День рождения

Был ребенок, и он рос с каждым днем и каждый день видел новое,

И на что бы он ни взглянул — он всем становился,

И все становилось частью его на этот день, на этот час

Или на многие, многие годы.

(Уолт Уитмен. Перевод И. Кашкина)

1

Эляна стояла у открытого окна и смотрела на Каунас. Отсюда, из спокойного переулка на горе Витаутаса, открывался перед ней город ее детства — разноцветные крыши, деревья, мягкий изгиб Немана, зеленые и красные домики на том берегу реки. Смутный шум начинающегося дня еле доносился снизу, с далеких заросших зеленью улиц и переулков.

Кровать оставалась нетронутой. Эляна всю ночь сидела у постели отца, в комнате со спущенными шторами. В эту ночь врача не звали, боль как будто уменьшилась, и под утро отец задремал. И вот Эляна стоит у окна, ветер играет прядью ее светлых волос над гладким, детским лбом. Только бы отец не начал снова мучаться, стонать, искать ее руку! А она ничем не может помочь! Сестру милосердия вчера отпустила, думала справится сама. Отец попросил ее почитать что-нибудь, она читала ему «Антигону». Читала долго, и ей казалось, что ровный, монотонный голос успокаивает больного. Иногда, думая, что отец не слышит ее, дремлет, она останавливалась, но он открывал глаза и спрашивал: «Почему ты не читаешь? Может, устала, Элянуте? Может, поспишь?» — «Нет, нет, папа, я просто подумала, что ты заснул. Я совсем не устала». Его рука искала ее руку и нежно пожимала.

Эляна часто с грустью думала, что их семья совсем распалась. Когда еще была жива мать, — а это было давно, уже восемь лет прошло со дня ее смерти, — и они жили там, в нижних кварталах города, дом, особенно в праздники, наполнялся радостным шумом. Собирались товарищи братьев, и в доме становилось весело. Эляна до сих пор помнит руки матери, такие теплые и мягкие, взгляд ее голубых глаз, блеск волос, собранных в тугой узел. Особенно красива мать была летом — стройная, звонкоголосая, все время что-то напевала. Еще долго после ее смерти Эляна, входя в ее комнату, от еле уловимого запаха сирени не могла сдержать слез. Но с тех пор прошло уже много лет. Они переехали в другой дом, братья, кажется, совсем забыли о матери, а Эляна чувствовала себя одинокой и не переставала тосковать.

Матери, наверное, очень понравилось бы на новом месте. Она любила воздух и солнце, зелень, цветы, а их квартира в те годы была тесной и темной. За окнами грохотали телеги, стекло в буфете подпрыгивало. Эляна снова взглянула на фотографию, висящую над кроватью, — на спокойное лицо, на большие, наполненные светом, чуть удивленные глаза, на густые светлые волосы. Если бы мать была жива, семья, пожалуй, и не распалась бы так быстро. Мать смягчала их характеры, она как-то умела улаживать ссоры, оправдывать, мирить, прощать… А отец всегда был занят и замкнут. Только теперь, когда, наверное, приближается роковой час, Эляна увидела, как он беспокоится о судьбе семьи, как много думает о смысле прожитой жизни. Она начинала понимать отца и сама становилась ему все нужнее.

Эляна услышала шаги и скрип двери на втором этаже. Значит, встал Юргис. Давно она не была в его ателье. Он спускался вниз только поесть, а потом, если была хорошая погода, немного сутулясь, с мольбертом под мышкой, в большой соломенной шляпе, закрывавшей лицо от солнца, он уходил по переулку в парк или спускался по лестнице в город. Юргис и теперь был неразговорчив. Замкнутость, унаследованная от отца, еще усилилась, пока он учился в Париже. Сказывалась, наверное, и разница в возрасте. Так или иначе, брат и сестра слишком отличались друг от друга и привычками и даже характерами. После его возвращения из-за границы они как будто не существовали друг для друга. И только болезнь отца их немножко сблизила. Юргис знал, что сестра эту ночь провела у постели больного. Перед сном, когда он спустился в столовую выпить чаю, Эляна увидела беспокойство в его глазах. Вот и теперь, стараясь как можно тише спускаться по лестнице, он отворяет дверь и идет через столовую к ее комнате. Эляна слышит, как он ждет и не решается постучать, потом несколько раз тихо стучит, толкает дверь и останавливается на пороге, все еще сомневаясь, можно ли ему войти.

— Входи, Юргис, — взглянув на него, сказала Эляна. — Мне тоже надо с тобой поговорить.

Взволнованный взглядом Эляны, Юргис шагнул к ней и, не зная, что сказать, поцеловал сестру в щеку. Она вздрогнула, вспомнив то время, когда в семье было принято перед сном целовать друг друга. К этому их приучила мать, и Эляна догадалась, что брат теперь, наверное, тоже вспомнил детство и маму, которая их так любила.

Эляна показала брату на стул, но он уселся на узком диване, неловко отодвинув в сторону шелковый полосатый шарф, книгу, шкатулку и еще какие-то мелочи, которых так много было в комнате сестры. Его большое тело заполнило почти весь диван.

— Отцу ночью было лучше. Боль немного стихла. Я ему долго читала, а под утро он заснул. Наверное, и сейчас спит, — сказала Эляна. — А ты как?

Юргис, казалось, не слышал.

— Как ты думаешь, может, надо позвать братьев? Врач мне вчера говорил… — нерешительно сказал он.

— Да, да, они боятся его оперировать из-за сердца… знаю… — бледное лицо Эляны порозовело. — Но Каролиса ведь нет…

— Каролиса, конечно, не будет. Никак не пойму, — неожиданно загорячился он, — какого черта они его до сих пор держат? Когда воры, расхитители государственной казны, ходят на свободе…

— Ну, Юргис, как ты странно думаешь! Как они могут его выпустить? Ты же понимаешь, его взгляды…

— Взгляды! — с издевкой повторил Юргис. — Взгляды! — Он встал и зашагал по комнате. — Я не понимаю: когда отец был еще здоров, неужели он не мог позаботиться, чтобы Каролиса выпустили? Можно ведь было сказать, что он еще молодой, друзья совратили…

Эляна, приложив руки к вискам, тихо, как будто про себя, возразила:

— Нет, нет, Юргис, ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. Все гораздо серьезнее. Каролис твердо верит… Как будто ты не знаешь — отца заставили уйти из университета, его прямо-таки выгнали! И знаешь, Юргис, что́ мне пришло в голову, хотя отец никогда и не говорил… Мне кажется, он гордится Каролисом.

— Гордится? — переспросил Юргис и закурил трубку. Потом снова зашагал по комнате и вдруг тихо произнес, словно только сейчас что-то понял: — Кем же ему, в конце концов, гордиться, если не Каролисом? Неужели ты думаешь, что он гордится Пятрасом? Или, может быть, мной?

— Милый ты мой! — ласково взглянув на него, сказала Эляна — А почему бы не тобой? Ты ведь такой талантливый, любишь труд, а не деньги! Конечно, у тебя свои странности, как у всех у нас… И все мы так плохо понимаем друг друга.

— Ну, не надо, не надо, Элянуте, а то мы влезем в такие дебри, что и не выберемся.

— Юргис, мне же хочется с тобой поговорить! Хорошо, хорошо, я перестану…

И разговор этим кончился. Так бывало всегда, когда она пыталась разбить лед, который неизвестно когда замерз и неизвестно когда растает. Она любила брата, этого одинокого человека, и ей казалось, что она понимает и даже ценит его странности. Конечно, ей не все в нем нравилось, но она не знала человека благороднее, правдивее, и потом — он так влюблен в свою работу… Правда, иногда он возвращается домой навеселе, прокутив деньги с приятелем, но как он сам потом страдает! Какими виноватыми, собачьими глазами смотрит на сестру, ожидая упреков, а видит прощающий взгляд и печальную, очень печальную улыбку. Так улыбалась мать, когда что-то причиняло ей боль. И Юргису становится еще тяжелее.

— Пройди в столовую, — сказала Эляна, — а я пойду посмотрю, как отец. Если еще спит, вместе выпьем кофе…

Столовая была просторная и уютная, очень светлая. В ней не было ничего лишнего. Посередине комнаты, на большом ковре — стол с зеленой скатертью и легкие стулья; на огромном окне — прозрачные занавески. На светлых стенах — картины друзей Юргиса. Эляне всегда очень нравилась одна акварель — пламенеющий мак. Нравился ей и пейзаж — зеленое прозрачное озеро на фоне леса, а на берегу маленькие избушки с соломенными крышами. Отец говорил, что пейзаж напоминает ему родные места. В столовой стоял еще низкий, длинный буфет, а напротив него Эляна устроила уютный уголок: низенький столик, небольшие кресла, невысокая полочка для книг, лампа с розовым абажуром, который сделала она сама. Как она любила сидеть здесь под вечер, как хорошо было здесь мечтать, читать любимую книгу!

Эляна скоро вернулась. Теперь она была спокойнее — отец все еще спал. Юргис уже сидел за столом, нетерпеливо барабаня пальцами. Тересе, крепкая женщина с тяжелой походкой и морщинистым неприветливым лицом, старалась двигаться незаметно. Дома все привыкли к ней, и никто не обращал внимания, что она гремит кастрюлями в кухне и ворчит себе под нос. Теперь и ей было не по себе. Может быть, скоро порвется связь, соединявшая ее с этим домом, — наверное, последняя. А она была стара и очень привязалась к семье профессора. Младших детей, можно сказать, вынянчила. Теперь ее, как и всех, томили недобрые предчувствия. Кто может знать?

— Пятрас снова купил автомобиль, — заметил Юргис, отхлебнув кофе. — Никак не пойму: откуда у него деньги берутся? Старый он, кажется, продал?

— Рассказывали, он что-то заработал на этом представительстве… — как будто оправдывая брата, сказала Эляна.

— Я знаю только, что честными путями у нас такие деньги не заработаешь. Кстати, ты ведь была у него в имении?

— Да, ты знаешь — в прошлом году, с Мартой и Пятрасом.

— Как ты думаешь, отец захочет увидеть его жену?

— Трудно сказать. Он человек старомодный. А Марта ему все-таки совсем чужая. Знаешь, взгляды, воспитание — все у нее другое.

Юргис молча пил кофе. На его лбу проступили морщины.

— Да, любопытная у нас семейка, — сказал он с иронией. — Вот подумаешь о нас обо всех… Откуда это? Все-таки дети одного отца…

Тересе снова открыла дверь:

— Элянуте, господин профессор зовет…

Эляна встала из-за стола.

В комнате отца шторы были уже подняты, и Тересе все прибрала. Комната, в которой ночью были только тени, мрак и страдания, выглядела теперь веселее. Солнце золотистыми полосами падало на синее покрывало. Больной лежал, закрыв глаза, как будто спал, но когда пришла дочь, он поднял веки и даже попытался улыбнуться. Он явно обрадовался, а Эляна поправила подушку, поцеловала его в лоб и ждала, что он скажет.

…Миколасу Карейве шел шестидесятый год, но он выглядел гораздо старше. Как будто оправдываясь, профессор иногда говорил, что ему пришлось жить в эпоху, которая требовала огромного напряжения нервов и всех духовных сил. Родился он в семье крестьянина-середняка в Дзукии, среди зеленых лесов и синих озер; мальчиком дома научился читать по старым, потрепанным молитвенникам. Часто ему не в чем было пойти в школу. В гимназии он голодал; однажды, отвечая урок, потерял сознание. Позже Миколас написал письмо своему дяде, ксендзу, в Стаклишкес, тот заинтересовался племянником и помог ему окончить гимназию. Потом, перебиваясь уроками, Миколас окончил в Москве юридический факультет. В Литве в царское время места не получил и служил далеко от родного края. После Октябрьской революции вернулся на родину и работал адвокатом. Его пригласили в университет приват-доцентом, а теперь он уже был ординарным профессором, да и то без места. Вот и вся его жизнь.

В Москве, среди русской молодежи, он рано усвоил демократические взгляды. Но в революции, хотя и видел ее вблизи, не разобрался. Он мечтал, что счастливый строй можно создать без крови, без насилия, по доброй воле всех граждан. В Литве Карейва быстро понял, что, если хочет жить, должен молчать о том, что ему не нравится. Правящие круги здесь очень много и очень торжественно говорили о демократии, но в жизни этой демократии было маловато. Довольно быстро Карейва заметил, что даже его старые друзья, позабыв идеалы молодости, слова о свободе, равенстве, братстве, теперь спекулировали, покупали центры поместий[1], кутили, не думая о страданиях народа. Когда Карейву пригласили в университет, некоторые студенты еще знали его прошлое, читали его статьи, написанные в 1905 году, и Миколасу было очень трудно говорить с кафедры не то, что он думал. Но ему дали понять, что вольнодумство здесь не в чести, и если он дорожит своим местом, то лучше помалкивать о своих убеждениях.

Он страдал, презирал сам себя, называл себя карьеристом, подлецом, ренегатом, но в конце концов пошел по тому пути, по которому шла бо́льшая часть литовской интеллигенции. Профессор любил молодежь и не хотел с ней расставаться. Для успокоения совести он начал искать оправданий, и одним из них была именно любовь к молодежи. Конечно, это был софизм, и Карейва чувствовал, что, стараясь себя оправдать, он с каждым годом все глубже погружается в болото софизмов. Мечты и жар молодости остывали, желание воспитать своих детей в духе прогрессивных идей мало-помалу исчезло. Чем дальше, тем меньше он верил, что может повлиять на общество, жизнь. Наконец, Карейва плохо знал даже свою семью, хотя думал, что все делает для ее блага, — дети выросли, и каждый пошел своей дорогой.

Пятрас учился в университете, потом бросил, уехал в Берлин, через несколько лет вернулся, поступил в военное училище и, дослужившись до чина капитана, вышел в отставку, стал заниматься бизнесом. Юргис увлекся живописью — отец очень этому радовался и послал его за границу.

Отец мечтал о дочке, которая была бы похожа на жену. Но через несколько лет, когда они уже не ждали детей, родился слабый, нервный мальчик, который сразу стал для него самым дорогим существом. Отец хорошо помнил те дни. Матери угрожала смертельная опасность. Утирая пот со лба, он сидел в приемной больницы, каждая четверть часа казалась ему вечностью. Наконец он вошел в палату, увидел жену, страшно бледную, но живую, улыбающуюся, узнал, что ребенок жив, и почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. А Каролис был странный мальчик, умный не по годам, высокий, худой, с горящими глазами. Отцу иногда казалось, что Каролис — это его молодость, и ему было страшно, что жизнь потушит и этот огонь.

Еще через два года родился последний ребенок — голубоглазая девочка, очень похожая на мать, такая же хрупкая и нежная. Точно так же, как отец любил Каролиса, так и матери дороже всего было это последнее счастье, и всю свою любовь она отдала дочери. Мать долгие годы недомогала, и дочка не отходила от нее ни на шаг.

— Я вспомнил старое, — тихо сказал Карейва дочери, когда она уселась у его кровати. — Какая необыкновенная душа была у твоей матери!

— Да, отец. Мама была лучше всех.

— Лучше всех на свете, — повторил отец. — Нелегкая была у нее жизнь. И с каким героизмом она все терпела! А ее плечи были очень слабы, Элянуте. Время было тяжелое. С каким упорством она работала, когда мне, нищему студенту, надо было кончить университет! Бросила курсы, целыми ночами просиживала за швейной машиной, чтобы только помочь мне, а она ведь носила на руках первенца — твоего брата Пятраса!

— Я хорошо ее помню, нашу маму.

— Она была очень похожа на тебя. Какие песни она знала! Ты помнишь ее песни?

— Да, отец, помню, — и у Эляны защемило сердце.

Смутное отражение улыбки тронуло губы больного. Глаза его глубоко запали, длинные седые волосы разметались по подушке, седая борода — по одеялу. Но взгляд был по-молодому остер — профессор крепко держался за жизнь. Дочь все еще думала о матери, а отец уже уносился мыслями вдаль — в широкий мир, что расстилался за этой комнатой, за их домом.

— Я снова не знаю, что делается на свете, — сказал он.

Врачи запрещали ему читать, и о событиях этих дней он мог узнать лишь по рассказам других.

— Только говори все, — добавил он. — Я люблю смотреть правде в глаза.

Дочь печально улыбнулась.

— Ничего веселого я не могу тебе рассказать. Ты ведь знаешь, отец, что они сделали в прошлом году с Чехословакией, с Польшей. Мне так было жаль чехов… Ты знаешь, какие замечательные люди чехи, как они любят свободу, свой язык, как они гордятся своей культурой. И Польша… Мы слышали по радио — поляки так просили о помощи… Но это все старая история. Люди об этом почти забыли. Я тебе уже рассказывала о Дании, о Норвегии, о Бельгии…

— Да, да, невесело. А наше правительство?.. Что оно делает? Ничего…

— Не знаю. Мне кажется, ничего…

Отец беспокойно пошевелился.

— Но ведь они должны понимать опасность… Клайпедский край немцы уже оторвали от нас… Неужели они остановятся, неужели им хватит этого куска?

— Вряд ли наше правительство… Они понимают только, что с Германией мы еще можем ужиться… Вот Пятрас так говорит… Слышала и другое… У меня так все в голове перепуталось — прямо не знаю, что и думать. Так все неясно, непонятно, так ужасно…

— А мне кажется, Элянуте, что мы живем в очень интересное и значительное время. По-моему, надвигаются большие события, которые всю нашу жизнь повернут в другую сторону. Кто может знать…

— Ты думаешь о Советском Союзе?

— Да. Представляю, как дрожат наши властители при одной мысли о Советах! Мне, правда, всегда казалось, что наша дорога должна быть другой. Не все, что хорошо для других народов, хорошо и для нас. Однако существуют же какие-то общие законы. Буржуазия всюду остается буржуазией, трудящиеся — всюду трудящиеся. Их интересы… Я все больше начинаю понимать, почему в нашем высшем обществе, в правительстве, наконец, даже среди интеллигенции такая ненависть к Советскому Союзу. Эта ненависть порождена исключительно страхом, и не столько перед Советским Союзом, сколько перед собственным народом. Кое-кто у нас боится потерять свои преимущества, доходные места.

Эляна была удивлена. Отец никогда не сочувствовал коммунистическим идеалам; хотя она и слышала, что он помогает МОПРу, однако его симпатии не шли дальше буржуазной демократии, или, как говорил он, либерального порядка, полный крах которого он видел после переворота 1926 года. Теперь он, как казалось Эляне, переоценивал многое. И она думала удивленно и радостно. «А все-таки прав был Каролис!»

— Развязка, как видно, уже близка… Я ее чувствую даже здесь, в этой комнате, — сказал Миколас Карейва.

— Отец, тебе нельзя так много говорить, — напомнила дочь и погладила его худую, с синими жилами руку, лежащую на одеяле. — Нельзя, нельзя…

Но отцу хотелось сказать все. Он закрыл глаза, и ему казалось, что он стоит в большой аудитории, может быть даже в актовом зале университета, битком набитом студентами. И вот теперь он должен сказать все, всю правду, он должен дать ответ на самый главный вопрос как человек, как ученый, как гражданин — времени осталось мало.

— Я долго думал, я не спал много ночей, прикидывал все pro и contra, — тихо сказал он. — И совсем недавно, может быть только теперь, а может, и несколько лет тому назад, не помню, мне стало ясно, что мы, если только хотим остаться нацией, если стремимся сохранить свой язык и культуру, мы должны передать власть народу. Только народ может позаботиться о защите своей независимости. Многовековая история показала, что нам и другим народам несут крестоносцы… А теперь они еще страшнее… Они презирают каждого, если тот не немец. Непостижимое варварство, от которого содрогается человеческий разум! Я вижу только одну силу, которая может преградить путь этой эпидемии. Эта сила — народ, свободолюбивый народ… Неужели можно подумать, что наше правительство и те, кто ему помогает, собираются защищаться от нацизма? Я не верю в это. Они хотят спасти свое имущество, а не родину.

Эляна была потрясена. Разговор об этом отец начал в одну из бессонных ночей. Тогда отец говорил об ошибках своей жизни, о тяжких душевных муках из-за того, что он пошел не той дорогой, которую указывали разум, убеждения, совесть. Теперь он, казалось, диктовал невидимым слушателям свое завещание.

Когда отец устал, Эляна вышла в свою комнату и уселась на диване. Ей вспомнились долгие вечера в дубовой роще в долине Мицкевича, воскресенья на берегах Немана, бронзовые стволы деревьев, щебет птиц, высокое небо — они гуляли там с Каролисом и с его приятелем Эдвардасом. Сквозь веселье, шутки, а иногда и сквозь раздумье в словах Эдвардаса прорывалось тоже, о чем только что говорил отец. Эляна знала, что Эдвардас — сын рабочего из Шанчяй[2]. Уже тогда она догадывалась, что он принадлежит к тайной организации. Она понимала, что он готов все отдать за те идеи, которые вначале ей так трудно было понять. Эдвардас часто заходил к Каролису, и она иногда еще ночью слышала шаги и голоса в комнате, вдруг доносился звонкий смех — тогда у нее на душе становилось тепло, и она засыпала, чувствуя непонятную радость. Эдвардаса взяли в ту же ночь, что и Каролиса. И всегда, вспоминая о брате, Эляна представляла рядом этого широкоплечего парня со смеющимися глазами.

Немало времени прошло с тех пор. Эдвардас, наверное, тоже любил ее немножко, но Эляне казалось, что он считает ее девочкой, с которой только приятно провести время. Она никак не могла отказаться от навязчивой мысли — Эдвардас слишком умен, он не может серьезно восхищаться такой, как она. И было очень печально, когда их встречи прекратились, а то самое главное, решающее слово все еще не было сказано. Теперь Эляна изредка получала из тюрьмы письма на папиросной бумаге, написанные очень мелким почерком. Письма были искренние и добрые, но иногда она в них улавливала все тот же смех, словно жил он не в тюремной камере, а на курорте, и это казалось Эляне неестественным и неприятным. Временами она даже спрашивала себя: как Эдвардас смеет говорить таким тоном, словно она все еще гимназистка с косичками, а он уже взрослый? Но теплое чувство поднималось и росло, и она думала, что, когда он выйдет из тюрьмы, они обязательно встретятся — и тогда он узнает, какая она в действительности. За последний год она много читала и думала. Она все отчетливее начинала осознавать, почему Эдвардас и ее брат избрали такой путь. Теперь она понимала смысл резких слов Каролиса, когда он дома спорил с Пятрасом. Эляне стало понятно, почему братья не могли жить вместе, почему и теперь Пятрас не может без презрения и бешенства вспомнить о своем младшем брате. Как много изменилось с тех пор… Как жаль, что Каролиса нет дома, когда отец так тяжело болен! Может быть, отец чувствует теперь: то, чего не смог сделать он сам, старается сделать его сын, во имя идеи, и борьбы отказавшийся от близких, от дома, от удобной жизни.

2

Безумный день! Марта Карейвене встала в одиннадцать часов, позавтракала и, прогуливая Тузиса, на свою беду встретила эту… лучше и не упоминать. Женщина прошла по улице, высоко подняв голову, всем своим видом показывая, что Марта ничтожество, как будто не она оставалась в дураках, когда муж несколько лет подряд изменял ей с Мартой. Теперь она прошла мимо, презрительно сжав губы. Марта никак не могла понять, почему эта женщина до сих пор на нее дуется. «Конечно, думает, что я причина всех несчастий, что это из-за меня он растратил деньги и сидит в тюрьме». Какая чушь! Его посадили, когда Марта уже не имела с ним ничего общего, была замужем за Пятрасом. О, как она прошла! Марту все время преследовал ее взгляд — острый, как игла, полный презрения и ненависти взгляд темных глаз. И, даже не заходя в магазин, она вернулась домой. Закрыла Тузиса в столовой, сама прошла в спальню, открыла шкаф и остановилась. Взглянула в зеркало, прищурилась, потом повернулась на каблуках.

Правду говорит Пятрас — ей идет, когда она сердится. Она видела в зеркале свою фигуру, стройную, как тростинка, — узкие бедра, маленькая грудь, тонкие точеные ноги, которые так хвалят все знакомые мужчины; она смотрела на коротко подстриженные бронзовые завитки, на свое лицо, губы, руки, и все ей нравилось. Марта знала, что восхищает мужчин, что на улице все обращают на нее внимание.

