ее, удивился, как посетитель умудрился войти во двор, ведь ворота заперты. На пороге стояла его мертвая жена Настя. В платье, в котором ее похоронили, с цветком в волосах.

— Я за тобой, — сказала она.

Карпов потерял сознание. Очнулся утром, в кресле в гостиной.

«Что это было? Сон? Но как я оказался в кресле? Видел кошмары и бродил во сне по дому?»

Вопросы кусали, оставляя болезненные следы в сознании. Ответов на них Карпов не знал. Голова болела дико, к тому же подташнивало. Карпов долго стоял под душем, глотал таблетки, лишь к полудню более-менее оклемался.

Уход Насти стал для него страшным ударом. Он знал, что она страдала депрессией, что принимала лекарства. Но все же в глубине души считал, что это не серьезное заболевание, а блажь, слабый характер, недостаток занятости: она потеряла работу и не могла найти новую. Накануне ее смерти они поссорились. Карпов страшно уставал, готовил к сдаче проект, Настины апатия и подавленность его бесили. Он и бросил ей в сердцах: «От безделья дурью маешься».

Потом ему стало стыдно. Он успешно сдал проект и был доволен собой, спешил домой — помириться, рассказать, что они смогут поехать в отпуск. Но некому было рассказывать. Настя ушла, оставив ему боль, чувство вины и одиночество.

День прошел в тумане. Не хотелось ни есть, ни пить, на работать, ни отдыхать. Карпов принял двойную дозу снотворных препаратов, надеясь выспаться и прийти в себя.

Ночь пришла — а с нею вместе пришла и Настя.

Если утром Карпов сомневался, видел ли покойную жену или она ему приснилась, то сейчас ответ был очевиден: Настя вправду здесь. Карпов проснулся от стука и увидел ее за окном. Настя постукивала пальцем по стеклу и смотрела на него.

Поверив, что это действительно жена, умершая несколько лет назад и похороненная далеко отсюда, Карпов ничуть не испугался.

— Выходи, сколько можно тебя ждать! — сказала она.

— Ты сердишься на меня?

— Конечно, нет. — Настя повернулась и пошла прочь.

Уйдет! Надо остановить ее! Карпов поспешно выбрался из постели, вылетел из дома, позабыв обуться. Распахнул дверь и увидел жену, которая медленно шла от дома к воротам.

— Настя!

Нет, не к воротам. Она направлялась к колодцу! Карпов глазом не успел моргнуть, как покойная жена очутилась на краю его.

— Это проход, дорогой, — сказала Настя, и прекрасное лицо ее, даже более красивое, чем при жизни, было освещено неземным сиянием. — Только так я смогла прийти к тебе. Других путей нет. Если ты готов пойти со мной, то мы всегда будем вместе. В прекрасном и добром мире. Ты же готов?

Она улыбалась ободряюще и ласково.

— Готов! — с восторгом отозвался Карпов и пошел к ней.

На душе было спокойно и светло. Колодец, который больше не казался средоточием бед, был все ближе…

Острая боль пронзила ногу. Карпов закричал, замахал руками и повалился на землю. И в тот же миг все стало другим: оказывается, накрапывал дождь, было холодно и сыро. Никакой волшебной звездной ночи.

Насти тоже не было, колодец — зловещая дыра! — чернел в двух шагах. Карпов, благословляя свои лень и разгильдяйство, понял, что произошло: одурманенный, во власти морока он шел к колодцу и неминуемо должен был упасть туда, в вязкую черную воду, если бы не наступил на одну из валявшихся возле колодца досок. Острый край разодрал кожу, кусок щепки вонзился в пятку, и боль привела Карпова в чувство. Он сидел на мокрой земле, нога горела от боли, а он плакал, и слезы его смешивались с каплями дождя, текли по щекам.

В назначенный день приехали рабочие и уничтожили колодец. Не просто засыпали: убрали каменные края, навалили внутрь земли, а сверху еще и металлическую плиту установили. Карпов выложил за это кругленькую сумму, но ему было не жаль. Проклятый колодец должен исчезнуть.

Он и исчез. Карпов зажил нормальной жизнью: работал, отлично спал по ночам — ни кошмаров, ни лунатизма. Через неделю вернулся Моня. Весь в репьях, тощий, оголодавший, несчастный. Карпов, потерявший надежду, был счастлив, что его любимец снова с ним.

Прошли еще два месяца. Моня отъелся, шерсть его лоснилась. Карпов стал забывать о пережитом кошмаре, пока однажды ночью не проснулся и не обнаружил, что кота нет. Моня всегда ночевал возле хозяина, но сейчас не было его ни в кровати, ни в кресле.

Карпов, сам не понимая, чего испугался, убеждая себя, что кот где-то в доме, вышел во двор и увидел дикую картину. Возле металлической плиты, закрывавшей колодец, сидели Моня и еще два кота. Вся троица, не обращая внимания на Карпова, сосредоточенно рыла землю. Никаких сомнений: не отвлекаясь, работая, как маленькие живые механизмы, коты откапывали колодец!

«Что-то позвало их, — с ужасом понял Карпов. — Колодец засыпан, и я, человек, перестал слышать зов того, что обитает внутри. Но животные его слышат. Это нечто связано с ними куда прочнее, рано или поздно оно вернется. Станет сильнее и вернется».

Утром Карпов выставил дом на продажу, снял квартиру и, забрав кота, уехал из деревни, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Снегурочка

— Праздник к нам приходит, — дурашливо пропел Валентин, — веселье приносит и вкус бодрящий!

Девушка захихикала и взяла протянутую бутылку пива. Как же ее зовут? То ли Света, то ли Наташа. А может, вообще Оксана. Спрашивать сейчас как-то глупо, да и зачем? Никакого значения это имеет. Как говорится, «что в имени тебе моем? Ты оцени груди объем!»

Валентин оценил, потому и привез к себе Свету-Наташу из ночного клуба.

— Чё это у тебя тут так светло? — пьяным голосом томно спросила гостья.

Света Валентин не включал, но напротив окна, в самом центре двора вчера установили громадную фигуру Снегурочки, украсив ее гирляндами разноцветных огоньков.

— Сейчас исправим.

Валентин встал с дивана и направился к окну, девушка тоже подошла.

— Ну и уродина, — протянула она. — Прямо как будто в окно заглядывает.

— Ты ее при дневном свете не видела — это вообще атас. Дух захватывает от красоты, — усмехнулся Валентин и обнял девушку за талию. — Но главное, что ты у меня красавица, остальное неважно.

Свободной рукой он опустил жалюзи, и Снегурочка перестала пялиться в окошко. В комнате сразу стало темно, и Валентин думать забыл про нелепую новогоднюю фигуру.

Утром голова гудела, все же не стоило столько пить. Он закинул в рот две таблетки аспирина, постоял под душем. Стало легче. Если бы не нужно было тащиться в институт, поспал бы пару часиков и был как огурчик.

Зазвонил сотовый. Валентин поморщился. Неужели он каким-то образом ухитрился дать Свете-Наташе свой номер? Спровадил ее рано утром, обещал позвонить, хотя не собирался этого делать. Дневной свет высветил все недостатки внешности, а насчет ума и прекрасных душевных качеств иллюзий не оставалось со вчерашнего дня.

Но это была не девушка из ночного клуба, а мать. Отец наверняка рядом стоит, прислушивается к разговору. Валентин поморщился и ответил.

— Валенька, что у тебя с голосом? Ты не простыл? — спросила мать после взаимных приветствий.

— Нет. Не выспался просто. Всю ночь к экзамену готовился.

— Надо же, молодец какой! Ну ни пуха ни пера, — донесся голос отца.

Кажется, он произнес это с иронией. Не поверил, наверное, он не такой наивный, как мать.

— На праздники приедешь? — задала она ожидаемый вопрос.

Родители жили в районном центре, примерно в часе езды от города. Валентин в последний раз приезжал к ним летом, на пару дней.

— Мам, я же сказал: не смогу! Чего ты опять начинаешь-то? — досадливо проговорил Валентин. — У меня сессия, четыре экзамена, еще зачеты.

Учился он на самом деле весьма условно: появлялся в институте несколько раз в месяц, сессии сдавал со скрипом, но матери об этом знать не обязательно.

Она сочувственно закудахтала, расстроилась, о чем-то заговорила — Валентин особо не вслушивался. Учиться в институте он никогда не стремился, но не в армию же идти. На бюджет поступить, ясное дело, шансов не было, родители поднатужились и взяли кредит.

Валентин был поздним ребенком, оба были на пенсии, но еще и работали, так что на оплату кредита и съемной однушки на окраине города хватало. Родители еще и на жизнь Валентину подкидывали. Маловато, конечно, но он еще и сам, как говорится, крутился. Не вполне законно, мать бы в обморок упала, если бы узнала. А что делать? Жить-то хочется.

Зачем ему диплом, который Валентин (если не вылетит раньше) получит через два года, он не задумывался, работать по специальности не собирался, о получаемой специальности по сей день имел весьма смутное представление.

Свернув разговор, пообещав матери постараться выбрать время и навестить их с отцом, Валентин повесил трубку и стал собираться в институт.

Проходя по двору, поглядел на Снегурочку. Вот уж страшилище. И днем, в самом деле, хуже, чем ночью, когда хотя бы лампочки загораются, прикрывают проволочный каркас и металлические детали. Глаза-плошки, кокошник похож на коромысло, улыбка, как звериный оскал. Не приведи господь, короче.

Зачет Валентин предсказуемо завалил, отправил матери сообщение с грустным смайликом (якобы теперь придется день и ночь готовиться к пересдаче) и со спокойной совестью пошел пить пиво с друзьями.

Домой возвращался поздно вечером. Время незаметно пролетело, метро закрылось, так что пришлось ловить машину. Во двор водитель заезжать не стал, высадил Валентина неподалеку. Но это ничего, как раз на холодке полегче станет, а то голова кружится.

Он шел, чувствуя, как пружинит под ногами выпавший недавно снег. Легкий морозец, словно игривый пес, шершавым языком лизал щеки. Ночь была ясная, на улице — никого. Свет горел мало где, в основном окна сонно чернели: там, в тихих безмолвных квартирах, за надежно запертыми дверями спали люди, и Валентин вдруг почувствовал себя маленьким и одиноким.

Войдя в свой двор, он не сразу сообразил, что не так, а потом понял и удивился еще больше. Даже подумалось, не кажется ли ему, поморгал, потер глаза. Нет, не почудилось. Постамент, на котором стояла Снегурочка, был пуст. Диковатой фигуры нет, лампочки не горят. Потому и во дворе темно, лишь фонарь старается, пытаясь разогнать мрак.

«Вот придурки, — подумал Валентин, — то ставят, то убирают. Наверное, пожаловался кто-то на это чудовище».

И все же странно. Мучились, устанавливали дня два, а потом демонтировали. Он стоял и смотрел на пустой постамент, когда услышал тихий вздох. Обернулся и увидел в паре шагов от себя девушку.

На ней было короткое белое пальто, светлые волосы рассыпались по плечам, а лицо… Никогда прежде Валентин не видел столь совершенной, исключительной красоты. От девушки даже легкое сияние исходило — мерцающее, как от звезды.

— Привет, — сказал Валентин, не в силах отвести взгляд от красавицы.

— Привет, — улыбнулась она.

— Что ты здесь делаешь ночью? Заблудилась? — неуклюже пошутил Валентин, но девушка вдруг погрустнела, опустила глаза.

— Мне сегодня некуда пойти. Так уж вышло.

Валентин не поверил своему счастью.

— Так пойдем ко мне! — воскликнул он. — Я в этом доме квартиру снимаю. Можешь переночевать.

Девушка подняла голову и поглядела на Валентина. Глаза ее отливали серебром, очень необычный цвет.

— Я могу пойти с тобой? В твой дом? — уточнила она.

— Конечно!

— Спасибо, — улыбнулась незнакомка. — А то я совсем закоченела.

«Ничего, мася, сейчас согреемся», — подумал Валентин, беря девушку за руку.

Ладонь была ледяная. Бедняжка и вправду озябла не на шутку. Может, потому так быстро согласилась пойти с незнакомым парнем к нему домой.

Они вошли в подъезд и поднялись в квартиру. Девушка была такая утонченная, красивая, что Валентину впервые в жизни стало стыдно за свое обиталище: выцветшие обои, старомодная разномастная мебель. К тому же он не утруждал себя уборкой.

— Прости. У меня немного неприбрано.

Она одарила его ласковым взглядом серебристых глаз.

— Все отлично. Мне повезло, что я тебя встретила.

Девушка сняла свое пальто и алые сапожки, оставшись в легком тонком платье. Коже ее была бледной, почти прозрачной, девушка выглядела слабой, нуждающейся в защите.

Валентин усадил гостью в кресло, включил настенный светильник, которой создавал в комнате интимную атмосферу полумрака, а сам пошел на кухню, заметался в поисках чистых чашек, поставил чайник. Жалко, вина нет. Знал бы, что такая красотка заглянет, купил бы.

Когда он вернулся в комнату, девушка по-прежнему сидела в кресле. В комнате было холодно, и Валентин поглядел в сторону окна: не открыто ли, может, оттуда сквозит. Оно было закрыто. И батареи горячие.

— Чай будешь? — спросил он. — У меня печенье есть вкусное.

Девушка внимательно поглядела на него и качнула головой: нет.

Валентин приблизился к ней, и она встала ему навстречу. Дальше обманывать себя было глупо: холод шел от нее — вымораживающий, лютый холод. Все равно, что рядом с айсбергом стоять. Или раздетым на мороз выйти.

«Это ненормально», — подумал Валентин.

— Я замерзла, — проговорила незнакомка, и прежде мелодичный, переливчатый голос прозвучал скрипуче, словно она была простужена. — Согрей меня.

В этот момент Валентин увидел, что глаза ее похожи на монеты — серые, тусклые, непрозрачные. Почему прежде они казались сияющими, ласковыми, серебристыми?

В улыбке таилось злое лукавство, и Валентину расхотелось прикасаться к девушке, даже просто говорить с ней. Если честно, он дорого дал бы, лишь бы она ушла отсюда, но вместо этого, загипнотизированный тяжелым, мерклым взглядом, Валентин протянул руку и тронул ладонь девушки. Она была по-лягушачьи влажная, и парень вздрогнул от отвращения.

— Погоди, я все же принесу нам чай! — вскрикнул он и выбежал из комнаты.

Это напоминало бегство, ну и плевать. За спиной Валентин слышал тихий смешок — издевательский, старушечий. Обернуться было страшно.

На кухне Валентин немного пришел в себя, успокоился. Тут было тепло, никто не смотрел оловянным взглядом. С чего он повел себя, как истеричка?

Да, девушка замерзла. Да, цвет глаз не такой, как на улице показалось. Что с того? Надо взять себя в руки. Непонятно, почему он так испугался.

Валентин налил чай в разномастные чашки, заставил себя вернуться в комнату и увидел, что гостья стоит возле окна спиной к нему. Валентин хотел окликнуть ее, но вспомнил, что не знает имени девушки.

Спрашивал ли он, как ее зовут?

Он вечно забывал их имена… Обычно это не имело значения, но сейчас внезапно пришло понимание: это была ошибка. Ошибкой было пригласить эту девушку, привести в дом, не узнав, как ее зовут, кто она такая, что делала ночью во дворе чужого дома, как там очутилась.

Осторожно поставив чашки на журнальный столик, Валентин потер ладони одну о другую: в комнате стало еще холоднее, когда дышишь — пар изо рта идет!

— Подойди, — не оборачиваясь, шепотом проговорила девушка. — Посмотри, какая ночь.

Валентин нехотя повиновался. Подойдя ближе, он заметил, что прежде сверкающие белокурые локоны незнакомки выглядят неопрятными, нечесаными, искусственными, как у дешевой куклы.

«Что происходит?» — хотел он спросить, но в этот момент девушка стала поворачиваться к нему.

Бессильно уронив руки, смотрел Валентин на самый страшный кошмар в своей жизни. Даже зажмуриться не мог: неведомая сила не давала ему сделать этого.

Прекрасной юной незнакомки не было — ее место заняла жуткая старая ведьма. Сероватая, рыхлая, покрытая струпьями кожа, крючковатый нос, глубоко запавшие глаза. Узкие губы изгибались в ухмылке, клочковатые волосы падали на лицо.

Старуха резко вскинула руки, цепко ухватив Валентина за плечи, и прошамкала:

— Тебе хочется узнать мое имя, не так ли? Теперь поздно задавать вопросы. Ничего не изменить. Ты уже позволил мне войти, дорогой.

— Кто ты такая? — спросил несчастный, чувствуя, что язык распух и еле ворочается во рту.

От ледяных ладоней, что держали его за плечи, по телу распространялся жгучий холод, будто текла студеная колодезная вода, впитываясь в каждую клетку. Валентин замерзал, уже не чувствовал ни рук, ни ног.

— Зачем спрашивать? — ведьма захихикала. — Ты же догадался обо всем!

Она повернула голову и поглядела в окно. Валентин сразу понял, куда она смотрит. На опустевший постамент, где прежде стояла страшноватая новогодняя фигура.

— Ага, Снегурочка! — облизнула губы старуха. — Деда Мороза внучка, девочка-красавица! Самая желанная гостья на Новый год!

Валентин дернулся, стараясь освободиться, но ничего не вышло: мышцы одеревенели, не слушались. В позвоночник словно насыпали льда и снега.

— Сердце у меня ледяное, как твоя холодная душа, которая только себя любить умеет! — Она приблизила лицо вплотную к его лицу. Ведьма не дышит, с ужасом понял Валентин, и его окатило новой порцией холода. — Не бьется сердце мое, не гонит кровь. Чтобы жить, нужна мне чужая жизнь. Тепло тела человеческого. Твоего, например. Я тебя еще на днях приметила, вот ты мне и сгодишься.

«Нет!» — хотел закричать Валентин, но не смог.

Тело было заковано в лед, как в непробиваемую броню.

Ведьма-Снегурочка припала к Валентину всем телом, обвила руками, оплела, как лиана, в мерзкой пародии на любовные объятия. Он чувствовал, что уже не сможет сопротивляться, и не пытался больше.

— Ледяная волна движется к твоему сердцу, скоро доберется до него, и ты заснешь. Будешь спать крепко-крепко. Мертвые спят беспробудным сном.

Он слушал ее шепот, однако последнюю фразу уже не расслышал. А между тем ведьма сказала:

— Я таких, как ты, изнутри стылых, сразу примечаю. Вы для меня самая легкая добыча.

Нашли Валентина на следующий день. Это была одна из тех загадочных смертей, объяснить которые обычно не удается.

Молодой человек, студент-третьекурсник замерз насмерть в жарко натопленной квартире. Просто превратился в ледяную статую.

Когда тело его выносили из подъезда, соседи качали головами: надо же, ужас какой! Многие крестились.

Жуткая Снегурочка, стоявшая посреди двора, провожала мертвеца равнодушным взглядом.

Нечто в подвале

Эдик приехал рано утром без предупреждения, что было вовсе на него не похоже. Да он и сам на себя не похож, подумалось Никите. Обычно брат тщательно следил за своей внешностью, а сегодня был взъерошенный, небритый.

— Ты почему не на работе? — удивился Никита.

— Ник, это кошмар какой-то, — заявил с порога Эдик. — Я живу в фильме ужасов.

Братья обнялись. После тяжелого развода с женой и смерти матери, которая вырастила сыновей одна (отец умер молодым), у Никиты не было никого ближе брата, и он, конечно, встревожился, увидев, в каком тот состоянии.

Но, с другой стороны, Эдик — человек эмоциональный, импульсивный, склонный все преувеличивать. Так что, возможно, мелочь на работе или ссора с девушкой выбила его из равновесия.

Эдик занял свое любимое место, усевшись в кресло в гостиной.

— Ты завтракал?

Брат отмахнулся: не голоден.

— Я кофе собирался пить, сварить тебе тоже?

— Не до кофе сейчас! Можешь ты меня выслушать?

Вот теперь Никита встревожился. От кофе Эдик никогда не отказывался, был настоящими кофеманом, к тому же полагал, что никто лучше старшего брата варить его не умеет.

— Выкладывай, — велел Никита, садясь напротив Эдика. — Что стряслось?

Брат потер покрасневшие глаза и рассказал самую странную историю, которую когда-либо слышал Никита.

— В прошлые выходные я решил съездить на природу. Ребята на работе говорили, что грибной сезон. Я в грибах, правда, плохо разбираюсь, но мухомор от подберезовика отличу. Захотелось в тишине побыть, по лесу побродить, подышать, голову проветрить, а то все город да город. Алину звал, она разнылась, мол, комары, чего там делать. Мы поссорились, я поехал один. На электричке. Доехал до станции Сергачево, углубился в лес. Красота, воздух прямо звенит от свежести, солнышко, но не жарко, в лесу прохлада. Сначала просто шел, потом вспомнил, что за грибами явился, стал их высматривать. Заблудиться не боялся, тропу из поля зрения не выпускал. Но вот как-то грибок за грибком, полянка за полянкой… Короче говоря, забрался в сторону от дороги. Хотел вернуться, а грибы как повалили! Такое изобилие! У меня прямо жадность проснулась, не успеваю срезать один за другим. И все, знаешь, как с картинки: ножки ровные, шляпки тугие, ни червоточинки. Помутнение накатило: бегу вперед, увижу гриб — бухаюсь на коленки, срезаю, глядь — еще один. Очнулся, когда полную корзину набрал и еще пакет. Понял, что забрался в чащу, а в какую сторону идти — бог его знает.

