М. ШУЛЬКИН

Орнитоптер

История, которую я собираюсь рассказать, произошла ли она наяву? Или это был сон? Сейчас мне кажется, что это был просто сон. Но почему же теперь в газетах, по радио и телевидению пишут и говорят о новом способе воздушного передвижения, который я увидел тогда? И почему, если это был сон, я так отчетливо помню каждую деталь, каждый штришок того, что произошло?

Было утро. Раннее июльское утро, которое хранит ночную затаенность и прохладу, а воздух кажется густым, как мед, и звонким, как песня.

«Чик-чик», «чирик-чик-чик», — почти не смолкая, перекликались воробьи, галки, грачи и еще невесть какие птицы, и мне почему-то казалось, что я понимаю их язык, все эти «чик-чирик». Потому что все-таки необычное было утро! Я и сам думал на каком-то птичьем языке, и все во мне чик-чирикало, и сейчас даже не верится, что я мог быть таким беззаботным и легкомысленным.

И все-таки это было. Пионерский лагерь, наполовину состоящий из брезентовых палаток — легковушек, как сначала называли их лагерные остряки, а потом и все остальные, включая начальника лагеря. И лес, вдоль которого тянулся дощатый лагерный забор. И эта встреча, похожая на сон…

Как я уже сказал, было очень рано, часов пять утра. Я сразу это почувствовал и прежде, несомненно, повернулся бы на другой бок или на живот и ткнулся бы головой в подушку. Но тут меня что-то как подтолкнуло. Я вскочил, быстренько натянул спортивный костюм и вылез из палатки.

Какое было утро и то, как я помню каждую мелочь вокруг, я уже говорил. Но главное — странное ощущение, которое больше никогда не повторялось. Я шел, не зная куда, повинуясь ногам, и то же время точно знал, что скоро, вот-вот, произойдет что-то необычное, какая-то неожиданная встреча, которую я запомню на всю жизнь.

Лагерь наш был большой, и выходов из него было целых три, и еще в заборе, примыкающем к лесу, было несколько дыр, но я пролез именно через эту и сразу попал на узенькую тропинку с чуть примятой травой, потому что по ней редко ходили.

Я шел по тропинке, иногда наступая на сухую опавшую шишку, и тогда раздавался треск, похожий на потрескивание горящих в костре сучьев. Птицы на секунду смолкали, прислушиваясь, и мой молчаливый разговор с ними обрывался.

Один раз я споткнулся об узловатый корень толстенного дуба, пересекавший тропинку, и до сих пор помню ощущение удара. Это отвлекло меня от дороги, и я присел на одно колено, чтобы растереть ушибленное место. А когда поднял голову, увидел его…

В первый момент мне почудилось в нем что-то знакомое, будто я давно знал этого мальчика.

Он стоял ко мне боком, прислонившись к дереву, и что-то, может быть, одному ему известное, разглядывал в небе.

Одет он был в короткие атласные трусы, как у боксеров, и легкие плетеные сандалии на босу ногу.

Сейчас я думаю и не могу понять, почему я так растерялся? Отчего в моей голове мгновенно мелькнула мысль: вот она, неожиданная встреча?

Ничего, казалось, в нем особенного не было — только руки как-то сразу выделялись, сильные, с длинными, упругими мускулами. Это я сразу разглядел.

Наверное, краем глаза он заметил меня, и, когда резко повернулся, я увидел на его груди странные, идущие крест-накрест следы лямки, уходящие за плечи. Как будто от ребер до плечей провели светло-коричневой краской.

Неожиданно для себя я сделал несколько шагов и оказался почти рядом с ним. Он смотрел на меня серьезно и вопросительно и молчал.

— Вот случайно забрел сюда, — как бы оправдываясь, сказал я.

— Никого не бывает в лесу в это время. — Его голос звучал немного сдавленно.

— Но я не мог не прийти.

Он понимающе кивнул, будто ему понятно, как это бывает, когда человек обязан что-то сделать.

Над нами медленно-медленно скорее проплыла, чем пролетела, крупная темно-серая птица. Мальчик неотрывно смотрел за полетом, пока птица совсем не скрылась из виду.

— Сапсан, — наконец сказал он. — Ты видел: он почти совсем не машет крыльями.

— Да, — удивился я, вспомнив полет. — Даже странно…

— Он парит, — перебил меня мальчик, — я все это долго изучал. Понимаешь, от земли поднимается нагретый воздух, и птицы плывут по воздушным течениям.

Я с уважением посмотрел на него и вдруг вспомнил, как плыл на пароходе вместе с родителями. Над морем часто кружились стаи чаек. Иногда, пролетая над пароходом, они неожиданно взмывали вверх, по вертикали, совсем не двигая крыльями.

Я сказал об этом мальчику, и он как-то по-новому посмотрел на меня и коротко объяснил:

— Чаек уносили вверх теплые воздушные струи.

Мы снова замолчали, но это было уже не то напряженное молчание, а другое — раздумчивое, будто мы оба были посвящены в какую-то тайну.