В передней затрещал звонок. Вспомнив, что служанка еще не вернулась из города, Марта сама открыла дверь.

— А! Валерия! — И, обрадовавшись, чуть не поцеловала свою старую помощницу.

Да, это была настоящая помощница в ее жизни, Валерия известная портниха, — вместе с платьями она каждый раз приносила городские новости. Валерия развернула блестящую бумагу и вытащила широкую шляпу, оригинальный пляжный костюм, пижаму, халат, даже пляжные туфли!

И вот полетело через голову и упало на стул полосатое спортивное платье. Покатились под кровать туфли. Все порхало и летало по комнате. И Марта стала совсем другой — теперь это была девушка с пляжа, почти незнакомая даже самой себе, но все равно восхитительная в этом пляжном костюме и широкополой светлой шляпе. Пухлые губы капризно улыбались, карие бархатные глаза лукаво глядели из-под пушистых ресниц, подстриженные под мальчика рыжие волосы не закрывали еще белую шею, а обнаженные загорелые руки казались в зеркале совсем бронзовыми.

— Очень хорошо! — хвалила Валерия. — Посмотрите только! — она раскрыла пестрый зонтик с бамбуковой ручкой.

— И верно! — сказала Марта. — У тебя есть вкус, ей-богу!

— Мне хочется, мадам, чтобы вы затмили всех красавиц. Когда вы едете?

— Собиралась в начале июля, но, наверное, поеду раньше. В городе так жарко! А муж все занят и занят! Он совсем перестал мной интересоваться!

— Что вы, моя милая! — Валерия позволила себе эту маленькую фамильярность, вспомнив, что она давно знает клиентку и ее прошлое. — Да вы самая красивая и элегантная женщина в Каунасе!

Комплимент пришелся Марте по душе. Еще раз повернувшись на каблуках, она обняла Валерию и поцеловала.

— Я совсем не преувеличиваю, — продолжала Валерия. — Вот, скажем, недавно кончала работу для вашей знакомой, жены министра Шаукялиса. Но если нет фигуры и красоты, тут уж даже Париж ничего не сделает. Говорю вам, мадам, — даже Париж. Я-то знаю, для кого она наряжается! Вы знакомы с секретарем Германской миссии? Да поможет ей бог…

— Германской миссии? Ах, да, я его немножко знаю. Он некрасивый, но довольно интересный.

— О да… Да поможет им бог, я тоже помогла, сколько в моих силах. Но если нет фигуры, молодости и красоты, даже Париж ничего не сделает, вы уж мне поверьте.

Долго еще трещала Валерия, передавая Марте светские сплетни Каунаса. В маленьком салоне они пили кофе из мейсенских чашек, и Марта долго и звонко смеялась — Валерия была остра на язык. Потом портниха получила деньги и ушла. Марте было так приятно остаться одной во всей квартире, — она сидела полуголая, ей было прохладно и весело. Она успела забыть о противной утренней встрече и снова почувствовала себя беззаботной и счастливой. Только одно ей не нравилось — посягательства министерши на секретаря Германской миссии. Почему Валерия об этом говорила? Она прикусила нижнюю губу и задумалась.

Нет, нет! Валерия не должна ничего знать. Ведь, в сущности, ничего и нет. Секретарь, как и все мужчины, по любому поводу не жалеет для нее комплиментов, только ему они удаются лучше, чем другим. Жена министра Шаукялиса! Будет он путаться с таким пугалом! А что Марта, уступив просьбам, уже несколько раз встречалась с секретарем, об этом, конечно, никто не должен знать. Особенно Пятрас. Он ведь задушит ее, как Дездемону. Пятрас такой ревнивый, не стоит его злить. Тогда, в Паланге, ни за что руку вывихнул. Малейшее подозрение — и неизвестно, чем все может кончиться.

В кабинете мужа зазвенел телефон. Швырнув зонтик на диван, Марта побежала в комнату, которая всегда ее немного пугала своей серьезностью. На стенном ковре висели два охотничьих ружья, а на столе лежал человеческий череп. Уже давно Марта собиралась вышвырнуть эту гадость — ей все мерещилось, что в мертвой голове притаилась змея, — но муж запретил. Он говорил, что это подарок знакомого медика и что он любит контрасты.

В телефонной трубке Марта услышала голос Пятраса.

— Пятрюкас, мой маленький, как ты там? — заворковала она. — Много работы? Не сможешь?.. Почему же не сможешь?.. Важное свидание?.. Ах, боже мой, снова я буду обедать одна!.. Поздно? Но ведь ты вернешься пораньше, Пети? Я так хотела сегодня вечером пойти с тобой куда-нибудь потанцевать… Что?.. Ну конечно, конечно, с тобой, мой глупенький!

Голос Пятраса исчез, и Марта, раздосадованная тем, что так и не успела рассказать мужу о пляжном костюме и передать все другие новости, вышла из комнаты.

Позвонив жене, Пятрас Карейва несколько раз прошелся по своему просторному, светлому кабинету и остановился перед рекламами новых автомобилей. У голубого лимузина стояла высокая девушка в коротком легком платье, с красной повязкой на волосах и, перебросив через плечо блестящий ремешок большой сумки, протягивала руку к синему морю. «Как она похожа на Марту!» — подумал он, и его снова охватило то самое чувство, как в тот день, когда он впервые ее увидел. Два года прошло с того дня. Неужели так будет всегда?

Вернувшись к столу, Пятрас Карейва нажал кнопку. Открылась дверь, и управляющий конторой, увидев, что шеф уже надел шляпу, спросил:

— Машину?

— Нет, Борхерт, я немножко пройдусь. Погода очень хорошая. Я только хотел сказать: если позвонят из министерства, передайте — они в любое время могут выбрать подходящую марку. Думаю, что гарантии достаточные, а запасные части всегда найдутся у нас на складе.

— Все ясно, шеф. Вам звонили из Германской миссии.

«Какое ему дело? — подумал Пятрас. — Неужели я не могу и шагу ступить, чтобы этот человек не узнал?» Но у Пятраса Карейвы были причины сдерживать себя в разговоре с управляющим, и, не сказав больше ни слова, он пропустил вперед Борхерта и вышел из кабинета.

Контора — большая, светлая комната — была только что отремонтирована. За полированным ясеневым барьером сидели машинистки, счетоводы, бухгалтер. Пятрас Карейва любил этот маленький мирок — царство труда и точности, как он говорил. Здесь не было лишнего шума; клиенты, солидные люди, представители не менее солидных учреждений, проходили прямо к нему. Он любил короткие, ясные разговоры, точно держал слово, ему нравилось, когда его клиенты оставались довольны. Пятрас прошел по дорожке мимо барьера и спустился на улицу.

«Что ему нужно?» — думал Пятрас, вспоминая телефонный звонок. Звонил не сам секретарь миссии, а, наверное, его служащий, хорошо владеющий литовским. Он сказал, что секретарь хотел бы встретиться с Карейвой в отдельном кабинете «Версаля», лучше всего — около часа дня.

Когда Карейва с небольшим опозданием вошел в ресторан, ему сразу сообщили, что его ждут, и провели в кабинет. За столиком, накрытым на двоих, он увидел человека, который всегда неприятно на него действовал. Это был лысеющий мужчина лет тридцати пяти, с каким-то вытянутым лицом. Секретарь сидел, перелистывая журнал «Die Woche»[3]. Увидев Карейву, он поднялся с места, преувеличенно вежливо и одновременно по-дружески пожал ему руку своей холодной тощей ладонью, и это рукопожатие показалось Карейве очень неприятным. Что-то несимпатичное было и во всей внешности секретаря, в длинной асимметричной фигуре, наконец даже в улыбке.

Секретарь заговорил с Пятрасом по-немецки. Ему было известно, что Карейва учился в Германии и что дома он тоже иногда пользуется этим языком. Они заказали кофе на спиртовке и бенедиктин, поговорили о делах фирмы, секретарь рассказал о своем недавнем путешествии в Италию. Карейва настороженно ждал, когда же он приступит к тому, для чего его сюда вызвали.

— Вам шлет привет господин Шмидт, — наконец сказал секретарь.

— Вы его видели? — с некоторым беспокойством спросил Карейва, стараясь показать, что эта фамилия не вызвала у него особых воспоминаний.

— Да, в Берлине. Он мне сообщил, что данные, которые вы ему посылаете, его не совсем устраивают. Или, точнее говоря, не его, а его шефа. Вы ведь понимаете, господин Шмидт, как и я, — кто мы? Не более, чем колесики в гигантском механизме.

— Я думаю… — начал Карейва.

— О, я понимаю! — прервал его секретарь и снова улыбнулся всем своим длинным бледным лицом. Блеснули его испорченные, залатанные золотом зубы. — Вам нужны гарантии? Вы, конечно, боитесь провокации? Правда?

— Вообще говоря…

— Вы понимаете, герр Карейва, что господину Шмидту не совсем удобно излагать свои требования на бумаге, — спокойно сказал секретарь.

«Какая наглость! — зло подумал Карейва. — Они мне ставят требования!»

— Да, требования, — словно угадав его мысли, сказал секретарь. — И он попросил меня поговорить с вами. Кроме всего прочего, то, что вы посылаете господину Шмидту, в данное время можно передавать через меня лично. Риск исключен, тем более что вы и по делам фирмы довольно часто сталкиваетесь с нашей миссией.

Недовольство Карейвы росло. Мало того, что его вызвал этот человек, с которым он почти незнаком, мало того, что он осмеливается требовать, — он даже не считает нужным соблюдать элементарную осторожность. В кабинете этого ресторана он чувствует себя как дома, за наглухо закрытыми дверьми. Секретарь, несомненно, не настолько наивен, чтобы не понимать, какой опасности подвергает своего контрагента. Вероятно, он не находит нужным прятаться, и на это у него, надо полагать, есть основания.

— Я должен подумать, — сказал Карейва и сразу почувствовал, насколько бессмыслен его ответ.

— Позвольте считать ваши слова шуткой, — ответил секретарь, поднимая рюмочку с бенедиктином. — Если бы у нас было время для раздумий… События столь стремительны, что раздумья мы лучше оставим истории — для этого у нее будет достаточно времени. А мы уж лучше будем действовать, мой милый герр Карейва. — И, немного помедлив, он, глядя прямо в глаза Пятрасу, с нажимом произнес: — «Оппель» требует…

Пятрасу показалось, что под его стулом вдруг разверзается пол, он падает в какую-то пропасть и нет ни малейшей надежды на спасение. «Оппель» — это был пароль.

— Что же вам нужно? — резко, не совсем вежливо спросил Карейва. Он выпил подряд две или три рюмки бенедиктина. Голова начинала кружиться, разговор становился проще, и неловкость исчезала.

— Я буду говорить прямо, — уже тише сказал секретарь, играя сверкающим аквамариновым перстнем на длинном тощем пальце. — Фюрер, возможно, и не заинтересовался бы Прибалтикой, не будь она плацдармом, который большевики могут использовать против нас. Для нас не секрет, о чем думают большевики. Они нам этого, конечно, сами не сказали, но достаточно взять в руки карту. Сами знаете, их части… В один прекрасный день правительство Сметоны может исчезнуть, как заморозки после ночи. Надеюсь, вам известно, что в Литве немало недовольных его режимом? Здесь бурлят подспудные силы, которым нужен только толчок — и они сметут многое, что дорого и приятно нам с вами. Неужели вы думаете, что в таком случае вам удастся и дальше сохранить свою контору, доходы? Потом, как мне стало известно, вы купили небольшое поместье, — они его отберут раньше, чем вы уплатите долг.

— Так чего же вы хотите? — почти выкрикнул Пятрас.

— Все очень просто, герр Карейва. Бывают минуты, когда нужна смелость и даже — скажу вам — мужество взглянуть правде в глаза. А правда такова. Вы сердитесь за Клайпедский край? Это пустяк по сравнению с тем, что может произойти. Вы ведь понимаете, что́ несет большевизм людям частной инициативы, таким, как вы, и другим. Смерть, только смерть. А умирать очень неприятно, герр Карейва, поверьте.

— Но ведь у нас свои обычаи, привычки, и мы не желаем…

— Я вас очень хорошо понимаю, герр Карейва, — прервал секретарь, и его бледное лицо снова раздвинулось в каком-то подобии улыбки. — Вы, так сказать, любите крупник и окорок. Конечно, я слишком упрощаю. Вы имеете в виду, так сказать, свою историю, язык, культуру. Это все абстрактные понятия, которые приятны тем, кто не умеет смотреть на вещи трезво. Бросьте сантименты! Поймите: теснейшая связь с нами — или большевизм. Вопрос идет даже не о вас, а, если хотите, о всей вашей нации.

— Связь с Германией?

— Разумеется. Если только по слепоте своей вы не будете все откладывать до последней минуты. А эта минута ближе, чем многим кажется. Не думайте, что мы без боя сдадим здесь кому-либо свои позиции. И я полагаю, что вам и другим патриотам историческая необходимость указывает только один и совершенно определенный путь. Герр Карейва, вы в числе тех, кто может нам помочь.

— А если я все-таки откажусь?

Секретарь беззвучно рассмеялся.

— Вы шутите. Во-первых, вы уже начали, и пути назад нет, а во-вторых, вы должны дорожить своим имуществом, доходами, семейным очагом… Наконец, своим будущим…

— Будущим! — мрачно улыбнулся Карейва. — Минуту назад вы нарисовали наше будущее исключительно светлыми красками…

— Все зависит от вас.

— Не только от меня…

— Конечно, не от вас одного… Но я заговорился, мне пора, — сказал секретарь, взглянув на часы. — Я думаю, что с сегодняшнего дня мы станем друзьями. Правда, господин Шмидт упоминал, что вам нужен кредит. Мы обо всем договорились — вы его получите. Очень неприятно, когда имеешь долги, не правда ли? Ваше имение, говорят, расположено в живописной местности. Передайте, пожалуйста, привет вашей жене, — мне удалось познакомиться с ней зимой на дипломатическом приеме. Очень симпатична. Кстати, хотел напомнить, что данные о пищевых ресурсах в вашей республике, которыми мы располагаем, противоречивы. У вас имеются связи с организациями…

Он поднялся, худощавый, в сером летнем костюме в полоску, и Карейва почувствовал, что ненавидит его. Секретарь снова подал ему свою тощую, холодную руку с аквамариновым перстнем, еще раз взглянул на часы и, улыбнувшись золотыми зубами, попрощался.

Пятрас вышел через несколько минут. Время обеда еще не прошло, но он знал, что жена его не ждет, и решил не заходить домой.

Уже несколько дней стояла ясная погода, над городом синело высокое и чистое небо. Когда они сидели в ресторане, прошел короткий ливень, и асфальт, просыхая, дышал влажным теплом. На Лайсвес-аллее омытые дождем липы источали терпкий, сладкий запах. Мимо мчались автомобили. Пятрас взглядом знатока следил за «оппелями», «бьюиками», «шевроле». Никель и стекло сверкали в лучах солнца, ясный день и пестрое волнение улицы радовали глаз, и постепенно неприятное впечатление от разговора рассеивалось.

И все-таки Пятрас вынужден был задуматься. Он вспомнил, как открыл свою контору по представительству немецких автофирм. Довольно часто Пятрас ездил по делам в Берлин — город, знакомый с юности. Там он несколько лет учился, там у него были знакомые в торговых организациях. Когда Пятрас Карейва начал переговоры с одной фирмой о представительстве, он был очень удивлен, что серьезная фирма так быстро одобрила его кандидатуру и, что действительно было странным, даже не потребовав никаких денежных гарантий с его стороны, сразу согласилась дать ему кредит на восемь месяцев с одним только условием — чтобы управляющим делами конторы работал человек, которого назначит сама фирма. Через две недели ему предложили Адольфа Борхерта, бывшего бухгалтера одного из немецких предприятий в Каунасе, и Пятрас остался доволен, получив человека, хорошо владеющего обоими языками, знакомого с условиями работы, хотя и не связанного с клиентурой новой конторы, которую, по правде говоря, еще надо было находить. Борхерт был аккуратным, добросовестным служащим, он быстро освоился с делами представительства, сам вел переписку с фирмой и клиентами. Контора продавала по нескольку машин в месяц, кредит быстро был погашен, и Карейва встал на собственные ноги. И вот два года назад, — да, это было летом 1938 года, когда он приехал в Берлин, — у него был длинный разговор с глазу на глаз с поверенным фирмы. Тогда господин Шмидт не касался высокой политики, международных проблем. Господин Шмидт только сказал, что они легко могут обойтись и без Карейвы, но его положение в обществе, его связи в армии, где его знают как бывшего капитана, имеют для них некоторое значение. Правда, поверенный фирмы говорил и об опасности большевизма. Тогда ему и сделали это предложение. Когда Пятрас пытался отказаться, заявили прямо, что в таком случае фирма не только расторгнет договор — он знал, что получает гораздо больший процент, чем дают другие фирмы, — но будут предприняты шаги, чтобы он не получил никакого другого немецкого представительства. В этом он может быть уверен.

После долгого раздумья он решил, что было бы безумием расторгнуть договор, когда он только-только начинает получать чистый доход и уже купил поместье, за которое еще не выплачен долг, когда он создает семью, — и согласился на все.

Довольно долго Пятрас думал, что его тайну знает один Шмидт. Но он не мог отвязаться от мысли, что кое о чем догадывается и Борхерт — это было понятно из его намеков. Пятрас Карейва собирал данные об армии, о деятельности министерств, о хозяйственном и промышленном потенциале, — за такими данными, в конце концов, далеко ходить не приходилось, ему казалось, что их достаточно было каждый день в газетах. Но его контрагенты очень дорожили этими сведениями, хотя Карейва, как ему казалось, не был ни слишком добросовестным, ни аккуратным. И вот теперь… Что-то, наверное, сдвинулось в международном положении, если Шмидт нажимает на него, правда пока в довольно мягкой форме. Увидев, что во всю эту историю впутано совершенно новое лицо, Карейва сообразил, что дело гораздо серьезнее, чем ему казалось. Сам Карейва до сих пор не придавал большого значения своим сведениям. Ему даже казалось, что они не могут никому повредить. Он считал себя литовским патриотом и ненавидел большевиков. Если это поможет задержать большевистскую угрозу Европе, как говорил об этом сегодня секретарь Германской миссии, то он, несомненно, проявит гораздо больше усердия, чем до сих пор. Он не сомневался и в том, что на его место, стоит только захотеть, фирма легко найдет сколько угодно уважаемых в обществе людей, которые, даже глазом не моргнув, согласятся со всеми условиями Шмидта.

Пятрасу Карейве было тридцать семь лет, и он думал, что неплохо знает цвет общества в Каунасе. Он хорошо знал офицеров — со времени, когда служил в авиации. Он знал и каунасскую интеллигенцию — не через отца, а сам, потому что вел дела с журналистами, работниками театра и определенной частью профессуры. Пятрас неплохо ориентировался и в деловых кругах, хотя не так уж давно вошел в эти круги. Его уважали и считались с ним в министерствах. Ему было прекрасно известно множество афер, тайных историй, преступлений в высшем обществе, сведения о которых только изредка проникали в печать или в залы суда. Он слышал о министрах, которые брали взятки как от своих литовских, так и от заграничных фирм. И брали за один раз больше, чем он, Пятрас Карейва, мог заработать за несколько месяцев. Для Пятраса не было секретом, что существует немало уважаемых людей, которые, говоря попросту, воруют государственные деньги. Он знал офицеров, которые только и ждали, когда же в Литву придет Гитлер. И все эти люди считали себя патриотами, любящими родину, высококультурными людьми. «Чем я хуже их? — думал теперь Пятрас. — Я живу своим трудом и предприимчивостью. Я люблю свое дело, люблю хорошо одеваться, хочу, чтобы у меня были красивая жена, удобная квартира, автомобиль, я даже попробую управлять поместьем — когда состарюсь и не буду годен ни на что другое».

В витрине с галстуками Пятрас увидел свое отражение и, хотя у него и не было привычки любоваться своей внешностью, остановился, украдкой поправил перед стеклом шляпу и взглянул на себя. Он увидел широкоплечего мужчину среднего роста, с военной выправкой, немного располневшего, но не настолько, чтобы это было заметно, безукоризненно одетого. Он любил чистое белье, мягкие воротнички, галстуки строгих тонов, мягкие, удобные туфли, вкусную, здоровую еду, рюмочку коньяка в компании хороших приятелей. Вот и все. Да, еще он любил красивых женщин, — не будем говорить об их уме, это им ни к чему.

Марта, несомненно, одна из самых красивых женщин Каунаса. Кое-кто назвал бы ее пустышкой — она, пожалуй, слишком любит удовольствия, наряды. Но для красивой и интересной женщины это не слишком большой недостаток. Ведь главное, что Пятрасу с Мартой никогда не скучно. Конечно, каунасцы много о ней болтают. Не так легко забыть, что раньше ее содержал богатый нотариус. Это Пятрасу было неприятно, но, по совести говоря, можно ли обвинять человека за старые грехи? Взять хотя бы его самого… Если только Марта откажется от своей странной идеи — не иметь детей, — их жизнь и дальше будет такой же счастливой.

«Что поделаешь, — думал Пятрас Карейва, — я — продукт своего времени. Каждый стремится к своей цели и счастью. Конечно, были в моей жизни связи с женщинами, счастья они мне не принесли. Но теперь я счастлив. Ненавижу всякие эти фантазии и беспорядок — и в семье и в обществе. Не очень мне нравятся такие люди, как Юргис, не говоря уже о Каролисе. На одного подействовала французская богема, а другой… Эх, позор на всю семью! Профессорский сын, получил воспитание, все возможности… Я еще могу понять нищего рабочего, батрака… Что же, это их идеология. Они думают, что достаточно разграбить квартиры таких, как я, людей — и они смогут весело пожить, поесть и напиться. Страшная это болезнь — она одурманивает миллионы. Почему Германия защищается от коммунизма? Наверное, там он действительно опасен. Выборы в свое время показали, что за них там голосовал не один миллион, а, кажется, целых пять. И у нас… Я ведь неплохо понимаю, что думают мои батраки… Они ждут только случая… В речах секретаря, несомненно, что-то есть. Нельзя не согласиться…»

Эти рассуждения помогли Карейве успокоиться. Литва действительно стала барьером между Востоком и Западом. Совершенно возможно, что и такой сравнительно спокойный островок, как Литва, может оказаться в самой гуще великих событий. «Да, так и будет. С кем тогда ты?» Этот вопрос встает уже сейчас. И у Пятраса Карейвы не осталось сомнений. По всему своему воспитанию, склонностям он был, как привык себя называть, «человеком западной культуры». Он повторил эту формулу, и она ему понравилась. В первую очередь он, несомненно, любит свою страну и свой народ, но если уж надо будет выбирать, нет никакого сомнения, он выберет наименьшее зло. Порядок и организация — вот что такое Германия. Там уважают частную инициативу, солидность. Там борются с евреями. Евреи? Когда приходилось с ними сталкиваться, Пятрас ладил с ними, но, в конце концов, он придерживался мнения, что их нужно вытеснить из торговли, как это делали литовские предприниматели: «Евреи берут большие барыши, которые могли бы взять и наши бизнесмены». А вообще, Пятрасу было все равно, это дело не его, а Германии.

В бильярдной «Метрополя» Пятрас увидел своего знакомого, помещика из-под Утяны Антанаса Швитриса. Сняв пиджак, закатав рукава рубашки, Швитрис стоял у края стола и, прищурив маленькие, припухшие глазки, следил за манипуляциями противника, дожидаясь своей очереди. Они с Карейвой были давно знакомы — когда-то оба учились в Берлине, — но Швитрис был старше его на несколько лет.

— Обер, пива! — закричал Швитрис, и на столике, стоявшем рядом с бильярдом, Карейва увидел целую батарею пустых бутылок.

Он хотел пройти прямо в зал, но Швитрис заметил старого приятеля и, не выпуская кия из руки, другой рукой помахал ему. Увидев, что Карейва не собирается играть, он закричал:

— Мы скоро кончим! Подожди минуточку!