Вытащил телефон. Сигнал и возле станции слабый был, а здесь вообще пропал. Ничего себе, думаю, приплыли. В целом заблудиться я не боялся. Не такие дикие места, чтобы не выбраться. Можно по солнцу ориентироваться. Только погода ухудшилась: солнце скрылось, похолодало, ветер налетел, того и гляди дождь начнется.

Сколько я кружил по лесу, не скажу, но часа два точно. Устал, но так на свою дорогу и не вышел. И вообще никакого пути не видел. Темнеть стало, думаю, вот засада, но оказалось, что это еще цветочки были. Через некоторое время дождь начался, еще и с грозой!

Я капюшон натянул, ломлюсь по кустам, как лось. Выйти бы хоть на деревню какую, на сторожку лесника… Поднимаю голову — глазам не верю. Как по заказу: деревушка. Не совсем даже деревня, просто пять домов. Стоят себе кучкой посреди леса. То, что там никто давно не живет, я сразу понял. Стекол в окнах почти нигде не было, крыши дырявые, провалившиеся, бревна почерневшие, все кругом заросло деревьями, кустарниками.

Подумал, возможно, раскольники тут жили когда-то. Были они вообще в наших краях? Или кто-то хотел от людей спрятаться, подальше от цивилизации жить: преступники, например, от закона скрывались. Всякая приключенческая чушь в голову лезла, пока подходил к домам. Дождь еще сильнее припустил, гром по темечку лупит, молнии. Ненавижу молнии, свет мертвенный, неестественный.

Один дом получше прочих сохранился, хотя бы крыша целая, я к нему и направился. Дверь была закрыта, но не заперта, без замка. Внутри — две комнаты, большая и поменьше. В той, что поменьше, окно оказалось целое, стол стоял и лавка, полки на стенах. Пустые, правда.

Я сел на лавку, ноги гудели с непривычки. Снаружи дождь льет, гроза беснуется, а тут ничего, и ветра нет, и не сыро. У меня с собой еда была, перекусил немножко. Смирился уже, что придется здесь ночевать. Согреться особо не получилось, но хотя бы крыша над головой и не дует.

Настроение, конечно, ни к черту: съездил, дурак, на природу. Отдохнул, надышался воздухом. Алина права была, что не поехала со мной. Кое-как улегся на лавку. Жесткая, сволочь, узкая, но грех жаловаться, хоть не на полу.

Не думал, что засну, но повело в сон: устал, вымотался. Среди ночи слышу — стук, голос чей-то. Я подскочил на лавке, чуть не грохнулся с нее. Первая мысль — все-таки не заброшено это место, люди тут были, а я в чей-то дом вломился! Ну и мне сейчас вломят.

А темно настолько, что кажется, будто ослеп. Вообще ничего не видно. Сижу, прислушиваюсь. Звуки не прекращались, и я понял, что они доносятся не снаружи. За окном только дождик шуршит, причем потише стало, гроза давно прошла. Что-то, точнее, кто-то был со мной в доме! И не в соседней комнате, а будто бы внизу, под ногами. Я ледяным потом покрылся, впервые в жизни такой ужас испытал, хотя не понимал, чего именно боюсь.

Вот ты представь: тьма такая, что руку вытяни перед собой — не увидишь. Ты один, пес знает где, и кто-то неизвестный — возле тебя! Бормочет, шебаршит, передвигается. Я наконец сообразил достать телефон и включить фонарик. Вижу, аппарат скоро разрядится, а зарядить, ясное дело, негде. Но пока еще сотовый работал, и я посветил вокруг.

Уверен был, что сейчас будет скример: выскочит монстр из темноты! Но я был в комнате один, никто на меня бросаться не собирался.

Звуки шли снизу, и я увидел то, чего прежде не рассмотрел: в углу, прямо в полу, находился люк — вход в подвал. Крышка квадратная, ручка есть. Там, в погребе, наверное, картошку или соленья разные прежде хранили.

Только кто там сейчас? Умом я понимал: дело нечисто. Если человек все это время был в подвале, почему только сейчас, глухой ночью голос подает? Как умудрился оказаться внизу? Свалился и выбраться не может?

Сейчас я знаю, что правильнее всего было уйти из проклятого дома, тем более дождь прекратился, но в ту минуту вышло, как давеча с грибами: некая сила тянула за собой. Никакой возможности остановиться, подумать.

Я встал с лавки и пошел к погребу. Присел на корточки, взялся за ручку и дернул ее на себя. Подумал, что не откроется, но крышка откинулась легко, беззвучно.

Внизу было еще темнее и непрогляднее, чем в комнате. То, что ворчало, бормотало и передвигалось, было теперь совсем близко: звуки стали слышнее, а еще появился запах. Пахло сыростью, водой, и я подумал, откуда там вода? А потом направил луч фонаря в лаз, и все мысли буквально вымело у меня из головы. Погреб был глубокий, а на дне…

Я увидел, что там возилось и бормотало.

— Это был человек? Что он там делал?

— Постой, Ник! — Эдик вскочил с кресла и забегал по комнате. — Я ошалел, когда его увидел. Тот человек, он… Он не был живым! У него на лице были пятна… Трупные пятна! Кожа белая, а лицо раздутое. Существо тянуло ко мне руки, оно пыталось выбраться и схватить меня! — Голос Эдика задрожал. — А потом я понял, что именно оно говорило. Сухая речка!

Он смотрел на брата умоляюще, но Никита не понимал, что это должно означать. Эдик махнул рукой, а Никита спросил:

— Хорошо, а дальше?

— Дальше… У меня руки затряслись, я выронил телефон. Он упал в погреб, и свет погас.

— Так вот как ты его потерял! А мне сразу и не сказал!

— Не мог. Думал, и не буду рассказывать, потому что это шизофрения какая-то, бред!

«Согласен», — подумал Никита, но промолчал.

— Стало темно, и я представил, как это существо выбирается из подвала и лезет наверх, ко мне! Захлопнул крышку, нашарил свой рюкзак и выбежал вон. Корзина с грибами там так и осталась. Я на грибы вообще, наверное, до конца жизни смотреть не смогу. Выскочил из дома, помчался в лес. Бежал, не разбирая дороги, лишь бы подальше оттуда. Как шею не свернул, не знаю. Остаток ночи бродил, а к утру чудом выбрался на шоссе. Электричка в другой стороне оказалась, как меня в те края занесло? Не пойму. Добрался до дому. Помылся, переоделся. В нормальной обстановке, в городе, мне стало казаться, что ничего и не было. Привиделось. Телефон купил, симку новую, с банком вопросы полдня решал — у меня приложение банковское стояло. Всем, кому надо, скинул новый номер. За этими заботами совсем про тварь в подвале позабыл. А потом зашел в соцсети — везде на моих страницах видео выложено. Темный экран, что-то движется в этой темноте, голос хрипит: «Сухая речка». Ты понимаешь?!

Никита откашлялся.

— То есть тот человек выкладывал от твоего имени видео?

— Именно! Но как? Там не было сети! А зарядка кончилась!

— Подожди, не кричи, — примирительно сказал Никита. — Значит, тебе только показалось, что там чудовище. Это был обычный человек, возможно, тоже грибник, который упал в подвал. Потом вылез, ушел, как и ты.

Эдик вцепился себе в волосы.

— Дослушай сначала! Я удалил все, сменил пароли, прикрепил новый номер. Думал, все закончилось, но мне народ начал писать, что с моего старого номера поступают сообщения, звонки, голосовые. И то видео! Алина сказала, ей позвонили с моего номера и хрипели про Сухую речку. И многим так. Я всем говорил про потерянный телефон, мол, какой-то придурок развлекается.

— Но ведь так и есть.

— Нет! — выкрикнул Эдик. — Не так! Откуда он знает про Сухую речку?

Никита наконец сообразил, почему слова про речку кажутся ему знакомыми.

— Ты думаешь, он знает про несчастный случай? Если и так, ты-то здесь причем?

— А притом! — заорал Эдик. — Не был это несчастный случай! То есть был, но…

Случилось все около пятнадцати лет назад. Эдик окончил первый курс, и мама подарила ему путевку на море, в местечко под названием Сухая Речка. Трагедия случилась в последний день поездки. Вечером, во время вечеринки, один парнишка свалился с обрыва в море и разбился о прибрежные камни. Никита помнил, как сильно переживал Эдик, но время прошло, случай забылся.

— Его Артемом звали. Он не просто так упал. Мы поругались. Я не хотел, но так вышло. Выпил и разозлился, а он такой противный типок был, смеялся надо мной, вышучивал, доставал. Артем стоял спиной к обрыву, и я знал: если толкну его, он не удержится. Бес попутал.

— Ты столкнул его?

Эдик склонил голову.

— Быть может, его и удалось бы спасти, расскажи я сразу обо всем, но… Меня никто не заметил. Нас вообще вместе не видели. Я ушел с вечеринки, а утром мне сообщили, что Артем перебрал со спиртным и свалился в море со скалы. Никто меня не подозревал. А я даже тебе не смог рассказать правду. Ты понимаешь? Никто не знал, кроме меня и Артема! А если бы видел нас, не стал бы ждать столько лет, чтобы начать шантажировать. Но главное… — Лицо Эдика исказилось. — Главное, что я его сразу узнал, только побоялся себе признаться! У Артема родимое пятно было на щеке, овальное, как фасолина. И у ожившего мертвеца в том подвале — тоже. Он меня нашел. И хочет отомстить.

Эдик умолк. Никита тоже молчал. В то, что потустороннее существо желает отомстить, он не верил ни секунды. Гораздо больше верилось в то, что брата до сих пор мучают угрызения совести, которые диковинным образом материализовались в облике восставшего из могилы. Отсюда — частые депрессии, Эдику даже таблетки приходилось пить.

— Послушай, мы справимся, слышишь? — Никита обнял брата за плечи. Он был старше всего на два года, но с детства чувствовал ответственность за Эдика. — Не надо было таиться от меня, ты же знаешь, я бы понял. Теперь я все знаю, ты выговорился, тебе полегчает, вот увидишь.

Эдик отстранился от Никиты.

— Думаешь, это мои фантазии? Собственно, я знал, что ты так решишь. А звонки? Видео? Это как объяснить?

— Разберемся, — твердо ответил Никита. — Найду людей, которые помогут.

— Я хотел отыскать то место в лесу. По картам со спутника смотрел, старым и новым, знакомого одного просил помочь. Это ведь не сибирская тайга, я-то долго блуждал, но на карте не такой уж большой участок. Так вот, нет там никакой деревни, даже и не было никогда! Как это объяснить?

— Уймись, пожалуйста. Объяснение есть, просто в данный момент ты его не видишь. Сегодня среда. Три дня прошло, все же прекратилось? Звонки знакомым и прочее?

— Никому больше не звонили, — после паузы ответил Эдик. — Никаких видео.

— Вот видишь! — с преувеличенным энтузиазмом подхватил Никита.

Эдик прикусил губу, потом вымученно улыбнулся и пошел в прихожую. Никита шел за ним, продолжая успокаивать, говорить, что все объяснимо.

Выйдя из дома брата, Эдик сел в машину и поехал на работу. Он сказал правду, днем все было нормально, никого из друзей и знакомых та сущность не тревожила. Но стоило солнцу укатиться за линию горизонта…

Темнота пугала Эдика, потому что в ней обитало зло. А еще мертвец поселился во снах, которые сводили с ума. В них Эдик раз за разом толкал Артема со скалы, тот падал вниз, но уже через мгновение начинал карабкаться обратно. Взбирался по отвесному обрыву, цеплялся влажными гниющими руками за корни и камни, полз вверх, как мерзкий таракан, а Эдик, не в силах двинуться с места, смотрел на него и ждал, когда рука мертвеца вцепится ему в лодыжку и утащит за собой.

Белое полуразложившееся лицо ухмылялось безгубым ртом, мертвые связки хрипели: «Сухая река». Эдик просыпался, разбуженный собственным воплем, а потом снова проваливался в сон, и все начиналось с начала.

Рабочий день закончился, Эдик заехал в магазин, купил водки, думая, что алкоголь поможет заснуть без сновидений. Вечер катился темным шаром, и с наступлением сумрака Эдик зажег свет во всей квартире. Водка сделала свое дело: он захмелел, тиски, сжимавшие горло, слегка ослабли, даже аппетит проснулся, а ведь Эдик уже несколько дней толком ничего не ел.

«В холодильнике есть сыр и колбаса, можно сделать бутерброды», — подумал он и встал со стула.

В этот момент погас свет.

Эдик метнулся к выключателю, пощелкал зачем-то, хотя ясно было, что это бесполезно. За окном тоже было темно: наверное, в районе перебои с электричеством.

«Такое бывает, ничего страшного, не в первый раз!»

Но страх не отпускал. Эдик прижался спиной к стене, пытаясь унять сердцебиение. Нужно позвонить брату. Нет, лучше уйти из дома и поехать к нему. А еще лучше некоторое время пожить у Ника, привести нервы в порядок. Он не будет против, наоборот!

Эдик медленно двинулся из кухни в прихожую. Одеться, обуться, взять телефон и ключи. Придется вызвать такси — он же выпил. Ничего, это можно сделать и на улице.

Он старался занять мозг обыденными вещами, чтобы не думать о плохом. О жутком. И это почти удалось, он чуточку успокоился, приободрился: подумаешь, свет отключили!

Эдик проходил мимо ванной, когда услышал это. Дверь в ванную была открыта, и он повернул голову в ту сторону. Звонил телефон. Не новый аппарат, купленный на днях, а старый, тот, который Эдик выронил в подвале дома, стоявшего в заброшенной, не существующей в реальности деревне.

Бодрая музыка раздавалась в тишине квартиры, видел Эдик и сам телефон, невесть как оказавшийся тут. Он лежал на полке возле раковины, экран светился призрачным светом. Словно загипнотизированный этим свечением, Эдик шагнул в ванную. Где-то в глубине сознания голос, похожий на голос брата, умолял его не делать этого, остановиться, но Эдик слишком устал убегать. Не мог сопротивляться.

Он подошел к раковине и увидел, что на экране телефона написано: «Сухая Речка».

Входящий звонок.

Эдик взял сотовый и мазнул дрожащим пальцем по экрану.

— Слушаю, — обреченно прошептал он, прекрасно сознавая, что его ждет. — Артем, это ты?

Дверь за его спиной с грохотом захлопнулась.

Холера

«Пошла ты, стерва. Заела. От такой жизни кто угодно бы запил».

Всю дорогу Олег продолжал мысленно переругиваться с женой. Хотел еще прибавить, мол, права была мать, нечего было жениться на такой гадкой бабенке, но это была бы слишком уж вопиющая неправда.

Мать-покойница на Тамарку чуть не молилась: добрая, хозяйственная, терпеливая.

Ага, терпеливая, как же! Пилит и пилит с утра до ночи, выпить нельзя трудовому человеку, а теперь вот и вообще — из дому выгнала. Квартира так-то жены, от бабки досталась, но мебель и ремонт — все же вместе, вдвоем. И сына еще против отца настраивает, гадина!

— Будешь по папке-то скучать? — спросил Олег, обуваясь в прихожей.

Десятилетний Марик отвернулся и ушел в комнату, ничего не ответил. Зато Тамарка не смолчала:

— Обскучаемся прямо! Как жить будем без твоего пьяного ора каждый вечер? А без мата с утра до ночи? Кто у нас теперь деньги, которые ребенку на зимнюю куртку откладывали, пропивать будет?

Подскочила к двери, открыла ее и вытолкнула слабого, не отошедшего от вчерашнего супруга за порог.

— Глаза бы мои тебя не видели. Все, отмучилась. На развод сама подам.

И дверью хлопнула.

Олег, конечно, дверь в ответ пнул. И все, что думал про Тамарку и ее родных до пятого колена, высказал, но больше для проформы. Голова трещала, прямо хоть ложись и помирай.

Хорошо еще, что было куда идти, где жить.

Олег не был в старой родительской квартире уже давно — а что было там делать? На другом конце города, на самой окраине. По счетам жена платила, копейки шли — никто ведь не жил.

Пытались после смерти отца Олега сдать эту конуру, все же доход был бы какой-никакой, да не вышло. Никто нынче не хочет с удобствами на улице жить. Все деликатные стали. Да и обстановочка, честно говоря, не особо авантажная. Ремонт сделать, купить чего — денег не было, а обходиться тем, что имелось, желающих не находилось. Так и плюнули. Стояла квартира пустая.

Олег справился с замком, открыл скрипучую дверь, вошел.

Пахнуло гнилым деревом, старым тряпьем, чем-то кислым, противным.

Пыльная лампочка под потолком осветила длинный коридор-кишку, который заканчивался тесной кухней. Справа — комната. Вот и все хоромы.

Деревянные обшарпанные полы, желтые обои в пятнах, грязная раковина, стол, покрытый дырявой клеенкой, пара шкафов на стенах. Олег включил в розетку маленький горбатый холодильник. Древний агрегат содрогнулся и зарычал. Хорошо, что не сломан.

В комнате обстановка была не лучше: диван, кресло да шкаф с отваливающейся дверцей.

После смерти матери отец несколько лет жил один, Олег с братом съехали. Все, что было мало-мальски ценного, папаша вынес и продал. Отец — вот уж кто пил так пил! Тамарка на Олега жалуется, а кому, как не ему самому, знать, что такое пьющий человек в семье: сколько ночей они с матерью и братом на улице провели да по соседям от отца прятались? На всех троих места живого не было, синяки заживать не успевали, кулаки у отца были пудовые, а характер вспыльчивый.

Олег-то Тамарку и пальцем не тронул, разве что толкнул пару раз в сердцах, а Марика и вовсе — ни-ни. Как можно, сын, родная кровь! И все же мать терпела отца до самой своей смерти, а его, Олега, выперли, как собаку, безо всяких причин.

Ничего, посидит еще Тамарка, покукует, узнает, каково одной мыкаться. Прибежит прощения просить. А он, Олег, подумает! Да-да, подумает, вернуться ли!

Олег накручивал себя, распаляя злость и раздражение, чтобы подавить навалившуюся тоску. В разоренной, холодной, грязной квартире на разбитой окраине, откуда и до работы целый час добираться, он остро чувствовал свою ненужность, выброшенность из нормальной жизни.

Вдобавок ни ужина горячего, ни телевизора.

Срочно требовалось выпить. Насухую этот вечер не одолеть.

Олег вытащил из сумки заранее припасенную чекушку, свернул ей голову, плеснул в стакан, который нашелся на полке. Еды никакой не было, купить Олег не додумался. Ничего, обойдемся и так. Ее, родимую, и будем кушать, как говорится.

Водка толкнулась в голову, потекла по венам. Стало теплее, тугой ком внутри помягчел. Прорвемся. Денег заработаем, купим все, чего надо. Зато ни перед кем отчета не держать!

Ход мыслей прервал стук. Вроде над головой упало что-то. Олег задрал подбородок, прислушался. Дом был двухэтажный, то ли довоенной, то ли послевоенной постройки. Ветхий, того и гляди развалится — барак деревянный, одноподъездный. Четыре квартиры на первом, столько же — на втором.

Интересно, остался ли кто-то из старых жильцов, кого Олег помнил бы? Кто, кстати, сверху-то живет?

Уже задавая себе этот вопрос, Олег точно знал ответ. Странно даже, что он забыл. Холера, вот кто. На самом деле звали его Валерой, фамилия — Хромов, но все Холерой называли.

Он был ходячей проблемой и ожившим кошмаром Олегова детства. Лучший друг, вернее, собутыльник отца, Холера вечно отирался в их квартире. Огромный, толстый, в тренировочных штанах и тельняшке, с тяжелой слоновьей походкой, с почерневшими пеньками зубов, маленькими злыми глазками и волосатыми руками, он говорил громоподобным голосом, отпускал несмешные шутки и сам же ржал над ними, пока смех не переходил в кашель.

Лицо его напоминало гнилую картофелину: бугристое, какое-то бесформенное, красное и все в прыщах и фурункулах. Жил Холера один (соседи шептались, что жену свою он убил), нигде не работал, часами торчал возле дома, и маленький Олег терпеть не мог проходить мимо него.

Над головой снова грохнуло, послышались шаги. Олег невольно сжался, притих. Лишь бы Холера не прознал, что он приехал, не явился поздороваться! Олег налил себе еще. Чекушка опустела, но на этот раз водка не взяла.

Поздно уже. Спать пора. Завтра на работу рано вставать.

Диван был жесткий, как булыжник. Кое-как застелив его бельем, Олег покурил в форточку, а потом понял, что ему нужно в туалет. Черт, придется идти на улицу! Холодно, не май месяц. Март, если точнее.