— Иди за мной, — первым заговорил он, и его чуть приглушенный голос звучал мягко и приветливо.

Не дожидаясь согласия, он повернулся и пошел по нашей тропинке. И тогда я увидел на его спине точно такие же светло-коричневые полосы, которые пересекались на уровне лопаток.

Ростом он был выше меня и немного шире, и поэтому, идя за ним, я видел только его спину. Неожиданно он остановился и, не оборачиваясь, отступил чуть в сторону.

Перед нами оказалась овальная полянка, крепко стиснутая высокими узкоствольными соснами. Трава на поляне была сочной и сильной, но самые верхушки травинок поблекли и пожелтели. Наверное, солнце нещадно сжигало их, не защищенных деревьями.

Но все это запечатлелось автоматически и отчетливо вспомнилось потом. А сам я, как вкопанный, стоял у края овала и во все глаза глядел на два распластавшихся поверх травы предмета, похожих на огромный полураскрытый веер или непогашенный парашют.

А на веер это было и вправду похоже, но еще больше — на крылья гигантской доисторической птицы, какого-нибудь птеродактиля, о котором писал Конан Дойль. Непонятно, как мне сразу не пришло в голову такое сравнение.

Итак, я стоял, как вкопанный, замерев, зная, что это и есть те самое чудо, предчувствие которого подняло меня утром с постели, повело в лес, столкнуло с таинственным мальчиком со странными знаками на теле.

— Ну, что же ты? — сказал он удивленно, взял меня за руку и почти силой повел вперед.

Мы переступили край травяного овала и сделали несколько шагов. Я и сейчас слышу, как шуршала трава, приминаемая и раздвигаемая моими кедами и его плетеными сандалиями.

Мы бок о бок вплотную подошли к загадочному предмету, и только тут я увидел, что не веер это и тем более не парашют, а крылья, сделанные из перьев. Оба крыла были связаны между собой узкой лямкой. Еще две лямки, подлиннее, были вплетены в основание каждого крыла.

— Что это? — одними губами спросил я, будто боялся спугнуть птицу после утомительного перелета.

— Орнитоптер, — ответил он.

Я изумленно посмотрел на него, не понимая значения слова. Он услышал мой беззвучный вопрос и тихо, но внятно пояснил:

— Птицелет. На нем можно летать без мотора, как птица.

Я продолжал изумленно смотреть на него, как будто это был пришелец из далекого прошлого. А может быть, из будущего?

— И давно ты занимаешься этим… — я никак не мог выдавить из себя нужное слово, — …ле-та-ешь, — наконец проговорил я с запинкой.

Он рассмеялся. Звонко, заразительно — так, что мне ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

— Это не так трудно, — прервал он свой смех.

— Что?

— Летать без мотора. Главное — сохранять равновесие в воздухе. Тогда можно долго держаться. Столько, сколько нужно.

— А ты можешь?

— Теперь — да.

— Теперь, — как эхо, отозвался я.

— Раньше ничего не получалось. Пролетал метров сто, не больше. Однажды чуть не разбился…

— А теперь? — поспешно повторил я, потому что вдруг испугался за него. Мне показалось: если он расскажет о том полете, это как бы снова повторится.

Он не ответил. Наклонился, сорвал листок клевера, пробившегося сквозь траву, и поднял над головой.

— Смотри, — сказал он и отпустил лист.

Полянка была, как стеной, ограждена от ветра высокими соснами. Но листок, падая, заметался, забился над травой, рванулся из стороны в сторону, подталкиваемый невидимой силой, и наконец замер, упав в траву.

— Мечется будто необъезженная лошадь, — сказал мальчик, вспоминая что-то свое. — Но я научился управлять…

— Все равно долго не продержишься. Есть такой закон, — сказал я.

— Закон?

— Да, — подтвердил я. — Закон земного притяжения.

— Я не знаю никакого закона, — сказал он, вдруг задумавшись. — Все равно, — он тряхнул головой. — Летать можно долго. Пока не устанешь.

Мой недоверчивый взгляд на секунду прервал его речь. Он не обиделся и терпеливо объяснил:

— Я уже летал. Долго… Как птица, — повторил он любимое сравнение.

Нельзя было не поверить ему. Я кивнул, но он продолжал:

— Воздух сам держит над землей, а когда начинаешь снижаться, нужна сила. Крыльями отталкиваешься от воздуха, а потом отдыхаешь, сохраняя равновесие. Ты увидишь…

Но тут прозвучал горн. Из лагеря. Он звучал отрывисто и задорно и, казалось, совсем близко. Наверное, так оно и было. ТА-ТА, ТА-ТА, ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА.

Я сразу представил себе лагерного горниста Леньку Коршунова, его вихрастую голову, по-модному обросшую волосами. Он трубил, запрокинув лицо и чуть зажмурившись, и солнце плавало в распахнутой раковине горна. И все вокруг показалось таким хрупким, незащищенным, будто вот-вот исчезнет.