Карейва сел за свободный столик и засмотрелся в окно на улицу. Антанас Швитрис подошел к его столику, протянул потную, вымазанную в меле руку и, мигая заплывшими глазками, закричал:

— Ну что, приятель… и узнавать не желаешь?.. А у меня к тебе дельце, малюсенькое дельце… Ну и жара — как в печке! Лето называется…

— Беспокойное лето… — мрачно сказал Пятрас и пожалел, что начал такой разговор с Швитрисом. Какое дело Швитрису до его настроения?

Вытащив из верхнего кармашка пиджака две сигары, Швитрис протянул их Карейве. Когда Пятрас взял одну, Швитрис, откусив кончик своей сигары здоровыми, крепкими, хотя и пожелтевшими, зубами, сплюнул прямо на пол, прикурил и спросил:

— Коньячок или пиво?

— Я закусить хотел, — сказал Пятрас. — Нет времени домой съездить. Все дела, — улыбнулся он.

— Пиво никогда не помешает, особенно в такую жару, — сказал Швитрис и снова закричал: — Обер, пива!

Пятрас рассматривал меню и чувствовал на себе взгляд Швитриса, краем глаза видел его маленький нос между красными щеками. Они были старые знакомые, но встречались редко, и Пятрас о Швитрисе больше слыхал, чем знал что-нибудь наверняка. А слышал он то, что Швитрис, бросив место референта в одном из департаментов министерства путей сообщения, купил поместье. По слухам, поместье было приобретено не совсем чистым путем, афера со строительством шоссе не всплыла наружу только потому, что родственник Швитриса в то время занимал ответственную должность в кабинете министров. Пятрасу еще говорили, что во время испанской войны Швитрис нажил большие деньги, продавая устаревшее литовское оружие в Испанию. Кому он поставлял это оружие — франкистам или республиканцам, — Пятрасу, как и многим другим, так и не было известно, однако знакомые и незнакомые в кулуарах поговаривали, что Швитрис парень с головой, что он заработал миллион и теперь занимается какими-то большими проектами — то ли хочет создать новую отрасль промышленности в Литве, то ли купить за рубежом какие-то плантации. И если бы не паршивое настроение, Пятрасу, возможно, было бы даже приятно поговорить по душам с этим свежеиспеченным миллионером.

Старые знакомые усердно лущили клешни красных раков, запивая пивом, потом заказали по бифштексу. В зале было пусто, только за некоторыми столиками сидели незнакомые люди.

— Да, дела-делишки… — сказал Швитрис, выпуская клубы дыма. — Беспокойное лето… Очень правильно подмечено: беспокойное.

Пятрас заметил, что на толстых пальцах Швитриса сверкают драгоценные перстни, и это ему показалось безвкусицей, тем более что сам Швитрис был в грязноватом костюме, посыпанном пеплом, с пятнами от вина. Рубашку тоже нельзя было назвать чистой. От приятеля несло потом и пивом.

«Деревенщина, — подумал Карейва, — даже заграница на него не подействовала. Но денег у него, надо полагать, побольше, чем у меня».

— Приехал я позавчера в Каунас, — сказал Швитрис, поглаживая свои жидкие светлые усики. — и скажу откровенно: не нравится мне этот город. Мои батраки лучше разбираются в положении, чем здешняя публика. Вот вчера говорил с одним министром. Будто с Марса свалился! Какой-то преступный оптимизм. Домик себе строит. Обложился заграничными каталогами, мебель выбирает… Я говорю ему: «Лучше бы закупил побольше чемоданов». Он так и вытаращил глаза! Никак не поймет, что́ я имею в виду.

— Откровенно говоря, и я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать, — сказал Пятрас.

— Уж ты, дружище, должен бы понять. В Европе все кипит, кипит и шипит. Очень странно шипит… Когда такое шипение, горшок может лопнуть, и даже очень скоро. По правде говоря, горшок уже давно лопнул, только в Каунасе еще не все услышали… А когда горшок лопается, надо быть осторожнее — может и ошпарить. Кипяток все же.

— Любопытно: с каких это пор ты стал так интересоваться политикой?

— Я не шучу, друг… — уже серьезно сказал Швитрис. — Скоро мы дождемся или Гитлера, или большевиков. Сейчас у нас тихо. Затишье перед бурей. А ты знаешь, что батраки уже обговорили, как разделить твое поместье? Наверное, нет. А у меня есть уши. И глаза. Знаешь — двух таких, которые зарились на мое поместье, я уже засадил. А вообще тебе самому пора знать свой приход…

— Пустяки! — махнул рукой Пятрас. Ему показалось, что Швитрис слишком поддается панике.

— Хорошо, оставим эту тему. Я хотел с тобой, Пятрас, поговорить по другому делу, — Швитрис фамильярно положил руку Карейве на плечо. — Мы ведь старые друзья-приятели, единомышленники. Ты же знаешь, я немножко подработал на этой Испании, — сказал он тихо, прикрывая ладонью рот. — Слышал, конечно? Не так много, как думают, но все-таки есть кое-что. Бумажки остаются бумажками. Будем говорить откровенно: купил я немножко металла. Злато, так сказать, правит миром… верно? Но где это злато держать? Вложить в промышленность, которую не сегодня, так завтра разрушат чьи-нибудь бомбы? Словом, мне нужна твоя помощь. Я из деревни, мало кого знаю. Мне нужна дорожка. Ты хорошо знаком с министром финансов. Попросил бы у него разрешения! Перевести, как это говорится, за границу. Не согласится, а? — прервал сам себя Швитрис. — Почему не согласится? Процент-другой и ему, может, перепадет. Обо всем можно договориться. А если нет — у тебя ведь представительство. В конце концов, существуют и другие пути…

— Знаешь… — поморщился Пятрас. — Мне бы не очень хотелось…

— Патриотизм? — рассмеялся Швитрис, и его верхняя губа со светлыми усиками презрительно дернулась. — Знаем мы этот патриотизм… Те, кто похитрее, уже полгода назад все устроили, а другие и того раньше. Был капитал и сплыл — за границу. И сразу на душе спокойнее.

— Да, конечно, — ответил Пятрас. — Но ты преувеличиваешь мои возможности. А почему бы тебе самому не поговорить с министром?

— Мне? Поговорить-то я могу, но дело здесь тонкое, а я с ним лично не знаком. Если ты поговоришь, потом уж и я рискну к нему зайти… Но, конечно, никому об этом ни-ни! Я приду, когда все будет устроено.

«Ведь крысы первыми бегут с тонущего корабля. У него хороший нюх», — подумал Пятрас. И вообще, разговор в кабинете «Версаля», напряженное, нервное состояние людей, которые могли кое-что знать, — как это он действительно до сих пор не замечал? Но Пятрас не был склонен к паникерству, он остался холоден, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он спокойно ел под торопливый, задыхающийся шепот Швитриса и видел, как его жирные пальцы нервно комкают салфетку, ломают в пепельнице обгоревшие спички.

— Я не могу ждать, — шептал Швитрис. — Мы — деловые люди. Совершенно понятно, что за услуги я дам некоторый процент…

— Но ведь у тебя есть свои связи, — сказал Пятрас. — Министры, банкиры…

— Это только кажется. У меня много врагов, Пятрялис. Кое-кто точит зубы, что я вырвал у них изо рта испанские заказы. Есть и другие счеты… Эх, друг мой, мы живем среди волков. Помнишь по гимназии: «Homo homini…»[4] И еще скажу: Гитлер хорошо понимает человеческую психологию. Если уж волки — так до конца.

Швитрис все больше нервничал. Его галстук развязался, пепел сигареты падал на костюм. Платком сомнительной чистоты он вытирал щеки и лоб, в глазах появилось умоляющее выражение. «Он меня считает очень влиятельным, — подумал Пятрас. — Он думает, что я все могу».

— Ну что, поможешь, брат? — снова спросил Швитрис. — Будь другом, что тебе стоит… Знаешь ведь, неудобно бывает просить за себя, однако что поделаешь, беда вынуждает. Будь человеком.

Швитрис заказал черный кофе с коньяком, и приятели еще с час посидели за столиком. Карейва наконец согласился быть посредником у министра финансов. Он подумал и о своих делах.

— В таком случае я еще дня на два останусь в Каунасе! — обрадовался Швитрис. — Не можешь представить, как я тебе благодарен! Только в несчастье узнаешь друга. «Homo homini…» — уже пьяненький бормотал Швитрис.

Вернувшись в контору, Пятрас почувствовал себя еще хуже. Разговор с Швитрисом открыл перед ним то, что он, находясь в самой гуще событий, каждый день встречаясь со множеством людей, мог только предчувствовать. Швитрис — старый волк, у него хороший нюх. В этом сомневаться не приходилось. Уже теперь он заботится о черном дне. С одной стороны, конечно, очень непатриотично поддаваться панике, когда опасность еще где-то, как казалось Карейве, далеко. Но, с другой стороны, это реальность, а чувства реальности Карейве, несмотря на все, недоставало. Может быть, он слишком верит в устойчивость положения? Не стоит ли самому подумать о завтрашнем дне?

В кабинет вошел Борхерт. Он сообщил, что звонили из министерства и обещали взять завтра две машины. Полковник тоже окончательно решился.

Борхерт сидел с другой стороны стола, маленький, худой, с узенькими плечами, впалой грудью, маленькими, жилистыми руками, в высоком старомодном воротнике, с морщинками вокруг бесцветных глаз, — воплощение вежливости и аккуратности. Ни словом он не напомнил о свидании шефа с секретарем, хотя об этом ему, конечно, страшно хотелось узнать. Он передавал через стол бумаги на подпись, аккуратно осушал росчерк, потом, покончив с делами, встал и уже собрался уходить, но снова вернулся к столу и сказал:

— Господин Карейва, вы помните служащего нашего гаража Гедрюса?

— Гедрюса? Этого, со шрамом?

— Да. Йонаса Гедрюса.

— Как же, помню. Мы его приняли прошлой весной. Я часто ездил с ним в поместье.

— Сегодня за ним пришла полиция.

Карейва насторожился:

— Украл что-нибудь?

— Нет, — сказал Борхерт. — Вы помните коммунистические листовки, которые появились у нас еще, кажется, в марте? Тогда мы узнали про того, из Вилиямполе — Кряучялюнаса. Теперь та же история. Я даже тогда думал, что настоящий виновник и был вот этот Гедрюс.

— Ну что же, если парень не хочет работать… А как он вообще справлялся?

— Неплохо. Ничего не скажешь, — ответил Борхерт. — А моя идея оказалась правильной, — зашептал он, оглянувшись, закрыта ли дверь в контору. — Выявил его этот… вы знаете… которого вы хотели выгнать.

— Макачинас? Этот пьяница? Что же, он уже не пьет?

— Нет, не пьет. И, как видите, оправдал себя. Он сегодня мне и принес листовку. Я позвонил, куда нужно, — пришли с обыском и нашли еще несколько штук в шкафчике Гедрюса, под инструментом. А ключик Гедрюс всегда носит с собой. Эта птица, оказывается…

— А Кряучялюнас все еще сидит?

— Я думаю. Этот тоже получит несколько лет… Хотел спросить у вас — я дал небольшую премию Макачинасу…

— Пусть только не болтает. Он может черт знает что…

Борхерт вышел из кабинета.

Ну и день! Как давно миновало то время, когда ты мог спокойно вставать, завтракать, заниматься работой и уходить спать, довольный результатами дневных трудов! А теперь невидимая сеть забот опутывает тебя со всех сторон, кругом кипят интриги, страсти, сталкиваются интересы, и уже не ты сам, а неведомые силы определяют твои убеждения, поступки и мысли, и ты не можешь им противостоять. Жизнь становится беспокойной, нервной, полной опасений и неприятностей.

3

Отец Йонаса Гедрюса, Казис Гедрюс, только вечером вышел из железнодорожных ремонтных мастерских. Была срочная работа, и он долго возился около старого паровоза, пока не кончил ремонт. После долгого жаркого дня, проведенного среди металлических бочек, куч угля и заржавевших рельсов, среди грохота и шума, Гедрюс вышел на воздух и вздохнул полной грудью. Он спустился по тропинке на шоссе, собираясь сесть в автобус, но, подумав, что полезнее размять онемевшие ноги, решил возвращаться домой пешком и, закинув на плечо котомку, в которой всегда носил завтрак, зашагал по берегу реки в Шанчяй.

У Казиса Гедрюса было достаточно времени для размышлений. Он вспоминал молодость, Петербург, 1905 год. Был у него там дружок по фабрике, рябой Степка Гагарин. Гедрюс как сейчас помнит — Степка, бледный, но страшно веселый, кричал ему: «Уходи налево, налево, к чертовой матери, а то подстрелят как воробья!» Странно — иной раз лезут в голову мысли безо всякой связи… просто не поймешь, откуда берутся. Вот и теперь — хоть сверху и тихо, а внутри все бурлит. Может, и до баррикад недалеко. Вспомнил он, как в 1918 году в Швенчионском крае, его, раненого, крестьяне прятали в набитом соломой сарае, как ему перевязывала раны молодая девушка — кажется, учительница — и как его жалел хозяин, маленький человек в заячьем треухе. Потом ему так и не удалось избежать тюрьмы в буржуазной Литве. Наверное, кто-то пронюхал. За ним следили, допрашивали, но доказательств не нашли и дело не могли начать. Не много они знали о Казисе Гедрюсе, хотя шпики кишели всюду. Они, например, не знали, что в домике Казиса Гедрюса, под полом, полтора года работала тайная типография. Они так и не пронюхали, что у него несколько раз находился склад литературы. Но всего интереснее, наверное, было бы узнать, что у него целых две недели жил такой человек, как секретарь Центрального Комитета! И Казис не без удовольствия вспомнил, что шпики ворвались к нему только через сутки после того, как секретарь Центрального Комитета ушел на другую конспиративную квартиру. Он сам себе подмигнул с хитрецой и улыбнулся: «Старого волка не проведешь!» Да, Казис Гедрюс мог считать себя старым волком, который прошел в жизни и огонь и воду.

Он вспомнил своего сына Эдвардаса, и в груди поднялась теплая волна. Молодой, не оперился, совсем цыпленок, а какой хороший сын! И на суде Эдвардас держал себя, как подобает мужчине и революционеру. С тех пор прошло почти два года, и отец каждый день вспоминает о нем. Сына выдал провокатор — тот румяный студентишка, который пил у них как-то чай и рассказывал непристойные истории. Отец ему сразу не доверял, так и Эдвардасу говорил.

Гедрюс был доволен, он даже гордился своими детьми. Старший, Йонас, был шофер и механик, он работал в гараже Пятраса Карейвы, возил своего шефа в поместье. Каждый месяц он приносил матери немножко денег. Но оба сына были горячие головы, и отца это уже давно пугало. Что ни говори, отец остается отцом, и ему жаль младшего сына: здоровье у него, конечно, некрепкое, но способности к наукам большие. А Йонас… Йонас время от времени не отказывался и от рюмочки, а это ведь к добру не приводит — пьяному легко и сболтнуть и сделать лишнее. Отец невольно вспомнил, как два года назад привезли Йонаса на грузовике, окровавленного, с проломленной головой. Начальник цеха — тогда Йонас работал на фабрике «Тилка» — нехорошо говорил об одной девушке, Йонас услышал и дал ему по морде, а тот схватил какую-то железину и ударил Йонаса по голове. К счастью, все еще обошлось, начальник сам насмерть перепугался, приходил мириться и предлагал деньги, чтобы только на него в суд не подавали.

Но теперь отец снова возвращался мыслями к Эдвардасу. Как ему там, в тюрьме, — может, голоден, может, сидит в сыром карцере, может, его избивают охранники или надзиратели? Всякие гадости они выдумают, могли бы — живьем слопали бы каждого, попадись только им! После ареста Эдвардаса в семье все как будто изменилось, другим стал даже Йонас. Ни с кем не вдавался в споры, ни капли в рот не брал — не то что раньше.

Казис Гедрюс знал, что мать ждет его с ужином. Он любил этот час. Раньше, когда дома еще был Эдвардас, в это время вся семья садилась за стол, все рассказывали, что случилось за день; Эдвардас смешил Бируте — передразнивал своих профессоров, рассказывал про товарищей; Йонас приносил городские новости. А мать, подав всем еду, счастливая, сидела под рушником, который она сама расшила красными петухами.

«Йонас, наверное, уже вернулся, — думал отец, открывая входную дверь. — А Эдвардас?» — он снова с болью вспомнил о младшем сыне. Казис Гедрюс вошел в комнату, недавно оклеенную пестрыми обоями, и увидел за столом незнакомого человека. Гость был примерно одного возраста с Йонасом, широкоплечий, крепкий, смуглый парень. За столом сидела Бируте, бледная, твердо сжав губы, а мать была на своем обычном месте, под рушником. Ее глаза покраснели от слез, она жевала краешек скомканного платка.

Отец с беспокойством взглянул на находящихся в комнате, и сердце его сжалось. Он сбросил котомку на лавку. Парень встал, как будто смущаясь, дружески и печально взглянул на Казиса Гедрюса и сказал:

— Я пришел… Товарищи прислали… Мы работали в одном гараже, у Карейвы…

— Папа, Йонаса арестовали! — блеснув глазами, но не двигаясь с места, воскликнула дочь.

— Да… я пришел сообщить… В гараже сегодня был обыск… Листовки…

Мать закрыла платком глаза и снова заплакала. Отец шагнул через комнату к ней, положил руку на плечо и сказал:

— Не плачь. Не надо. — Потом повернулся к гостю: — Простите, как вас…

— Станкус. Юозас Станкус.

— Станкус? А, сын мне говорил! — сказал отец. — Когда же его взяли?

— Около часу, кажется.

— А других?

— Других — ничего. На этот раз не тронули.

Отец помолчал, потом, желая скрыть волнение, неожиданно спросил:

— Вы, наверное, еще не ужинали? Что ж не предложили гостю? — обратился он к матери.

Бируте поднялась с места.

— Нет, нет, спасибо! — пробормотал парень. — Меня товарищи послали… сообщить. Да и сам я…

— Хорошо. Спасибо вам, — Казис Гедрюс пожал его руку.

— Меня просили узнать… — снова начал парень, на этот раз почему-то посматривая на Бируте и как бы не осмеливаясь закончить фразу, — может, вам понадобится помощь… Потому что товарищ Йонас… так сказать… Я имею в виду… Прошу не стесняться…

— Передайте от нас товарищам, — сказал отец, — что мы очень благодарны, но пока перебьемся. Я ведь работаю, — он печально улыбнулся, зачем-то показывая гостю свои руки.

— Хорошо, передам, — уходя, ответил парень.

В комнате все молчали. Отец сел за стол и, подперев рукой голову, задумался. На его высоком лбу под ежиком седых волос обозначились морщины. Темные, живые, глубоко запавшие глаза уставились в одну точку. Мать подошла к нему, обняла и тихо сказала:

— Если теперь и тебя…

Он взглянул на жену, попытался улыбнуться и ответил:

— Такая уж жизнь. Мира между нами и этими никогда не будет. — Немного помолчал и добавил: — Давай-ка поужинаем, мать.

Хотя Гедрюсу есть и не хотелось, он все-таки жевал, исподлобья наблюдая за женой и дочерью. Он знал, что в последнее время, когда опасность гитлеризма в Литве особенно увеличилась, охранка прямо-таки беснуется — рабочие, хотя много людей из руководства и сидит в тюрьме, снова оказывают сильное сопротивление. И в мастерских, и после работы они все откровеннее говорят, что дни фашизма в Литве сочтены. Иначе и быть не может. Или они, или мы. Или мы, или они. Нет! Гедрюс очень хорошо понимает — Йонас делал то, что следовало. И все-таки тяжело было смотреть на слезы жены. А теперь еще это! Однако что поделаешь! Живьем в землю не полезешь. Разве Казис не помнит той поры, когда казалось, что всему пришел конец? Самые способные руководители были в тюрьмах, в Сибири, за границей. Думалось — вот-вот сломят сопротивление рабочих, подавят их. Но приходил час, и борьба снова разгоралась, с новыми силами, а могучая волна поднималась высоко, так высоко, что в России она смела весь старый мир.

И это еще не все… «Не плачьте над прахом друзей боевых», — пришла на память песня. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола, зажег трубку и долго ходил по комнате. На комоде тикал будильник. Он подошел к комоду и своей грубой, почерневшей ладонью, в которую за эти годы глубоко, так, что не отмыть, въелась металлическая и угольная пыль, погладил маленького плюшевого медвежонка. Он сам подарил его Бируте, когда ей было четыре года. Сколько времени он здесь простоял, этот медвежонок? Что же, не часто менялись вещи в квартире рабочего! С некоторым удивлением он смотрел на свои руки. Они работали много лет. Старые друзья называют их золотыми. Да, они работали умело, много и хорошо, его руки. Если сложить все, что они сделали, окажется, что поработали на славу. Возможно, они даже имеют право отдохнуть после всего того, что сделали. И за весь труд, за усталость, за сноровку они получили куда меньше, чем заработали! «Что у меня есть? Что я заработал за эти годы? Неужели такая судьба ждет и детей? Неужели не стоит бороться, чтобы хоть дети жили получше?» И неужели ему, уже немолодому рабочему, кто-нибудь посмеет сказать, что он провел жизнь без борьбы? Нет, он сделал все, что может сделать честный человек. Теперь, когда его постиг новый удар, он особенно ясно понял: несмотря ни на что, он по-прежнему будет бороться.

Но дети остаются детьми, и он не может о них не думать. Он охотно согласился бы пойти в тюрьму, на каторгу, чтобы только они были на воле, чтобы мать и дочь не плакали, как на похоронах.

В домике долго горел свет. Время от времени мать роняла печальные слова, дочь, опустив голову, проходила по комнате с посудой или шитьем в руках, а отец все еще ходил взад-вперед. Потом, о чем-то вспомнив, ушел в другую комнату, унося с собой свечу — там не было электричества. Он вытащил из-за старого шкафа связку бумаг, долго просматривал их, перебирал — жаль было расставаться, — наконец решился и, вернувшись, бросил все в печку на тлеющие уголья. Поначалу бумага не загоралась, потом вспыхнуло яркое пламя, и старик, усевшись перед огнем на скамейке, задумчиво следил за извивающимися страницами, вместе с которыми исчезали горячие, справедливые слова.

Пепел медленно, серыми лепестками улетал в трубу. Казне Гедрюс дремал, не выпуская из зубов давно потухшей трубки. Он знал, что жена тоже не может заснуть, лежит одетая на кровати и, закрыв глаза, думает. Он чувствовал, что и дочь за столом в кругу света смотрит в книгу, подперев руками голову, и не различает букв. Он словно видел, что глаза дочери полны слез, и все ждал, что услышит плач.

Жена наконец заснула. Только часы тикали все так же однообразно, и рабочему казалось, что к этому тиканью прислушивается оживший медвежонок на комоде, кивая в такт часам своей тупой мордочкой и мигая стеклянными глазками тоже в такт. И казалось, что тоже в такт кто-то стучит в дверь дома — вначале тихо, потом все громче и громче. Испуганная дочь, прижав руки к груди, вскочила из-за стола, а мать, кулаком протирая глаза, беспокойно села на кровати. Казис открыл глаза, поднял голову и прислушался.

Да, там, за наружной дверью, раздавался стук, потом грохот. Шум все усиливался, послышались и человеческие голоса. Гедрюс сразу понял, кто это. Увидев удивление и испуг на лицах женщин, он торопливо поднялся со скамеечки, расправил натруженную спину и сказал:

— Ничего, я открою…

Он пошел к двери, приоткрыл ее в пустые темные сени, услышал шаги. Потом отодвинул засов и, когда дверь отворилась, в высоком темно-синем небе увидел стаю заплаканных звезд. Ему показалось странным, что он видит звезды и думает о них. Из садика пахнуло душным запахом мяты. Короткая и ясная летняя ночь, казалось, гуляла где-то рядом, ароматная, еще сохранившая тепло дня, а у изгиба Немана еще не успела погаснуть острая, как лезвие бритвы, полоска света.

У двери стояли трое. В свете горящей папиросы Казис Гедрюс увидел белый козырек кепи, а под ним моложавое лицо с усиками. Человек был небольшого роста. Рядом с ним стоял дюжий детина в котелке, — казалось, на какой-то большой и черный предмет насадили горшок. Из-за них выглядывал полицейский с винтовкой через плечо. Гедрюс еще не успел рассмотреть непрошеных гостей, а тот, кто был повыше, уже шагнул вперед, замахиваясь на него. Низенький, выставив браунинг, закричал:

— Руки вверх! Кругом! Назад! Назад! В дом!