Накинул куртку, вышел крадучись (чтобы Холера не услыхал), костеря на чем свет жену. Деревянный туалет стоял с правой стороны, и Олег направился туда, думая, что впредь надо брать фонарик: тьма-тьмущая, не хватало еще провалиться.

Пока шел обратно, посмотрел на окна. У Холеры было темно. Лег, угомонился, значит. Кроме квартиры Олега, свет горел еще в двух окнах на втором этаже. Фонарь возле подъезда зажжен не был, кругом торчали точно такие же бараки — жилые и нежилые, полуразрушенные.

Была в городе несколько лет назад программа по сносу ветхого жилья, часть домов успели расселить, люди перебрались в новые многоэтажки, а те, кому не повезло, так и остались в доживающих свой век трущобах.

Олег поежился. Сильным воображением он не отличался, но было в местном пейзаже что-то очень мрачное.

Придя к себе, он кое-как устроился на диване. Словно обидевшись, что его потревожили впервые за много лет, «старичок» обиженно заскрипел, ткнул пружиной в бок. Повозившись, Олег заснул.

Среди ночи проснулся от жажды, пришлось вставать, идти на кухню, пить из-под крана. Кран чихнул, но выдал струю воды.

Укладываясь обратно, Олег услыхал шаги — тяжелые, спотыкающиеся. Холера все бродил, бродил над головой Олега, пока того не сморил сон.

Отработав смену (трудился Олег на мебельном производстве), он чуть было не пошел к остановке троллейбуса, но потом вспомнил, что дом у него теперь в другом месте, и побрел на автобус. Жена не позвонила. Сын тоже.

Ну и черт с ними.

Зато свобода! Новоселье надо отметить.

Олег купил хлеба, яиц, маринованных огурцов, картошки, сосисок. Водочки взял, соку. Торт вафельный — любил сладкое. Вспомнил и купил мыло, туалетную бумагу и фонарик. Надо обживаться.

Одному пить было, конечно, скучновато, но кого в ту конуру позовешь? Решив, что время для гостей еще настанет, Олег отправился домой.

При гаснущем свете дня улица выглядела еще более жалко и вместе с тем зловеще, чем вчера. Утром Олегу было не до местных красот — опаздывал, а теперь присмотрелся. При мысли, что тут ему теперь придется жить, сюда каждый раз возвращаться, на сердце стало тяжело.

Даже небо, кажется, было не такое, как везде, а свинцовое, тяжелое. Кучи мусора, переполненные контейнеры. Разбитая дорога. Остов легковушки, похожий на мертвое животное. Лавки без спинок. Пустые окна полуразрушенных домов.

Два соседних дома были еще жилыми, и Олег увидел замотанную в платок старуху, которая направлялась с ведром к покосившемуся деревянному туалету. Не дошла, выплеснула помои в нерастаявший, серый мартовский снег рядом со стеной туалета, развернулась и отправилась обратно.

Безнадега.

Олег поспешно нырнул в подъезд.

Дома взялся готовить ужин, и от запаха жареных яиц с сосисками настроение поднялось. Картошку отварил, открыл банку с маринованными огурчиками. Только взялся за стопочку, как в дверь постучали.

«Тамара?» — подумал Олег, обрадовавшись, что жена пришла мириться и звать обратно.

Потом озлился на себя: на кой она ему нужна? Начнет зудеть, выпить не даст. Пусть катится! Приперлась, смотрите-ка!

Он распалялся, пока шел по коридору, а в дверь все колотили.

Тум — тум — тум.

Странно, конечно. Такие удары тяжелые, как будто Тамарка плечом дверь выбить собралась. Олег протянул руку к замку, а потом до него дошло: это не Тамарка!

Он осторожно глянул в глазок. На лестничной площадке горел тусклый свет. И в этом свете Олег увидел Холеру. Тот стоял в неизменной грязной тельняшке, опустив голову, но, стоило Олегу глянуть на него, уставился в упор.

Олег отпрянул, а из-за двери донеслось:

— Открывай-ка.

«Чего я так испугался? Это же просто отцовский друг».

Олег набросил цепочку, сам не понимая, зачем: Холера ее сорвет в два счета, если пожелает. Погремел ключом и открыл дверь.

— Здорово, Олежка, — сказал сосед. — Проведать тебя хочу.

За минувшие годы Холера раздулся до невероятных размеров. Грудь была похожа на бочонок, на короткой шее сидела лысая голова. Фурункулы на воспаленной коже казались огромными, некоторые лопнули, и из них сочился гной. От Холеры мерзко пахло нестираной одеждой, чем-то сладковатым, вызывающим в памяти порченое мясо.

«Он гниет заживо!»

Олега затошнило.

— Здрасьте.

«Как к нему обратиться? Дядя Валера? Какой он мне „дядя“?»

— Впустишь, штоль? Покалякаем. Повидать тебя хочу.

Холера смотрел немигающим взглядом, и глаза у него были тусклые, стылые. Под этим гипнотическим взором Олег потянулся к цепочке, и Холера, заметив это, осклабился, обнажились гнилые зубы-пни. Холера облизнулся, и язык у него оказался красный, как сырое мясо.

Страх стал таким острым, что колени у Олега подогнулись, и он, повинуясь не мозгу, а инстинктам, захлопнул дверь перед незваным гостем. Тот взревел и ударил кулаком. Олег испугался, что косяк треснет, но дерево выдержало.

— А ну отопри, щенок! Впусти!

— Уходи от греха! Полицию вызову! — выдал Олег, сам от себя такого не ожидая.

В жизни никогда к помощи стражей порядка не прибегал. Вот Тамарка один раз вызвала, было такое. Олег в самом деле тогда лишканул, не помнил ничего поутру, увидел только, что дверь межкомнатную в угаре разнес. Испугался поутру. Кто знает, что мог учудить! Так страшно стало, что три месяца в рот не брал, а потом заново пошло-поехало.

— Полицию? — захохотал Холера, и в этом хохоте Олегу почудились сразу несколько голосов. — Не помогут! Отпирай по-хорошему, все равно войду.

Дикость какая-то.

Олег отступил от двери, чувствуя, что его колотит от ужаса.

Прибежал в кухню и почуял запах горелого. Так и есть! Забыл газ под сковородой выключить, яичница сгорела к чертовой матери вместе с сосисками!

Но Олегу и не до еды стало, кусок в горло не полез бы. Он выбросил испорченные продукты в пакет с мусором, свинтил крышку с бутылки, налил полстакана. Выпил. Водка встала поперек горла, не протолкнешь, а надо. Страх требовалось разбавить, разболтать в выпивке, чтоб не дать себя одолеть.

Закусил вареной картошкой, похрустел огурцом.

Холера снова ударил в дверь, заухал-захохотал и, кажется, заговорил с кем-то. Он что, не один там? Телефонный звонок заставил Олега подпрыгнуть на месте.

«Тамара!» — снова ударило в голову.

Но это был старший брат. Разница у них пятилетняя, и в детстве Сева заботился об Олеге, защищал его и мать от отца, поэтому сам часто получал больше всех. Братья были разными: Сева отлично учился, много читал, за что получал презрительные тычки от отца, мечтал стать архитектором, разбогатеть и вырваться из этого, как он говорил, болота.

И вырвался. И не пил — вообще, даже пива в рот не брал. Никогда.

Сейчас Сева жил в огромной квартире в центре города, ездил на богатой машине, по заграницам мотался, как по родному району. Своя фирма, жена-врач, двое детей. Не общались не потому, что Сева не хотел, нет. Олегу было стыдно за свою жизнь, и он предпочитал избегать брата. Придумывал обиды. Считал брата высокомерным, зажравшимся, занудой и еще бог знает кем.

Так было легче.

Отца, которого ненавидел за испорченное детство, мучения и раннюю смерть матери, Сева хоронил сам, Олег тогда был в больнице. Упал спьяну, голову разбил. За могилами родителей ухаживал тоже брат. Свою долю в этой халупе он сразу переписал на Олега, отказался от всех прав. Предлагал брату кодироваться, на работу устроить. Олег отказывался, кричал, что подачки от разных выскочек ему не нужны. Года четыре назад они рассорились окончательно, тем неожиданнее был звонок.

— Да, — хрипло проговорил Олег.

— С тобой все нормально? — опустив приветствия, спросил Сева.

— А… да. Нормально.

— Я вам домой звонил.

— Зачем? — вырвалось у Олега.

— Сам не знаю, — признался брат. — Тяжело стало на душе. Мать вспомнил, тебя. Нехорошо это, что мы…

Олега вдруг замутило. Водка полезла обратно, и он еле успел добежать до раковины; его вырвало. Брат беспокоился, спрашивал в трубку, кричал что-то.

— Прости, — еле выговорил Олег, вернувшись. — Плохо стало.

— Скорую вызови! Слышишь? Я в Москве сейчас. Или давай я Анюте позвоню, попрошу ее, она…

— Не надо, Севка, — перебил Олег. — Все нормально. Честно. Не надо скорую. Просто несварение, наверное.

Брат помолчал.

— Пьешь?

— Я сейчас трезвый. Ей-богу.

— Тамара сказала, вы разводитесь. Ты у родителей в квартире живешь.

От этих слов стало совсем уж тошно, к горлу подкатило, но рвать больше было нечем, в желудке ничего не осталось.

— Правильно сказала, — прошептал он.

— Слушай, я знаю, ты откажешься, мы много раз говорили, но… Это наследственность, тебе трудно побороть. Ты не должен там оставаться! Олег, я вернусь и…

— Ко мне Холера приходил. Стучался, требовал впустить.

— Погоди, Олежка. Ты все-таки выпил, да?

— Нет, говорю же! Собирался нажраться, врать не буду, но Холера…

— Холера умер.

Олегу показалось, что ему дали в ухо. Голова закружилась.

— Как?

— Раньше отца еще. За полгода где-то. Я похоронами отца занимался, соседка рассказала, баба Маша. Инсульт или инфаркт. Он лежал у себя несколько дней, пока запах не пошел.

«Запах. От Холеры воняло!»

За дверью было тихо, никто не стучал. Но ведь он был тут! Колотил, смеялся, требовал. И этот смрад, и фурункулы эти…

«Гнил, разлагался, лежал один наверху».

Олег поднял глаза к потолку и явственно услышал шаги.

«Там расхаживает мертвец?»

— Ты меня слышишь, Олежка?

— Слышу, — выдавил он.

— Ложись спать. Не волнуйся, я приеду послезавтра. Придумаем что-нибудь. Обязательно, обещаю! Я не должен был тебя бросать, мы же с тобой…

— Севка! — Олег почувствовал, что готов расплакаться, как пацан.

Брат любил его. Не предал. Готов был помочь, как в детстве.

А Олег вечно клял его, насмехался.

— Ты прости меня, Севка. Я дерьмо. Вся жизнь — полная задница. Но я подумал сейчас… Не хочу я быть, как наш отец. Я же не такой, да? Не может же Марик меня ненавидеть, как… Как мы… Не может же? Ты как думаешь? Сева?

Трубка молчала, и, отведя ее от уха, Олег увидел, что сотовый разрядился. А зарядка дома осталась. В его настоящем доме. Где Тамара и Марик.

Захотелось бежать туда немедленно, бросить все, но Олег не мог этого сделать. От него водярой несет. Олега это никогда не волновало, но сегодня…

Нет, нельзя.

Надо пойти и лечь спать, так Сева сказал. Утром все станет лучше.

Диван встретил сурово: вонзил в бок пружину, заскрипел ворчливо.

Тонкие занавески не закрывали окон, и луна пялилась бесстыже, раздражающе. Олег положил подушку на голову и через некоторое время сумел заснуть.

Снилось мутное, тягучее, пугающее своей нескончаемостью. Олег бежал куда-то, спускался и поднимался по лестницам, которые разваливались под ногами, а вслед ему грохотали тяжелые шаги, и он знал, что это — Холера, что он не отвяжется. Потом Олег споткнулся, полетел вниз, заорал и проснулся.

Подушка валялась на полу, тело было мокрым от пота, дыхание никак не удавалось выровнять. Обломки сна ранили, царапали, спина затекла, но повернуться с боку на бок было почему-то страшно. Слева находилось окно, и луна все еще светила в него, как будто ее приколотили к небу, и она не двигалась. Но так не бывает, луна ползет по небосклону!

«Это фонарь, идиот!»

Точно. Фонарь. Нужно успокоиться.

На луну, вероятно, тучка набежала, потому что стало темнее.

«Стоп. Мы же договорились, что это фонарь! Какая тучка?»

Олег боялся повернуть голову и взглянуть в окно.

«Там кто-то есть. Стоит за окном и смотрит! Но если я не буду смотреть на него, он решит, что я сплю, и уйдет!»

По стеклу постучали. Раз, другой.

Вздрогнув, Олег повернул голову. Того, что он увидел, ему не суждено было забыть никогда. Холера прилип к стеклу отвратительным моллюском. Огромная темная фигура, уродливое лицо, улыбка, растянувшая губы, язык, черной змеей выползший из провала рта.

— Впусти меня, — прорычал мертвец. — Впусти нас.

За окном ревело и хохотало на разные голоса. Острые когти скребли по стеклу, лапищи трясли раму.

— Не спрячешься! Ждали тебя! Ждали! Не этой ночью, так следующей откроешь, наш будешь, никуда не денешься!

За голосом Холеры слышались мужские и женские вопли. Кажется, даже голос отца прорезался сквозь эту какофонию, и от этого стало еще хуже. Скорее, от отчаяния, чем от прилива храбрости, Олег не выдержал, вскочил и заорал:

— Вали отсюда, Холера! Не впущу, пошел ты… Пошли вы все….

Он выругался, и существо завыло, затопало, завалилось назад, словно его потянули за волосы. За окном стихло, но до самого утра Олег не спал, сидел, скорчившись на диване, сжимая в руке кухонный нож и прекрасно понимая, что, ворвись к нему нечисть, пользы от его оружия будет не больше, чем от букета цветов.

Всю ночь за окнами кто-то бродил — невидимый, но от этого не менее ужасный. В пустой квартире над головой слышались шаги — то топот, то шарканье. Время от времени в дверь принимались стучать, потом скреблись по-кошачьи, подвывая и бормоча.

«Открой дверь! Впусти!» — ворочалось в голове, и перед внутренним взором стояло воспаленное, раздувшееся лицо давно умершего соседа.

Под утро Олег забылся сном, но проспал недолго. Наручные часы показывали половину шестого.

Он умылся, привел себя в порядок. Сгреб все, что стояло на столе, в мусорный пакет. Бутылку водки долго держал в руке, смотрел, прислушиваясь к своим ощущениям.

Вспоминал проведенные в этой квартире дни — безнадежные, бесконечные, горькие. Взъерошенного отца с красными глазами и слюнявым ртом, свой страх перед его гневом. Вспоминал мать — тихую, кроткую, трудолюбивую, лишенную возможности прожить счастливую долгую жизнь.

Себя вспоминал. Севу. Тамару и Марика. Марика…

А потом вылил водку в раковину, сунул пустую бутылку в мешок, подхватил сумку и вышел из квартиры.

Олег знал, что теперь все должно стать иначе, и надеялся, что хватит сил.

Сделка

Жить в старой квартире Анжелика не собиралась. Да что там в квартире — вообще в этом городе. Девушка уехала отсюда, как только появилась возможность, окончив школу, маму тоже звала с собой, уговаривала переехать в столицу, продав все имущество, но тщетно.

Мать как будто что-то держало здесь.

И недавно Анжелика поняла, что именно.

Это было настолько же ужасно, насколько и невероятно. Хотелось закрыть глаза и не верить, но иногда в жизни приходится поверить в самые жуткие вещи, чтобы суметь им противостоять. Это Анжелика и собиралась делать — противостоять.

Впрочем, обо всем по порядку.

Анжелика теперь была владелицей сразу двух квартир в девятиэтажке, что находилась в тихом зеленом районе небольшого городка: той, в которой жили Анжелика с мамой, и бабушкиной. У бабушки была однокомнатная, у мамы и Анжелики — «двушка».

Когда Анжелике было пять лет, она и ее родные переехали в этот дом, потому что деревню, тогда находившуюся на окраине города, собрались снести: через нее, согласно планам, должна была пройти трасса. Жителей деревни (которых было не так уж много) переселили в новую девятиэтажку, и все они считали, что им крупно повезло: новые квартиры, лифт, центральное отопление и горячая вода! А если места поменьше стало — так и что?

Все радовались, кроме бабушки. Плохо так говорить, но Анжелика не любила ее и боялась. И не она одна, если уж по правде.

На момент «великого переселения» живы был и дедушка, и папа. Поэтому квартиры дали две, на две семьи. Бабушка добилась, чтобы они располагались на одной лестничной клетке. Еще она потребовала, чтобы в общей стене между ними проделали дверь. Она желала, чтобы семья жила под одной крышей, как прежде.

Правда, жили недолго: через полгода умер дед, вслед за ним — папа. Анжелике казалось, что они сбежали от бабушки. Потому что в тесном, замкнутом помещении жить с нею было совсем не то, что в доме, где еще и огород большой, и вообще много мест, где можно спрятаться.

«Бабуля у нас особенная», — говорила мама маленькой дочери. А Анжелика знала, что «особенность» эта заключается в том, что бабуля — злая. И когда она очень сильно злится на кого-то, тому человеку бывает плохо.

Бабушка читала странные книги, бормотала слова на неведомом языке, носила темное, не ела рыбу. Однажды ее обвесила продавщица в магазине, и больше эту женщину Анжелика никогда не видела. Позже узнала, что она умерла от неизвестной болезни. Бабуля ненавидела собак, и все собаки, которые жили в их многоквартирном доме, к ужасу и горю безутешных владельцев, погибли одна за другой.

Если бабушке не нравилось что-то из маминых вещей, то вещь эта ломалась, рвалась сама по себе, портилась. В гречке, которую она не терпела, завелись огромные черные жуки. Когда мама однажды поссорилась с бабушкой и выбежала из дому, у ее сапога отвалился каблук, она упала и сломала лодыжку.

Таких деталей и происшествий в ее детстве были сотни. Анжелика всегда жила в напряжении, боялась прогневать бабушку, сказать что-то не то, не так посмотреть. Когда бабка, согнутая, морщинистая, появлялась из своей квартиры, Анжелике казалось, что это злой тролль выполз из норы. От бабушки всегда пахло чем-то сырым, сладковатым, но Анжелика терпела, не подавала виду, что ей противен и запах бабушки, и ее седые немытые космы, и черная юбка, и ноздреватая кожа.

Когда Анжелика ходила в седьмой класс, бабушка заболела и слегла. Следующие полгода превратились в настоящий ад. В больницу бабушка ложиться отказывалась, мама разрывалась между работой, дочкой и уходом за матерью. Бабушка скандалила и злилась, и тогда в доме начинал мигать свет, падали и разбивались вещи, треснул экран телевизора, упало зеркало со стены.

Мерзостный запах, который всегда исходил от бабушки, многократно усилился, лицо ее почернело, глаза глубоко запали, зубы выпятились — вид был устрашающий.

Но хуже всего было другое. Анжелика слышала, как бабушка заставляет маму сделать что-то, а мама отказывается. Анжелика не понимала, что именно нужно старухе, мама не объясняла, запрещала говорить об этом. Бабушка скрежетала зубами от злости, проклинала маму, кричала и выла, как зверь.

Мама плакала, но, видимо, позиций не сдавала. А однажды разбудила дочку среди ночи и велела быстро собираться. Почему-то в квартире было очень холодно, бабушкин запах распространился всюду, даже через закрытые двери. Бабушка бормотала громким хриплым голосом, за окном шел дождь.

Анжелика с мамой вышли под этот ливень, и мама сказала:

— Сегодня ночью нам нельзя оставаться в доме. Никак нельзя, иначе произойдет кое-что плохое. Мы вернемся завтра, все уже должно кончиться.

Всю ночь они бродили по городу, под утро пришли в кафе и позавтракали. Потом пошли в кино. Когда распогодилось — в парк. Потом пообедали. Снова гуляли. Когда стемнело, мама решила, что пора возвращаться. В квартиру вошла первой, вскоре позвала дочь.

Пока их не было, бабушка скончалась. Ясно было, что этого события — ее смерти — они и дожидались вне дома.

Ужасно так говорить, наверное, но, узнав о произошедшем, Анжелика обрадовалась, почувствовала себя счастливой. Тело бабушки уже начало гнить и разлагаться, словно она была мертва неделю или больше. Доктор, приходивший как раз в день перед смертью, был в шоке, не мог понять, как такое возможно.

Но все это казалось неважным. Мама и Анжелика чувствовали себя, словно узники, перед которыми отворились двери темницы. Их выпустили на свободу, и они радовались ей. Мама затеяла ремонт, выбросила кучу ненужного бабушкиного барахла. Окна сверкали чистотой, на стенах были свежие обои, битая посуда оказалась на помойке.

Правда, проход из одной квартиры в другую так и не заделали, но это была мелочь: главное, что злобная старуха уже не могла выйти из своего обиталища.

Вскоре Анжелика окончила школу и уехала. А еще через три года мама заболела. Сгорела как-то очень быстро, в считаные дни, Анжелика и опомниться не успела, и начать бороться за ее жизнь не успела тоже.