— Это меня, — сказал я, поймав взгляд мальчика. — Но я не хочу…

Я замолчал, не зная, как объяснить. В лагере оставался мой друг, Валька Коновалов, и все ребята, но я хотел показать мальчику свою дружбу и то, что хочу остаться здесь, с ним.

Он все понял и отрицательно покачал головой:

— Нужно быть там, где тебя ждут.

Я продолжал молчать, и, наверное, поэтому он повторил:

— Если ждут, значит, ты нужен.

— Ты улетишь?

— Не сейчас… после… Приходи, когда начнет темнеть.

Он поспешно отвернулся и склонился над орнитоптером. Я постоял еще немного, потом пересек овальную поляну и побежал по узенькой тропинке с чуть примятой травой назад, в лагерь.

То, что я делал в этот день в лагере, начисто исчезло из памяти. Осталось только воспоминание о суетливой поспешности, будто от того, что делаешь все быстро-быстро, можно подогнать время. Оно тянулось, как разогретая на солнце смола, и каждая новая минута цепко прилипала к предыдущей и отталкивала следующую.

Но вдруг солнце зашло, и наступили сумерки. И тут же пришло спокойствие. Теперь я знал, что нужно делать, знал свой путь.

В лесу было почти темно, и я чуть не споткнулся о знакомый корень.

Мальчик стоял на поляне лицом ко мне. Что-то в нем изменилось, но я не сразу понял, что.

Он шагнул мне навстречу, и тогда я разглядел очертания перистых крыльев вдоль согнутых в локтях рук. На груди, закрывая светло-коричневые полоски ссадин, белели крест-накрест уходящие за плечи лямки орнитоптера. Взгляд его был все такой же спокойный и серьезный.

— Ты уже… — я не знал, как сказать.

— Все готово, — отозвался он. — Улетаю.

— Насовсем?

— Да.

«Да» прозвучало так твердо и окончательно, что у меня сжалось сердце. Он все понял и добавил:

— Я боялся, не придешь.

Значит, ему тоже тяжело расставаться.

Я не мог примириться.

— Но… — начал я и замолчал.

— Понимаешь, я не могу… — как-то очень тепло сказал он. — Меня ждут.

— Где?

Правая рука его вместе с крылом орнитоптера чуть приподнялась в сторону и плавно опустилась.

— Там, — сказал он. — Далеко. Ты не знаешь…

Ни о чем больше я не стал спрашивать. К чему? Все равно ничего нельзя изменить.

С опущенными руками он подошел к узкоствольной сосне с твердыми крепкими сучьями. Спину его, как два щита, прикрывали крылья.

Вдоль сосны тянулась веревочная лестница, терявшаяся у самой верхушки в потемневшей хвое. Лестница была закручена, и мальчик несколько секунд терпеливо выпрямлял ее.

Потом он обернулся в последний раз и улыбнулся не то виновато, не то ободряюще. И опять мне показалось, что я где-то видел его раньше. Веревочные ступеньки туго натягивались под ним, как тетива. Где-то у вершины сосны он переступил на кряжистый сук и немного расправил крылья, сохраняя равновесие.

Надо мной был уже не знакомый мальчик, а огромная сильная птица, готовая к полету. Оттолкнувшись от дерева, птица нырнула в пространство, и упругие взмахи крыльев плавно разгребли тугую темноту.

Мальчик поднимался вверх по наклонной линии и становился все меньше и меньше, пока не исчез.

— Кто ты?! — что было силы закричал я, потому что нас разделяло уже не несколько метров высоты, а бескрайнее небо, едва освещенное неяркими точками звезд.

И тогда из этой бездонной чаши, хранящей неумирающую бесконечность, протяжно и отдаленно, как эхо, донеслись какие-то неясные слова:

— Я… Я… Кар…

Икар?

И тут я вспомнил. «Поднялись в воздух Дедал и Икар, чтобы улететь на родину в Афины, с острова Крит, где их держал в плену царь Минос.

Дедал наказывал сыну, не приближайся к солнцу, его лучи растопят воск. Но, упоенный счастьем полета, Икар поднимался все выше, выше… Солнце растопило воск, рухнул Икар с высоты…»

«Однажды чуть не разбился», — прозвучали в ушах слова мальчика, и сердце застучало прерывисто и тревожно, как позывные.

Я сел в черную траву, вбирающую в себя ночную затаенность и прохладу, и неотрывно глядел в небо, надеясь различить маленькую движущуюся точку. Но ее не было видно.

Звезды в темноте высвечивались все ярче, и тишина вокруг теперь не казалась такой нерушимой. Неподалеку совсем не по времени закуковала кукушка и все куковала и куковала не уставая.

Много дней потом я приходил на знакомую полянку и искал лестницу, по которой мальчик поднимался вверх, на вершину сосны.

Но она исчезла вместе с мальчиком.

В конце лета я вместе со всеми уехал из лагеря, и больше уже никогда не случалось мне возвращаться в те края.

Рисунок Н. ДОБРОХОТОВОЙ

Content

М. ШУЛЬКИН
Орнитоптер