Крик и наружность низенького показались Гедрюсу смешными.

— Погодите, господа, я с вами, кажется, незнаком…

— Ну-ну, поговори еще тут! Пошли в дом! — сказал большой, толкая Гедрюса и переступая за ним порог.

В комнате закричала жена. Дочь по-прежнему сидела за столом. Зло сверкнув глазами, она крепко сжала кулаки.

— Вы… вы… вы… — Она пыталась что-то говорить, но слова застревали в горле.

В это время полицейский, рослый, красномордый парень с голубыми глазами, стал у двери, а оба агента озирались, как бы прикидывая, с чего начать. Низенький увидел, что в комнате никого нет, кроме старика и двух женщин, сунул браунинг обратно в карман, сел за стол и как ни в чем не бывало широко зевнул. Он сидел около лампы, и теперь старик мог его как следует разглядеть. Рябое лицо с усиками было очень бледно, глазки покраснели — от бессонницы или отчего-то еще. Высокий охранник, почти задевая головой за потолок, смотрел по сторонам. Увидел на стене образ какой-то святой, подошел, долго смотрел на изображение и хмыкнул:

— Гм…

Потом повернулся к столу, где лежала книга Бируте, открыл ее, громко прочел:

— «Повседневные истории»[5]. Дрянь какая-нибудь, — сказал он как бы про себя.

— Вы сами… дрянь! — закричала Бируте, наконец обретя дар речи. — Как вы смеете…

Низенький поднял голову, вытащил из нагрудного кармана папиросу, зажав ее в уголке губ, закурил. Высокий тоже сел за стол и, перелистывая книгу, спокойно сказал:

— Вам, барышня, кажется, что вы меня оскорбили. А я вот что скажу: баба для меня — пустое место. Как муха. Или, говоря точнее, как комар…

— А вы… а вы…

— Не надо, доченька, — сказал отец. — Пожалуйста не надо…

Высокий глянул на Гедрюса нездоровыми, водянистыми глазами. Вытащил зеркальце, тщательно причесал лысеющую голову, которая чем-то напоминала спелую дыню, и, рассматривая в зеркальце свое бритое опухшее лицо, снова сказал как бы про себя:

— Доконают они меня. Вчера — в Вилиямполе, сегодня — здесь, завтра — где-нибудь в Алексотасе[6]. И развелось же этой нечисти! Отбою нет…

— Неужто так много? — с издевкой спросил рабочий. — Трудная работа у вас, господа…

— Ну-ну-ну! — угрожающе прервал его агент. — Сиди тихо! Не знаешь, вижу, что такое литовская охранка?

— И знать не хочу, — ответил Гедрюс.

Низенький засмеялся.

— Вот-вот! Мало таких, кто сам хочет… Только мы не спрашиваем. Вот сегодня к нам вашего сыночка приволокли. У нас ребята свое дело знают…

Казис Гедрюс услышал за собой тяжелый вздох жены. Она уже сидела на своем обычном месте, под рушником.

— Мать, пожалуйста… — обратился он к ней. — Они этого не стоят…

— Кто не стоит?! — заревел высокий, лениво поднимаясь со стула. — Это мы, значит, не стоим таких, как твой сын? А ты знаешь, кто мы такие? Слыхал? Вы сами ни гроша не стоите! Изменники! Родину продать готовы! Сперва зубы у себя сосчитай — все ли, а потом продавай… — И он замахнулся было кулаком. Потом, явно сдерживая себя, сказал: — Ну что ж, начнем. Где держите коммунистическую литературу?

— Ищите, — сказал Гедрюс непрошеным гостям.

И они принялись за дело…

Агенты перевернули вверх ногами весь дом. Они перетрясли кровати, сорвали со стен обои, рылись за печкой, шарили руками за картинами, отодрали несколько половиц, переворошили комод, буфет, вытаскивали и швыряли вещи, простукивали стол, стулья. Потом, взяв фонарики, спустились в погреб, рылись в тряпье на чердаке, в кладовке проволокой тыкали землю. Казалось, их страшно интересует все это — они возились час, другой, третий. Не обнаружив ничего подозрительного, злые как псы, сели писать протокол, ругая коммунистов и свою службу.

— А ты не подумай чего, — сказал высокий Гедрюсу. — Ты не подумай, что если мы ничего не нашли, то ты уже и чист. Мы вас всех, как крыс, переловим… Одевайся, пойдем…

Рабочий знал, что спорить с этими людьми нет ни малейшего смысла, противоречить или что-либо доказывать — напрасный труд. Он стоял посередине комнаты, худой, бледный, седой, и смотрел на них презрительно, с издевкой.

Увидев полный ненависти взгляд Казиса, высокий вскочил с места:

— Чего вылупил зенки? Ну, пошли, ребята!

Гедрюс шагнул к жене, обнял, погладил рукой по плечу и сказал:

— Ничего, ничего, мать! Держись! Скоро увидимся.

Потом он взглянул на Бируте — она стояла у стола с полными слез глазами — и услышал:

— Папа, я… я…

Ее голос сорвался, и Казне Гедрюс так и не понял, что она хотела ему сказать.

4

В субботу, сразу после обеда, Пятрас Карейва поехал к отцу. «Старики уходят из наших рядов», — подумал он с болью и почувствовал, как все-таки живучи родственные узы. Да, он любил отца, как полагается сыну, хоть нередко думал, что тот не всегда справедливо к нему относится. В последние годы Пятрасу особенно часто казалось, что отцу не нравятся его взгляды, его брак, весь стиль его жизни. Где-то глубоко в сердце у Пятраса таилась мысль, что отец считает его эгоистом и черствым с братьями. А в сущности, дело только в том, что он просто не такой, как Каролис или Юргис, и ничего тут не поделаешь. Переступив порог родного дома, Пятрас вспомнил о Каролисе и поморщился. «Вот и получил, что хотел! — со злобой подумал он о младшем брате. — Редкий экземпляр наглости и упрямства… Я лично никогда не мирился с его глупостями и все ему говорил прямо в глаза… Отец тоже должен понять — арест Каролиса ускорил и его уход из университета. А может быть, и болезнь…»

В прихожую вышла Эляна. Пятрас поцеловал ее в щеку.

— Как отец?

Эляна приложила палец к губам и зашептала:

— Кажется, спит…

Эляну, младшую в семье, Пятрас любил, хотя и считал немного сентиментальной и наивной. Она любит всех братьев поровну и никак не может понять, почему Пятрас никогда не будет жить под одной крышей с Каролисом. Он не будет жить вместе даже с Юргисом, с этим чудаком, лодырем, не способным ни к какой практической деятельности. «Допустим, я — дубина, как меня назвал когда-то в споре Юргис, допустим, я сухой и неинтересный человек, — но я ведь такой и другим не стану. А они кто? В сущности, кто они такие? Почему правы они, а не я? Жизнь жестока. Вот почему я здесь почти чужой… Да, если бы не отец и Эляна, ноги моей не было бы в этом доме… С ними меня ничто не связывает… А воспоминания — имеют ли они вообще ценность?»

Но, как и каждый раз, когда Пятрас входил в этот дом, в котором столько было и прожито и пережито, на него невольно нахлынули воспоминания. На душе у него потеплело, когда он увидел Эляну, мебель в прихожей, вешалку. Казалось, рассеялись все тяжелые мысли, которые угнетали его минуту назад, и он снова был бодрый, прилежный ученик, который любит опрятную одежду, аккуратно уложенные на столе тетради, копилку, всегда закрытый на ключ шкафчик с книгами. Таким он был — все делал точно, аккуратно, методично. Вспомнив это, Пятрас печально улыбнулся. Как быстро все прошло! И даже улыбаться, по правде говоря, нечему…

Когда Пятрас с Эляной вошли в спальню, отец дремал. С прошлого посещения Пятраса, за неделю, его лицо еще более осунулось, даже как будто позеленело. На лбу и вокруг рта еще глубже легли морщины, но запавшие глаза, когда он их открыл и посмотрел на сына, по-прежнему глядели живо и осмысленно.

Но Пятрасу казалось, что отец смотрит на него из другого мира, не из того, куда скоро уйдет, а из своего, живого, земного мира, который столь чужд его сыну. Когда Пятрас подошел к кровати, лицо отца как будто просветлело. Может быть, он и обрадовался, увидев сына, но ненадолго. Потом его взгляд угас. Когда Пятрас сел и заметил, что отец сегодня хорошо выглядит, старый Карейва слабо шевельнул рукой, лежащей на одеяле, и, словно не желая продолжать разговор на эту тему, сказал:

— Мне говорили, сын, что твои дела идут неплохо. Делаешься состоятельным человеком? — В голосе отца Пятрас почувствовал легкую иронию. — А я вот лежу и думаю — у меня теперь есть для этого время. О Каролисе думаю, — добавил он тихо и, закрыв глаза, чуть улыбнулся, как будто вспомнил что-то очень хорошее.

Последние слова отец произнес почти шепотом, но Пятрас все же их услышал. Его снова охватила ненависть к брату. Не сдержав себя, он сухо заметил:

— А меня, наоборот, судьба Каролиса совсем не интересует. — И сразу сообразил, что это, пожалуй, не совсем к месту.

Услышав Пятраса, Эляна даже вздрогнула: как можно так говорить с отцом, да еще теперь, когда он тяжело болен!

Да, это было бестактно с его стороны, но, в сущности, он был искренен. Он еще увидел, что Эляна, поправляя отцу подушку, взглянула на него полными укора глазами, но так и не понял почему. Сжав губы, она повернулась к окну, не желая показывать свои чувства брату, а может быть, и отцу. Потом подошла к кровати, заметила на лице больного усталость и боль и сказала ему:

— Может, отдохнешь, отец? Я угощу Пятраса кофе.

Отец не открыл глаз, только еле заметно кивнул головой, и они тихо вышли из комнаты.

Сидя в столовой, Пятрас все время думал, что с некоторых пор сестра уже не говорит с ним так просто и откровенно, как раньше. «Чем она недовольна?» — думал Пятрас, закуривая сигарету.

Пятрас поднял глаза на сестру. На его лбу появились морщины, которые она так хорошо знала. Это означало, что брат нервничает.

— Вот что, Эляна, — сказал он, четко выговаривая каждое слово, — скажу тебе откровенно: не будь таких, как Каролис, жить было бы много спокойнее…

Эляна покраснела.

— Неужели тебе не кажется, Пятрас, — с жаром сказала она, — неужели тебе не кажется, что мы слишком уж спокойно жили, особенно ты со своей Мартой? Ух, как я это ненавижу! Как я ненавижу то, что ты называешь спокойствием!.. Знаешь…

— Я приехал сюда не для ссор, Эляна, — сдерживая себя, проговорил Пятрас. — Если бы ты знала, как мало в последнее время у меня этого спокойствия! — сказал он с горечью. — Спокойствие! — иронически повторил он. — Не обижайся, но, как я вижу, даже у нас в семье нет этого спокойствия.

— У нас в семье? — Эляна остановилась около брата. — Во всем мире, не только у нас. Наша семья… Это пустяки… Весь мир становится теперь другим. И ты не думай, что это можно задержать… Спокойствие кончилось.

— Вот, вот, вот! — зло засмеялся Пятрас. — Эх, Эляна, и ты уже повторяешь эту скучную песенку? Конечно, Каролис тебе брат («как и мне», — хотел он добавить, но сдержался)… Как будто сама не понимаешь, к чему они стремятся… В моем гараже тоже один такой нашелся. И фамилия литовская — Гедрюс. Я его принял как приличного рабочего. И что ты думаешь? Начал мутить моих людей, листовки разбрасывал. Ты, конечно, догадываешься, где он теперь…

Услышав фамилию Гедрюса, Эляна вздрогнула и побледнела.

— Как же ты мог?! — воскликнула она.

Пятрас свободно развалился на стуле. Выпуская изо рта дым, он поднял острые, вдруг потемневшие глаза и сказал:

— Что же, по-твоему, я должен был ему удвоить жалованье? Может, еще и премию дать?

Его глаза издевательски сверкнули.

— Я не думала, не думала… — сжав ладонями виски, взволнованно ходила по комнате Эляна. — Я не думала, что ты такой…

Она не закончила. Но брат понял все и встал.

— Я люблю порядок, — продолжал он. — Люблю свое добро. Я совсем не намерен отдавать то, что заработал своим по́том. И мне не нравятся нереальные мечты. Ты думаешь иначе? Тогда зачем сидишь в этом доме — с центральным отоплением, ванной, коврами? Иди агитируй, можешь меня свергать — хоть пойму, с кем имею дело.

— Никого я не хочу агитировать, — сказала Эляна. — Разве ты не видишь, что сама жизнь… Мне так тяжело…

— Конечно, а как же иначе! — отрезал Пятрас и встал, взглянув на сестру в упор.

Он видел, как она устала, как измучена болезнью отца, как нервничает, — надо и ее понять! Теперь он уже сознавал, что действительно вел себя бестактно с отцом, когда говорил о Каролисе. И Пятрас вдруг изменился. Положил сестре руки на плечи, улыбнулся той улыбкой, которая сразу делала его другим человеком, и сестра тоже улыбнулась ему печально, глазами, полными слез.

— Знаешь что, Элянуте, — сказал он, — сегодня я с Мартой еду в поместье. Завтра воскресенье — хочется отдохнуть, немного забыться. Думаешь, мне легко? Мне очень трудно, Эляна. Было бы приятно, если бы и ты с нами поехала. А у отца посидит сестра милосердия. И Тересе, в конце концов, рядом… Правда, мне было бы очень приятно… И тебе тоже нужно отдохнуть, рассеяться… Мы скоро поедем. Ну как?

— Не могу, — тихо ответила Эляна, улыбаясь все той же печальной улыбкой.

— Почему? Из-за отца?

— Из-за отца тоже… А может, есть и другие причины.

— Другие причины? Ну что ж, — сказал Пятрас и снял руки с ее плеч. — Ну что ж, — повторил он уже холодно. — Я хотел тебе доставить небольшое удовольствие, но если ты не желаешь…

И он подал ей свою холеную руку.

Когда автомобиль вырвался из города в просторы зеленеющих полей, Пятрас Карейва, сидя рядом с женой, закрыл глаза. Теперь он чувствовал усталость — не в мышцах, а в голове и в сердце. События последних дней, какими бы ничтожными они ни казались со стороны, порядком утомили Пятраса. Он искренне радовался, что уехал из города и может побыть вдвоем с Мартой, — в последнее время они очень редко бывают вместе.

Полуприкрыв глаза, он глядел вперед и видел узкие плечи своего нового шофера, его загорелую шею, каштановые волосы. В открытое окно автомобиля врывался полевой ветер, охлаждая разгоряченную голову.

Марта сидела рядом с мужем, веселая, довольная. Она взглянула на Пятраса, он увидел ее карие бархатные глаза, короткий прямой нос с чувственными ноздрями, и Марта снова показалась ему красивой и привлекательной. Пятрас понял, что ей даже в голову не приходит, какие неприятности свалились на него. Она жила в своем узком мирке, и очень далеки были от нее все те дела, интересы, которыми жил муж. Теперь, сидя рядом с Пятрасом, она радовалась поездке, мечтала о завтрашнем дне, о своем новом платье, о том, какое впечатление произведет на гостей, о прогулке по полям, о купанье в реке и долгом, сытом сне после хорошего моциона.

— Как хорошо, Пятрас, что мы едем в поместье! — сказала она. — Я так давно там не была! Интересно, еще работает этот смешной управляющий с прилизанными волосами? Знаешь, я не могу удержаться от смеха, когда его вижу. Ты прислушивался к его разговору? Мне кажется, он говорит как настоящий француз. Откуда ты его взял?

— Тебе он нравится?

— Да как тебе сказать… Какой-то он комичный… Но, я думаю, он неглуп.

— Да, себе на уме… А мне он порядком надоел. Болтун, а не управляющий. Правду говоря, я даже не знаю, зачем он мне. Мне его предложил Лёнгинас Клига, хозяин Дирвяльского поместья, — знаешь, этот директор банка. Говорит, и в агрономии смыслит, и добросовестный, и не вор. А я вот никаких благ от его управления не вижу…

Жене сразу стало скучно, и она сказала:

— Значит, завтра к нам приедут полковник Далба с женой, Юргайтисы… Кстати, министра ты пригласил?

— Да. Он собирается в этих краях покупать поместье. Перед тем как решиться, хочет посмотреть мою покупку. Кроме того, я хочу всучить его министерству несколько машин. Думаю, представится случай поговорить.

— Как ты умеешь устраивать дела, Пятрюкас! Я и не думала…

«Какая она замечательная, Марта!» — подумал Пятрас. Может, он напрасно боится открыть ей душу? Может, она сумеет понять его и помочь? Может, станет легче, если он выскажет все? Но Марта говорила о своих знакомых, о каунасских сплетнях, о шляпках и платьях, потом вспомнила о Паланге. Она звонко смеялась, открывая здоровые, крепкие зубы, когда Пятрас напомнил ей услышанный недавно анекдот, и он решил, что говорить о делах хотя бы сейчас — неуместно и даже бессмысленно.

На этот раз они ехали не по Жемайтийскому шоссе, через Шиленай, а вдоль Немана. Голубая прохладная лента реки то показывалась, то снова исчезала, когда дорога уходила от берега. Встречные телеги с грохотом поднимали облака пыли. Пыль стлалась широкими полосами и долго еще плавала в воздухе, медленно оседая на хлеба. Когда машина попадала в такое облако, приходилось спешно закрывать окно. Всюду, куда ни бросишь взгляд, в прохладе летнего вечера волновались зеленые поля, и было очень хорошо так ехать из города в новые места, к новым людям…

Потом дорога ушла дальше от Немана, река осталась по левую руку, и они довольно долго ехали по проселку, через рощи грабов и орешника. Марте было очень весело, она смотрела на молодые березки, поднявшие к синему небу свои светло-зеленые легкие ветки, смеялась и хлопала в ладоши.

Спустя час они увидели с холма Скардупяй, или, как говорил Пятрас, свое «хозяйство». Прижавшись к маленькой речке, стояли строения некогда большого поместья. Сквозь тополя, выстроившиеся вдоль дороги, и сквозь листву сада виднелся только белый жилой дом, а все остальные постройки — сеновалы, хлева, батрацкая — утопали в старых, раскидистых деревьях. Издали это было очень красиво. Пятрас, вообще не отличавшийся изысканным вкусом, так восхитился этими местами, что, наверное, даже переплатил — за красоту.

«Вот где мы закончим наши дни», — хотел было сказать Пятрас, но снова вспомнил неприятности последних дней, этот разговор с секретарем Германской миссии… Неужели все рушится, неужели то, чем он теперь живет, о чем заботится, чему радуется, — только мираж и скоро начнется что-то совсем другое, чего он не желает, что претит всему его существу?

Нет, Пятрас не хотел об этом и думать. Он знал, что скоро они въедут во двор, потом он пройдет по саду, осмотрит дом, посидит на берегу ручья и будет чувствовать: все это — его и не может принадлежать никому другому, он сам это купил, закрепил договором у нотариуса. Это такая же собственность, как и его жена, которую он тоже никому не намерен отдавать.

По тенистой аллее автомобиль свернул в просторный двор поместья и остановился у крыльца.

Когда шофер с равнодушным «приехали» открыл дверцу автомобиля и они вышли, подошел управляющий поместьем Адомас Доленга, тридцатилетний мужчина с усиками и зализанными блестящими волосами. Это был один из тех людей, в которых есть и что-то провинциальное и вместе с этим дешевая местечковая претензия на интеллигентность. Он ходил в странном, собранном сзади рыжем пиджаке. Из часового кармашка брюк свешивалась дешевая цепочка с замысловатым брелоком. На левой руке управляющего сверкал серебряный перстень с черепом и скрещенными костями, в правой была нагайка с металлическим наконечником. Говорил он в нос, со странным акцентом, растягивая слова и рисуясь. Встретив прибывших у крыльца, Доленга торжественно щелкнул каблуками, низко поклонился, а когда из машины вышла Марта, еще ниже склонил над ее ручкой свою прилизанную, пахнущую брильянтином голову и целовал долго, внимательно.

— Как изволили доехать? — спросил он певучим голосом, и на его потасканном лице расцвела угодливая улыбка.

— Спасибо, хорошо, — весело ответила Марта, и Доленга побежал открыть дверь.

— Пожалуйте, мадам. Очень рад вас видеть в хорошем настроении. Надеюсь, и господин капитан себя чувствует в добром здравии?

— Спасибо, спасибо, — пробормотал Пятрас Карейва и подумал: «Ну и надоедлив же ты! Деревня…»

Шофер вынул из машины чемодан и несколько пакетов с купленными в городе закусками и напитками и понес вслед за Мартой в дом.

— Редко изволите к нам наведываться, господин капитан, — говорил управляющий, — забыли нас…

— Что поделаешь, Адомас, что поделаешь, дела все… — осматривая двор, ответил Карейва. — А что у вас новенького?

— Какие тут новости, господин капитан! Так сказать, готовимся к сенокосу, но вот людей мало, не знаю, что и делать.

— Как это мало? Ведь в прошлом году взяли двух новых батраков с семьями…

— Так только со стороны кажется, господин капитан, — ответил управляющий. — Жена Виракаса, так сказать, беременна, скоро рожать будет, а муж ногу поранил, лежит при смерти.

— А другие? Как тот новосел[7], которого в прошлом году пустили с торгов? Я его еще от Бразилии спас.

— Вы изволите иметь в виду Пранаса Стримаса? Понятно, господин капитан… Работник из него никудышный, а кроме того, скандалист, — сказал Доленга, предварительно оглядевшись кругом. — Не было вот денег заплатить ему за несколько месяцев, кроме того, и натурой не все отдали — так что вы думаете, господин капитан? Он мне и говорит: «Я уж лучше в город пойду — хоть наемся, а то здесь, говорит, с голоду подохну». Извиняюсь, господин капитан, но он точно так и выразился… И вообще считаю нужным вам сообщить — никакой пользы от него нет, одни неприятности. Некоторых он уговорил, так сказать, выйти из союза шаулисов[8]… Барские это, мол, выдумки, для ихних, говорит, интересов… Не ваше там, мол, место…

— Очень любопытно, — сказал Пятрас Карейва. — Вижу, и здесь подули новые ветры. Что ж, их только в моем хозяйстве и не хватало, большевиков…

— Очень правильно изволили выразиться, господин капитан. Большевики они все. Я Стримасу уже сказал, чтобы заткнулся, — так он знаете что мне ответил? Ваши дни, мол, сочтены, вам самим, так сказать, скоро придется заткнуться… Не знаю, как и назвать подобное явление. Хотел я его вытянуть нагайкой, но, откровенно говоря, не большое удовольствие связываться с такими типами… Придет еще ночью и прирежет… Вы понимаете, господин капитан?

— Ну, ты уж слишком! — сказал Пятрас. — Есть еще у нас законы, да и тюрьмы, слава богу, еще действуют. А ты особенно не церемонься… Знаешь, мне кажется, ты не умеешь поддерживать авторитет и дисциплину…

— А вы думаете, господин капитан, это возможно? Ведь для них, так сказать, нет ничего святого. Приходит воскресенье — сам хочу, чтобы люди в костел пошли, послушали, что ксендзы говорят. Какие, так сказать, плоды? Женщины — еще туда-сюда, а мужчины все дома околачиваются. Наслушались, мол, хватит. Кто же, в конце концов, для них авторитет, как вы изволили выразиться? Мне или, скажем, вам, может, этот костел и не нужен, но им, темным людям…

— Знаешь что! Ты последи, кто и как… Я должен знать, кого держу под своей крышей и кого кормлю хлебом.

— Это само собой, господин капитан…

— Смотри у меня, — закончил Пятрас и прошел через калитку в сад.

Усевшись под старой грушей, он закурил и засмотрелся вдаль, туда, где за садом сквозь листву деревьев виднелась речка, на которую уже легли длинные, вечерние тени. В конце сада кричала незнакомая птица. Казалось бы, городская духота, спешка, неприятности остались далеко. Но отдыха и покоя не было и здесь. Нет, не было. Вот первый же разговор с управляющим…

Пятрас поднялся и зашагал по садовой тропинке. На старых, раскидистых деревьях виднелись зеленые плоды, из укромных уголков веяло прохладой, такой приятной после дневной жары. Еще не село солнце, какое-то деревенское, уютное, совсем другое, чем в городе. Пятрас собирался позвать Марту и пойти с ней погулять — на холм и дальше на запад, до березовой рощи, от которой через все поле ржи ложились длинные тени, — но махнул рукой и, выбравшись через развалившийся забор на дорожку, один отправился дальше.