В последний раз, когда она виделась с мамой, та сказала:

— Помнишь ночь смерти бабушка? Я говорила, что нам нельзя оставаться дома. — Анжелика кивнула. Конечно, она помнила. — Я тогда не могла тебе рассказать, ты была еще маленькая. Но дело в том, что моя мать не была обычным человеком. Таким, как все.

— Это я и сама поняла.

— Мать называла себя ведуньей. Говорила, ей открыты тайные знания, она знает и видит больше, чем другие. Может, это и правда, только то была злая сила, и мать хотела передать ее мне. Говорила, что чувствует во мне задатки.

— Так вот чего она от тебя хотела!

Мама грустно улыбнулась.

— Бабушка говорила, силу в себе не задавить. Она просится наружу, но нужен ключ, чтобы отпереть ее, выпустить из подвала, и перед смертью хотела передать этот так называемый ключ мне. Передать знания, чтобы я могла пользоваться силой. А иначе, говорила мать, сила меня задушит изнутри. Ранняя смерть будет расплатой. Вот я и расплачиваюсь за отказ. Но все равно рада, что не согласилась.

Анжелика и верила, и не верила. С момента смерти бабушки прошло уже больше пяти лет, многое стерлось из памяти, многое стало видеться иначе. Бабушка стала казаться просто вздорной старухой, которая тронулась умом. Какая сила? Какие знания? Больной человек.

А у мамы было всего лишь низкое давление и анемия, это скоро пройдет. Анжелика и подумать не могла, что всего через неделю мамы не станет…

С той поры минуло еще три года.

Анжелика окончила университет, стала неплохо зарабатывать. Встал вопрос о собственном жилье, и она решила продать недвижимость в родном городке. Как раз хватит на первый (и весьма приличный) взнос по ипотеке.

Дождавшись отпуска, Анжелика отправилась на малую родину, чтобы заняться продажей.

Квартира, где они жили с мамой, встретила грустной тишиной. В углах притаились воспоминания, кажется, мамин голос и смех еще можно было услышать, если прислушаться как следует.

К горлу подступили слезы, но рыдать было некогда. У Анжелики всего шесть недель на все дела, отпуск за два года непрерывной пахоты! Больше не дали бы, да она и не просила.

Анжелика развернула бурную деятельность. Наняла рабочих, чтобы сделать в обеих квартирах косметический ремонт, а главное — заделать проход между квартирами (который, слава богу, делали без соответствующего разрешения, так что и заделать обратно можно по-тихому), выбросила разное старье, уложила в коробки то, что хотела забрать с собой.

Ночевала она у себя. И спала спокойно, полная надежд на будущее. На четвертый день, когда рабочие завершили все, для его Анжелика их наняла, девушка разместила объявления о продаже квартир.

Ура, можно начинать ждать звонков.

Однако случилось то, чего она ожидать никак не могла.

Ночью Анжелика спала беспокойно, впервые за много лет ей приснилась бабушка. Причем увиденное не было похоже на обыкновенный сон, скорее, это было видение.

Анжелика будто бы проснулась среди ночи и увидела, что дверь в спальню открывается, входит бабушка.

«Этого не может быть», — подумала девушка во сне, причем удивило ее даже не то, что мертвая восстала из гроба, а то, каким образом она оказалась в этой квартире: проход ведь закрыт!

— Не дам тебе покоя, — прохрипела старуха, потрясая кулаком. — Ишь, удумала: чужие люди здесь шнырять будут! Мое это все, мое! Я тут живу, и не смей мне мешать!

А потом принялась топать, громко так, у Анжелики даже в висках застучало, голова разболелась. Она встала в шесть утра, невыспавшаяся и разбитая, вышла из спальни, заглянула в большую комнату и чуть не закричала от потрясения.

Стена, еще вчера абсолютно ровная, пошла трещинами в том месте, где был заделанный проход в бабушкину квартиру; более того, два кирпича вывалились и лежали на полу. Вот почему ей ночью слышался грохот.

Не иначе строители некачественно выполнили свою работу. Безобразие! Разъяренная Анжелика позвонила бригадиру, и вскоре тот прислал рабочего, чтобы заделать дыру и заново все оштукатурить и покрасить.

Звонили по объявлению о продаже, но то ли Анжелика, расстроенная, уставшая, не могла рассказать потенциальным покупателям о преимуществах квартир, то ли была другая причина, но посмотреть никто не явился.

Следующий день тоже прошел пусто и бесполезно. А ночью снова снилась бабушка, злорадно усмехалась и говорила, что никогда Анжелике не продать квартиры. Поутру свежевыкрашенная стена снова пошла трещинами, и Анжелика расплакалась от сознания собственного бессилия.

Проклятая старуха и с того света житья не дает! Вот почему мама не могла продать жилье и уехать. Наверное, тоже пыталась, только Анжелике не говорила, но так и не смогла. Может, ковер повесить или шкаф поставить? Но это все полумеры…

Позвонила подруга, коллега по работе, с которой они подружились сразу, как Анжелика устроилась в фирму.

— Ты чего ревешь? — без обиняков спросила она.

Анжелика рассказала, не стала врать и отнекиваться.

— Так, так… — задумчиво проговорила подруга. — Ведьмой была твоя бабка. Это факт. Она, может, и сейчас там, в квартире своей, если верить твоим снам.

Анжелика испуганно оглянулась. Мама однажды призналась, что ей чудится постороннее присутствие в комнатах, слышатся вздохи, шаги и бормотание. Но мама была чувствительная, с экстрасенсорными задатками, как модно сейчас говорить. А у Анжелики ничего такого, никаких дарований не было.

— Что же мне делать?

— Попробуй в церковь сходить. Пусть батюшка освятит квартиру.

— Гениально! — выдохнула Анжелика. — И как я сама не додумалась!

— Обращайся, — усмехнулась подруга.

Священник пришел на следующий день. Анжелика оплатила его услуги по прейскуранту, вышло не очень дорого, потому что платила сразу за две квартиры. Священник попался обстоятельный, к делу подошел серьезно. Анжелика успокоилась и поверила, что все получится.

И вправду — ночь прошла спокойно, утро не принесло неожиданностей. Позвонила молодая пара, хотели прийти посмотреть квартиру. И все вроде бы было хорошо, как вдруг, прямо на глазах у покупателей, по стене зазмеилась трещина, внутри зашуршало, затрещало.

— Тут что, землетрясения бывают? — пропищала перепуганная девушка.

— Нет, скорее стены кривые! — сурово ответил ее спутник. — Пошли, Нина.

Они ушли, а Анжелика в отчаянии рванула в церковь, нашла святого отца, стала сбивчиво объяснять, что не вышло ничего, не помогло, надо повторить…

— Послушайте, я сделал все, что было нужно. Все, что делается в подобных случаях. Боюсь, больше помочь ничем не могу, — прозвучало в ответ, и Анжелика поплелась к выходу.

На крыльце ее тронула за руку какая-то женщина.

— Вам нужна помощь? — спросила она. — Простите, случайно услышала вашу беседу. Нехорошая квартира, я правильно понимаю?

— Правильно, — безнадежно кивнула Анжелика.

— Расскажите мне все.

Анжелика вновь поведала свою печальную историю, и женщина, назвавшаяся Натальей, выслушав, велела отвести ее в квартиру.

Придя, она долго ходила по комнатам, нюхала воздух, прикрывала глаза и шептала что-то, а потом выдала:

— Попробую помочь. Услуги мои недешевы, можешь заплатить аванс, остальное — после продажи. Обманывать меня не советую. — Взгляд ее отдаленно напоминал взгляд бабушки, и Анжелика, тяжело сглотнув, кивнула. — Значит, договорились.

— Да, договорились, — шепнула Анжелика.

— Твоя бабушка была сильная, очень сильная. И она не хочет уходить, думает, это и сейчас ее дом. Я не уверена, получится ли прогнать ее навсегда или только на время, но даже если на время, этого хватит, чтобы продать квартиры. Просто действуй побыстрее. Я тебе еще и талисман дам, чтобы задуманное легче осуществилось.

Анжелика была согласна на что угодно. Наталья велела ей уйти и вернуться не раньше, чем через шесть часов.

Девушка бродила по городу, вспоминая, что много лет назад они с мамой вот так же ходили, как неприкаянные, ожидая, когда бабушка избавит этот мир от своего присутствия. Но она, как оказалось, так и не ушла насовсем. По-видимому, и другой мир не желал ее принимать.

Когда через шесть с половиной часов Анжелика переступила порог квартиры, было уже девять вечера. Наталья сидела на табурете в кухне и пила крепкий черный чай. Лицо у нее было бледное, выглядела она обессилевшей, но все же довольной.

— Получилось? — спросила Анжелика.

— Я закрыла ей дорогу. Но обольщаться не стоит, она рано или поздно ее отыщет. Иной мир отторгает ведьму, она никому не передала свой дар, поэтому не знает покоя. При жизни сделала много зла. И не желает принять тот факт, что уже давно мертва.

О том, как мучительно умирала бабушка, равно как и о том, что она хотела передать знания матери, Анжелика Наталье ничего не рассказывала. Но та откуда-то узнала. Значит, в самом деле экстрасенс, не шарлатанка.

— У тебя есть время, используй его с толком. Не успеешь — будет все это за тобой тянуться хвостом. Жизни не даст. Как за твоей матерью тянулось.

Наталья посмотрела на Анжелику пронзительным взглядом и вышла, не попрощавшись.

…Прошел почти месяц. От отпуска оставалось всего несколько дней, но теперь это не пугало Анжелику. То ли талисман Натальи помог, то ли звезды так сошлись, но только квартиру бабушки она продала буквально через несколько дней после загадочного обряда Натальи. Срочная продажа, быстрая сделка — и человек уже вселился во вновь приобретенное жилье.

Анжелика расплатилась с Натальей, и та разрешила обращаться, если что.

— Повезло тебе, что меня встретила, — сказала Наталья, пересчитывая деньги.

«Интересно, она часто в церкви бывает? Возможно ли, что в бога верует?» — подумала Анжелика, хотела спросить, но передумала.

На вторую квартиру покупателя найти было сложнее: «двушки» продаются хуже однокомнатных. Но все равно человек нашелся. Сделка завтра, аванс уже был внесен.

— Я тут неподалеку, — сказала покупательница, позвонив Анжелике, — можно, зайду буквально на секундочку? Хочу померить кое-что в ванной комнате, сейчас можно купить душевую кабину со скидкой, мне бы уточнить размер!

Анжелика ответила согласием, сказала, что будет только рада. Никакой радости, если честно: покупательница была на редкость многословна, после общения с ней у Анжелики начинала болеть голова.

Женщина явилась, померила все за пять минут и вот уже час доставала Анжелику вопросами. Где она училась? Кем теперь работает? Как столица? Шумно ли? А есть ли молодой человек? И прочее, и прочее. Да плюс рассказы о себе и всех родственниках до пятого колена.

Анжелике хотелось дать покупательнице пинка, но она вежливо улыбалась, отвечала, слушала.

В разгар монолога покупательницы девушка услышала знакомое потрескивание. Это был не просто треск — это был звук крушения всех планов.

Стена! Скрипело там, где прежде был вновь заделанный проход. Пока только скрипело, но Анжелика будто наяву увидела, как по стене бежит трещина, как выпадают из кладки кирпичи…

Как хохочет в своем аду злобная ведьма.

«Ну уж нет! У моей истории точно будет счастливый финал!» — подумала Анжелика.

«А как же новые жильцы?» — укоризненно спросил внутренний голос.

«Я нашла способ избавиться от проклятия, которое не давало жить моей маме и отравляло мою жизнь, а теперь их очередь», — ответила сама себе Анжелика, отметая все сомнения.

— Ой, простите ради бога! — громко воскликнула она. — Мне нужно срочно бежать, у меня скоро встреча в центре города! Нужно попрощаться с подругой, завтра я сразу после сделки отдам вам ключи и уеду из города, так что другого времени проститься не будет!

— Конечно, милая! — покупательница пошла к двери, подгоняемая Анжеликой. — Увидимся завтра!

Они распрощались, и, запирая за нею дверь, Анжелика подумала, что мертвая старуха может хоть всю стену разнести, ей будет уже все равно.

Дело сделано, и завтра начнется ее новая жизнь.

Плохой район

В салоне красоты «Твой стиль» Рома считался самым талантливым мастером мужских стрижек. Записываться к нему было нужно за несколько дней, ни один клиент не вставал с кресла недовольным. Рома работал с огоньком, ему нравилось делать людей красивыми, и он копил деньги, собираясь на будущий год открыть свой барбершоп. Даже название уже выбрал — «Франт».

А ведь родители поначалу были резко против. Отец мечтал, что сын пойдет по его стопам и станет врачом. Мама профессию ему выбрать не пыталась, но, зная, что Роме отлично даются точные науки, была уверена, что сын будет учиться в университете.

— Парикмахер? — в голос восклицали они, заламывая руки. — Всю жизнь копаться в чьих-то волосах и щелкать ножницами?

Но Рому было не переубедить. Он упорно учился и практиковался, повышал квалификацию, а когда стал побеждать на конкурсах (сначала городских, затем — общероссийских, а потом и на международных), когда дипломы и сертификаты уже складывать стало некуда, когда вышла статья в журнале, родители сдались и стали всем с гордостью рассказывать о профессии сына.

Тот день, о котором пойдет речь, начался вполне обычно. У Ромы, который сегодня работал в первую смену, все было расписано, и он трудился, не отвлекаясь ни на что. Только когда по радио сказали об ужасном несчастном случае, который произошел в шесть утра, прислушался.

Коллеги (сплошь все девушки) охали и ахали. Молодая женщина шла по трамвайным путям, не увидела и не услышала приближающегося трамвая, и ее буквально перерезало пополам.

— В наушниках, наверное, была, — сказала маникюрша.

— Сегодня утром туман был, еще и не видно ничего! — Это администратор.

А Пичуга, женский мастер (как обычно, в своем репертуаре) выдала:

— Ага, туман, наушники. Вы слышали, в каком районе это произошло? В Северном, на самой окраине! Не место, а жуть. Черная энергетика куполом накрывает.

Пичуге никто не ответил, привыкли уже и не спорили. Клиенты в креслах приподняли брови, но тоже промолчали. Разговор потек дальше. Пичуга — это потому, что Пичугина. Но и похожа она была на пичужку, маленькую пташку: худенькая, хрупкая, востроносая, с живыми темными глазами и короткими встрепанными волосами. Имени своего Пичуга никому не называла, клиенты знали ее по фамилии, коллеги и друзья (если они были у такой странной девицы) называли Пичугой. По ее просьбе.

Дело шло к окончанию смены, когда к Роме подошла администратор Оля и сказала:

— Слышь, Ром, съездишь на дом, а? Плиз. Клиент один позвонил.

Услуга вызова мастера на дом в салоне была, но Рома крайне редко соглашался ехать.

— Двойной тариф, проезд оплатим, даже такси, — ныла Оля. — Все-таки у нас репутация, нельзя взять и отказать, я уже сказала, что ты в первую смену отработал и свободен.

— Ты же знаешь, я не…

— Знаю, знаю, Ромочка, но там человек хочет именно тебя, говорит, постоянный клиент, ногу сломал. Будь ты человеком, — взмолилась Оля. — Потеряешь лишний час, зато заработаешь. Деньги же не лишние.

В итоге Рома дал себя уговорить, и администратор сказала, что скинет адрес эсэмэской.

Перед уходом Рома зашел в комнату отдыха выпить кофе. Там сидела Пичуга, пила из своего термоса отвар из трав. Увидев Рому, чуть покраснела и улыбнулась. Он догадывался, что нравится девушке, он вообще многим девушкам нравился, с внешностью Роме повезло.

Пичуга, надо сказать, была симпатичная, даже хорошенькая, но думать о ней в романтическом смысле Рома всерьез не мог. Она была милая, но очень уж странная, повернутая на эзотерике, энергиях каких-то, животворящей силе земли и воды и прочей магической чуши.

— Хочешь? — Пичуга указала на термос. — Ромашка, зверобой, мята. Очень полезно.

— Спасибо, я как-то больше по кофе.

— Ну и зря, — вздохнула Пичуга. — Домой сейчас?

— Вызов, — коротко ответил Рома.

— Куда? Поблизости?

Наверное, она надеялась, что им по пути. Роман достал телефон, чтобы посмотреть адрес и вызвать такси.

— Николаевская, 44–20, — прочел он адрес. — Даже не знаю, где это. Ничего, главное, чтобы таксист нашел.

Роман вызвал такси через приложение.

— Зато я знаю, — замогильным голосом отозвалась Пичуга, и Рома удивленно посмотрел на нее.

— И где?

— На окраине Северного района. Дурное место. А эта улица как раз в эпицентре… эпицентре… — От волнения Пичуга не могла подобрать слова. — Не надо тебе туда, Рома. Хрен с ними, с деньгами, откажись!

«И зачем я ей сказал? Сейчас не отстанет!»

— Не могу отказаться, — терпеливо ответил Рома, — обещал. А что там такого ужасного? Обещаю, близко к трамвайной остановке не подойду, перемещаться буду на такси!

Хотел пошутить, но Пичуга перепугалась окончательно.

— Да там же не только трамвай, Рома! Это место, как энергетическая воронка, если попадаешь туда, то можешь не выбраться! Мертвое и живое, наш мир и другие миры — все переплелось.

— Живут же там люди как-то.

— Знаешь, есть организмы, которые даже в зараженной воде живут, приспособились. Но ты-то не жил в том районе, для тебя это опасно!

Телефон пискнул, оповещая Рому, что такси подъехало.

— Пичуга, спасибо тебе за заботу, но мне уже пора. Через сорок минут надо быть на месте.

Роман встал и пошел к дверям.

— Можешь позвонить, сказать, как ты там? — Пичуга смотрела умоляюще, но не как администратор Оля. Она искренне, чуть не до слез переживала.

Сердце Ромы дрогнуло.

— Позвоню, — мягко сказал он. — И, может, как-нибудь сходим куда-то, ты мне подробнее про энергии расскажешь и всякое такое.

На лице Пичуги отобразилось такое безграничное, абсолютное счастье, что Роме стало неловко. Он сказал просто так, словно и не совсем всерьез, а она… Она едва смогла кивнуть, и Рома вышел из комнаты.

Такси помчало Романа в Северный район. В той части города Рома бывал редко, он в самом деле считался неблагополучным: промзона, склады, старый, ветшающий жилищный фонд и частный сектор. Словом, гостей города туда на экскурсии не водили. Странно, что человек, живущий так далеко от района, где располагался салон «Стиль», был Роминым постоянным клиентом. Кто он, кстати? Впрочем, Рома по именам всех и не помнил.

— Далеко забрались, — сказал водитель. — Вон она, Николаевская. Впереди.

Это была длинная улица, застроенная обшарпанными двух- и пятиэтажными домами. Уже рассчитавшись и отпустив такси, Роман запоздало подумал, что можно было попросить водителя подождать. Так спокойнее. Конечно, дорого, но пусть Оля оплачивает, обещала ведь. Как он должен из этой глуши выбираться?

За все время, пока они ехали по улице, Роман не увидел ни одного человека. Машин тоже не было — только ржавые остовы автомобилей, которые ездили по дорогам, когда Рома еще не родился.

«А где же остановка?» — спросил себя Роман и попытался вспомнить, видел ли в последние несколько минут хоть один автобус.

Впрочем, зачем автобус, если можно вызвать такси.

Роман вошел в дом номер сорок четыре. В темном подъезде пахло сыростью и кошками. Рома обернулся и увидел в чернильной черноте под лестницей два горящих глаза. А вот и кошка.

Он стал подниматься по лестнице; судя по номерам на дверях квартир, ему нужен второй этаж.

Что-то не давало покоя, и, уже протянув руку к кнопке звонка, Роман понял, что горящие глаза находились слишком высоко, далеко от пола. Не могла же кошка встать и выпрямиться!

«Брось, не будь дураком. Наверное, забралась на какой-то ящик и сидит!»

Не успел раздаться звонок, как дверь открылась. Словно бы сама собой, потому что в прихожей никого не было, а мужской голос раздался издалека:

— Роман? Проходите сюда, обувь можно не снимать.

Рома и сам бы не снял. Пол был серым от грязи, тут и там громоздились кучи мусора, зеркало затянуто паутиной. Пахло противно, тошнотворно, как из мусорного ведра, которое давно не выносили.

Ладно, в конце концов, человек болен, ему не до уборки.

Роман поздоровался, вошел, прикрыл за собой дверь. Хотел повесить ветровку на вешалку, но передумал: там висели покрытые пылью куртки и тяжелые пальто с изъеденными молью воротниками. Ничего, не жарко, не вспотеет.

Окна были настолько грязными, что свет едва пробивался в единственную комнату, такую же захламленную и грязную, как прихожая. Человек сидел на табуретке спиной к Роме, на голове у него была замурзанная коричневая панама.

— Ножницы дать? — каркающим голосом спросил он.

— Спасибо, все инструменты у меня с собой, — вежливо отозвался Роман, пытаясь не выдать своего смятения. — Как вас подстричь?

— Мертвая плоть не нуждается в украшении, — пробормотал хозяин квартиры.