Там, под холмом, подальше от поместья, стояла батрацкая. Когда-то, еще при старом помещике, здесь выстроили длинный глинобитный дом, в котором поселили около десятка батрацких семей. Но после земельной реформы, когда бывшему хозяину оставили только восемьдесят гектаров и число батраков уменьшилось, никто уже не ремонтировал дом, и теперь он покосился и угрожал обвалом. Половина его стояла без окон и без дверей, с провалившейся крышей, где росли мать-мачеха и репейник, а окна в другой были заткнуты тряпьем и забиты дощечками — там жило несколько семей. И хоть вид у дома был печальный, все-таки под окнами цвели анютины глазки, поднимались кверху красные пионы, зеленела рута и в изгороди торчали ветки божьего дерева. Когда Пятрас проходил мимо дома, на пороге в вечернем солнце грелась старушка, морщинистая, с гноящимися глазами. Но было в ее лице что-то приятное и доброе, и она смотрела прямо перед собой с непонятным упреком. Пятрасу захотелось отвернуться, но он увидел, что его появления в батрацких, наверное, ждали — к окнам сразу прильнуло несколько детских и женских лиц.

«Сколько людей, — сердито думал он, — а управляющий говорит, что некому работать… Работы на полях уйма, а они все дома сидят… Ну, я ему покажу! — решил Пятрас. — Конечно, когда такой начальник, все делают, что в голову взбредет…»

Дверь избы приотворилась. На порог вышел уже не молодой, плечистый, загорелый человек, без фуражки, в пиджаке неопределенного цвета. Его лицо было серьезно, но в то же время казалось сердитым. Как будто не замечая Пятраса, незнакомец все-таки направился прямо к нему по тропинке, через заросли крапивы и полыни, и остановился, не говоря ни слова. Остановился и Пятрас. Он в упор взглянул на стоявшего перед ним батрака. Да, теперь Пятрас его вспомнил: это и был Пранас Стримас, бунтовщик, смутьян, может быть — большевик, которого он взял в батраки, когда у того отняли землю. Стримас, уже собиравшийся со всей семьей в Бразилию, казалось, был благодарен Пятрасу и переселился из Лепалотай в свободную комнату его батрацкой.

— Хотелось бы знать, чья это у вас свадьба! — вдруг сказал Пятрас, и в голосе его зазвенела несдерживаемая злость. — Солнце еще высоко, а здесь, как вижу, настоящий кабак… И бабы, и мужики…

Пранас Стримас все еще стоял, не двигаясь с места, и Пятрасу показалось, что в глазах его блеснули слезы.

— Свадьба? — мрачно сказал Стримас, как бы выпрямился и стал даже выше. — Если умирает бедняк, то, по-вашему, мы и похоронить его как человека не можем?

— Послушайте, я же не знал… — лицо Пятраса медленно залилось краской. — Откуда я мог знать, что кто-то умер…

— Умер человек, — серьезно и сурово ответил Стримас. — Умер наш товарищ. Было время, когда его еще можно было спасти… Он поранил ногу о ржавое железо, работая здесь, в вашем поместье, господин Карейва. Если бы вовремя врача… Но какая забота о простом человеке, о рабочем, может быть у такой пиявки, как Доленга?

— Я это выясню, — коротко сказал Пятрас.

Стримас махнул рукой и глухо, почти беззвучно, засмеялся.

— Конечно, господин Карейва, выяснить никогда не поздно, только вот человека уже на доску положили, а его жена рожает…

Из избы, в окнах которой Пятрас еще недавно видел человеческие лица, теперь донеслось нестройное пение.

— Сходите к управляющему и передайте от меня, чтобы дал лошадей и привез к роженице врача, — сказал Пятрас.

— А кто заплатит? Ведь врач задаром не ездит, — хмуро и, как показалось Пятрасу, зло ответил Стримас.

— Я заплачу, — ответил Пятрас. — Я, я! Понял? — почти закричал он. — Только скорей… Опоздаете — потом снова будете обвинять других, а не себя.

Стримас исчез в дверях батрацкой. И минута не прошла, как он, уже в фуражке, побежал в поместье искать управляющего, а в избе снова зазвучало умолкнувшее на минуту отпевание.

«Может быть, зайти к ним? — думал Пятрас. — Выразить свое соболезнование, успокоить? Но зачем? Там я лишний! Они смотрят на меня, как Стримас на управляющего. Да, разумеется, мы — виновники всех их несчастий! Каждый может поранить ногу, каждый может умереть. Но, по их мнению, мы, только мы отвечаем за все».

Пятрас прошел еще немного и по другой дороге повернул в поместье. Ему хотелось уйти от старушки, сидящей на пороге батрацкой, уйти от похоронного пения, которое еще долго, до самого сада, звучало у него в ушах.

«Марте ничего не скажу, — думал он. — Она приехала сюда повеселиться, не стоит портить ей настроение. Этого еще не хватало…»

Увидев выезжавшую со двора повозку, в которой сидел сам Пранас Стримас, Пятрас вдруг вспомнил, что его машина свободна. Он уже хотел остановить Стримаса, но, подумав, махнул рукой и сказал:

— А, ладно…

И на душе стало еще пакостней.

Пятрас не спеша направился через сад к дому. Его узкоплечий шофер стоял у изгороди, покуривая папиросу и разговаривая с молодым парнем в деревенской соломенной шляпе, наверное сыном какого-то батрака.

— Где бывший шофер? Нет, сейчас я работаю. Йонас Гедрюс сидит…

— В тюрьме? — парень удивленно и испуганно смотрел на шофера. — Больше сюда не приедет?

— Очень в этом сомневаюсь, — ответил шофер. — Его за пропаганду взяли.

— Не приедет, значит, — приуныл парень.

— Как будто и так, — спокойно ответил шофер. — А что? Друг он тебе, что ли?

Нахлобучив на глаза шляпу, не взглянув больше на шофера, парень отправился домой, к батрацкой.

— Это еще что за разговоры? — остановившись, спросил шофера Пятрас.

— Ничего. Выспрашивал о бывшем вашем шофере. Я и сказал, что он сидит.

— А кто этот?

— Да живет, наверное, здесь. Сын здешнего рабочего, думаю.

— А зачем ему шофер?

— Трудно сказать, господин директор, — улыбнулся собеседник, и в его улыбке Пятрас заметил хитринку, а может быть, насмешку. — Спросил — вот я и объяснил. Наверное, знал его, потому и интересно…

— Знал… Не жди добра от таких знакомств…

Шофер ничего не ответил.

Пятрас отправился по тропинке к дому. Уже смеркалось, и на небе вспыхнули первые звезды. Кругом было необыкновенно тихо, только лягушки квакали в речном тростнике, а в кустах запел соловей. Одна за другой зажигались звезды, старую усадьбу окутала ночная тишина, и Пятрас, заложив за спину руки, невесело размышлял. Казалось, все на месте, ничто не изменилось, ему принадлежит то, чего он желал, к чему так долго стремился, но все-таки что-то не так. Он надеялся обрести здесь спокойствие — хоть на день, на два, — но сейчас остро чувствовал, что здесь тоже не будет покоя. Дома, в большой комнате, выходящей в сад, зажегся свет. Пятрас видел, как Марта, улыбаясь, села за накрытый белой скатертью стол. Высокая белокурая девушка подошла к ней, что-то спросила, а потом поставила букет цветов в вазу на столике в углу. Марта сидела, уронив руки, — устала, наверное. Вот она подняла их, закинула за голову и снова улыбнулась, зевнула. Пятрас видел в окне ее освещенный сбоку профиль, коротко подстриженные бронзовые волосы, стройное, гибкое тело, отдыхающее в непринужденной позе. Расхаживая по саду около дома и следя глазами за Мартой, Пятрас размышлял о том, что, хотя они немало прожили вместе, Марта принадлежала ему в гораздо меньшей степени, чем он думал. Вот и теперь: у него столько забот, неприятностей — как хорошо было бы рассказать ей все, отдохнуть на ее груди, уткнуться головой в ее колени! Нет, он знал, что так никогда не будет. Его заботы покажутся ей неинтересными и чужими… Она не подруга жизни, верная в радости и горе, а только кукла — красивая, капризная и пустая…

Пятрас подошел к открытому окну и тихо позвал:

— Марта!

Марта повернула лицо к окну и ахнула:

— Пятрас! Какой ты нехороший! Где так долго пропадал? Я так хотела с тобой посоветоваться…

Он вошел в комнату и сел рядом с женой. Притронулся к ее горячей ладони. Когда девушка, помогавшая Марте убирать комнату, вышла, он взял жену за подбородок, притянул к себе ее лицо и поцеловал ее густо накрашенные губы. Он целовал ее так долго, что Марта задохнулась, стала отбиваться и выскользнула из его объятий. Всматриваясь в ее сонные глаза под густыми бровями, он никак не мог понять, любила ли когда-нибудь его эта женщина. Пятрас смотрел на равнодушное лицо Марты и сознавал, — нет, не сознавал, чувствовал всем своим существом, — что всегда, вечно придется ему одному нести свою ношу и никогда не было и не будет человека, перед которым он бы открыл то, что бурлит, жжет и ноет в его душе.

И вдруг он сказал сурово, почти сердито:

— Сегодня здесь умер один человек, Марта… батрак…

— Как страшно, Пятрас! — прошептала Марта, и ее глаза потемнели.

Пятрас уже не мог себя сдерживать. «Нет, она должна почувствовать все, что я сам чувствую, должна мучаться вместе со мной», — думал он.

— Этот человек лежит там, в батрацкой, а его жена рожает…

— Ну, Пятрас! Что ты, решил испортить мне настроение? И не стыдно рассказывать такое своей жене? Она приехала поразвлечься, повеселиться… Разве ты хочешь, чтобы мне снились мертвецы и эта женщина, которая… как ты это сказал…

— Ничего не поделаешь, Марта. Такая уж жизнь…

— Ну и что же, Пятрас? — холодно сказала она. — Неужели думаешь, что ты или я можем ее изменить? Жизнь всегда такая, так всегда будет. Одни будут умирать, другие рождаться. И как я радуюсь, Пятрас, что мне не придется рожать… Ведь это страшно, правда? Я думаю, это очень страшно. Ты знаешь, когда я делала… операцию, мне тоже было очень страшно… Нет, нет, я никогда, никогда не соглашусь рожать!

— Марта, я тебя не понимаю… Когда человеку столько лет, сколько мне, он уже думает о тех, кто будет жить после него…

— Чушь, мой милый! Людей и так слишком много. Знаешь, мне даже не жалко тех, которые теперь гибнут там, на войне. Я думаю, Гитлер правильно делает, что уменьшает число этих несчастных. Если людям нечего есть, зачем им жить? Я бы на их месте умерла…

— Ты ведь знаешь, я бы хотел иметь сына… Я бы очень хотел, Марта. Иногда я удивляюсь: почему ты этого не хочешь? Как тебе не скучно…

— Глупенький ты, Пятрас… Конечно, скучно… Потому я в Палангу и еду. — Она вдруг заговорила совсем о другом: — Море, новые люди… Ты только не подумай чего, я буду тебя ждать… Как только тебе дела позволят…

— Вряд ли в этом году они мне позволят, — вздохнул Пятрас.

— Тогда я буду скучать, Пятрас… Мне правда будет без тебя скучно… Нет, нет, ты ведь приедешь, я знаю… Ах, совсем забыла… ты еще не ужинал, бедняжка? Подожди, я тебя накормлю. — Марта придвинула ему паштет, редиску со сметаной, свежие парниковые огурцы. — Думаю, мы имеем право выпить по рюмочке…

Марта налила Пятрасу и себе по рюмке вермута. Подняв рюмку, она чокнулась с мужем, повернула к нему молодое восхитительное лицо и сказала, улыбаясь:

— Пятрас, выпьем за меня и за тебя… и ни за кого больше. Мир пусть себе разваливается, а я, если только мы будем вместе, ничего бояться не буду…

Когда Пятрас кончил есть и Марта прильнула к нему, он понял, что она никогда не будет его женой и матерью его детей, а всегда останется тем, чем была до сих пор, — любовницей. Потом они пошли в спальню, Марта прижалась к Пятрасу и зашептала:

— Я люблю тебя, люблю, Пети…

А Пятрас все мучительнее ощущал, что женщина, которую он держит в своих объятиях и которая, как в самом начале их совместной жизни, так страстно его целует, — очень далеко от него, совсем далеко.

5

Когда Стримас приехал в местечко Шиленай, уже смеркалось. Стримасу никогда в жизни не приходилось обращаться к врачам, и теперь он чувствовал себя неуверенно. Придется ведь объясниться с этим доктором. Чего доброго, он и не захочет поехать в Скардупяй. Может, сразу потребует денег? Что же тогда будет? И когда Стримас подъехал к зеленой калитке, рядом с которой висела маленькая вывеска врача, он даже остановился в недоумении. Но нельзя было терять ни минуты.

Стримас соскочил с телеги, подошел к дому и постучался. Открыла молодая красивая женщина в светлом платье, с книгой в руке.

— Вы к врачу? — спросила она просто. — К сожалению, он еще не вернулся от больного.

В приемной уже горел свет, и Стримас, увидев приветливую и чистенькую молодую женщину, невольно посмотрел на свой рваный пиджак и подумал: «Может быть, меня даже попросят выйти». Но женщина посмотрела на прибывшего добрыми, очень синими глазами и, подвинув стул, сказала:

— Прошу садиться. Муж скоро вернется. Сама его жду с ужином.

Комкая в руке фуражку, Стримас откашлялся и начал:

— Так вот, выходит, и не застал я господина доктора… А там у нас, знаете, рожают…

— О! — сочувственно сказала женщина. — Ваша жена?

— У соседей. Мы в одном доме живем… Знаете поместье Скардупяй?

— Нет, мы только с неделю как приехали, — сказала женщина. — Почему же вы не садитесь? Роды, говорите? Что ж поделаешь. Хочешь не хочешь, а придется подождать. Другого врача в местечке нет. Акушерки и той нет…

— Вот именно, нету, — подтвердил Стримас.

Он сидел в приемной, и все ему здесь нравилось — жена врача, электрический свет, столик с газетами, пестрые обои, наконец, легкая плетеная мебель. Все здесь было так непохоже на мрачный дом, где жили они, батраки!

— А где это ваше Скардупяй? — спросила женщина. — Далеко?

— Как сказать… Мы считаем — восемь километров будет…

— Вы работаете в этом поместье?

— Батраки мы, — сказал он. — Вот какое дело. А поместье купил господин Карейва. Из Каунаса…

Услышав, что Стримас батрак, женщина, как ни странно, совсем не изменилась. Она осталась такой же простой и сердечной.

— Хорошо, — сказала она. — Только вам придется капельку подождать. Его увезли, насколько помню, в Паяуяй. Это далеко?

— Километра три-четыре, — ответил Стримас.

— А пока доктор вернется, может, выпьете чаю? — добавила женщина. — Я сейчас принесу.

Стримас хотел было отказаться — неудобно все-таки! Но она, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью и через минуту появилась со стаканом чаю и свежими булочками на тарелке.

— Пожалуйста, — сказала она, поставив все на столик перед Стримасом. — А булочки я сама сегодня пекла… Пожалуйста, угощайтесь.

Стримас несмело пил горячий чай, а женщина сидела рядом и смотрела на этого человека в рваном пиджаке, как будто не замечая разницы между ним и собой.

Выпив чай, Стримас поднял голову и, увидев полные доверия и сочувствия глаза, сказал:

— Знаете, госпожа докторша, у нас в батрацкой все вверх дном. У той женщины как раз сегодня муж помер…

— Что вы говорите? — испуганно прошептала женщина.

— Думали, пустяк, — продолжал Стримас, — ерундовая рана, чепуха, думали… А вот вспухла нога, почернела…

— Гангрена, наверное, — сказала жена врача.

— Вот-вот, — ответил Стримас, — гангрена и была. А теперь жена… В деревне, правда, бабка есть… Только муж вот на доске лежит, а она рожает… Я и приехал… Страшно: как бы чего не случилось…

Открылась дверь, и в комнату вошел невысокий человек в пыльном плаще, со светлой шляпой в руке.

— А вот и муж, — сказала хозяйка, вставая. Поднялся и Стримас, большой и кряжистый, — молоденький врач был ему по плечо.

— Лявукас, к тебе человек приехал, — обратилась хозяйка к мужу.

— Ко мне? — спросил врач и, хмуро сморщив лоб, глянул на Стримаса.

Стримас заметил его недружелюбный взгляд, и хорошее настроение исчезло.

— У них, — сказала жена, — роды…

Врач минуту помолчал, как будто раздумывая. Потом снова поднял глаза, внимательные, печальные, и сказал:

— Я сейчас. — Еще помолчал и спросил: — Это ваша телега у ворот?

— Да, господин доктор, — ответил Стримас и вдруг почувствовал, что все будет хорошо.

Врач повесил в прихожей пыльный плащ.

— Я сейчас, — повторил он и прошел в другую комнату.

Жена пошла за мужем.

— Я тебя ждала с ужином, — Стримас услышал ее голос в другой комнате.

Врач что-то ответил жене, но Стримас не понял что. Вскоре он вернулся с маленьким чемоданчиком, такой же тихий и даже как будто злой, и сказал Стримасу:

— Пойдем, что ли?

И они уехали.

Врач сидел рядом со Стримасом. Довольно долго он молчал, и Стримасу казалось, что он злится — все-таки не дали ему спокойно поесть, прямо от больного тащат неизвестно куда. Но когда выехали из местечка, врач стал разговорчивее, начал расспрашивать Стримаса о дороге, о его жизни, работе, о больной, и Стримас, услышав нотку сочувствия, откровенно выкладывал ему свои и соседские горести и беды. Рассказал он и о смерти Виракаса.

— А какой это был человек, господин доктор! — вздыхал Стримас. — Сам, бывало, голодает, а других не забудет… От себя отнимет, а соседа не забудет, если видит, что тому еще хуже… И умный был, большая умница. Понимал наши батрацкие дела…

Внимательно слушал молодой врач печальную речь Стримаса. Ему казалось, что Стримас говорит не так, как обыкновенные батраки, — чувствовалось, что он обо всем думает, рассуждает, возможно, даже тайно читает кое-что из тех книжек, что иногда приходилось читать и врачу.

— Теперь у вас в поместье хозяином, кажется, Карейва, сын профессора? — спросил врач.

— Редко мы его видим, господин доктор, — ответил Стримас. — Нас Доленга давит, управляющий.

Врач задумался и умолк. Стримас не мог понять: то ли он не хотел поддерживать разговор о человеке, которого не знал и не хотел судить, то ли ему просто неинтересно?

Телега остановилась у батрацкой. Была уже глубокая ночь. Только из двух окошек сочился мутный свет и все еще доносились звуки печального, тоскливого псалма — это пели в запертой комнате над покойником. Врача сразу окружили незнакомые люди, и он услышал в темноте:

— Вот сюда, господин доктор, сюда…

По тропинке, где остро пахло крапивой и полынью, его провели в избу. За ним шла целая толпа людей, и он чувствовал в темноте их горячее дыхание, слышал слова…

— Слава богу… А то мучается баба… Боже упаси… Надо думать, поможет доктор…

Невидимая в темноте женщина, чиркая в сенях спички, отворила скрипучую дверь. Люди остались во дворе. Врач вошел в комнату, которую — наверное, в ожидании врача — немножко прибрали: стол застлан белой скатертью, на ней — керосиновая лампа со стеклом. Равнодушный желтый свет озарял стены, давно выбеленные, с большими пятнами сырости, темный, закопченный потолок и глиняный неровный пол. Врач повернул голову и в углу комнаты увидел деревянную кровать.

От кровати отошла склонявшаяся над роженицей старушка и быстро зашамкала беззубым ртом:

— Доктор, уже, уже начинается… Я к чугунку пойду, воды наберу.

Взяв со стола лампу, врач подошел к кровати, где лежала женщина. Наверное увидев свет лампы, она повернулась к врачу, посмотрела тяжелым, страдальческим взглядом и застонала. На пестром, рваном, грязном одеяле лежали ее руки со вздувшимися, как веревки, жилами. Лицо женщины покраснело от натуги, горело пламенем, губы запеклись. Она отвела от врача темные, с расширенными зрачками глаза и снова уставилась в потолок.

Врач поставил лампу на окно, рядом с кроватью, быстро снял пиджак, закатал рукава.

— Воды, кипяченой воды! — сказал он, повернувшись к очагу, где стояла старушка.

— Сейчас, барин, сейчас… — снова зашамкала старушка и засуетилась у очага.

В широкую миску налили воды. Женщина на кровати застонала, даже заскулила, вначале тихо, сжав губы, потом тишину комнаты прорезал жуткий крик. Врач вынул мыло из своего чемоданчика (он знал, что не всегда найдешь мыло в избе бедняка), тщательно вымыл руки и посмотрел на потное, багровое лицо роженицы, искаженное болью. Больная теперь мотала головой то влево, то вправо, как бы отгоняя от себя ужасные страдания. Врач видел руки, грубыми, костлявыми пальцами вцепившиеся в одеяло, и слышал крик, который так волновал его, — он только начинал привыкать к человеческим страданиям. Осмотрев больную, он четко, как бы приказывая, сказал старушке:

— Лампу держите вот так… вот здесь… еще ниже… Ниже, говорю… А сами отойдите в сторону… Ах, боже мой, как вы держите лампу…

На свет явилась слабая девочка, легкая, как соломинка. Услышав ее первый крик, врач обрадовался. Теперь его руки дрожали уже не от страха, а от нервного напряжения, но и оно постепенно спадало, начиналась большая усталость. Он долго сидел у стола, подперев руками голову, закрыв глаза, и ему почему-то казалось, что за окном идет спокойный, тихий, добрый дождь, который так нужен хлебам. Врач видел умные глаза Пранаса Стримаса, слышал глуховатый, но четкий его голос, и этот человек казался ему спокойным и надежным. Он открыл глаза и сразу понял, что нет ничего — ни Стримаса, ни дождя, есть только роженица, девочка, старушка, есть только жизнь и утро, встающее за окном. Мать спала. Врач смотрел на ее прояснившееся лицо и на младенца, лежащего рядом с ней, на маленькое, сморщенное личико девочки.

«Новый человек, — думал он. — Новая радость и новое горе…»

— Господин доктор, может, чайку? — услышал он голос старушки — она уже смело и живо хлопотала по избе. — Вижу, вы заснули, вот и не хотела беспокоить… А сахар-то уж свой принесу, кусочек в сундуке найдется…

— Нет, нет, что вы! — ответил врач и только теперь заметил, что его рукава все еще закатаны. Он поправил рубашку и надел пиджак. — Ну, слава богу, все обошлось… Все обошлось…

— А сколько она намучила, господи, и словами не сказать! — снова повторяла старушка, поднимая к врачу свое морщинистое лицо. — Гляжу вот на вас и думаю, — начала она о другом, — такой молоденький и такой образованный… Родители, наверное, из богатых…

— Что вы, бабушка! Как раз из бедных.

— И такой добрый доктор! Как наш молоденький ксендз…

Когда врач вышел из батрацкой, ночь уже кончалась, на посеревшем небе таяли звезды. Увидев недалеко от двери фигуру широкоплечего мужчины, врач узнал Стримаса. Щелкнув крышкой металлического портсигара, он взял папиросу сам и, протягивая портсигар Стримасу, сказал:

— Ну что ж, поедем обратно… Думаю, девочка и роженица в порядке. Можете не беспокоиться, все будет хорошо. Дочь вырастет большая, здоровущая, сами увидите.

— Спасибо, господин доктор, спасибо, — услышал он глуховатый голос Стримаса — казалось, врач помог ему самому. Стримас прикурил. — Так мы все беспокоились… Спасибо вам…

Врач направился к телеге. Стримас пошел за ним и только через некоторое время, помолчав, заговорил:

— Господин доктор… мы — люди бедные… Заплатить обещал…

— Что вы! Не надо… — ответил врач и почувствовал, что краснеет.

— Обещал господин Карейва… — закончил Стримас.

— Ну что вы, не стоит! — повторил врач.

Взмахнув рукой, он бросил в телегу свой чемоданчик. Потом и сам, встав на конец оси, легко взобрался наверх.

И Стримас почувствовал к этому человеку, мрачному на первый взгляд, не только благодарность, но и уважение. «Вот это настоящий человек», — думал он. Да, было чему удивляться. Интеллигент, образованный, а сразу чувствуешь, что на деньги не зарится, не то что другие. Настоящий товарищ простому человеку. И хорошо было сознавать, что есть в мире такие люди, что не все забыли о простом человеке, отвернулись от него. Стримасу так хотелось теперь поговорить по душам с врачом, все ему рассказать, узнать о нем побольше. Но врач сидел усталый, закрыв глаза, поминутно склоняя голову на грудь, и его лицо снова казалось хмурым, даже сердитым. Уже совсем рассвело.

6

Воскресенье выдалось солнечное и теплое. Казалось, зелень стала еще сочнее, чем вчера, воздух — еще чище и прозрачнее. Поднявшись рано, с восходом солнца, Пятрас взял под мышку полотенце и через искрящийся росой сад направился к речке. На лугах клубился и таял молочно-серебристый туман, и даже в этот утренний час припекало солнце. Пятрас шел босиком по траве, еще влажной от росы, тоже поблескивающей холодными искорками, прислушивался к голосам проснувшихся птиц, которые щелкали, свистели, заливались в прибрежных кустах и в зелени деревьев. Воздух был наполнен их голосами, как река водой. За речкой ржали стреноженные кони, а дальше, там, на холме, пели песню подпаски и щелкал кнут. Речка с тихим, едва слышным бормотанием перекатывалась через плоские камни, а на дне, под зеленоватыми бородами водорослей, виднелась каждая песчинка.

Скинув одежду, Пятрас бросился в воду. Речка была глубокая, и холодная вода приятно пощипывала тело. Пятрас брызгался, бил по воде ладонью, радостно ощущая свою силу. Вчерашние заботы как рукой сняло. Все еще радуясь прохладной воде, Пятрас несколько раз переплыл речку. Потом он вылез на берег и долго смотрел на свою широкую, волосатую грудь. Мышцы на руках были крепкие и упругие. Да, хорошо жить, двигаться, дышать!

Но по дороге домой настроение его начало спадать. Придется искать нового управляющего. Этот болтун запустил хозяйство. Изгородь в саду развалилась еще в прошлом году, так и стоит до сих пор. Сколько раз говорил, чтобы починили, а дело — ни с места. Дом и то давно нуждается в ремонте. Хоть бы крышу поправил и комнаты перекрасил. В конце концов, для этого ему даже деньги были даны. А Доленга покрасил почему-то только столовую и большую комнату — зал. Непорядок, наверное, с батраками. Хорошо бы обо всем самому подумать, но у Пятраса не было ни времени, ни опыта. Он же не из крестьян, как отец. Конечно, к старости он бросит все свои дела и переселится в поместье — тогда придется поинтересоваться, чем удобряют капусту и когда садят свеклу. Теперь он скорее мечтатель, любитель, а не настоящий хозяин.

Вернувшись с речки, он прошел по хозяйственному двору, где валялись старые бороны, культиваторы, поломанные телеги. У хлевов высились кучи невывезенного навоза, уже высохшего на солнце. В стенах сеновала кое-где не хватало досок, и в этих местах зияли дыры. Крапива и полынь росли не только около батрацкой, но и вокруг сеновала, хлевов, даже в самом саду, под изгородью. Всюду беспорядок и запустение. Нет, с этим никак нельзя мириться! Придется принимать крутые меры.

Марта уже встала. В своем зеленом халатике она была похожа на какое-то высокое, стройное растение. «Наверное, на тростник», — подумал Пятрас. Ее лицо дышало свежестью и чистотой. Она вся была воплощением молодости, здоровья, красоты. В розовых шелковых туфлях она бегала по огромному ковру, расставляла на столе посуду — фарфор, хрусталь, ставила цветы и зелень в низенькие вазочки. Ей нравился простор этой комнаты, такой светлой и звонкой после покраски. Марта хотела, чтобы сегодня здесь все было красиво, элегантно, чтобы гости были довольны, а уехав, говорили о ней не только как об интересной женщине, но и как о хорошей хозяйке. Она любила домашний уют. В такие минуты Марта гордилась, что в ее жилах течет и немецкая кровь.

— Взгляни, какая прелесть, Пети! — говорила она, поднимая букет алых тюльпанов.

— Не красивее тебя, — ответил Пятрас и обнял жену.

— Нет, нет, я уже накрасилась, еще тебя вымажу… Вот сюда целуй! — Она показала на щеку, и Пятрас притронулся губами к прохладной коже ее лица.

…Около двенадцати часов приехал директор департамента Антанас Юргайтис, купивший в этом году у Пятраса Карейвы две машины для министерства и одну для себя лично. Пятрас понимал, что с таким человеком, кроме официальных отношений, стоит поддерживать и более близкие. Юргайтис тоже когда-то служил в армии, потом вышел в отставку и работал в министерстве. Это был спокойный и солидный человек. В Каунасе, в Жалякальнисе, он выстроил большой каменный дом. Дом был со всеми удобствами — ваннами, центральным отоплением, — но и жильцы платили Юргайтису прилично. Кроме жалованья и доходов с дома, у директора были и другие поступления. Когда знакомые заговаривали о том, что было бы неплохо купить поместье, Юргайтис защищался от них, как от назойливых мух: «Уж если покупать, то еще один дом. И доход верный, и никаких кризисов».

Антанас Юргайтис, крупный человек, с большой головой, большими руками и ногами, от сидения в департаменте немножко ссутулился, а седина на висках не только не портила его, но, по мнению женщин, делала еще более привлекательным женихом. Да, он еще не был женат и часто менял любовниц. Теперь, уже несколько месяцев, дамой его сердца была молодая курносая студентка, и со стороны казалось, что она крепко держит его в руках. С ней Юргайтис часто посещал театры, по вечерам их видели в ресторанах, в кафе. Часто он возил ее за город. И теперь он выбрался к Карейвам не столько для себя, сколько для удовольствия своей молодой подруги.

Из машины вышла изящная, большеглазая девушка и с любопытством огляделась вокруг. Темные волосы обрамляли ее приятное, бледноватое лицо. Приветливо, с уважением, она подала руку с крашеными ноготками Марте и Пятрасу. «Красивая, гадина», — подумал Пятрас, окинув взглядом фигуру девушки, плотно обтянутую темным жакетом, под которым виднелась белая шелковая блузка. Легкая, широкая, цветастая юбка не скрывала ее изящных небольших ног, белый плащ был переброшен через руку.

Антанас Юргайтис представил ее хозяевам как свою подругу, и никто не обратил на это внимания. Новая литовская интеллигенция не придерживалась обычаев своих отцов, и никого не удивляло поведение человека, занимающего столь высокий пост. Конечно, об этом можно было шептаться по углам, можно было это осуждать или хвалить в кругу друзей, но кто запретит богатому человеку вести себя так, как ему нравится…

— Так вот где это медвежье логово! — сказал басом Юргайтис, здороваясь с хозяевами. — Любопытно, любопытно! А меня, знаешь ли, земля совсем не тянет… Извольте принять, мадам, — и он протянул Марте большую коробку конфет.

Приехал полковник Далба-Далбайтис с женой и сыном, тоже старые друзья Пятраса. Наконец, во дворе остановился элегантный лимузин, и из него вышли самые почетные гости — министр, его жена и племянник Стасис Вирпша, недавно вернувшийся из-за границы. Министр был уже пожилой человек, с животиком, лысеющей макушкой и короткими, кривыми ножками. Когда-то он был провинциальным врачом и, обладая даром предчувствия, откуда подует ветер, долгое время при разных властях занимал неплохие места; разочаровался в нескольких партиях, наконец решил, что лучшая партия — таутининки[9]; тут он был приглашен в президентуру и, хотя, как он любил повторять, против воли, все-таки взялся управлять министерством.

Он был в смокинге и полосатых брюках, а на его круглой плешивой голове сидел новый котелок. Весь он был кругленький, жирный, мягкий. Жена министра, тоже врач, была костлявая женщина в очках на крупном, мясистом носу, с большими руками и ногами, на целую голову выше мужа. Когда муж стал министром, она не отказалась от профессии и вела небольшую клинику детских болезней. В сущности, она была неплохой женщиной, к детям привязывалась очень быстро и по-матерински, хотя сама иметь их не могла.

Племяннику министра Стасису Вирпше было лет тридцать. Он еще не успел потолстеть, был стройным и привлекательным. «Настоящий герой романа», — сразу подумала Марта. Она уже слышала о Стасисе Вирпше, но ей все не доводилось с ним встретиться. На нем был светлый новый костюм, который очень ему шел, — по покрою было видно, что это работа не местных мастеров. Зачесанные кверху черные волосы блестели, и, когда его бледное лицо склонилось к руке Марты, она почувствовала запах хороших заграничных духов. Стасис Вирпша выглядел несколько старше своих лет, а вертикальные морщины над переносицей могли говорить как о его серьезности, так и о деланной задумчивости, и от этого он становился еще интереснее.

Обедать было еще рано, и гости разбрелись по саду. Госпожа министерша быстро подружилась с женой полковника Далбы-Далбайтиса, полной, добродушной женщиной, гулявшей по саду со своим сыном-гимназистом. Хозяин взял под руку министра и провел его в конец аллеи — показывать новые сорта груш, которые прошлой весной привез из садового хозяйства в Верхней Фреде. Рядом с ними, дымя трубкой, вышагивал полковник Далба-Далбайтис. Юргайтис даже теперь не отходил от своей юной подруги, с опаской посматривая на Вирпшу. Но само собой получилось, что Стасис Вирпша очутился рядом с Мартой. Они шли последними. Осторожно косясь на Марту, он видел ее яркое, полосатое спортивное платье с широким белым воротником; в узком длинном вырезе платья виднелись маленькие крепкие груди. Стасису Вирпше нравились короткие бронзовые волосы Марты, узкие бедра, которые подчеркивало плотно облегающее платье, и вся она была какая-то твердая и упругая. Напрасно Стасис Вирпша относился к литовским женщинам как к скучным провинциалкам — сразу было видно, что жена этого Карейвы прямо-таки восхитительная женщина, если не сказать большего. Она шагала рядом с ним, смело и устойчиво ставя упругие, красивые ноги, и как-то немного искоса смотрела на него плутовскими, то серьезными, то насмешливыми карими глазами.

— Вы, наверное, скучаете в наших краях? — сказала Марта и посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, я только два месяца как вернулся, — Стасис Вирпша ответил, как ему показалось, сердечно. — И знаете, я нахожу, что у нас весьма интересно, мы живем в довольно любопытное время.

— Что вы говорите… — не поняла его Марта. — Такая провинция… Вот в прошлом году я была месяц с мужем в Берлине…

— Вы были в Берлине? — удивился он.

— А что ж тут такого? — ответила она. — Муж поехал туда по делам и взял меня с собой. Но я почти не знаю заграницы… Вы бывали в Париже?

— Конечно, мадам. Я жил там восемь месяцев.

— А в Италии?

— Из Италии я и вернулся.

— О! — воскликнула Марта с удивлением и восхищением и умолкла.

Стасис Вирпша взглянул на Марту, и ей показалось, что его взгляд был долгим и горячим, полным непонятного беспокойства. Марта загадочно улыбнулась, но, против ожидания Вирпши, не покраснела.

— Красиво у вас, — сказал племянник министра. Как будто и не было того взгляда, он смотрел на изгиб прохладного ручья за деревьями. — Летом здесь не хуже, чем на курорте.

— Да, я люблю пожить здесь летом недельку или дней десять. Скука каждого отсюда выгонит. Вы знаете, здесь совершенно не с кем встретиться, поговорить, провести время. А муж вечно занят… Все никак не можем оборудовать теннисный корт…

В словах Марты Стасис Вирпша почувствовал легкий вызов и сказал:

— Скука — это хуже всего. А в вашем возрасте, мадам, это совершенно недопустимо. Когда молодая, красивая женщина говорит, что ей скучно, мне всегда хочется предложить ей свою дружбу…

— И вашу дружбу, несомненно, каждая принимает?

Стасис Вирпша спохватился, что выразился не совсем дипломатично, и, стараясь исправить нежелательное впечатление, прибавил:

— Но, к сожалению, это случается так редко.

— Я бы не поверила.

— Что ж, как хотите…

Гости довольно долго осматривали новую часть сада, засаженную самим Карейвой, потом уселись в шалаше. Министр продолжал разговор с Пятрасом.

— Да, да, детки, — министр любил слово «детки», так он величал не только своих сотрудников в министерстве, но и каждого знакомого ниже его чином. Это слово не только не оскорбляло собеседника, но, наоборот, придавало беседе мягкость и интимность. — Что ни говори, детки, мы, как уже не раз отмечал его превосходительство президент республики, страна сельского хозяйства, потому нас так сильно и влечет к земле. Я искренне приветствую, господин Карейва, что вы купили это поместье. Времена беспокойные, и чем крепче прижмешься к земле, как тот полевой жучок, тем безопаснее будешь себя чувствовать в бурю и ветер, — закончил он несколько поэтично, потому что в юности готовил к печати сборник стихов и до сих пор, хотя давно забросил творчество, в глубине души считал себя поэтом.

— Немало забот с этой землей, — вздохнул Пятрас.

— Разумеется, немало. Но скажите: в какой области нет этих забот? А может, вы, детки, думаете, что наши отцы жили на земле беззаботно? Они жили нелегко, но только очень-очень редко уходили от матери-земли, они не уезжали за счастьем в другие страны, не уходили в города заниматься ремеслом или на фабрики. Основная масса всегда оставалась кротами, роющими землю. Они и есть основа нашей нации, они дали нам «Аушру»[10] и завоевали независимость. Это пример для нас, детки… Наше поколение интеллигенции оторвалось от земли, ушло в города делать свое дело, но я радуюсь каждому нашему интеллигенту, который снова пускает корни в мать-землицу. Откровенно говоря, я тоже подумываю о покупке хозяйства.

— Господин министр, — сказал директор Юргайтис, — это правда, что вы купили дом у адвоката Валинчюса на горе Витаутаса?

— Правда, детки, святая правда. Трудно без своего дома. «Дом хоть под листком, да свой», — как говорится в пословице. И самому неудобно по чужим углам слоняться, и моя жена, знаете, никак не хочет отказаться от своей профессии, ей тоже нужен дома кабинет… Все нужно человеку, пока жив. Теперь у меня свой домик, гараж, но спрашиваю: освобождает ли это меня от обязанности пустить корни в землицу, как это делали мои отцы и деды? Только не все так думают, к сожалению. Вот мой племянник…

— Что касается меня, дядя, — сказал тот небрежно, — можете поступать, как хотите. Не мое дело давать кому-либо указания. Но и мы не большие любители советов…

— Естественно… Наше молодое поколение считает, что оно хитрее нас. Оно идет своим путем.

— Я только думаю, — продолжал Стасис Вирпша, — что теперь, когда дело идет о создании новой Европы, наша задача — и это особенно касается наших руководящих людей — смотреть шире. Мы должны заботиться не только о своих личных интересах, а стараться уловить направление нового движения и не отставать от него, чтобы при дележе и мы могли предъявить свои претензии…

Министр ничего не ответил, только как-то виновато улыбнулся, потом, вынув из кармана платок, отер пот со лба и подумал: «Ах ты, умник! А вот не взял бы тебя на поруки из тюрьмы, когда посадили за растрату денег в радиофоне, как бы ты тогда умничал? Даже стипендию для поездки за границу я сам, собственными руками, тебе выхлопотал!»

Слова Стасиса Вирпши прозвучали непривычно и для других. Юргайтис, который сидел за столиком, подперев подбородок ладонью, беспокойно заерзал на месте и даже подумал: «Революционер», а полковнику Далба-Далбайтису стало как-то неловко. Все снова повернулись к Вирпше, как будто ожидая объяснений.

— Господин Вирпша так интересно говорит! — вдруг сказала студентка и тонко засмеялась: — Хи-хи-хи…

— Мне, господин Вирпша, не совсем ясна ваша мысль, — сказал полковник Далба-Далбайтис. — Было бы любопытно, если бы вы основательнее изложили свои рассуждения.

— Не знаю, чего тут не понимать, — улыбнувшись, ответил Стасис Вирпша. — Всем нам, господа, известно, что теперь происходит на нашем континенте. Есть нации, которые стремительно идут к переустройству Европы. Это — Германия и Италия. Они ясно видят цель, поставленную самой историей, — господство над миром. С другой стороны стоят гнилые западные демократии и большевизм как враги на их великом пути. И тоталитарные государства на деле доказывают, чего стоят эти враги, — они разбивают их одного за другим. Я не знаю, что думает наше правительство, но мне кажется, настало время ясно и недвусмысленно включиться в орбиту этих стран, которые несут миру культуру и… и…

— Существуют разные мнения, детки, — сказал министр осторожно, как бы стараясь смягчить беспрекословный тон своего родственника. — А мне Литва, скажу откровенно, все еще кажется счастливым островком, стоящим в стороне от всех ветров мира. Так сказать, мы вам не мешаем, и вы нам не мешайте… Bella gerant alii[11].

Слова министра, сказанные очень миролюбиво, всех как будто успокоили, но племянник министра вдруг расхохотался, и всем, кроме Марты, это показалось не особенно вежливым.

— Островок! — смеялся Вирпша. — Островок! Литва — между Востоком и Западом… Простите, дядя, некоторую дерзость, но меня ваша наивность удивляет. Нам нужно идти с тем, кто шагает вперед смело и решительно, если мы не хотим утонуть в море большевизма. Расизм? Ну конечно, я знаю, что́ делают в Германии с евреями! Я знаю, что современные немцы не очень уважают маленькие нации. Нужно смело смотреть правде в глаза. Я допускаю, что нашей нации, может быть, даже придется раствориться в массе немцев, влить, так сказать, здоровую арийскую кровь в жилы нации с древней культурой. Может быть, это звучит парадоксом, но это, по-моему, совершенно реальная возможность, и нечего ее пугаться.

— Но ты забыл о крестоносцах, — как будто напуганный словами родственника, сказал министр. — Детки, ведь со времен «Аушры»…

— Ну, дядя, это разные эпохи. Наконец, возможно, было бы и лучше, если бы в прошлом наши праотцы не сопротивлялись крестоносцам, а вместе с ними громили славян. Они не сохранили бы свой язык, быть может, сегодня не назывались бы литовцами, но зато у них были бы высокая культура и все достижения техники. Кроме всего прочего, я обещал для «Вайраса»[12] статью на эту тему…

— А вы знаете, господин министр, в словах господина Вирпши есть логика, — сказал Юргайтис, — есть логика… Что с того, что мы говорим, если верить лингвистам, на древнейшем европейском языке, что с того, что мы пролили массу крови в древности? Сегодня по своей культуре мы все еще не можем догнать Европу…

— Я откровенно выскажу свое мнение, — сказал Пятрас, до сих пор терпеливо слушавший других. — Я родился литовцем и хочу им остаться. Это мое желание и мое право. Другое дело, если мне больше нравятся немцы со своей культурой, чем русские со своим большевизмом. Я хочу… Я хочу, чтобы у меня были своя контора и свое хозяйство. Я хочу…

— Я вас вполне понимаю, — вмешался Юргайтис. — Вы выразили и мое мнение. Возможно, буду жесток, но скажу, что немцы, оккупировав нас, если только мы будем вести себя достойно, то есть я хочу сказать — лояльно, оставят нам то, что у нас есть, а это главное.

— Ну да, — пробормотал Пятрас, все-таки чувствуя, что его мысль, доведенная до конца, приобрела слишком уж циничный оттенок.

— Вот видите, — сказал Стасис Вирпша. — Какая же разница? Мы понимаем друг друга, только к тем же выводам приходим разными путями.

Марта увидела на лице мужа неприятное выражение и, поняв, что разговор может приобрести нежелательный для всех характер, встала, взяла под руку жену министра и сказала смеясь:

— Прошу вас, дорогие гости… Все уже, наверное, проголодались… Терпеть не могу политики…

Те, кто уже успел побывать в Скардупяйском поместье, оценили вкус Марты, выбравшей для званого обеда большой зал, а не тесную столовую. Марта сумела хорошо расставить мебель, устроить уютные уголки. Стол она поставила не посередине комнаты, а сбоку, под окнами. Свет, через окна и двери льющийся с террасы, пестрыми пятнами ложился на ковер, отражался в хрустале и вазах.

Гости сели за стол. Министра Марта посадила рядом с собой, а по другую руку, как будто случайно, очутился его племянник. Напротив Марты сидел полковник Далба-Далбайтис, любитель выпить. При виде бутылок и графинов его глаза весело загорелись и на мрачном лбу разгладились морщины. Он потер руки и сказал как будто про себя:

— Ну и хозяйка! Здесь мы как у бога за печкой.

И он поднял тост за здоровье хозяйки дома. После почина, сделанного полковником, тосты пошли один за другим. Пили за здоровье министра, в честь Пятраса, за здоровье дам, за будущее Литвы, а Стасис Вирпша даже поднял тост за новую Европу. Марта старалась угождать своим соседям — министру и его племяннику, а Пятрас хозяйским глазом следил, чтобы на столе не иссякали напитки. За столом прислуживала горничная, которую несколько дней назад привезли из Каунаса.

Пятрас сегодня выпил больше, чем следовало, хотя и понимал, что это не подобает хозяину. Желание забыться было сильнее его. Теперь он сидел, откинувшись на стуле, курил и в папиросном дыму видел раскрасневшееся лицо Марты, ее белые зубы, глаза, блестевшие всякий раз, когда она смотрела на Стасиса Вирпшу. Вирпша сидел, наклонившись к ней, почти прижав губы к ее уху и, наверное, рассказывал что-то очень смешное, потому что Марта беспрерывно смеялась, закинув голову. Внезапно Марта показалась Пятрасу очень вульгарной, как кабацкая девка, и он подумал, что Вирпша не стесняясь рассказывает ей сальные анекдоты. Он окинул взглядом гостей и заметил, что все громко говорят, смеются и никто как будто не замечает недвусмысленного смеха Марты. «Самка, — зло подумал он. — Какие мизерные у нее требования!»

Полковник Далба-Далбайтис рассказывал анекдот, и Антанас Юргайтис, а также и его подруга долго хихикали. Вирпша говорил Марте об европейских столицах, и она серьезно его слушала. Потом он вкрадчиво спросил:

— Где же вы все-таки думаете провести это лето?

— Наверное, в Паланге. Только я там буду одна, и мне будет так скучно… А вы?

— Если не будете иметь ничего против, — сказал ее собеседник, пытаясь прижаться к ней коленом под столом, — я буду недалеко от вас…

— Вы свободный человек, — засмеялась Марта, — я не могу запретить вам быть там, где вам нравится.

И они, чокнувшись, выпили.

Полковник Далба-Далбайтис рассказывал об охоте, его жена мутными от выпитого вина глазами с упреком смотрела на Марту и племянника министра, которые, как ей казалось, слишком уж спелись, — того и гляди, начнется роман. А сын Далбайтене, гимназист, сидя рядом с матерью, украдкой от других гостей ел конфету за конфетой — еще перед обедом он набил ими карманы. Министерша, крупная, костлявая и серьезная, рассказывала Пятрасу Карейве о своих несчастных крошках, которых постоянно мучают скарлатина, корь, коклюш и другие болезни. Кроме своих непосредственных обязанностей, она еще была председательницей одного филантропического общества, заботящегося о сиротах, подкидышах и вообще бедных детях.

— Господин Карейва, если вы когда-нибудь будете проезжать по улице Жемайчю, обязательно загляните в наши детские ясли. Там я поведу вас в изолятор, где мы держим дефективных малышей. Какая это страшная картина, если бы вы знали, сколько нужно самопожертвования! Я не сомневаюсь, господин Карейва, что вид этих несчастных созданий обязательно смягчит ваше сердце…

— Я вас понимаю, мадам, — ответил Карейва. — Будьте добры сказать мне номер текущего счета вашего учреждения.