«Что? Что он сказал? Мертвая плоть? — подумал Рома. — Нет, наверное, я ослышался. Это же бессмыслица».

— Простите, не могли бы вы снять головной убор?

— Мог бы, — уже громче произнес человек и стащил панаму.

Рома замер с открытым ртом. Его взору предстал совершенно лысый череп. Кожа не была гладкой, по ней змеились шрамы, похожие на толстые веревки.

Рома уже видел такое. Друг его отца, участник какого-то военного конфликта, Роман не помнил, какого именно, сильно пострадал: его лицо было изуродовано, голова покрыта рубцами, шрамами. Он был хорошим человеком, но Роме было так страшно смотреть на него, что он пугался, убегал и плакал всякий раз, когда дядя Веня приходил в гости. Рома был маленьким, даже в школу еще не ходил, а маленькие дети не умеют вежливо прятать истинные эмоции.

Потом дядя Веня приходить перестал. Потому что умер.

Сидящий на табуретке человек медленно повернул голову.

— Как же тебе меня подстричь? Что скажешь?

Роман отпрянул. На него смотрел дядя Веня. Точно он! Безбровое, шишковатое лицо навсегда отпечаталось в памяти Ромы. Черные губы раздвинулись в усмешке. Один глаз был мутным, незрячим, второй уставился на Рому.

— Вы умерли, — вырвалось у парня, — уже лет двадцать назад!

— И что? Умер. И ты умрешь!

«Бежать! Скорее!»

Прижимая к себе сумку, вцепившись в нее, как в спасательный круг, Рома попятился и выбежал из комнаты. Вслед ему несся хриплый хохот. Входная дверь успела захлопнуться, и Рома рванул ее на себя. Сзади послышались шаги. В панике Рома принялся трясти дверь, и она открылась, стоило посильнее толкнуть.

Не оборачиваясь, Роман припустил вниз по лестнице. Один пролет, второй, третий…

«Квартира была на втором этаже! Этого не может быть!»

Но останавливаться нельзя, страх гнал Рому вперед. Он летел вниз, преодолевая этаж за этажом, пока в итоге не увидел дверь подъезда. Выскочив на улицу, он запнулся и упал, перекатился, приземлился на задницу. Сидел, тяжело дыша, и смотрел на дом, из которого только что вывалился. Он помнил, что в нем было пять этажей. Сбежав из квартиры, Рома преодолел больше десятка пролетов, а теперь увидел, что перед ним двухэтажный барак.

«Мертвое и живое, наш мир и другие миры — все переплелось», — вспомнились слова Пичуги. Она была права, не стоило сюда ехать!

Рома поднялся с земли и поспешил прочь, пока страшный обитатель двадцатой квартиры не погнался за ним. Завернув за угол, он осмотрелся. Людей вокруг не было. Дома напоминали гнилые зубы: желто-коричневые, ветхие торчали они вкривь и вкось, иногда под такими углами, что непонятно было, почему они не падают.

Ни машин, ни людей.

Впрочем, нет! На углу одного из домов жались друг к дружке две женщины. Стояли, приникнув одна к другой, тесно обнявшись, склонив головы.

«Хорошо, что тут есть кто-то еще, кроме меня», — подумал Рома и достал телефон. Хватит, пора убираться из этой дыры. Надо вызвать такси.

Приложение не желало открываться. Через секунду стало ясно, что сети нет. Ничего, можно и позвонить. Рома набрал номер такси, и через секунду оператор ответил.

— Добрый день, я хотел бы…

— Знаем мы, чего ты хотел бы, милок. Но увы, никуда ты отсюда не денешься!

Следом тот же голос старательно выговорил:

— Пип-пип-пип! Это короткие гудки, милок, у нас занято!

Роман с криком нажал отбой. Трясущимися руками набрал номер администратора Оли. Не затем, чтобы попросить машину, потребовать забрать его отсюда, вызвать спецназ, а просто убедиться, что мир все еще нормален.

— Але, Ромочка, какой же ты настырный. Говорю же: мы заняты. Собираемся выйти и найти тебя, милок!

Паника накрывала алой волной, голова работала плохо. Рома собрался выключить бесполезный мобильник, а потом ему подумалось, что…

Он просмотрел свои сообщения. Вот то, которое он искал, от администратора Оли. Никакой Николаевской! Первомайская, четырнадцать, в паре остановок от салона.

«Ловушка! Они заманили меня!»

Но кто заманил? И почему именно Рому?

«Попадешь туда, можешь не выбраться», — вот что еще сказала умница Пичуга, которую он высокомерно посчитал чудаковатой, не соизволил прислушаться.

Ничего, он не сдастся. Выберется! Должен, обязан.

Роман посмотрел на женщин, которые стояли на углу.

— Простите, пожалуйста, где тут автобусная остановка… — начал он, но подавился словами.

У женщин было шесть ног на двоих и только одно грузное тело. Они вскинули сидящие на коротких шеях головы и теперь смотрели на Рому, ухмыляясь в точности, как существо из двадцатой квартиры. Миг — и многоногая тварь шустро побежала к Роме. Он заорал и бросился в противоположную сторону. Бежал и бежал, боясь оглянуться.

Когда бок стало жечь огнем, остановился, чтобы отдышаться. Улица была пуста, никто его не преследовал. Где он оказался? Табличек с названием улицы не было. Как не было никаких указателей и дорожных знаков.

Искать автобусную остановку было бесполезно, но зато разбитый серый асфальт расчерчивали трамвайные пути. Должны же они куда-то вывести, рассудил Рома и пошел вдоль них. Рано или поздно появится трамвай. Конечно, лучше раньше, чем позже.

Становилось темно. Еще рано вроде бы, в мае темнеет позднее. Хотя непонятно, который час, часы на телефоне показывали девятнадцать минут четвертого — время, когда Рома сел в такси.

Он шел и шел, чувствуя, как гудят ноги: весь рабочий день Рома стоял, а еще и побегать пришлось. А если он не выберется до темноты? О таком лучше не думать.

Дома стояли сплошными рядами — деревянные, кособокие, с покосившимися балконами и заколоченными ставнями. Но некоторые окна сверкали в лучах красного предзакатного солнца, и Роме казалось, что по стеклам течет кровь.

В одном месте ряд домов разорвала деревянная скамья. На скамье сидела девочка, держа на коленях мяч. Когда Рома поглядел на нее, она подкинула мяч вверх и с хохотом поймала его. В следующую секунду Рома увидел, что это не мяч, а отрубленная человеческая голова. Голова тоже смеялась, широко разевая рот.

Рома согнулся пополам, зажмурился, сжался в комок. Когда нашел в себе силы снова посмотреть в сторону скамьи, там никого не было. Скамьи не было тоже, дома снова стояли плечом к плечу, сомкнув ряды. Рома почувствовал, что готов разрыдаться. Или закричать и сойти с ума от своего вопля. Или то и другое сразу.

Раздался резкий, пронзительный звон. Обернувшись, Роман увидел, что по рельсам неспешно катит трамвай.

Слава богу! Он спасен!

Рома остановился и стал ждать, готовясь поднять руку, встать на пути, сделать все, что угодно, лишь бы заставить трамвай остановиться. Остановки поблизости не было, за время своего долгого пути Роман не видел ни одной.

Рядом с медленно ползущим трамваем двигалось что-то еще. Поначалу Роме показалось, что это собака, но потом он увидел…

Нет, невозможно.

Существо приближалось. Краем сознания Роман отметил, что трамвай, в отличие от непонятного создания, остановился, больше не движется. К Роману, споро перебирая руками, двигался человеческий торс. Половина человека! Рома понял, что это девушка: длинные волосы, розовая с белым кофточка без рукавов.

«Это же она! Та самая, которую утром перерезало пополам».

Жуткое существо было все ближе, и Рома уже видел жадную улыбку на окровавленных губах.

Роман снова побежал, не разбирая дороги. Подальше, подальше отсюда! Трамвай за его спиной заливался издевательским звоном.

Когда Роман выдохся в очередной раз, не в силах бежать, то почти равнодушно понял, что все его попытки удрать были бесполезны. Как собака, что кружит, пытаясь ухватить свой хвост, он кружил по улицам, чтобы снова прийти к дому номер сорок четыре на Николаевской улице.

Он сел на асфальт, обхватив голову руками. Ему не выбраться. Прости, Пичуга, не сходим мы с тобой в кафе. При мысли о родителях зашлось сердце.

Вдали послышался рев двигателя. Только в этот момент Рома понял, какая неестественная тишина царила на улицах зловещей окраины. Он повернул голову и увидел приближающуюся машину.

Что это? Очередной кошмар?

Машина остановилась в двух шагах от него, дверца распахнулась, из салона выскочила Пичуга.

— Рома! Ты как? В порядке?

Он недоверчиво смотрел на нее.

— Это ты?

— Я, я, кто же еще, садись в машину! Быстро!

Дважды ей повторять не пришлось. Роман забрался на пассажирское сиденье рядом с Пичугой, и они поехали.

Некоторое время Рома не мог выдавить ни слова, но потом, когда за окном показались корпуса заводов и складские помещения, когда на дороге появились машины, а на тротуарах — пешеходы, он облизнул пересохшие губы и сказал:

— Спасибо тебе. — Голос дрогнул. — Как ты меня нашла?

— Ты ведь сам мне адрес назвал. Я ждала от тебя сообщения или звонка, ты обещал сказать, как дела. Только молчал. Тогда я позвонила, но твой телефон был выключен. Прошел, час, два, я поняла: что-то точно произошло. Попросила у отца машину и поехала за тобой.

— Я… Слушай, я не знаю, что стало бы со мной, если бы не ты.

— Зато я знаю, — угрюмо отозвалась Пичуга. — Но не могла же я потерять тебя как раз тогда, когда ты впервые заикнулся о том, чтобы сходить со мной на свидание. — Она слабо улыбнулась, а потом прибавила уже серьезно: — Никто другой тебя не нашел бы. Но у чокнутой Пичуги, знаешь ли, свои методы. Может, когда-нибудь и расскажу.

Роман потер переносицу и посмотрел на свою спутницу. Она больше не казалась ему странной, и Роме стало стыдно, что он считал, будто эта девушка слегка с приветом. Ему захотелось извиниться перед ней, о многом хотелось поговорить, но вместо этого он спросил:

— Как тебя зовут? Я имею в виду, по-настоящему?

— Изабелла, — поколебавшись, ответила девушка. — Слишком пышное, королевское имя. Оно мне категорически не подходит. И вообще — Изабелла Пичугина! Краше некуда. Никогда родителям не прощу.

Роман тихонько засмеялся.

— Я же говорю. Смех, да и только.

— Ты не поняла, — сказал он. — Я не над именем смеюсь. И не над тобой. А просто от радости, все ведь так хорошо.

Она неуверенно улыбнулась в ответ.

— Скажи, Изабелла, могу ли я пригласить тебя сходить со мной в кафе? Или в кино? Или сначала в кино, а потом в кафе?

Машина ехала по знакомым улицам, люди шли по своим делам, машины гудели, дети смеялись. Привычный и прекрасный в своей обыденности мир жил по понятным законам, и Рома думал, как же это замечательно.

Заветный перстенек

Ехать к бабушке в деревню копать огород Богдан не хотел. Да и кому бы такое понравилось? Вместо того чтобы поехать с друзьями к кому-нибудь на дачу или с Инной сходить куда-то, придется ехать к черту на кулички, в глушь, два часа трястись на электричке, а потом все майские праздники пахать, как конь!

Мать с сестрой не поехали, отправились к маминой сестре в соседний город.

В прежние годы к бабушке ездили все вместе, всей семьей. Но в этом году все изменилось. Отец ушел из семьи, у него теперь молодая жена, кстати, его бывшая коллега. После вуза пришла, и закрутилось у них. Ему не до огородов. А мама сказала, с какой стати она к бывшей свекрови поедет? Морковку с картошкой проще в магазине купить, чем из Николаевки на своем горбу переть. Если честно, мама и бабушка никогда особо не ладили, а уж теперь, после ухода отца…

— Ты уж съезди, Богдан, будь мужиком, — сказал отец по телефону, — бабушке одной тяжело. Она не справится.

«Если бы ты мужиком был, мать бы ради этой свиристелки, которая в дочери тебе годится, не бросил», — хотел сказать Богдан, но не решился. Не привык в таком тоне с отцом говорить, хотя и относиться к нему, как прежде, не мог тоже. Не мог простить предательства.

Лиза — та вообще с ним не разговаривала.

— Я просто никак не могу вырваться, понимаешь? А я тебе потом куплю… Что ты хочешь? Наушники новые? Кроссовки?

— Ничего, — бросил Богдан.

Но съездить обещал. Не из-за отца, а из-за бабушки. Она-то в чем виновата? Не она же отца уговорила из семьи уйти.

Деревня была большая, но неопрятная. Богдану здесь никогда особо не нравилось. Заборы черные, кривые, дома кособокие. Дорога разбитая, вода в речке мутная. Словом, тоска зеленая. Он и в прежние годы надолго не оставался, хорошо, что родители не настаивали.

— Бабуль, ты бы продала дом и уехала отсюда, — сказал Богдан.

— Я бы, может, и продала, да кто купит-то? Кому надо, — вздохнула она.

И правда, некому.

Домик у бабули был небольшой, но аккуратный, похожий на рисунок из книжки с народными сказками. И готовила она вкусно: пирожки с яблоками и капустой пекла, беляши, рассольник варила. Но все равно Богдану хотелось сделать, что нужно, перекопать, что бабушка скажет, и уехать поскорее, в город вернуться.

С вечера, как внук приехал, бабушка только и делала, что угощала его и расспрашивала. Про отца говорить было неловко, и эту тему они дружно обходили стороной.

Поутру, покормив Богдана завтраком, бабушка отправила его в огород, определив фронт работ: «Вот от сих копай и прям досюда».

Богдан оценил масштаб и тяжело вздохнул. В прежние времена копал в основном отец, а они все так, на подхвате. Как он один-то справится?

Но ничего, верно говорят: глаза боятся, а руки делают. Богдан сунул в уши наушники, включил музыку, и дело пошло. В какой-то момент он даже втянулся, азартно стало. Очертит линию, до которой в ближайшие два часа надо дойти, а потом возьмет и превысит указанную норму.

Приятно, радостно даже, хотя Богдан уставал, спина болела, а руки ныли с непривычки. И, главное, совсем не думалось про то, как поступил отец, прямо перед самым Новым годом сказав, что у него теперь другая семья. Даже ребенок другой, оказывается, уже родился три года назад, а мать и не подозревала, верила отцу.

Не думалось и о том, как перенесла это известие мама: при детях, днем она держалась, а ночами Богдан и Лиза слышали, как мать плачет.

И про Инну не думалось, которая все чаще раздражалась, требовала подарков и походов в ночной клуб, то и дело заявляла, что Богдан не понимает, как ему повезло, ведь ей стоит свистнуть — и половина института сбежится. Денег на ее многочисленные запросы у Богдана не было. Он учился на третьем курсе, подрабатывал, но покупал то, что не могла купить ему и Лизе мать, которой нужно было и на хозяйство, и на квартплату, и за учебу Богдана платить, а еще и Лизе за репетитора.

Отец, уходя, клятвенно обещал помогать бывшей семье, но каждый раз у него находились более важные расходы.

Богдан копал, бабуля радовалась, пекла ему пирожки и варила картошку с маринованными огурчиками.

— Богдаша, дом-то я тебе отписала, — сказала она на второй день за ужином, когда у Богдана уже глаза слипались, так хотелось спать. — И что на книжке у меня набралось, и украшения кое-какие — сережки, колечко да брошку сапфировую — все тебе оставлю. Не ироду этому.

У Богдана сжалось внутри, он не знал, что ответить, поэтому ляпнул грубовато:

— Чего ты про смерть заговорила-то? Что за ерунда? Живи знай!

Бабушка тем временем сморгнула слезу и продолжила:

— Матери-то скажи, пусть приедет иногда. Жду я ее. Хорошая она, я всегда такой снохе радовалась, просто, может, показать не умела. А та пускай не суется даже. Это отцу передай.

— Я скажу маме, — сдавленно проговорил Богдан, чувствуя, что тоже вот-вот расплачется, как ребенок.

Утром он снова отправился копать. Сегодня последний трудовой день, завтра утром нужно уезжать в город. Погода была хорошая, управлялся с лопатой Богдан уже весьма ловко, со сноровкой, поэтому до забора добрался даже раньше, чем рассчитывал.

Раз-два, раз-два, еще немножко, еще чуть-чуть.

Что-то тускло сверкнуло в лучах солнца, и Богдан, осторожно высыпав землю с лопаты на траву, поворошил ее. Осколок стекла? Железка какая-то?

Но это оказался перстень. Довольно толстое кольцо с большим алым камушком. Богдан присвистнул — неужели серебряное? Нет, металл желтый. Медное, наверное. Он осторожно очистил кольцо, думая о том, что надо бы протереть его хорошенько. Вроде бы зубной пастой можно.

Кольцо заблестело, камень засверкал на солнце, и Богдан залюбовался находкой. А ведь оно золотое! Точно, золотое!

Может быть, маме его подарить? Она не носит колец, но будет рада подарку, наверное. Однако Богдан уже знал, что преподнесет перстень Инне.

Подарит золотое кольцо с камнем (наверное, это рубин), и пусть она попробует потом сказать, что он лох и нищеброд!

Покончив с работой, Богдан убрал лопату в сарай и пошел в дом. Первым делом отправился умываться и отчищать кольцо.

— Посмотри, бабуль, какой сокровище у тебя в огороде откопал! — Тут ему пришло в голову, что кольцо могла обронить бабушка. — Не твое, случайно?

Бабушка, которая накрывала на стол, увидела на ладони внука перстень и отшатнулась. Богдан ждал какой угодно реакции, но не такой.

— Ты где это взял?

— Говорю же, в огороде валялось, под забором.

— Под забором, — эхом повторила бабушка.

— Ну да. Значит, не твое? Не ты потеряла?

Бабушка села за стол и посмотрела на внука.

— Ты его примерял?

— Нет, почистил просто. Оно же женское. Я думал подарить его…

— Не вздумай! — резко сказала бабушка. — Выброси перстень и дело с концом.

— Как так — выброси?

Бабушка пожевала губами, опустила голову и глухо сказала:

— Не простое это колечко. — Он ждал, что она еще скажет. — В деревне у нас ведьма жила. Самая настоящая, черная. Порчу наводила, сглаз, привороты делала. К ней откуда отовсюду страждущие ехали, сильная была. Боялись мы все ее. Одним взглядом могла болезнь наслать! Хорошо еще, что на краю деревни жила, и просто так, случайно мимо дома ее не пройдешь.

Кто с ней по дурости спорил, тому спасения не было. Один парень посмеялся над ее бородавкой, так через день покрылся весь нарывами гнойными, а после заражение крови началось. Помер, сгорел за неделю, не спасли. И еще бывали такие случаи, всякий раз люди болеть начинали или вовсе помирали; у кого дом сгорит, кто в реке утонет. Но ладно бы только ссориться с ней нельзя было! Еще имела ведьма обыкновение по деревне (а может, и за ее пределами) разбрасывать вещи заговоренные.

— Как это, бабуль? — Богдан не мог поверить, что бабушка говорит серьезно. Она же медсестрой раньше работала, образованный, умный человек.

— А очень просто. Бросит, к примеру, медальон. Человек прельстится — красиво ведь, подберет, носить начнет. Ночью дух ведьмы явится к нему и скажет, ты, мол, мой подарок принял, а теперь я у тебя в ответ заберу, чего захочу. И забирает зрение, слух, ум. Иногда и жизнь.

— Зачем ей чужой слух? — усмехнулся Богдан. Дикость какая.

— Говорят, с той поры, как они с ведьмой вот так поменяются, человек ее слугой становится. Отдает ей свои силы. Поэтому и нельзя подбирать на улице украшения, безделушки разные: ведьмина порча на них оказаться может, потом беды не оберешься. Потому и говорю тебе: не смей носить! Выброси!

Бабушка разволновалась не на шутку, заставила Богдана пойти в огород и бросить кольцо туда, где взял. Больше к этой теме они не возвращались.

Сидя в электричке, возвращаясь в город, Богдан достал из внутреннего кармана перстень и полюбовался на украшение. Перстень выглядел дорого, камень сверкал и искрился. Разумеется, Богдан его не выкинул. Пришлось солгать бабушке, чтобы она успокоилась и перестала нервничать.

Конечно же, он ей не поверил. Вранье это все. То есть ясно, что сама она верила, говорила искренне, но Богдану было очевидно, что бабушка стала жертвой банального суеверия.

Во-первых, ведьм не существует. Жила в деревне какая-то фриковатая тетка, вот молва и наделила ее «черным даром».

Во-вторых, она ведь умерла. Уже лет десять, а то и больше тому назад, Богдан спросил у бабушки. Получается, если и было ведьмино проклятье, так пропало давно.

А в-третьих, если и поверить в существование проклятья, где гарантия, что это кольцо — ведьмино? Его же мог кто угодно потерять!

Богдан заскочил домой принять душ и переодеться, а потом поехал к Инне, желая скорее подарить кольцо. Воображал, какое у нее будет лицо, когда она увидит чудесный перстень, как она удивится, улыбнется, захочет его примерить…

Но все вышло совсем не так.

Инна открыла дверь, но явно не была рада приходу Богдана. Она растерялась, покраснела, а через секунду в прихожую вышел какой-то парень.

Богдан потерял дар речи, а Инна, к которой вернулось самообладание, скрестила руки на груди и выдала, что бросает Богдана. Что давно уже хотела сказать: они не пара, она его не любит и вообще у нее с ним нет никаких перспектив.

Если она рассчитывала, что Богдан зарыдает и примется умолять ее остаться с ним, то просчиталась.

— А он, выходит, перспективный? — Богдан мотнул головой в сторону парня.

Кольцо он положил в красивый мешочек, который купил в ювелирном, и в этот момент почувствовал, что оно словно бы раскалилось в его руке. Стало горячим и… живым.

Инна не успела ответить, как Богдан швырнул ей мешочек с кольцом и сказал:

— Пошла ты. Совет вам да любовь.

Повернулся и ушел.

Он не видел, как Инна взяла мешочек, открыла его и достала перстенек.

— Какая красота! Кольцо просто восхитительное! — восторженно сказала девушка. Надела перстень на палец и залюбовалась им.

— Это что, медь и бутылочное стекло? — ревниво спросил парень.

Инна фыркнула, впервые подумав, какой же он глупый. И она, возможно, тоже. Поспешила, не надо было все-таки расставаться с Богданом. Вон какое кольцо подогнал, ведет себя с достоинством. Наверное, стоит попробовать помириться. Ничего, она сумеет все исправить, если захочет. И приползет Богдан снова.

А Богдан в ту самую минуту думал, что будет страдать, но почему-то не чувствовал ни обиды, ни горечи. Ему даже в каком-то смысле легче стало. С Инной было слишком непросто: высокомерная, капризная, эгоистичная, она приносила в жизнь Богдана не столько радость, сколько беспокойство и раздражение. А теперь все решилось само собой.

В ту ночь ему приснился странный сон. Он увидел уродливую старуху с согнутой крюком спиной и огромной бородавкой возле носа.

— Уважил, милок, — сказала старуха, непонятно каким образом возникнув на пороге его квартиры. А после захихикала, заколыхалась, и глубоко запавшие, словно просверленные на лице глаза вспыхнули рубиновым отблеском.

Богдан закричал и проснулся.

Слухи о болезни Инны дошли до него через общих знакомых примерно дней через десять.

— Это что-то кошмарное, — сказали Богдану. — Инна в больнице.

Ему немедленно вспомнилось кольцо, сон, старуха, красный отблеск в ее глазах.

«А если она…» — додумать эту мысль было страшно.

Богдан поехал в больницу. Мать Инны встретила его в коридоре — заплаканная, постаревшая лет на десять.

— Это какой-то ужас, — сказала она, припала к плечу Богдана и снова разрыдалась. — У нее выпадают волосы. Она исхудала, высохла, ничего не ест. Кормят Инночку через трубки. Она без сознания, и иногда я думаю, что это к лучшему. Если бы понимала, что с ней происходит, было бы хуже. Инночка гордилась своей красотой, а тут такое…

— Что говорят врачи? — с трудом выговорил Богдан.

Мать Инны махнула рукой.

— Что они знают? Ничего. — Потом она спохватилась. — Спасибо тебе, что пришел. Инночка говорила, что… Что она бросила тебя. Я сказала ей, это ошибка, ты хороший парень, но ты же ее знаешь… Ты мог бы и не приходить, она тебя обидела, а вот пришел же. Спасибо.

Богдана пустили к Инне на пять минут. Сначала он подумал, что это нелепая ошибка: на больничной кровати перед ним лежала не та яркая, самоуверенная, дерзкая девушка, которую он знал, а маленькая старушка с худеньким личиком и прозрачной кожей.

Горло сдавило. Неужели это он виноват?! Богдан не хотел такой участи для бывшей девушки, пусть она и поступила с ним не лучшим образом.

Богдан приподнял простынку и увидел алеющее на тонком пальце кольцо. Он думал, в реанимации украшения снимают, но на Инне и цепочка была, и серьги, и этот проклятый перстень.

Вспомнилось лицо старухи из сна, ее хихиканье.

Не раздумывая более, Богдан снял кольцо с пальца Инны. Сунул его в карман и быстро вышел из палаты, надеясь, что это поможет Инне, что еще не все потеряно.

Спустившись по лестнице, парень вышел из больницы и медленно двинулся по парку. Кольцо, казалось, оттягивало карман, мысли путались. Что делать с этим перстнем? Поехать в деревню и бросить обратно в землю?

Зазвонил сотовой. Это был отец. Из всей семьи общался он только с сыном. Вернее, с ним больше никто не общался, кроме Богдана.

— Все забываю спросить, как ты к бабушке съездил? Помог?

— Да. Она, кстати, просила передать тебе, чтобы ты к ней не приезжал.

Отец откашлялся. Конечно, ему было неприятно это слышать, и Богдан мстительно порадовался его смущению. А чего он ждал?

— Сын, я звоню потому… Света говорит, что ты можешь приходить к нам иногда, надо же общаться.

— Как мило с ее стороны. Могу, да? А кому конкретно это надо, твоя Света не уточнила?

— Богдан, зачем ты так? Я тебе, в конце концов, запрещаю…

Отец говорил, но сын не слушал.

Кольцо в кармане налилось жаром, запульсировало.

А что? Не пора ли Свете ответить за то, что она сделала с матерью, с Лизой, с ним самим, с их семьей?

Разве правильно крутить роман с женатым мужчиной, лезть в чужие отношения, в чужую семью?

«Можешь приходить иногда?» — это, что ли, правильно?

— Пожалуй, я загляну на днях, — услышал Богдан собственный спокойный голос. — И даже подарок твоей Свете принесу. Я подумаю и перезвоню.

Отец обрадовался, что-то ответил, но Богдан уже отключился.

Он еще не решил, сделает ли это, слишком страшным мог быть результат.

Но обдумать все стоило.

Определенно стоило.

Смертью повязаны

«Мама, зачем тебе эта рухлядь?» — возмущалась Кристина, когда они освобождали чердак от хлама.

Старшая дочь была умной и практичной современной девушкой, лишенной сантиментов. Она училась в колледже, в городе, а после собиралась поступать в университет. В поселок, где жили мать и младший братишка Сашенька, приезжала на выходные и каникулы.

Чердак был завален всяким старьем, копившимся десятилетиями: ветхая одежда и обувь, тетради, газеты и учебники, сломанные стулья и битая посуда, рваные занавески, коробки и ящики.

Решив наконец-то разобрать эти завалы, мать и дочь провозились два дня, но в итоге освободилось много пустого пространства. Большая часть старья была сожжена в саду или отправилась на помойку; обнаружились изящный медный подсвечник, пара фарфоровых статуэток, бирюзовая с золотом высокая ваза, красивая лампа с зеленым абажуром, пара платьев, которые можно было посчитать винтажными, упакованный в коробку чайный сервиз, видимо, подаренный на свадьбу или юбилей, да так и забытый. И кресло.

Найденные сокровища перетащили вниз; труднее всего оказалось спустить кресло, но ничего, справились. Вот его-то Кристина и обозвала рухлядью: грязная обивка в пятнах, облезлые ручки, дыры, сквозь которые виднелись пружины.

— Много ты понимаешь, — отозвалась Лариса. — Это кресло моей бабушки, а ей оно от прабабушки досталось. Мама его на чердак почему-то затолкала, а зря, оно очень удобное, надо только подправить, подремонтировать. Новое такое разве купишь? Сейчас качество совсем другое, такого не делают.

Кристина знала: если уж мать что-то вбила себе в голову, ее не переубедить; этот монстр будет стоять в гостиной, ничего не попишешь.

Лариса нашла мастера, который занимался реставрацией старой мебели. Он приехал, посмотрел, забрал кресло с собой и колдовал над ним недели две, а в итоге вернул хозяйке полностью обновленным, с красивой обивкой в тон другой мебели, что стояла в большой комнате.

— Смотри, красотища какая, — говорила Лариса Кристине по видеосвязи, показывая кресло, — удобное, спина отдыхает. Королевский трон, а не кресло! Приедешь на выходные, сама убедишься! И взял по-божески, дай ему бог здоровья.

Поговорив с дочерью, Лариса убрала телефон и слегка нахмурилась. На самом деле с новым-старым креслом все было не так радужно. Нет, оно прекрасно выглядело, но, скажем так, не все это оценили.

Сначала тетя Нина, старуха-соседка, подруга покойной Ларисиной матери, придя вечером в гости, вылезла с неуместным замечанием. Мастер только что уехал, и кресло красовалось в большой комнате. Лариса поспешила рассказать тете Нине о чердачной находке, проводила в комнату, с гордостью продемонстрировала обновленное кресло, предложила присесть, но соседка выкатила глаза и зашипела, как змея:

— Ты чего, Лариска? В своем уме? Зачем ты его сюда приволокла-то?

— А что такого?

Тетя Нина будто не слышала.

— Я думала, твоя мать его сожгла давно, как и следовало, а оно, оказывается, все это время на чердаке стояло!

— Что не так с креслом-то теть Нин? Отреставрировала же.

— «Отреставрировала», — передразнила старуха. — Такому не место в доме! Чего эта дрянь у тебя делает?

Лариса начала потихоньку заводиться.

— Ой, как будто ни у кого серванты, буфеты, диваны с советских еще времен или раньше в домах не стоят!

— Стоять-то стоят, только многие ли из них смертью повязаны? — И перекрестилась еще.

«Какая чушь, — подумала Лариса, — что это вообще такое — „смертью повязаны“?»

— Тебе мать не рассказывала, так? — тетя Нина замялась, пристально глядя на Ларису, и сама же ответила: — Ты молоденькая совсем была. Должно быть, не стала она тебе говорить.

Мать умерла, когда Ларисе было восемнадцать. Отца она не знала и иногда думала, что печальным образом повторила судьбу мамы: ее дети тоже без отцов росли, так уж вышло.

Кристинин отец пил, развелись они, когда дочка еще и в школу пойти не успела. Бывший муж уехал в город, так и сгинул где-то. А с Сашенькиным отцом они и расписаны не были, Лариса не думала не гадала, что в сорок лет забеременеет и соберется рожать, но вот так вышло, что и родила.

«Счастливый отец», как и следовало ожидать, исчез в неизвестном направлении. И шут с ним, Лариса и сама со всем справлялась. Сашеньке скоро три годика исполнится, и она души в нем не чаяла.

— Так чего мне мама не сказала? — поторопила тетю Нину Лариса.

— Дед твой в этом самом кресле помер. Только не просто тихонько скончался, а зарезали его! Сосед ему ножницы в горло воткнул, уж не знаю, что там между ними было.

Лариса понятия об этом не имела. Это был шок. Мать постаралась скрыть от нее правду. Лариса и не интересовалась никогда: умер дед и умер, все же умирают, от сердца, наверное.

— И ладно бы на этом все! Так меньше чем через год и бабушка твоя в том самом кресле померла.

— Я бабушку и деда совсем не помню, — еле выговорила Лариса.

— И я тоже их не знала, мы с твоей матерью уже после их смерти познакомились. Сама-то я из соседней деревни, не тутошняя. Так вот бабка твоя померла странно. Сидела в этом самом кресле, вязала, а потом… — Тетя Нина поперхнулась, закашлялась. — Удавилась насмерть. Никого в доме не было, дверь изнутри заперта была на засов, в окно влезать пришлось. Порешили, что вроде как она сама пряжей удушилась, по неосторожности.

— Такого не бывает!

— Не бывает, а вот было, — отрезала старуха. — Твоя мать после этого кресло на чердак и убрала, видимо. А я думала, она его сожгла. Вещи, которые смертью повязаны, огню предают, а иначе мертвая сила так и будет за собой смерть притягивать.

Все это были, конечно, суеверия. Как кресло может быть виновником несчастья? Да, неприятно, что два человека нашли свою смерть, сидя на нем, причем смерти эти естественными не назовешь, только кто станет винить в случившемся мебель?

И деньги за реставрацию плачены, и красивое оно, удобное.

Лариса предпочла выбросить слова соседки из головы. Всякое глупые люди болтают. Язык без костей. Сама она садилась в кресло и ничего плохого не чувствовала.

Но это бы ладно. Тетя Нина, может, из ума выжила, ей восемьдесят лет.

Но Сашеньке кресло не понравилось тоже. Оно его пугало.

Сынишка заговорил поздно, Лариса даже волноваться начала, но врач успокоил: все с мальчиком хорошо, у каждого малыша свой темп развития. В общем, говорил Сашенька плоховато, поэтому толком объяснить, что его беспокоит, не мог. А и умел бы, разве трехлетний ребенок сможет четко и ясно изложить суть?

Так вот, про кресло. Сашенька везде лазал, все ему было интересно, но к креслу даже подходить не желал. А если Лариса садилась в кресло, держа мальчика на руках, он вертелся ужом, извивался, выскальзывал и с ревом убегал из комнаты.

— Почему оно тебе не нравится? — огорчалась Лариса. — Смотри, кресло хорошее, мягкое.

Она гладила бархатистую ткань, но Сашенька отворачивался и не хотел слушаться. Брал мать за руку, тянул прочь, на все вопросы говорил только, что в кресле сидит «дядя». Дядя злой, не пускает никого.

В пятницу вечером приехала Кристина. Расцеловала мать и младшего братишку, которого обожала, выложила из сумки то, что мать просила купить в городе, а после пошла полюбоваться креслом.

Было оно темно-серое с черным и светло-серым орнаментом, точно новенькое, не узнать. Кристина осторожно присела — вправду удобно. После ужина мама пошла укладывать Сашеньку, а Кристина мыла и вытирала посуду.

Закончив с делами, пошла в большую комнату, слушая тихий мамин голос, читающий сказку (уже третью за вечер, спать Сашенька сегодня категорически не желал). Включила свет.

«Боже мой!»

Кристина отпрянула. На долю секунды ей показалось, что в кресле сидит человек. Старик. Седые волосы, темные штаны, а больше ничего рассмотреть не удалось.

Девушка с трудом перевела дыхание. Показалось, конечно же, никого в кресле не было и быть не могло. Войдя, Кристина собиралась сесть в кресло и просмотреть новости в Интернете, но передумала.

Той ночью ей приснился кошмар. Цикличный, повторяющийся. Она раз за разом заходила в комнату и видела сидящего в кресле старика. Седые волосы торчком, черные штаны, серая фланелевая рубашка.

Обычный человек, если не считать того, что из горла у него торчали ножницы. Кровь вытекала из раны, заливая рубашку, но старик словно и не замечал этого. Он поворачивал голову и в упор смотрел на Кристину. А после приподнимался, будто бы собираясь подойти, и в этот момент девушка просыпалась, чтобы через некоторое время снова заснуть и увидеть все по новой.

Встала она совершенно разбитая, кое-как умылась, причесалась, привела себя в порядок. Мало помогло: лицо было бледное и помятое, глаза сонные. Проходя мимо большой комнаты, Кристина покосилась на кресло, которое казалось ей похожим на опасного зверя, затаившегося перед прыжком.

— Ты не заболела, дочка? — спросила Лариса.

— Сон плохой видела. Про кресло твое.

Сашенька, который только что доел последнюю ложку овсянки с кусочками бананов и киви, немедленно среагировал:

— Там дядя.

Кристина вздрогнула.

— Дядя?

— Дочь, ну что ты его слушаешь! Это же ребенок, что он понимает! — как-то слишком уж горячо отреагировала мать и включила сынишке мультфильм.

— А все-таки?

— Он вечно твердит, что в кресле дядя сидит. Боится подходить к креслу, потому что дядя злой.

Кристине стало жутко. В кухне было тепло, но ее дрожь пробрала.

— Знаешь, мам, а сон-то мой примерно про это и был.

Она вкратце пересказала его матери (тихонько, чтобы Сашенька не слышал). К счастью, он был увлечен мультиками.

— Почему мы оба видели одно и то же?

— Ты серьезно, Кристина? У тебя был просто кошмар, а у Сашеньки воображение чересчур сильное.

Кристина заметила, что мать вроде бы слегка покраснела, и вид у нее был такой, точно она скрывает что-то. Но давить бесполезно: пока не захочет, не расскажет.

Следующая ночь тоже была беспокойной: Кристине вновь не давали выспаться сны, в которых был все тот же несносный старик, а еще прибавилась и старуха с мотком пряжи в морщинистых руках. Она стояла перед креслом, спиной к Кристине, и быстро наматывала пряжу себе на шею. Смотреть на нее было так же жутко, как и на зловещего старика.

Сашенька тоже плохо спал: не мог уснуть, просыпался в слезах среди ночи. Пожалуй, впервые в жизни Кристина уезжала из родного дома в общежитие с радостью. К стыду своему, соврала матери, что ей нужно писать курсовую, собралась и уехала еще до обеда, хотя обычно садилась на вечерний воскресный автобус.

В течение недели, когда они с матерью созванивались, Кристина замечала, что мама плохо выглядит.

— Почти не спим, Сашенька дает жару. Младенцем, когда зубы резались, не было такого. Ночи напролет капризничает.

— Ко врачу ходили?

— Говорит, хорошо все. Ни температуры, ни простуды, ничего такого. Травяной сбор прописал для сна, толку ноль. И днем взвинченный, кресло это…

Мать умолкла. Подумала, похоже, что сболтнула лишнего.

— Что кресло?

— Да ничего.

— Мам! — требовательно сказала Кристина. — Скажи мне!

— Смотрит на него и вопит, что там дядя. Не дает в комнату войти, двери закрывает. Замучил.

— Мама, я тебе точно говорю: не так что-то с креслом. Дети чувствуют плохое, и ведь я тоже что-то видела. Не говорила тебе, но мне показалось, сидит в нем кто-то. Это я уже потом во сне старика видела, а сначала он мне вживую померещился. И старуха еще.

— Старуха? — напряженно спросила мать.

— Выброси ты это кресло от греха подальше. Раньше никаких проблем со сном у меня не было, вернулась в город и опять нормально спать начала. Это что — совпадение, по-твоему?

Но матери было жалко, она не верила, вернее, не желала верить. Кристину злила эта упертость, это пустое упрямство, и в итоге они чуть не поссорились.

На следующие выходные Кристина ехала домой с затаенным страхом, предчувствуя дурные сны. Но то, что случилось, было во много раз хуже. Приехала она в субботу, кляня себя за малодушие, но стараясь сократить время пребывания дома.

«Так больше нельзя, — думала она, — если снова все повторится, а Сашенька не успокоится, надо уговорить маму избавиться от кресла».

Случилось все около двух часов дня, когда мама ушла в магазин. Кристина была во дворе, Сашенька спал. Мама сказала, что прошлой ночью он капризничал меньше, а днем улегся спать без выкрутасов. Может, кризис, чем бы он ни был вызван, позади, и все налаживается, надеялись Лариса и Кристина.

Девушка сходила в сад-огород, посмотрела на голые еще яблони и кусты, думая о том, что скоро нужно будет копать огород, сажать овощи.

Подойдя к дому, заглянула в окно большой комнаты. Ее точно ударили — такой сильный шок испытала. В кресле, повернутом к окошку, сидел старик. Тот самый, из сна. С ножницами, воткнутыми в горло. Рядом с ним, как на старинном портрете, стояла старуха с мотком пряжи.

От ужаса Кристина забыла, как дышать. Одна только мысль в голове всплыла: хорошо, что Сашенька спит и не видит, хорошо, что он не заходит больше в эту комнату, боится.

Но в следующую секунду дверь открылась, вошел братишка. Его будто за веревочку тянули: шел, широко раскрыв глаза, как заводная кукла. Он смотрел прямо на жутких стариков, двигаясь, словно во сне. Вот он уже возле кресла, и старуха склонилась над ним, а старик взял на руки, собираясь посадить на колени.

— Нет! — завопила Кристина. — Саша, стой!

Вместо вопля получился писк, Сашенька даже головы не повернул.

Кристина бросилась в дом. Запнулась, едва не повалилась на землю, но удержалась. Рванула входную дверь на себя, влетела внутрь. Только бы успеть, только бы вырвать братишку из лап непонятно откуда взявшихся чудовищ!

Большая комната. Девушка забежала туда, полная решимости сражаться, но ее глазам предстала мирная картина. Сашенька спал, свернувшись калачиком в кресле. Ужасающих стариков не было и в помине.

«Что это со мной? Галлюцинации?» — думала Кристина, на цыпочках подходя к креслу. Братишка спал, дыхание его было легким, невесомым.

— Может, он ходит во сне? — спросила Кристина мать, когда та вернулась.

— Не замечала, не было такого. Но он столько ночей не спал, добрался как-то сюда. Пусть высыпается.

Кристина поначалу не рассказала матери о том, что увидела, не желая ее волновать. Но сделать это все же пришлось. Саша не проснулся ни через час, ни через два, ни к шести вечера.

— Надо бы разбудить его, а то перепутает день и ночь, — сказала Лариса, подошла к сыну и попыталась его растормошить.