Пятрас Карейва отметил в своей записной книжке номер, а госпожа министерша была счастлива, завербовав еще одного жертвователя, и подумала, что после обеда надо будет найти случай поговорить с Юргайтисом и полковником.

Обед затянулся. Потяжелевшие гости громко разговаривали и слушали анекдоты осмелевшего полковника Далбы-Далбайтиса (госпожа Далбайтене все время толкала его в бок: в конце концов, рядом сидит малолетний сын). Потом они вышли на террасу и уселись за столиками, куда подали бенедиктин, кофе, мороженое и сладости. Женщины теперь обменивались новостями и сплетнями, а мужчины собирались перекинуться в преферанс. К ним хотела присоединиться и Марта, хотя Вирпша предложил ей пойти к речке. Но тут до террасы донеслось унылое похоронное пение, и все невольно повернулись в ту сторону.

От батрацкой приближалась похоронная процессия. В тишине воскресного полудня раздавался высокий голос ведущего, и нестройное пение звучало то громко и резко, то почти совсем затихало. Пели похоронные песнопения, холодные, пахнущие сырым костелом, восковыми свечами и кладбищем.

— Умер мой батрак, — сказал Пятрас Карейва. — Его и хоронят.

— У, как не люблю похороны и всех этих… — сказала Марта, и в ее глазах мелькнула тень испуга, а губы искривились от отвращения. Вирпша, сидевший рядом с ней, почувствовал, как задрожал ее локоть.

— А мне нравятся похороны, — громко, пьяным голосом сказал полковник Далба-Далбайтис. — Не знаю почему, а с малых лет люблю. Смотрю на покойника и думаю: надо спешить жить — есть, пить и еще раз пить, — а туда всегда успеется. — С этими словами он налил себе бенедиктина.

Марта уже хотела было встать, ей всегда казалось, что похороны предвещают несчастье, но она овладела собой и сидела задумчивая, прикусив губу. Министр с женой и госпожа Далбайтене тоже поднялись, но, увидев, что другие не собираются уходить с террасы, остались на местах.

Дорога на сельское кладбище вела из батрацкой через двор поместья. Четверо высоких, плечистых батраков несли некрашеный гроб, а за ним шла небольшая кучка людей, главным образом женщины и дети. Громче зазвучало пение, в перерывах слышались всхлипывания женщин и плач младенца, которого несла высокая женщина. Перед гробом шел маленький, хилый человечек в рыжем пиджаке и с такими же рыжими усами. Он шел очень медленно, поднимая кверху металлическое распятие. За ним на плечах мужчин качался гроб. За гробом какие-то женщины вели за руки детей Виракаса, дети прятали лица в женских юбках; тяжело шагали друзья покойного, и среди них Пятрас узнал того высокого, сильного человека, которому вчера он давал лошадей для доктора. В толпе Стримас выглядел еще выше, на его суровом лице под шапкой темных волос сверкали большие глаза, очень печальные и немного страшные. «Он, наверное, здесь и есть самый большой авторитет… Внешность настоящего бунтовщика, — снова подумал Пятрас, вспомнив свой вчерашний разговор со Стримасом. — Нет, от такого добра не жди…» Потом успокоился, вспомнив, что ночью вдова благополучно родила и что врачу еще утром посланы деньги. Он сделал что мог. Процессия шла уже мимо террасы, и гости вынуждены были смотреть на гроб, на всю эту толпу. Все смолкли, только сын Далбы-Далбайтиса спросил:

— Мама, а кого они хоронят?

— Так ведь господин Карейва говорил — батрак умер…

— А что такое батрак, мама?

Мать не ответила. Горничная принесла на террасу еще кофе и бенедиктину. Полковник Далба-Далбайтис пытался шутить, но всем было не по себе.

Пройдя двор, похоронная процессия повернула по дороге мимо столетних лип и стала подниматься на пригорок, где среди ив, берез и кленов виднелось старое сельское кладбище. Каменный забор уже давно развалился, состоятельных людей хоронили в местечке Шиленай, а здесь одна к другой теснились забытые могилы. В глубине стояло несколько покосившихся каменных надгробий. Возвращаясь из школы, дети иногда останавливались здесь и читали полустертые буквы.

У высокой березы стояли два батрака, только что вырывшие яму. Влажный, недавно вынутый гравий еще не был затоптан. Гроб опустили в яму, по сосновым доскам застучали камушки, громче зарыдали опустившиеся на колени женщины, и дети покойного с плачем прижимались к ним. Над могилой вырос желтый песчаный холмик.

…К гостям понемногу возвращалось хорошее настроение. Они еще довольно долго сидели на террасе, и министр, поддавшись доводам Пятраса Карейвы, окончательно решил покупать поместье. Министерша еще не добилась пожертвований от Юргайтиса и Далбы-Далбайтиса, но они уже дали обещание посетить ее детские ясли на улице Жемайчю. Далбайтене тоже была довольна днем — не часто, в конце концов, удается побыть с министрами и такими крупными дельцами, как Пятрас Карейва. Юргайтис был восхищен маленькой поездкой, которая понравилась его подруге, а значит, и ему. Только гимназист к концу стал скучать — его друзья сегодня, наверное, катаются на байдарках где-нибудь около Панямуне, а он сидит с неинтересными взрослыми людьми. Кроме того, дома лежала потертая книга с оторванной обложкой — «Сокровища Серебряного озера», и страница загнута на самом интересном месте.

После разъезда гостей улыбка гостеприимного хозяина исчезла с лица Пятраса. Не сказав ни слова Марте, он быстро поднялся наверх и захлопнул за собой дверь. Марта пожала плечами и, проводив мужа удивленным взглядом, пошла в сад.

…Пятрас проснулся в сумерках. Внизу его ждал управляющий. Когда Пятрас вошел в комнату, Доленга встал со стула, церемонно склонил прилизанную, пахнущую брильянтином голову. На пальце Доленги Пятрас снова увидел серебряный перстень с черепом и скрещенными костями — это начинало его раздражать.

— Господин капитан, позвольте проинформировать вас о событиях дня, — торжественно сказал Доленга, произнося каждое слово в нос.

— Какие еще события? — спросил, позевывая, Пятрас. Внешность управляющего и его манера говорить все-таки смешны!

— Вы видели похороны? Я их предупреждал, что у вас гости, приказал идти в обход, через деревню, но они не послушались. Конечно, так им ближе. Прошу прощения у вас, господин капитан, а также и у уважаемой мадам. А главным зачинщиком был этот Стримас, который с вашего позволения вчера ездил за доктором.

— Ну что тут такого? — сказал Пятрас. — Прошли и прошли. Не вижу ничего особенного. Умер человек, похоронили, и все в порядке.

— В том-то и дело, господин капитан, что не все, — сказал Доленга. — Сам на кладбище не был, но меня информировали, что там происходило. Вынужден вам сообщить, что этот вышеупомянутый Пранас Стримас на кладбище сказал речь, призывая свергнуть власть, а потом они все пели революционерские песни. Понимаете? Я думаю, господин капитан…

Пятрас Карейва почувствовал, что краснеет.

— Революционные песни? — спросил он, как будто не расслышав. — Не может быть.

— Ну да, господин капитан…

— И что же вы теперь намерены предпринять?

— А что предпринимать? — в свою очередь спросил управляющий. — Думаю сообщить тайной полиции. И вообще, господин капитан, надо бы там сделать обыск. Вот почитайте, — он вытащил из кармана скомканный листок. — А то, простите, черт знает чего дождемся…

— Я сам позвоню куда следует… А вы помалкивайте, как будто это и не ваше дело. Ясно? — Пятрас взял у него листок.

— Как не понять, господин капитан! Зачем мне лично головой рисковать? От этих смутьянов всего жди… Испорченные люди, господин капитан… Хотел вот, чтобы побольше народу записалось в союз шаулисов. Так, вы знаете, прямо в глаза смеются: организуй, мол, таких, как ты. Это как раз сын этого Стримаса говорил, господин капитан…

— Ну, хорошо. Вы лучше за хозяйством следите. Двор захламлен, изгородь в саду развалилась. По́ миру меня пустите с таким хозяйничаньем.

Управляющий начал оправдываться — рабочих рук не хватает, дисциплины нет, — а Карейва думал, что, вернувшись, сразу позвонит в службу безопасности, самому Повилайтису. Всегда лучше все прекратить в зародыше, принять, так сказать, предварительные меры… Пранас Стримас… Вряд ли он мог дойти до этого. Но кто их, в конце концов, знает? Потом — что из себя представляет его сын? Не он ли вчера разговаривал с шофером? Чертовщина! Теперь Пятрасу Карейве его батраки казались темной, смутной, враждебной массой, которая кишит заговорщиками, большевиками — всюду их полно. И, конечно, если с ними не бороться, то не оберешься очень и очень больших неприятностей.

7

Художник Юргис Карейва очень любил Каунас, Даже в Париже, бродя по Лувру или по набережным Сены, он видел гору Витаутаса, переулки старых кварталов, и ему становилось тоскливо — вспоминал дом, Эляну, кафе Конрада, друзей, отца. Эляне он писал письма, спрашивал: «Ходишь ли ты на лыжах в долину Мицкевича? Скажи, зазеленели дубы на горе Витаутаса? Кто теперь по вечерам играет у Конрада в кости? Пришли мне вырезки об осенней художественной выставке». Его письма были суховаты — Эляна знала, что он боится сантиментов. И она писала ему длинные письма с массой смешных подробностей: как одеты в этом сезоне каунасские дамы, что слышно в университете, о чем говорил у отца профессор Межлайшкис, какая пьеса идет в театре и что говорит о ней публика. Она посылала Юргису газетные вырезки, и тот довольно часто ругал в своих письмах критиков, а иногда так крепко выражался о людях, занимающих высокие посты, что Эляна удивлялась, каким чудом письмо пропустила цензура. И Эляна тосковала по брату, хотя он был так не похож на нее. Ей нравилось, что он такой высокий, большой, с рано поседевшими висками, с крупной и красивой головой, спокойным лицом и такими же спокойными, добрыми глазами. Глаза у него действительно были большие и спокойные — еще в художественном училище приятель назвал их коровьими. В семье очень смеялись, когда Юргис, вернувшись из училища, за обедом рассказал о шутке своего друга.

В Каунасе у Юргиса было мало друзей, не много он их нашел и в Париже. Ему нравились одиночество, тишина, он не любил, чтобы ему мешали думать и работать, вставать и ложиться, когда ему удобнее, целыми часами сидеть в кафе за чашкой кофе, посасывая то и дело гаснущую трубку. Из Парижа он вернулся как будто еще больше ростом, но его характер нисколько не изменился, и он мог часами сидеть в комнате, где шли острые споры, и не сказать ни слова. Но если кто осмеливался прикоснуться к тому, что он считал дорогим и священным, Юргис Карейва сразу менялся, краснел, неожиданно легко вскакивал с места и начинал спорить. Этим он удивлял даже старых знакомых — все считали его тишайшим человеком.

Он любил свою работу, писал не спеша и не ожидая похвалы критиков. На втором этаже, в мансарде с покатым потолком, он устроил небольшое ателье, в котором проводил долгие часы, работая или рассматривая эскизы, репродукции картин старых мастеров, игру золотых бликов на шлеме воина у Рембрандта. Закинув удочку в реку или глухое озерцо, он мог с утра до ночи смотреть на краски пейзажа, на трепет ольхи над водой. Он мог часами рассматривать карнизы старого костела или в местечковом кабаке долго разглядывать лица крестьян, сидящих за пивом. Мир был для него только материалом для живописи, и, как страстный коллекционер, он собирал мелочь за мелочью, отсеивал их, выбирал самые ценные и переносил на холст, преломляя их сквозь призму своих вкусов и чувств.

Картины Юргиса Карейвы приносили их автору незначительный доход, и он жил скромно. «Художник должен жить как древний монах-отшельник. Художник — анахорет», — любил он говорить в компании друзей. А друзья шутили: «Юргис любит одиночество и долги». Это была правда. Ему, взрослому человеку, уже давно надо было стать на свои ноги — не обращаться же каждый день к отцу за деньгами, как гимназист просит на тетради или на шоколад! Он стал преподавать в художественном училище, вел уроки аккуратно, не пропуская ни одного, и ученики полюбили этого большого, неразговорчивого человека, выставлявшего очень мало картин, которые тем не менее удивляли знатоков своей оригинальностью, лиричностью темы, глубоко прочувствованным колоритом.

Теперь на его мольберте стояло новое полотно — «Каунас после дождя». Закуривая гаснущую трубку, Юргис пятился от мольберта, прищурив глаз, смотрел на полотно и, снова приближаясь, клал новый мазок — зеленый, как влажная листва каштанов, розовый, как отражение солнца на мокрых листьях, черный и блестящий, как асфальт. На полотне были маленькие домики, уютно поблескивали окна, к небу поднимались белые весенние свечи каштанов, все было пронизано светом. Он хотел влить в полотно всю свою любовь к родному городу, красота которого уже давно радовала его то покосившимся забором городского кладбища, то пламенеющим подсолнухом над калиткой, то благородной стеной древнего здания, то зеленью дубравы и золотом падающих листьев.

В этом одиночестве, в отшельничестве художника он хотел прожить всю жизнь. Он хотел вечно оставаться среди радостных красок и линий, среди игры солнечных лучей в листве, среди людей, которые сами просятся на полотно. Но, возвращаясь домой из веселого и беззаботного Парижа через Германию, он понял: в мире что-то не так. Он видел платформы, нагруженные пушками и пулеметами, под Бранденбургскими воротами гусиным шагом шли молодые парни с пугающе тупыми лицами. Он слышал вокруг разговоры о войне, о войне и снова о войне. Война кричала с газетных заголовков, протянувшихся через всю страницу, о ней вопили радиокомментаторы, о ней говорили люди на улице, в кафе, в училище. Сперва Юргису Карейве все это казалось нереальным и маловероятным. Можно ли представить разрушенный Лувр, превращенную в пепел Сорбонну, сгоревший десятиэтажный дом на Александерплац? Можно ли подумать, что тупые морды танков вынырнут на Елисейских полях, а бомбы разрушат арки и фонтаны, по ночам расцветающие всеми цветами радуги, разрушат позеленевшие от времени статуи, в которых воплотилась вечная мечта человека о красоте и любви?

И всюду, куда бы ни шел, где бы ни остановился, где бы ни был, тебя преследовала мысль, слова, шепот, крик все о том же. Эта навязчивая идея во сне и наяву преследовала миллионы людей. Многие годы. И не было дня, чтобы людей не давил непреодолимый страх, неясность будущего.

Началось… Два года назад сапоги гитлеровцев застучали по Рингу Вены. Вслед за тем они растоптали и загадили Чехию — золотистые камни Градчан, скалистые холмы, старые замки и зеленые сады. Гитлеровские танки катились по литовским деревням Клайпедского края, а корабли с пушками, нацеленными на Клайпеду, стояли у берегов, охраняя Гитлера — он прибыл взглянуть на улицы, с которых, сжав кулаки, со слезами на глазах, ушли литовцы. Юргис Карейва вспомнил, как, услышав по радио о передаче Клайпеды Гитлеру, отец бессильно опустился на стул и, глубоко втянув голову в плечи, глухо сказал:

— Мор надвигается… Hannibal ante portas[13].

Литва не спала всю ночь. В тысячах домов и изб люди сидели у радиоприемников, прижимали к ушам наушники детекторных аппаратов и ждали — остановятся или покатятся дальше? Пока что Гитлер удовлетворился этим куском — он вырвал у Литвы легкие… Становилось все очевиднее — не сегодня-завтра он захочет проглотить всю Литву. Не таясь он бряцал оружием, угрожая захватить весь мир, и каждому, кто не был слеп и не любил поддаваться иллюзиям, было ясно, что Гитлер выполняет все, о чем кричит в своих речах и пишет в газетах. Ранней осенью немецкие самолеты разбомбили Варшаву. Юргис Карейва смотрел на экран в «Форуме» и вздрагивал: на спокойные, мирные местечки Польши со свистом падали авиабомбы, по мостам через Вислу грохотали танки с крестами и тиграми, горели леса, и у незнакомой реки лежали разбитые телеги, мертвые лошади, люди. А диктатор Германии, беснуясь, вопил о все новых победах Германии, о непобедимости жестокой силы, хвастливо показывая на затянувший небо дым гигантских пожаров, на разрушенные фабрики и разбомбленные вокзалы, на уничтоженные и угоняемые в плен армии. Фильм, несомненно, был смонтирован специально для поднятия духа немцев и устрашения соседних государств, и вот в самом центре Каунаса тысячи людей смотрели на эти ужасы и дрожали при мысли, что́ ожидает эти зеленые сады, спокойные тенистые улицы со сверкающими витринами, асфальтом, опрятными домиками.

Через южную часть территории Литвы нагло летали немецкие самолеты. На полях Дзукии изредка садились подбитые польскими зенитчиками бомбовозы. Ночью над Сувалькией с ревом и свистом проносились немецкие самолеты. В Каунасе появились польские беженцы, передавали, что в кафе была певица Бандровска-Турска. Говорили об интернированных польских офицерах, требовавших от литовских властей, чтобы им дали денщиков для чистки сапог. Литовцы возмущались притязаниями беженцев из того государства, которое так недавно нагло прислало ультиматум. Но теперь гнев литовского народа уже спадал. Многие жалели беженцев и сочувствовали несчастьям польской нации. После нападения Германии на Польшу началась война с Англией и Францией, и Юргис Карейва думал: «Неужели правда, что в Сорбонне немцы устроят склад кованых сапог, а в Пантеоне уложат раненых?» Но ведь была линия Мажино, была Франция, все еще считавшая себя великим государством. Юргис Карейва любил Париж, любил Францию, и ему больно было думать, что на улицах этого прекрасного города останавливаются немецкие танки. А может, случится чудо? Может быть, французский народ покажет, как он любит свою прекрасную страну? Где теперь его приятели художники? Этот хромой провансалец Жак Тиссо, который рисовал стену Коммунаров и рассказывал о своем отце, погибшем у форта Дуомон? Где маленькая Жанна с пепельными кудрями, с зелеными глазами на детском лице? Юргис Карейва вспомнил свою комнатку на rue des Écoles, вечерние сумерки, он вспомнил прохладные руки Жанны на своей шее и ее слова, быстрые, беспорядочные, когда он укладывал свои чемоданы, собираясь в Литву:

— Жорж, я люблю тебя… Ты забудешь свою маленькую Жанну… Я тебя люблю: ты так не похож на нас, французов. Ты большой и серьезный… Ты мой маленький, хороший медвежонок…

Кажется, это было так давно, Жанна была его подругой, в тот вечер они долго сидели на скамейке у Нотр-Дам, а потом в серебряном тумане шли по набережной Сены, и Юргис думал: «Здесь ходили Роден и Ренуар…» Серебристо-сиреневый отсвет лежал на Сене и на домах вдоль набережной. А потом они опять вернулись в комнату, долго, не зажигая света, стояли в темноте, и когда им все-таки пришлось расстаться, Жанна не плакала, ее глаза были сухими, она только горячими руками лихорадочно ласкала его. Поезд уходил на восток, а Юргис все еще видел ее глаза, расширенные от беспокойства, и не знал, встретятся ли они еще когда-нибудь. И теперь, когда Юргис вспоминал о Франции, она являлась ему в образе маленькой Жанны: ведь Франция сейчас — как эта девушка со светлыми, сухими и полными ужаса глазами.

И вдруг новая весть заставила встрепенуться сердце каждого литовца. Удивительно радостная весть в эти невеселые годы! Вильнюс, узкие переулки и светлые башни которого Юргис видел еще в детстве, снова вернулся к Литве. Вильнюс вернула Литве страна, которую ненавидел Пятрас, которую ругали многие журналисты Каунаса, сидя за столиками в кафе Конрада, о которой с пеной у рта шептались в своих пышных и безвкусных салонах министры и дамы. Он помнит, как отец, потирая от радости руки, ходил по столовой и все повторял:

— Вот где благородное сердце, вот кто нас понял!.. А наша власть думала вернуть Вильнюс за гроши, которые все эти годы собирал Союз освобождения Вильнюса. Хотели вернуть город одними разговорами о том, что Вильнюс — столица Литвы и что мы разгромим поляков. И вот, пожалуйста — Вильнюс наш. Нашлись в мире люди, которые разгадали наше самое заветное желание…

Дома все были взволнованы, не находили себе места. Хотелось куда-то идти, делиться своей радостью с другими. Юргис помнит — Эляна прибежала из университета раскрасневшаяся, с сияющими глазами, в распахнутом легком сером пальто. Он помнит, как она взбежала по лестнице, даже не постучавшись, бросилась в его ателье, закричала:

— Юргис, бежим в город, говорят, будет демонстрация… — и стуча спортивными туфлями, понеслась по лестнице вниз.

Большие синие глаза радостно сияли на ее детском лице. Она поправила волосы в прихожей у зеркала — руки дрожали, волосы не хотели слушаться — и, схватив брата за руку, потащила его на улицу.

Когда они прибежали к Военному музею, садик и улица Донелайтиса были уже полны людей. Поверх голов, на возвышении, на фоне трехцветных знамен, они увидели оратора, известного фашиста, получившего в Германии звание доктора наук, — подвывая, он кричал о великом соседе, показавшем литовской нации благородство своей души.

— Почему он не говорит, что этот великий сосед — Советский Союз? — посмотрела на брата Эляна.

— У него, наверное, свои соображения, — многозначительно подмигнув, ответил шепотом брат. — Ты думаешь, его это радует? Наверное, хочет, чтобы ничто не изменилось…

— Но почему? Скажи почему?

— Будто тебе не ясно? — зашептал Юргис. — Думаешь, тем, кто здесь выступает, очень приятно признать, что им не удалось вернуть Вильнюс, а отдали его Литве те, которых они ненавидят как смертельных врагов?

Оратор, худой, долговязый, розоволицый господин в очках, в смокинге, размахивая длинными руками, закончил речь, и в толпе раздались голоса:

— Да здравствует Советский Союз, вернувший Литве Вильнюс! Валио Советскому Союзу!

Внезапно Юргис и Эляна услышали неподалеку довольно внятные слова:

— Разойдитесь, граждане, разойдитесь!

Они увидели очень высокого, улыбающегося полицейского с резиновой дубинкой в руке. Наверное, по приказу начальства полицейский старался как можно быстрее, как только закончится официальное торжество, разогнать публику, чтобы только, упаси бог, чего-нибудь не случилось.

— Да здравствует… — высоким голосом закричал тут же, рядом, пожилой рабочий, и они увидели, как полицейский сразу покраснел, с его лица сошла улыбочка и он уже без шуток схватил рабочего за шиворот:

— Вон, гадюка, отсюда, а то сразу в участок…

Рабочий полуобернулся, смерил глазами полицейского. На шее у него вздулись жилы, фуражка слетела с головы; задыхаясь, изо всех сил стараясь вырваться из лап полицейского, рабочий хрипел:

— Уймись, фараон! Не трожь! Не запретишь…

Вдруг толпа во дворике музея зашумела, заволновалась. Оратор исчез. Все хлынули назад, и Юргис с Эляной очутились у ворот садика. В толпе снова раздались возгласы в адрес Советского Союза. По улице Донелайтиса, мимо министерства иностранных дел, помчалась вооруженная конная полиция.

Эляна крепко держалась за рукав брата. Глаза ее горели. Ей было весело в этой толпе, и она думала, как были бы счастливы Каролис и Эдвардас, будь они здесь.

— Смотри, смотри! — Эляна сильнее прижалась к брату… — Видишь?

У ворот музея над головами людей на коротком древке поднялось красное знамя. Это было так неожиданно, что по толпе прокатилась волна радости и испуга. На том месте, где минуту назад появилось знамя, началась суматоха, раздались крики, знамя снова исчезло, и все еще стремительнее стали выбегать на улицу.

— Лучшие люди в тюрьмах, — сказал у самого уха Эляны какой-то голубоглазый парень. — Народ больше не потерпит… Пусть они не думают…

Юргис и Эляна очутились на улице и, увлекаемые потоком, вместе со всеми шли вперед, мимо собора, мимо удивленных домов, мимо деревьев на Лайсвес-аллее, а там, под горой Витаутаса, где кверху поднимается лестница парка, уже волновалась другая толпа. Вот они уже слились в одну, и поднялся непрерывный гул, словно весь Каунас пришел сегодня к дому Полпредства Советского Союза выразить свою радость и благодарность великой стране.