Только ничего не вышло. Перепуганные мать и дочь стали будить мальчика уже вдвоем, но все было бесполезно.

— Сашенька, Саша, вставай, — со слезами уговаривала Лариса.

Ребенок не открывал глаз.

Дальше все было, как в тумане: позвали живущую через улицу медсестру, та посмотрела, послушала, сказала, что лучше бы показать ребенка врачу в поликлинике. Поликлиника в поселке имелась, изо всех окрестных деревень люди приезжали. Вызвали дежурного врача, педиатра, еще каких-то специалистов.

— Необходимо отвезти ребенка в город, тут ни аппаратуры необходимой нет, ни анализы, какие надо, не сделать, — таков был вердикт.

Приехала скорая, забрала Сашеньку. Лариса и Кристина, потрясенные, заплаканные, поехали тоже.

— Что это может быть? Кома? — произнесла Лариса вслух страшное слово, и мать с дочерью снова зарыдали.

Прошла ночь. Пришло утро. Наступил полдень.

Осмотр не выявил никаких отклонений, кроме того, что Сашенька не мог проснуться.

— А я-то, дура, злилась на него, что не спит, — хриплым от слез голосом сказала Лариса. — Это все мой дурной язык!

— Нет, — неожиданно спокойно произнесла Кристина. — Это все твое кресло.

Она рассказала матери о той сцене, которую увидела, стоя во дворе.

— Ты можешь опять не поверить, но с этим креслом связано что-то очень плохое. Эти старики…

— Твои прадед и прабабка, — договорила Лариса. — Я не хотела верить, но, видимо, это правда.

Настал ее черед говорить. Когда мать закончила, Кристина в себя прийти не могла от возмущения.

— Мам, ты знала, но все равно оставила эту гадость в доме? Саша видел, я видела, а теперь…

Она осеклась, но Лариса договорила за нее.

— А теперь за мою глупость и неверие расплачивается мой сын. Если с ним случится что-то, я на себя руки наложу. Я одна во всем виновата.

Кристина злилась на мать, но после этих слов стало совсем плохо. А потом ей пришла в голову одна мысль.

— Тетя Нина говорила, что вещи, «повязанные со смертью», надо жечь, — задумчиво сказала девушка.

— Она сказала, мол, вещи, которые смертью повязаны, огню предают, а иначе мертвая сила так и будет за собой смерть притягивать.

Мать и дочь посмотрели друг на друга.

— Пока это кресло стоит в доме, оно будет притягивать смерть. И никакие врачи Сашеньке не помогут, — шепотом сказала Кристина. — А мы можем помочь, можем все исправить.

Лариса сказала медсестре, что они с дочерью отлучатся ненадолго, попросила звонить, оставила номер. Взяли такси и через пару часов уже были в доме.

Кресло было тяжелым, как гроб, кажется, куда более тяжелым, чем раньше. Вытаскивая во двор, они чуть не уронили его, повредили дверной косяк, Лариса поранила руку (не понятно, обо что, кресло словно укусило ее).

Оно сопротивляется, думала Кристина, не хочет покидать дом.

Разбухло, раздулось, как напившийся крови клещ.

Лариса облила кресло керосином, взяла спички.

— Верни моего сына, — неизвестно к кому обращаясь, прошептала она и чиркнула спичкой.

«Не загорится», — взволнованно подумала Кристина, но кресло вспыхнуло, как факел.

Оно горело, в небо летели искры, а дым был черным и зловонным.

Кристине казалось, она слышит вой, скрежет, чьи-то голоса, но, возможно, ей просто чудилось. Остатки кресла догорали возле их ног, когда раздался телефонный звонок.

Звонили Ларисе на сотовый.

— Из больницы, — сдавленным голосом проговорила она. — Возьми, я не могу.

Кристина взяла телефон.

— Алло, — тихо сказала она.

— Вы меня хорошо слышите? Лариса, это вы? Ваш сын только что проснулся. С ним все отлично, ведет себя, как ни в чем не бывало, спрашивает, где его мама и сестра.

Ночной визит

Мне нравилось бывать в гостях у бабушки.

Дело даже не в ватрушках и пирожках с капустой, которые она пекла к моему приходу, не в том, что она всегда выслушивала меня, не отговаривалась занятостью, никуда не спешила, в отличие от родителей, и любила меня так, как любят только внуков: на грани безусловного обожания. Меня очаровывала царившая в ее доме особая атмосфера: много старинных вещей, фотографий, сувениров, безделушек. Мне нравилось все это рассматривать, перебирать под бабушкины бесконечные рассказы о былом.

Жила бабушка на другом конце города, меня привозил к ней звенящий, неспешно бегущий по рельсам трамвай, и это было путешествие из настоящего в прошлое, из шумного города на тихую окраину, от суеты к покою, из мира многоэтажных домов к двухэтажкам и частным домикам.

Единственное, что мне не нравилось в этих визитах, точнее, кто, — это одна из бабушкиных соседок. Жила она в доме напротив, и звали ее Клавдией.

Она была не в себе, и я, повернув на бабушкину улицу, всегда смотрела, нет ли поблизости Клавы. Если можно было избежать встречи, переждать, пока она пройдет, я всегда делала это. Но бывало, что не удавалось, и тогда мне приходилось проходить мимо нее.

Клава была вечно замотана в какие-то тряпки — цветастые шали, толстые вязаные кофты, длинные многослойные платья. Растрепанные седые волосы торчали из-под платка, взгляд был странный — то расфокусированный, младенческий, словно Клава не понимает, кто она и где находится, то вдруг наливающийся злобной подозрительностью. Когда она принималась сверлить меня глазами, мне всегда казалось, что эта женщина подскочит ко мне и ударит, но такого не случилось ни разу.

Бабушкина соседка не была агрессивной, она лишь бормотала что-то себе под нос и смотрела на людей так, что тех дрожь пробирала, — но не более того. Однако одного лишь ее вида хватало, чтобы все кругом побаивались ее, не желали сталкиваться и спешили прочь, едва завидев Клаву на улице.

Мне никогда ни до, ни после не приходилось видеть настолько безусловно, бесспорно сумасшедших людей, а потому странно, что только после смерти этой женщины пришло в голову поинтересоваться у бабушки, в чем была причина помешательства Клавы (и была ли она, причина, или же бедняга родилась безумной).

В тот день я приехала навестить бабушку и увидела крышку гроба возле дома напротив. Хотя Клава мне никогда не нравилась, я боялась ее и избегала, но все же, помимо воли, ощутила грусть.

— Померла. Отмучилась, бедная, — печально сказала бабушка, — пусть уж ей там-то полегче будет.

Тем же вечером я и узнала жуткую историю Клавы.

— Было время, когда мы дружили, — так начала бабушка свой рассказ. — Я всю жизнь на этой улице, а Клава появилась, когда замуж вышла. Трудно поверить, но была тогда Клава красивая, живая, смешливая такая. Платья себе шила нарядные, модные, бусы носила алые, коралловые, мечтала поехать в Ленинград, посмотреть, как мосты разводят…

…С будущим мужем Леней Клава познакомилась еще в школе, они учились в параллельных классах. После выпускного Клава училась на фармацевта, а Леня в армии служил. Она его ждала преданно и верно, как в кино, писала письма, скучала. И он ее любил без памяти. Когда отслужил, вернулся, они сразу поженились и зажили себе душа в душу.

Клава в аптеке работала, он водителем был, часто приходилось ездить по разным городам. Ей не нравилось оставаться одной, но куда деваться? Да и деньги хорошие платили, и нравилась Лене его работа.

Прожили года четыре; дом этот, доставшийся Лене от его тетки, отремонтировали. Люди на молодую пару смотрели и радовались: ни ссор, ни скандалов, всегда вместе. Клава была приветливая, разговорчивая, в саду возилась, песни пела. Леня — работящий, основательный, всем всегда готовый помочь. Детей, правда, не было у молодых, но не успели соседские кумушки начать об этом судачить, как стало известно, что Клава ждет ребенка.

Какая она гордая ходила, как расцвела! Еще больше похорошела, а ведь и без того красивая была, как картинка.

— Я такая счастливая, — говорила она, — даже страшно немного. За что мне это? А вдруг что-то случится, и отберут у меня мое счастье?

При этих словах на глаза бабушки навернулись слезы.

— А беда-то и в самом деле уже рядом была. Тень ее черная накрыла и Клаву, и Леню, и их гостеприимный дом.

В очередную командировку Клава не хотела Леню отпускать. Давило что-то на сердце, тяжело было. Она на шестом месяце ходила, нервничала частенько.

— Так не хочется одной оставаться, — говорила она, — ты скажи начальству, пусть тебя не отправляют пока никуда, можно же и тут, поблизости. Пес с ними, с деньгами, всех не заработаешь! Мне спокойнее, когда ты рядом.

Леня сказал, что от этой поездки уже не сможет отказаться, а на будущее — сходит, переговорит с начальством, раз уж такое дело.

Уехал он во вторник, вернуться должен был в пятницу утром.

Но неожиданно приехал в четверг.

Было уже темно, десятый час пошел. Клава, которая мужа не ждала, поужинала и приготовилась спать ложиться, услышала громкий стук.

Набросила шаль, подошла к двери.

— Кто там?

— Свои. Открывай.

— Леня! — ахнула она и распахнула дверь. — Ленечка!

Муж стоял на пороге, не делая попытки переступить через него.

Клава глянула ему за плечо.

— А машина твоя где же?

Чаще всего Леня ставил грузовик возле дома, редко в заводском гараже оставлял. Но сегодня, видимо, как раз такой случай и был.

— Машина, машина, — ворчливо отозвался муж, — ты за что переживаешь-то? За железяку или за меня? Так и будешь на пороге держать?

— Проходи, Ленечка, проходи! — переполошилась Клава.

Муж глянул на нее, усмехнулся криво, недобро, вошел.

«Он что, думает, я без него любовника привела?» — подумала Клава, немного обескураженная отстраненностью мужа.

Тот разулся, повесил на крючок кепку, снял куртку. Клава немного постояла рядом: ждала, что Леня обнимет ее, примется расспрашивать, как у жены дела, как здоровье, но он не сделал ни того, ни другого.

Потоптавшись в коридоре, она вспомнила, что надо собрать на стол, и унеслась в кухню. Леня тем временем прошел в комнату. Когда Клава минут через пять принесла поднос, на котором теснились тарелка с супом, сметана в мисочке, зелень и хлеб, Леня стоял возле шкафа и рассматривал что-то на полках.

— Ты чего там увидел? — спросила Клава. — Садись скорее, остынет.

Он развернулся к ней всем корпусом быстро, но неуклюже. Снова усмехнулся и направился к столу. Шел странно, деревянной походкой, неловко припадая на одну ногу.

— У тебя болит что-то? — испугалась Клава. — Ты поэтому раньше приехал? Я как чувствовала!

— Ничего не болит, — грубо осадил ее он. — И чувствую я себя как никогда хорошо.

Леня сел за стол, окунул ложку в суп, помешал.

— А приехал раньше потому, что соскучился очень. Увидеть тебя захотелось.

Клава хотела сказать, что и она ужасно скучала и волновалась, открыла было рот, однако так и закрыла, не сказав ничего. Ей вдруг почудилось, что глаза у мужа не того цвета. У Лени были самые красивые глаза на свете — синие, яркие.

Теперь же на них точно пелена была, потому они белыми казались. Клава поморгала часто-часто, потом снова посмотрела — все хорошо, привиделось всего-навсего. Свет, наверное, неудачно упал.

— Ты чего, женушка? Смотришь так, будто привидение увидела!

Сказал — и захохотал.

Смеется, прямо остановиться не может, словно бы нечто невероятно смешное сказал. И смех не Ленин: утробный, густой, точно из колодца глубокого идет. И это его «женушка»! Никогда в жизни Леня так Клаву не называл.

— Ты не ешь ничего, — сказала она, чтобы сказать что-то, не молчать. Захотелось выскочить из комнаты и бежать, пока ноги не заболят.

Леня перестал смеяться и произнес:

— Не голоден я. Да и не люблю эту жижу. Мяса-то нет?

Клава захлопала глазами.

— Это же рассольник. С перловкой, как ты любишь. А мясо там есть, на кусочки порезала.

— На кусочки, — передразнил муж и отодвинул тарелку. — Переварила все, не хочу.

Клава поднялась из-за стола, озадаченная еще больше. Даже обидеться за резкие слова не смогла, настолько была удивлена странным поведением Лени.

Подошла к нему, чтобы убрать посуду, наклонилась.

— Любишь ты побрякушки эти, — сказал он.

— Что?

Леня вскинул руку и ухватил коралловую нитку. Клава инстинктивно отшатнулась, но он держал крепко, и ей пришлось замереть, наклонившись.

— Алые, как кровь, — задумчиво проговорил он, и ей снова показалось, что глаза его побелели.

Внезапно Леня дернул нитку, и та порвалась. Красные бусины покатились по полу.

— Ты что натворил! — воскликнула Клава, от негодования даже позабыв о странностях в поведении Лени. — Сам же мне их подарил на день рождения, и сам же…

Она опустилась на колени и принялась торопливо подбирать бусины.

— Прости, — сказал он, кажется, искренне раскаиваясь, но не делая попытки помочь жене.

Клава подобрала почти все бусины, осталось несколько штук возле ножки стула, на котором сидел Леня. Она потянулась, подобрала их и тут обратила внимание на левую руку мужа.

Она висела вдоль тела — безвольно, безжизненно, как у паралитиков. Но пальцы, казавшиеся чем-то отдельным от руки, чем-то инородным, шевелились, извивались, напоминая дождевых червей, которых Леня выкапывал, собираясь на рыбалку. Ногти были длинными, коричневыми и очень твердыми на вид.

Клава стремительно разогнулась, позабыв про свои кораллы, попятилась.

— Что это с тобой, женушка? — спросил Леня, точно его все это забавляло.

Обе руки теперь лежали на столе, как у примерного ученика, и были совершенно обычными, как всегда.

— Наклонилась, по видимости, резко, — слабо проговорила Клава, — голова закружилась.

Она ничего не могла понять. С какой стати ей начала мерещиться всякая жуть и дикость?

Леня встал и подошел к жене.

— Нервная ты, волнуешься! — Голос его зазвучал мягко, успокаивающе. — Милая, не стоит. Малышу вредно.

Он положил ладонь на выпирающий живот.

Обычно Клава любила, когда муж так делал. Эти прикосновения соединяли их, делали одним целым ее, Леню и ребенка. Она в такие мгновения ощущала себя счастливой и умиротворенной.

Всегда, но только не сейчас.

Ленина ладонь показалась молодой женщине тяжелой и холодной, как камень. Клава задрожала, чувствуя, будто ледяные нити расползаются от его руки, окутывая ее стужей, превращая тело в ледяной кокон.

«Ребенок!» — сверкнуло в мозгу. Она чувствовала опасность, исходящую от этого прикосновения, и вывернулась, отпрянула.

Леня засмеялся. Снова засмеялся своим новым булькающим смехом. Рот его при этом распахнулся так, будто он не улыбался, а желал продемонстрировать зубы — все, от передних до коренных. Глаза оставались серьезными, взгляд был изучающим и ледяным.

Резко перестав смеяться, муж шагнул к Клаве. Бедняжка была испугана до такой степени, что не могла ни сопротивляться, ни уйти прочь. Так и стояла, пока он не обнял ее за плечи своими холодными руками, не прижал к плечу ее голову.

— Боишься меня? Зачем же? Разве я плохой тебе муж? — спросил он, зарывшись носом в ее волосы.

Она не могла ответить. Чувствовала идущий от Лени холод, вдыхала его запах — чужой, неприятный, отталкивающий. Пахло сырой землей, мокрыми гниющими листьями, подвалом воняло, стоячей водой.

Муж прижался губами к губам Клавы, пытаясь продвинуть свой язык ей в рот. Это было омерзительно, и она закричала, вновь обретя способность двигаться, попыталась оттолкнуть его, но объятия были сильными, цепкими, не вырвешься. Ощутив прикосновение языка — липкого, длинного, похожего на скользкого угря, Клава забилась, забарахталась, а потом почувствовала, что сознание уплывает.

«Вот и хорошо», — успела подумать она.

В себя пришла от стука в дверь. Колотили и звали ее, кажется, несколько человек, на разные голоса. Клава повертела головой, пытаясь сообразить, что произошло. Обнаружила себя в большой комнате, на диване. По всей вероятности, уснула с вечера, пока телевизор смотрела, до спальни не дошла.

«Леня!» — ударило в голову.

Комната была пуста. Настенные часы показывали половину седьмого утра. Муж на работу ушел, наверное.

«Или мне все приснилось?»

Да нет, не приснилось: вот и вчерашний ужин, принесенный мужу, на столе стоит. А две коралловые бусины, которые она не успела подобрать, так и лежат на полу, возле ножки стула.

— Клавочка! Ты что, спишь? Открывай! С тобой все хорошо?

Голоса соседей раздавались громче и громче.

Надо пойти, открыть. Чего их всех принесло в такую рань?

Открыв дверь, спросив, что случилось, Клава услышала самую страшную весть в своей жизни.

Ее муж, любимый Леня, ребенка от которого она носила в своем чреве, трагически погиб. Разбился на машине. Несчастный случай, скончался на месте; это произошло еще вчера ближе к ночи, но аварию обнаружили не сразу.

Перед Клавой стояли какие-то люди с Лениного завода, они пришли сообщить, помощь оказать новоявленной вдове.

— Горе какое! — причитала соседка.

Клава ничего не понимала.

— Но как же… Этого быть не может! Ленечка же вчера вернулся, домой пришел!

— Дело такое, торопился, скорее домой попасть хотел, занесло, — бубнил один из коллег Лени.

Потом были похороны, которых Клава почти и не помнила. Кто-то что-то говорил, ее куда-то вели, усаживали на стул, подносили то воду, то пахучие капли, то блины с кутьей.

Через пять дней после похорон заболел живот, точно ножом пырнули. Кровь полилась, а Клава смотрела, не понимая, не принимая, и думала, неужели столько крови может быть в человеке?

Ребенка спасти не смогли. Да и некого было спасать. Он был уже мертвым в утробе.

— «Это ведь он убил его, понимаешь? Тот, что приходил тем вечером», — говорила мне Клава. — Бабушка снова всхлипнула. — Она пришла ко мне — на себя не похожая. Похудела килограммов на десять, высохла вся. Кожа желтая, глаза горят, руки трясутся. Седины полная голова. Был человек — и нет человека. Клава мне все в подробностях рассказала. Я не знала, как в такое верить. Разве могут мертвые приходить? И почему он зла тебе и ребенку хотел, спрашиваю, ведь он вас так любил!

А Клава засмеялась безо всякой радости и отвечает: «В уме ли ты, Нюра? Разве это мой Леня был? Нежить ко мне заявилась, демон, черт. Бес проклятущий принял облик мужа моего покойного. Я сразу-то не сообразила, а теперь уж наверняка знаю».

— Ты поверила ей? — спросила я бабушку.

— Как тебе сказать… В такое поверить сложно. Клава правду говорила, не врала, это сразу было видно. Но ведь то, что Клава верила, не говорит о том, что ей не могло почудиться. Она так любила Леню, так ждала их малыша, а разом двоих потеряла. Могла навыдумывать себе всякого. Только вот…

Бабушка замялась.

— Только что? — поторопила я.

— Наши дома стоят друг против дружки, из моих окон видны окна дома Клавы. Это сейчас у меня сирень и черемуха разрослись, а тогда кусты низенькие были. Я не подглядывала к ним в окна, не подумай дурного! Но один раз упал взгляд, и видела я, что они стоят рядышком, в обнимку. Клава и Леня. Он это был, точно он! Я, помню, еще подумала, надо же, примчался ночью, а ведь должен был с утра. Подумала и спать пошла. А утром узнала… Никому я про это не говорила, старалась убедить себя, что и мне померещилось. Тяжело, очень тяжело и страшно в подобные вещи поверить.

— А что же Клава?

— Клава так и не оправилась от потрясения. Все больше и больше погружалась в свое безумие, как в темный омут. Работу бросила, дома осела. Поначалу мы общались, но потом она стала замыкаться все больше, от людей прятаться. Страх у нее появился, что будет она с кем-то говорить, общаться, а это, может, и не человек вовсе, а снова бес, нежить ее морочит. Я как-то заикнулась, может, ко врачу сходишь, пусть таблетки какие-то для сна дадут, для успокоения. А Клава прямо вызверилась, завизжала, мол, вдруг и ты — не ты, добренькой прикидываешься, а сама — демоница, хочешь мне отраву скормить?! Больше не приходила ко мне, к себе в дом не пускала. Так и кончилась наша дружба. Я не обижалась — какие обиды? Жалела только, что помочь ничем не могу. Мать Клавы вскоре померла, отца они давно уж похоронили, осталась Клава совсем одна. Соседи, друзья, все один за другим отвернулись, да она и сама ото всех шарахалась. Так и превратилась постепенно в городскую сумасшедшую. История ее забылась, никто уж теперь и не знает, что случилось с Клавдией, какая она прежде была.

Бабушка еще долго вздыхала, плакала, а после стояла перед иконами.

Назавтра были похороны, и я пошла на них, хотя раньше и не подумала бы об этом. Лицо Клавдии в гробу было мирным и немного торжественным. Морщины разгладились, на губах появилась улыбка, и я теперь могла представить ее молодой красавицей, о которой рассказывала бабушка. Смерть, забрав к себе Клаву, успокоила ее тревоги, избавила от тяжкого бремени памяти, страха, разочарований.

«Наверное, теперь она наконец-то увидела своего Леню — настоящего», — подумала я.

Мне было стыдно, что я относилась к этой страдающей женщине с такой неприязнью, не попыталась понять ее боли, не задала бабушке ни одного вопроса о ней. Мы часто поступаем так, не разобравшись, а после жалеем о своем равнодушии.

Глядя на восковое лицо Клавдии, я пообещала себе, что впредь постараюсь быть внимательнее к людям… В том числе и для того, чтобы вовремя распознать беса.

Оно меня мучает

Данила никогда не признался бы в этом жене, не произнес этого вслух, но ее сестра Нюся его жутко раздражала. И имя-то какое! Превратить Анну в Нюсю — это ж надо! Но она была именно что Нюся: квелая, вечно какая-то поникшая, губки куриной гузкой скорбно поджаты, бровки домиком, в глазах — вселенская тоска и боль за несовершенство мира.

Говорила тихим голосом, шелестящим, как осенние листья, в любую погоду куталась в шали, носила темные длинные юбки и блузки-балахоны в сочетании с деревянными бусами, пестрыми шарфиками и платочками, что делало ее похожей на слегка двинутую монашку.

Вместе с тем Нюся была требовательна и капризна, но особым образом: все окружающие почитали своим долгом опекать неприспособленную, не от мира сего женщину, а она ими бессовестно помыкала, как бы вовсе этого не сознавая.

Жена Данилы, Лена, была моложе сестры на три года, но с детства повелось так, что считалась за старшую. Вся домашняя работа, которую мама поручала, всегда была на ней. Ведь если Нюся начнет готовить, то каша или яичница у нее пригорят, молоко убежит, суп получится пресный и переваренный. Уборку в квартире станет делать — только грязь размажет, отправится в магазин — отвлечется на что-то и забудет, зачем шла, еще и деньги потеряет по дороге.

Вот Нюсю и опекали — сначала родители вдвоем, потом, после развода, мама, а теперь, когда за мамой самой уход нужен, Лена. У Данилы и Лены сын подрастал, девять лет, но и то был более самостоятельным, чем Нюся.

Вечно ей то одно требовалось, то другое. Работала Нюся в архиве, бумажки перекладывала, как считал Данила, а если денег не хватало, так сестра подкидывала. Лена думала, муж не догадывается, но он знал и бесился, хотя пока молчал.

Как раз сегодня у Нюси были все шансы исчерпать его терпение, заставить высказать, что он о ней думает.

Был вечер пятницы. Данила только что вернулся с работы, сел за стол. Лена запекла мясо с картошкой по его любимому рецепту. Завтра и послезавтра — выходные, они с Леной собрались на дачу, прибраться после зимы. Тепло уже, совсем весна, ну и сезон шашлыков пора открыть. Сидели, ужинали, строили планы, думали, что взять, — и нате вам. Явилась — не запылилась.

Глядя на тощую, взъерошенную, похожую на сумасшедшую сову Нюсю, которая выпутывалась в прихожей из своих многочисленных шарфов и шалей, Данила почувствовал, как в нем закипает раздражение.

— Нюся, что такое, объясни толком, что случилось? — взволнованно кудахтала Лена.

Сестра неожиданно упала на стул, задев локтем плетенку с хлебом (Лена еле успела подхватить), и разрыдалась.

Данила почти и не удивился: такие спектакли были в духе Нюси, только наивная Лена вечно велась на этот театр, а он привык, потому и спросил:

— Чего опять стряслось? Прочитала в Интернете, что использовать микроволновку — опасно для жизни? Или скидочную карту «Пятерочки» на кассе забыла?

— Данила! Сейчас же прекрати издеваться! — бросилась на защиту сестры Лена.

Нюся печально хлюпнула носом и простонала:

— Знаю, ты думаешь, что я чокнутая, я тебе надоела, ты бы хотел, чтобы я ушла, а лучше умерла и…

«Начинается в колхозе утро», — подумал Данила.

— Никто так не думает! Данила тебя очень любит! — с напором проговорила жена и красноречиво посмотрела на мужа. Мол, попробуй, скажи, что нет!

— Обожаю, — буркнул Данила, — так в чем дело-то?

Нюся прикусила губу, а потом выдала:

— У меня в доме кто-то обитает. Сущность. Домовой. Привидение. Не знаю кто! Но оно меня мучает!

После такого заявления даже всегда занимавшая сторону сестры Лена опешила. А Данила так и вовсе чуть со стула не упал.

— С чего ты взяла? — спросил он, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сказать, дескать, все закономерно, теперь вас, не от мира сего, двое в доме, гармония, чего еще надо.

— Я уже три дня назад заметила, но терпела, а теперь вот…

Рассказ у Нюси вышел запутанный, перемежающийся охами, стонами и всхлипами. Сын Данилы и Лены пришел узнать, в чем дело, но был отправлен взрослыми в детскую — нечего всякую белиберду слушать.

А это в самом деле была белиберда, думалось Даниле. Только с такой, как Нюся, могло стрястись подобное.

У Нюси был дом в частном секторе, который достался сестрам от покойной бабушки. Лена отказалась от своей доли в пользу сестры: у них с Данилой квартира была, ипотечная, вроде как в жилье не нуждались. Но пару месяцев назад Нюся захотела оттуда съехать: до работы добираться далеко, к тому же, как она говорила, в доме была «тяжелая энергетика». У Нюси от этого портилось настроение. Лена и Данила попытались убедить ее, что это ей кажется, что дом хороший, добротный, сад красивый, живи да радуйся. Но нет.

Нюся была непреклонна (в своей слезливо-давящей манере) и дней десять назад нашла квартиру. Однокомнатную, тесную, как собачья будка, со старой мебелью и окном, выходящим на пустырь. Переехала, перетащила свои пожитки, заплатила за два месяца вперед (не без помощи Лены, разумеется). Неделю от нее ни слуху ни духу не было, а теперь — здрасьте пожалуйста. Опять неладно.

Началось все даже смешно немножко, рассказывала Нюся. Стали пропадать вилки и ложки. Вроде она их помоет, в шкаф уберет, а там их нет. Зная свою рассеянность, Нюся сначала просто рукой махала, а потом, когда есть стало нечем, попробовала их искать в других местах. И в итоге нашла. В духовке!

— Какая бы я ни была растяпа, но уж в духовку не сунула бы. И сразу все, скопом там очутились!

Но не только у столовых приборов — у многих вещей будто бы ноги выросли. Поставишь чашку на стол, а она на подоконнике окажется. Стул придвинешь к столу, а он посреди комнаты раскорячится. Расческа оказывалась то в кухонном шкафу, то под кроватью. Губная помада, сумка, телефон, ключи от дома, одежда, книги и журналы — все стало перемещаться по дому, хороводы водить.

— Я старалась с юмором ко всему относиться. Думаю, домовой завелся. Молока ему с печеньем на столе оставляла, прочитала, что это знак уважения. Говорила: «Домовой, домовой, поиграл — отдай, положи на место».

Почти на сутки все успокоилось. Но прошлой ночью Нюся проснулась от того, что ее душили. Дыхания не хватало, на груди точно плита бетонная, ни крикнуть не получается, ни слова сказать, ни пошевелиться. Нюся стала про себя молиться, мол, Господи, помоги — отпустило вроде. Спать она не могла, так и просидела всю ночь.

А сегодня пришла с работы и…

— Я уже и заходить туда боялась, прямо вот ноги не шли. — Нюся сделала глоток чаю с ромашкой, который заварила для нее Лена. — Потом думаю, ведь мне уже скоро тридцать пять, я взрослый человек, что же трясусь-то.

«Вспомнила, что взрослая, надо же», — хмыкнул про себя Данила.

В дом Нюся зашла крадучись, как воровка. Все вроде было тихо и мирно, и она немного успокоилась. Разулась, переоделась, на кухню прошла, чайник поставила.

А потом услыхала шум в соседней комнате, будто упало что-то. Обернулась — а в кухне кот сидит. Да не маленький, обычного размера, а здоровенный, не меньше овчарки. Черный, глаза желтые. Нюся вскрикнула, кот метнулся вбок — и нету его. Только что был — испарился, словно бы сквозь стену прошел.

Нюся в комнату зашла, а там вся мебель к центру сдвинута! Стол, диван, кресла, шкаф тяжеленный, двустворчатый, допотопный — его ни на сантиметр не переместишь! Пока стояла и смотрела на это, слышит — шаги. Кто-то шел к ней, ступал так тяжело, будто маршировал, даже посуда в серванте звенела.

Встал за Нюсиной спиной, и таким холодом потянуло, точно там глыба ледяная, айсберг. А дальше кто-то на ухо ей прошептал: «Убирайся. Это мой дом. Уходи, пока жива!»

Тут уж Нюся завопила так, что связки едва не лопнули. Повернулась — нет никого, а ведь точно был! И шаги были, и голос.

— Я не могла там оставаться, понимаете? Прибежала к вам. — Нюся снова зарыдала. — К маме хотела, но у нее сердце…

— Не вздумай маму волновать, — перебила Лена. — Хорошо, что к нам пришла. Мы разберемся, да, Данюш?

«Тоже мне, «разбиральщица», — беззлобно подумал Данила.

— И что теперь делать? Как жить? — причитала Нюся, кажется, впервые в жизни искренне переживая и боясь, а не просто стремясь переложить свои проблемы на чужие безотказные плечи.

Дане пришла в голову великолепная идея.

— Значит, так, дорогая. Я сейчас пойду в твою квартиру и проверю, что там. Переночую даже. Если ничего нет, если все, что ты наговорила, — плод твоей фантазии, то ты даешь слово больше нас по всякой ерунде не беспокоить. — Лена хотела что-то сказать, но муж не позволил. — Как ты справедливо заметила, ты взрослый человек. Пора учиться отвечать за свои слова. Мы с Леной и без того над тобой шефство взяли. Так вот, хочешь там жить — живи, нас не впутывай. Не хочешь — переезжай в свой дом. Сама решай, сама отвечай за решение. Сама!

— А если там вправду есть что-то? — робко спросила Нюся.

— Тогда я помогу забрать залог у квартирной хозяйки, ты вернешься в свой дом и будешь жить тихо, невзирая на «тяжелую энергетику» и — опять-таки! — не дергая нас по пустякам. Все поняла?

— Не тревожить вас по пустякам. Поняла, — сказала Нюся, и в глазах ее не было, как ни странно, обиды и слез. Спокойно ответила. Видно, понимала в глубине души, что перегибала палку все это время.

Не таким представлял себе Данила пятничный вечер, но выхода не было. Он поспешно доел остывший ужин, оделся, поцеловал жену и сына и ушел в ночь, оставив Лену и ее чудаковатую сестричку в теплой уютной кухне.

Квартира, где угораздило поселиться Нюсю, была на другом конце города. Добрался Данила быстро, благо пробок уже не было, и автомобиль несся по полупустым темным улицам, не встречая препятствий.

Верил ли Данила словам Нюси? Нет, разумеется. То, что у нее кукуха летит, он давно понял. Теперь мерещиться стало. Это же надо — гигантский кот, ходячая мебель, разбегающиеся по квартире ложки!

Припарковаться удалось не сразу, но потом Данила все же приткнул машину, втиснувшись между древней «пятеркой» и видавшей виды «Нексией».

Нюся поселилась в ничем не примечательной панельной «хрущобе», на втором этаже. Данила достал ключ, собираясь открыть дверь, но увидел, что она не заперта. Обозвав Нюсю разиней, он вошел внутрь. Хорошо еще, брать особо нечего, но все равно, обнесли бы квартиру, пришлось бы расплачиваться за хозяйское барахло.

Свет в прихожей, кухне и единственной комнате был включен. Похоже, Нюся искренне перепугалась: и электричество не погасила, и дверь не закрыла, унеслась.

Никаких животных не было, мебель стояла на своих местах.

Данила вздохнул и достал телефон, позвонил жене.

Та взяла после первого гудка, как будто караулила возле телефона.

— Ну? — выдохнула Лена. — Как ты там?

— Дверь нараспашку, свет везде горит. Нюся в своем репертуаре. Больше ничего интересного.

— А мебель? — пискнула откуда-то издалека сестра жены.

— На своих местах.

Жена помолчала, потом спросила:

— Домой едешь?

— Переночую. Обещал же. Но чтобы больше…

— Да-да, Нюся все поняла. Не нервничай.

Спать Данила улегся на диван, не раздеваясь. Просто пледом накрылся и все. На сон он не жаловался, Лена говорила, что его можно просто к стенке прислонить, он и заснет.

На часах было почти десять, пора ложиться. Пока был в туалете, умывался, услышал стук. Как будто упало что-то, но не факт, что в квартире. Может, и у соседей. Стены фанерные, слышимость отличная.

Выйдя из ванной, Данила зашел в кухню попить воды. Света не включал, довольно и того, что лился из прихожей. В полумраке ему привиделось, что на стуле возле окна кто-то сидит. Кажется, на голове — острые уши, как у кота.

Данила поспешно включил свет, но стул был пуст.

Чертова Нюся. Заморочила голову.

Вода в графине была теплой и отдавала хлоркой, пить было невкусно, но после острого мяса мучила жажда. Когда ополаскивал чашку, почудилось, что возле ног кто-то прошел, коснулся колена. Прикосновение было холодным, неприятным. Данила посмотрел вниз, огляделся — никого.

«Устал, спать пора!»

Войдя в комнату, Данила обнаружил, что упало все-таки здесь, а не у соседей. Стоявший на журнальном столике высокий подсвечник в форме девушки с кувшином лежал на боку. Как он мог упасть? Не от ветра же. И ветра нет никакого, и слишком уж он тяжелый. Значит, стоял-стоял — и завалился на бок?

Выходит, так.

Диван был неудобный, слишком жесткий и узкий, но, повозившись, Данила нашел удобную позу и поплыл в сон. Где-то на окраине сознания маячила мысль, будто в комнате было что-то неправильное, но он не мог додуматься, что.

Правда, спустя несколько минут, уже почти уснув, Данила понял, что диван стоит у противоположной стены. Они с Леной были в этой квартире, когда Нюся только-только сняла ее, и Данила запомнил, что диван был справа, а старомодный шкаф — слева. Теперь они поменялись местами.

«Господи, значит, Нюся решила передвинуть, у нее вечно странные идеи! Только сама она не сумела бы, постаралась бы напрячь нас с Леной. Почему же промолчала?»

Выходит, попросила соседей. В кои-то веки придумала, как решить вопрос.

Даниле не хотелось думать об этом — хотелось спать.

Если уж совсем честно, то размышлять было страшновато. Это ведь могло означать, что Нюся не лгала насчет блуждающей по квартире мебели!

Данила все же заснул.

Снов он обычно никогда не видел, но в эту ночь все было иначе. Снилось, что Лена повязывает ему галстук. Затягивает все туже, туже, ему уже и дышать тяжело, а она все не прекращает.

«Перестань!» — силится сказать Данила, но не может, с ужасом замечая, что глаза у жены желтые, кошачьи, с вертикальным зрачком, а волосы черные. Она улыбается, и Данила видит острые мелкие зубы.

— Убирайся, — говорит она, — а то умрешь!

Данила пробкой вылетел из кошмара. Приснится же! Он пытался отдышаться, чувствуя, что дыхание все еще затруднено. В комнате было темно, но тьма не была полной: за окном светил фонарь, так что можно увидеть…

Стоп. Почему он видит окно вот так — глядя прямо на него, как будто диван стоит напротив окошка?

Только он и в самом деле стоял напротив окна. Данила подскочил с колотящимся сердцем. Не может быть! Он же засыпал в другом месте, не мог не почувствовать, что его перемещают! Телефон лежал на журнальном столике, а столик этот теперь стоял далеко, вовсе не на расстоянии вытянутой руки.

«Что происходит?» — задал он себе бессильный вопрос.

Что-то пошевелилось в углу комнаты, и Данила заметил, что тьма там гуще, плотнее. Высокая фигура, темный силуэт — кто-то стоял, прижавшись к стене, но, стоило Даниле начать приглядываться, как чернота мягкой волной сползла вниз, стекла густым потоком, поползла к креслу. Данила следил за странной субстанцией взглядом, но не уследил. Она пропала, растворилась.

Игра теней, ему померещилось!

В этот момент телефон ни с того ни с сего включился. От экрана полилось голубовато-белое свечение, прохладный женский голос возвестил: «Текущее время — два часа пятнадцать минут». Замкнуло что-то, наверное. Данила хотел встать и подойти, взять мобильник, но тот же механический голос продолжил: «Уходи отсюда, пока жив».

— Что? — вскрикнул Данила и сел обратно на диван, отбросив плед, который показался тяжелым, давящим, как пресс. Плед сполз на пол, но не замер, как ему и положено было, а обвился вокруг ног, точно живой.

Данила забарахтался, пытаясь освободиться, встать, но ничего не выходило. Хуже того, сзади на плечи ему опустились руки. Такого быть не могло, никто не мог встать позади, за спиной, ведь там находилась стена.

Однако ошибки быть не могло тоже. Стылые ладони стискивали плечи, было больно, от этих невидимых рук исходил парализующий холод. Данила почувствовал, что его тело точно находится в коконе: снизу его держат, сверху давят, а дышать все тяжелее, как в недавнем кошмарном сне.

Казалось, даже сердце стало биться медленнее, кровь загустела в венах, как патока, от нехватки кислорода перед глазами поплыли разноцветные круги.

«Я же помру сейчас!» — пришла мысль, и на ухо немедленно прошептали:

— Умрешь, обязательно умрешь, если не уйдешь отсюда. Убирайся, сказано тебе. Последний шанс. Уходи, пока жив.

Данила чувствовал, что по щекам текут слезы. Такого ужаса, такого бессилия он не чувствовал никогда в жизни.

Вдруг все разом прекратилось. Плед стал просто пледом. Руки жуткого невидимки больше не сжимали плечи, Данила задышал свободно. Никакого паралича не было.

Дважды повторять не потребовалось. Данила был умным мужчиной, уроки умел усваивать на раз-два. Он не стал убеждать себя, что ему пригрезилось со сна, что виной всему богатое воображение и излишняя восприимчивость (тем более, что ни тем, ни другим он не отличался).

Вскочив с дивана, Данила взял телефон и ключи от машины, набросил куртку, сунул ноги в ботинки и уже через пару минут стоял на лестничной клетке.

Остаток ночи провел в машине, чтобы не пугать семью неожиданным появлением среди ночи. На следующий день рассказал жене и Нюсе правду о том, что произошло ночью. Даже извинился, что поначалу не поверил взбалмошной родственнице.

Хозяйка отдала деньги без возражений, взгляд у нее при этом был устало-обреченный. Она и не удивилась визиту и просьбе Данилы.

— Так я и знала, что явитесь. Еще долго не было, я уж стала надеяться, может, на сей раз обошлось. Но нет.

— Так это не в первый раз?

— В первый! — фыркнула хозяйка. — Я эту квартиру пятый год сдать не могу. И продать тоже. Там раньше дядя мой жил. Нельзя о покойниках плохо, но… Эгоистичный, жестокий и склочный тип был, со всей родней перессорился. Никто с ним ужиться не мог, со всеми он ругался, никого к себе не подпускал. И после смерти таким остался.

— А продать почему не получается? — Данила уже потерял способность удивляться чему бы то ни было.

— Хулиганит он. То прямо при покупателях люстра с потолка грохнется, то краны сами собой откроются, вода потечет. То дверцы всех шкафов хлопать начинают. А то вонь в квартире такая, что люди не успеют войти, как выбегают прочь. Иной раз сдать получится, заселится человек, но дольше пары ночей не выдерживает. Ваша-то родственница дольше всех продержалась.

— Что же вы ее не предупредили?

Хозяйка слегка покраснела.

— Надеялась, понравится она ему. Уживутся как-то. Она же явно со странностями, вдруг пришлась бы по вкусу.

«Эх, Нюся, был ведь у тебя шанс, так все хорошо начиналось! Но и тут не срослось», — не без иронии подумал Данила, забрал деньги и ушел, оставив хозяйку наедине с ее проблемой.

Нюся, как и обещала, переехала обратно в свой дом и с той поры сильно изменилась. Самостоятельнее стала, ответственнее.

Так что, как частенько говорили Данила и Лена, жутковатая эта история даже на пользу им всем пошла.

Content

Альбина Нури
Дочь ведьмы

Подарок любимой

Шмелевы

Хранитель дома

Дочь ведьмы

Беспокойный дом

Магазин на перекрестке

Окно напротив

Звонок в ночи

Гостиница «У дороги»

Мытарь

В новом доме

Снегурочка

Нечто в подвале

Холера

Сделка

Плохой район

Заветный перстенек

Смертью повязаны

Ночной визит

Оно меня мучает