Но скоро в толпе поднялась суматоха — это появились стражи порядка. Они снова почувствовали себя хозяевами положения и лупили резиновыми дубинками демонстрантов по головам, выволакивали кого-то из толпы, втаскивали на грузовики и куда-то увозили. Из клубка человеческих тел вырвалась молодая женщина, по ее лицу текла кровь, рукав пальто был оторван, — она бежала к улице Тракай, а за ней гнался дородный полицейский. Кто-то подставил ему ногу, и полицейский упал на землю, захлебываясь литовскими и не литовскими проклятиями.

Юргис увидел Пятраса. Тот стоял поодаль от толпы и, сморщив переносицу, нервно курил сигарету, — казалось, происходящее касается и не касается его. Толпа начала расходиться, у проспекта Витаутаса выросла плотная стена полицейских, воздух гремел от свиста, воплей, угроз.

Увидев Юргиса и Эляну, Пятрас подошел к ним. Тускло улыбаясь побледневшими губами, он сдвинул на затылок светлую шляпу и сказал:

— Сборище хулиганов… Иду мимо, слышу — шум. Дай, думаю, посмотрю. Что ж, и вы любители этого рода развлечений — или случайно?

Лицо Эляны вдруг полыхнуло огнем.

— Не видел, что здесь происходит! — с возмущением воскликнула она. — Людей избивают! Там женщина вся в крови пробежала…

— Так им и надо, — холодно ответил Пятрас. — А чего они лезут? Коммунисты, конечно, все это использовали для своей пропаганды. Позор! Здесь я видел даже интеллигентов. Будь моя воля — снял бы им штаны и всыпал по двадцать горячих. Будут знать, как выражать радость и устраивать провокации!

— Провокации?! — с ужасом воскликнула Эляна. — Это полиция устраивает провокации!

— А что ж ей, стоять и смотреть, как безответственный элемент бушует на улицах? Дай им волю — они магазины начнут грабить и еще к твоему отцу придут бить окна. По-моему, полиция знает, что делает.

— Но ведь люди собрались, хотели поблагодарить за возвращение Вильнюса… Думаю, если бы не полиция… — забормотал Юргис.

— Поблагодарить? Это не их дело. Кому нужно, тот и поблагодарит. Для этого существует правительство. Да и вообще — никто их не просил Вильнюс отдавать…

— Как это? — совсем удивилась Эляна, уже не веря своим ушам. — Ведь столько лет… Еще в начальной школе нам говорили…

— Обошлись бы и так… Меньше хлопот. Ну, мне сюда, — Пятрас приподнял шляпу и повернул на улицу Донелайтиса.

— Эх, Литва, Литва! — сказал Юргис. — Придумают люди что-нибудь хорошее, от чистой души что-нибудь начнут — и сразу сверху резиновой дубинкой по головам хвать: «Сиди смирно, не высовывайся!» Глупо как-то…

— И мерзко. Правда, Юргис, мерзко? Да? — все еще волнуясь, говорила Эляна.

Дальше шли молча, каждый думал о своем, и только у лестницы, ведущей с улицы Тракай вверх, на гору, Эляна сказала:

— Я совсем не помню Вильнюс. Знаю только по рассказам отца, по школе. И странно — вчера мне приснилось, что и я в Вильнюсе, что вижу гору Гедимина, Нерис, башни.

— Он очень красив, наш Вильнюс, — ответил Юргис. — Как в тумане я вижу его улочки. Кажется, и теперь бы не заблудился. Знаешь, они напоминают мне старые улицы Парижа, Латинский квартал над Сеной, Пантеон. Такие же уютные, узкие, кривые. Арки над старинными переулками, тесные дворы, костелы… Кстати, на днях наши художники собираются ехать в Вильнюс. Ищут автобус. Будет экскурсия…

— И я, и я с тобой! — попросила Эляна. — Я так хочу… Хорошо? А Пятраса я никак не пойму. «Меньше хлопот…» Подумать только! Никакой радости! Что он за человек? Неужели у нас много таких, как он?

…Смутными образами возникали давно забытые улицы и переулки, по которым столько лет спустя он снова шел, на этот раз с Эляной. Были ветреные дни, и шумели и сгибались высокие осенние клены и липы у костела святой Анны, а хрупкие готические башенки казались фантастическими кружевами. В сумерках кончающегося дня они смотрели на воды Нерис, где отражался дворец в стиле барокко, а утро встретили на высоком холме Гедимина, откуда в алой дымке виднелись колокольни, башни и тысячи красных черепичных крыш древнего города. Они стояли у руин замка, и Эляна думала, что на этом месте Кейстут и Витовт когда-то зорко глядели на запад, откуда в Литву через вековые леса устремлялись закованные в латы полчища хищных крестоносцев. Потом они долго ходили по костелу Петра и Павла на Антакальнисе, и Юргиса восхищала работа старых мастеров, он любовался бесчисленными статуями, в движениях которых застыло течение веков, а лица до сих пор сохраняли радость и страдание, когда-то изваянные художником.

— Как здесь уютно! — шептала Эляна, когда они снова шагали по вымощенным красным кирпичом извилистым желтым улочкам старых кварталов, мимо старого здания университета с удивительно высокими, стройными тополями, прижавшимися к фасаду.

Юргис останавливался в переулках гетто, осматривал старые дворы с аркадами, вычурными балкончиками, карнизами, крышами, крытыми старинной черепицей. Словно удивляясь переменам, по улицам ходили жители Вильнюса. Кое-где еще грохотали советские танки, из люков смотрели красноармейцы, а под вечер у Острой Брамы собирались люди, шли монахи и ксендзы — очень много монахов и ксендзов. В костелах крестом лежали на земле молодые, интеллигентные на вид люди, и каунасцам все это казалось странным. Они снова вышли на Кафедральную площадь. Вечернее солнце озаряло громадное здание собора. За гигантскими колоннами виднелась осенняя зелень, уже позолоченная увяданием, и на каждом шагу ты видел, что здесь — твой дом, здесь руки твоих праотцев клали камень на камень, кирпич на кирпич, и в душе теплилась тихая радость.

— Надо было приехать сюда с мольбертом, — сказал Юргис, посматривая в сторону Антакальниса. — Посмотри, какой вечер.

Они стояли на берегу Нерис и за мостом видели уходящую вверх улицу, большое, похожее на замок здание, а над ним светилось осеннее вечернее небо, по-летнему теплое и прозрачное. Казалось, что здесь другой цвет неба, по-другому отражаются дома в реке, совсем по-другому под веслами лодок взрываются огненные брызги.

Они пробыли в Вильнюсе несколько дней и вернулись домой влюбленными в него. Они бредили улицами этого города, холмами, парками. И долго еще в глазах у Эляны стояли светлые башни Вильнюса, зеленый изгиб реки, каштаны и липы, белые колонны и ажурные ворота, которые манили вдаль, в фантастические края, как на картинах Чюрлениса.

…Это было в прошлом году. Люди любят повторять: «Как быстро летит время!» Вот уже 1940-й, скоро будет лето, а кругом все еще неспокойно, и покоя приходится искать в работе, только в любимой работе.

Юргис закурил погасшую трубку и, прищурив глаз, долго смотрел в окно, потом на свою картину. Кистью он взял с палитры новую краску и осторожно перенес ее на холст.

8

Сидя за партой, Андрюс Варнялис волновался. Он уже наверняка знал, что в письменной по-литовскому опять сделал две ошибки — по рассеянности. Возвращая тетради, учитель, конечно, снова будет смеяться: Варнялис написал лучше всех, но если бы он меньше доверял своим знаниям, а хоть изредка открывал грамматику Ригишкю Йонаса, он не делал бы таких идиотских ошибок. Это любимые слова учителя: «Тогда бы он не делал таких идиотских ошибок».

Когда Варнялиса вызвали на уроке истории, он без запинки охарактеризовал Робеспьера, Дантона и Марата. Он неплохо знал эту эпоху — недавно даже прочитал роман Виктора Гюго «Девяносто третий». Учитель был доволен и громко сказал всему классу: «Хочешь не хочешь, а придется поставить «пять». И Андрюс Варнялис, покраснев от удовольствия, пошел на свое место, а учитель в классном журнале на глазах у всех вывел Варнялису пятерку.

Закончился пятый урок — латынь. Учитель был фанатик своего дела, он все время говорил ученикам, что латынь — самый прекрасный из всех живых и мертвых языков. Варнялис, правду говоря, был его любимцем — он не только сразу понял правила просодии, но научился бегло и хорошо переводить Вергилия и Горация. Сегодня учитель его не вызывал, и Варнялис сидел за партой как пойманный — нервное напряжение этого утра достигло предела.

Наконец прозвенел звонок, Станайтис прочитал молитву, и, как только учитель очутился в коридоре, ученики стремглав побежали из класса. Мальчики понеслись вниз по широкой лестнице, ударяя по спине портфелями, давая подзатыльники друг другу. Но гомон в коридоре быстро смолкал, остались только те, у кого был шестой урок, и гимназисты из накаленного, душного здания вырвались на улицы Каунаса — там тоже были жара и пыль, но все-таки больше свободы и радостей.

Все утро Варнялис мучался: он не мог сказать ни слова ближайшему своему другу Винцасу Юргиле и ждал, пока все выйдут на улицу после уроков, — тогда можно будет основательно обсудить это дело.

— Подожди, Винцас, мне нужно тебе кое-что сказать! — закричал Варнялис в дверях гимназии.

А Юргила уставился на него большими, неподвижными глазами, лениво повернул голову и спросил:

— Кино?

— Нет.

— Футбол?

— Нет, я же не играю.

— И правда, ты ведь враг футбола. А я сегодня часика два погоняю мяч с семиклассниками. И боксу меня научить обещали…

Варнялис всегда удивлялся, что его лучшего друга тянет к футболу, боксу, но он честно старался понять и не осуждал его. Юргила был не только футболистом, он любил хорошую книгу, ходил в театр, неплохо играл на гармони. Этот на первый взгляд ленивый парень с неподвижными, большими глазами, бычьей шеей и стальными мускулами был веселым и хорошим другом. С другой стороны, Юргила уважал Варнялиса, приходил время от времени к нему в Жалякальнис полистать книги, и, что еще важнее, их связывала большая и очень опасная тайна.

Варнялис сообразил, что Юргила нарочно заговорил о кино и футболе — сразу поняв, о чем пойдет речь. По улице Канта они свернули к Неману. Когда кругом уже не было товарищей по классу, Андрюс Варнялис посмотрел прямо в глаза товарищу и сказал вдруг побелевшими губами:

— Ты знаешь, что Сакалас арестован?

— Что ты говоришь? — Юргила остановился как вкопанный.

Он знал этого молодого парня со шрамом — тот «работал в партии», они несколько раз встречались с ним в Панямунском лесу. Это был очень серьезный и очень хороший парень. И что еще важнее — с Варнялисом и с ним, Юргилой, он говорил как с равными, хотя был гораздо старше их и на целую голову выше. В условленном месте он несколько раз оставлял литературу, а после этого Юргила видел его на Лайсвес-аллее, но он прошел, тихо посвистывая, притворяясь, что не только не знает Юргилы, но и видеть его не видел. И как хорошо, что Юргила тогда по рассеянности не заговорил с Сакаласом, — такое поведение недопустимо в конспиративной работе. И теперь Сакалас арестован! В Шанчяй, кажется, тоже были большие аресты. Юргиле стало жаль этого замечательного парня и даже немножко страшновато. Ему показалось, что на улице могут заметить, как взволнованы они с Варнялисом, и он еще больше помрачнел. Варнялису тоже было не по себе. Они осторожно огляделись и спустились к Неману.

— Я хотел предупредить, — сказал Варнялис, — если у тебя осталась литература, приведи в порядок. Сакалас — опытный человек, он, конечно, не скажет ни слова, но надо помнить, что в городе очень много арестов… Охранка прямо-таки взбесилась после того, как у нас в Литве появились советские гарнизоны. Сегодня утром в магазине — знаешь, прямо под нашим двором, когда спускаешься с горы, — говорили, что был обыск у Витартаса, у портного, что живет там у них в мезонине.

Юргила вспомнил, что дома, в хлеву, за балкой лежит целая пачка нового номера газеты. Потом там находились и самые любимые его книги — их тоже приходилось прятать: «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида и другие. А может, их кто-нибудь уже нашел? Ведь газеты и книги там лежат целых четыре дня. Господи! Он даже не проверил, на месте ли они. Правда, за газетами к нему должны были прислать парня из Панямуне, были установлены пароль, время и место встречи — все как полагается, строго по правилам конспирации. Да, сегодня суббота, он придет в понедельник, и, вспомнив это, Юргила даже вспотел. Поначалу работа в комсомоле казалась Юргиле только занимательной — она была связана с тайнами. Об опасности он так до сих пор и не подумал. И вот неожиданно он понял, что держать язык за зубами недостаточно, что эта работа требует постоянной бдительности.

— Ладно, Андрюс, — серьезно сказал Винцас Юргила. — Я не влипну… — Он хотел добавить: «и из-за меня никто не влипнет», но почему-то сдержался. — А что касается футбола и бокса…

— Ну, ты и загнул, Винцас! Знаешь… Знаешь, я иногда даже завидую, что ты такой сильный, спортсмен. Время беспокойное, тут сила, выносливость очень могут пригодиться…

— Думаешь, война? — серьезно спросил Юргила.

— Мало ли что… Фашизм, брат, не шутит.

Оба мальчика ходили по берегу Немана и говорили серьезные, совсем не детские слова. Андрюсу было жарко в тесном пиджачке. Одноклассники побогаче смеялись над ним: «Зимой начнешь в трусах бегать!», как будто этот пиджачок и штаны с заплатами он носил ради собственного удовольствия.

— Ну, хорошо, — сказал Варнялис, — дело, брат, ясное. Я возвращаюсь обратно, а ты лучше иди вон там, по берегу. Если кто будет спрашивать, интересоваться, скажешь, что торговал у меня кролика. Очень просто. Скажи, тебе хочется получить маленького пушистого кролика?

— Андрюкас, милый… — зашептал Юргила, крепко пожимая руку друга. — А я тебе скворечник принесу. Все равно он без скворцов. Кошек у нас полным-полно, вот они и боятся. Весной ты повесишь его на березе…

Наконец Андрюс Варнялис по узким улицам старых кварталов направился домой, а дом был не близко. Винцас Юргила пошел по берегу — ему нужно было дойти до Нижней Фреды.

Андрюс Варнялис, не оглядываясь по сторонам, не останавливаясь у витрин небольших книжных магазинов, спешил домой. Он жил на Жалякальнисе, над высоким берегом Нерис, в небольшом деревянном домишке, который его отчим снимал у хозяина, построившего неподалеку новый, большой дом и разбившего сад. Их жилище, по правде говоря, очень мало походило на жилой дом, — это было покосившееся, деревянное, старое строение с малюсенькими окнами, сенями и одной комнатой, где стояла и плита. Мать Варнялиса, веснушчатая, кареглазая женщина с бесцветными волосами, часто уходила из дому стирать белье у чиновников Жалякальниса, а дома вечно жаловалась на свое горе.

— Упаси боже от пьяницы мужа, — говорила она. — Он у меня все здоровье высосет, последний цент через глотку пропускает.

Андрюс раза два осмелился сказать матери:

— А ты бы, мама, развелась с ним, что ли.

Но мать испуганно отвечала:

— Побойся бога, сынок! У алтаря венчаны. Потом — что ни говори, мужчина в доме…

И, усевшись на деревянный, на вколоченных в пол ножках стул, мать изъеденной мылом рукой утирала покрасневшие глаза.

Сын жалел мать, носил ей воду, колол дрова, ходил к реке за хворостом. Если матери не было дома, он сам топил плиту, грел оставшийся с утра борщ и, проголодавшись, жадно ел. Мальчик рос, и отчим, увидев, как он ест, ругался:

— Куда только лезет, черт, никак не пойму! Молод, чтоб столько жрать! Дали бы — теленка съел.

Андрюса оскорбляли такие разговоры, ему хотелось вскочить из-за стола, швырнуть ложку, спорить и кричать, но он сдерживал себя и, стиснув зубы, принимался считать до десяти, двадцати, пятидесяти — пока не умолкнет отчим.

Андрюс старался понять отчима. Он знал, что Стяпонас Бричка давно уже прожил лошадь и пролетку, которые его кормили три года назад, когда он женился на матери. Теперь он изредка подрабатывал на каком-то строительстве, получал гроши и пил, наверное с тоски. Он так и говорил: «Пью с тоски, господа… Был бы побогаче, зачем мне пить? Накопил бы денег и купил дом. А теперь хоть сто лет копи — как были нищие, так и останемся».

Сегодня Андрюс никого не застал дома. Мать еще не вернулась с работы, а отчим не являлся уже второй день. Андрюс дал травы кроликам, взглянул на березу, где будущей весной он обязательно повесит скворечник, снова привел в порядок книги на своей полке, аккуратно смахнул тряпочкой пыль с «Войны и мира», затопил плиту и разогрел в чугунке еду. Потом вытащил из шкафчика глиняную миску, налил супу, отломил горбушку черствого хлеба и стал быстро и жадно есть. Потом вышел во двор и, прищурив один глаз, огляделся, как бы стараясь вспомнить что-то очень важное.

Андрюс несколько раз обошел дом, спокойно, словно от нечего делать, а в действительности посматривая, нет ли посторонних. Никого. Внизу, на реке, раздавались крики сплавщиков, за домом на откосе стояла, опустив от жары голову, корова соседа Скебярды. Во дворе Юозапавичюса какая-то женщина колола дрова. Андрюс открыл дверь крошечного сарайчика, похожего на собачью конуру, согнувшись вошел туда, подождал, прислушиваясь, нет ли чего подозрительного. Убедившись, что все в порядке, взял вилы, разворотил стружку и вытащил запылившийся, обернутый в бересту пакет. Пакет был продолговатый, плоский и легкий. Андрюс сунул его за пазуху и, выбравшись из сарая, снова осмотрелся. Закрыв дверь, быстро спустился с пригорка, исчез в кустарнике на откосе, потом сбежал вниз, к реке Нерис, и отправился дальше, за город.

Встреча была условлена в трех километрах от города, у реки, недалеко от Клябонишкского леса. Парень, с которым Андрюсу надо было встретиться, как ему говорили, был рослый, темноволосый. Он будет сидеть на берегу Нерис у расщепленной грозой сосны, закинув удочку в воду, и на слова: «Здравствуй, угорь», должен ответить: «Живи на здоровье». Андрюс по солнцу определил, что вышел из дому слишком рано, поэтому он прошел немножко вниз по реке, лег за кустами на живот, вытащил из кармана газету «Летувос жиниос» и начал читать самые интересные места.

Неподалеку женщина в красной юбке стирала в реке белье, крестьянский парень поил коней. Со всех сторон Андрюса окружала зелень, ароматная, прохладная, и, лежа на сухой земле, он с удовольствием слушал серебристые трели жаворонка в поднебесье, голоса невидимых птиц у реки, смотрел на пестрый луг, на волнующиеся под ветром рожь и овес.

Андрюс сегодня еще не читал газет, поэтому он пробежал вначале сообщения о сражениях во Франции, о том, что линия Мажино прорвана, что немцы нападают на Англию. Газета строила догадки, что будет делать Турция, когда Италия вступит в войну. На другой странице Андрюс Варнялис Нашел довольно много сообщений из Каунаса. Некоторые показались ему интересными.

«Генерал Нагюс, — писала газета, — некоторое время назад выписался из больницы и приступил к исполнению своих обязанностей. Нога ген. Нагюса здорова, но болезнь измучила».

Андрюс видел генерала Нагюса, или Нагявичюса, прошлой осенью в садике Военного музея, на памятной демонстрации, когда вернули Вильнюс. Он знал, что это близкий друг Сметоны. Андрюс представил себе, как генерал, прихрамывая, идет по Лайсвес-аллее, а рядом с ним на веревочке бежит белый лохматый пудель.

«В Каунасе на улице Трумпойи очень много беспризорных собак, — читал дальше Андрюс. — Здесь их иногда набирается столько, что люди боятся пройти. Было бы неплохо, чтобы сюда приехал собаколов».

Улица Трумпойи — это недалеко от Бенедиктинского костела, в старых кварталах. Там в прошлом году умер от чахотки его хороший приятель Игнукас. Он вспомнил похороны, заплаканные глаза взрослых сестер Игнукаса.

«На днях два рыбака из Швентойи — С. Рачкус и Г. Моцкус — далеко в море изловили большого морского зайца».

«В Паланге сейчас находится свыше 400 дачников. Играет духовой оркестр гор. полиции. Температура воды — 18—19 °C».

В Паланге ему не приходилось бывать. В прошлом году ездила экскурсия гимназистов, но у него, к сожалению, не хватило денег. Интересно было бы посмотреть, — гимназисты были довольны своей поездкой и особенно морем. И Андрюс теперь словно видел, как, сидя у моря на песке, положив перед собой ноты, полицейские играют марш.

«В Верхней Панямуне на одной только улице Вайдотаса пять штук ресторанов и много лавок, где алкоголь можно получить навынос, а книжный магазин во всей В. Панямуне только один. В нем очень мало покупателей, в то время как владельцы ресторанов делают неплохой оборот. Может, потому в В. Панямуне так много драчунов и буянов», — писала газета.

«Только широкие окна преградят путь туберкулезу», — шел крупный заголовок через всю страницу.

А в хронике были и такие известия:

«На днях в Шанчяй, улица Ивинскиса, № 10, в дровяном складе уксусной эссенцией отравилась служанка Бронислава Вайткявичюте, 17 лет; доставленная в больницу, спустя два часа она умерла. Отравилась из-за несчастной любви».

Андрюс представил себе эту незнакомую девушку, ему почему-то казалось, что она похожа на сестру Винцаса Юргилы. Наверное, такая же высокая, тонкая, с такой же загадочной улыбкой. И Андрюсу было искренне жаль эту девушку, о которой так скупо написали в газете.

Андрюс посмотрел, что идет в театре. Ох, как бы ему хотелось еще раз увидеть «Евгения Онегина»! Говорят, и «Град Китеж» замечательная опера. Винцас рассказывал. В кино: «Похождения Пинкертона», «Голливудская кавалькада», «Минин и Пожарский» — этот фильм он видел.

В глаза ему бросилось большое объявление, почти на полстраницы, набранное жирным шрифтом:

«КТО ЗНАЕТ „ДЕВУШКУ МИНУВШЕЙ НОЧИ“?»

Помещена фотография полуголой артистки.

«Лицо… пикантное. Глаза… сверкающие, темно-карие. Нос… изящный, маленький. Губы… улыбаются, просят поцелуя. Фигура… о да, очень! Рот… приятный, средний формат. Возраст… она говорит — 21, и этому можно верить. Особые приметы: очень боится полиции, умеет быстро исчезать, любит прятаться на холостяцких квартирах, сердце чистое, как у ангела.

Другие данные вы найдете в фильме «Девушка минувшей ночи», который показывают в кино «Дайна».

— Наверное, ничего штука, — сам себе подмигнув, решил Андрюс, сложил газету и сунул в карман. — Ну что ж, теперь самое время отправляться дальше.

Но вставать так не хотелось! Здесь было удивительно хорошо. Парень угнал коней в деревню, женщина в красной юбке теперь колотила сложенное на доске белье, и удары валька эхом отдавались где-то в кустах. Недалеко на ветке дерева уселась маленькая серая птичка с красным зобом; подумав, она перепрыгнула на другую ветку, на третью и взвилась в воздух. С жужжанием пронесся большой жук — наверное, слепень. Переломив травинку, Андрюс посадил на нее божью коровку, и она торопливо поползла вверх.

— Божья коровка, улети на небо! — вспомнил он детскую песенку.

Божья коровка действительно раскрыла крошечные крылышки и улетела. Он засмотрелся на большую дикую пчелу, рыжую, перелетающую с низким гуденьем от одного цветка к другому. Все это было очень интересно, но приходилось вставать. Подняв голову, Андрюс, щуря глаза, взглянул на солнце и сказал про себя:

«Э, брат, не слишком ли долго ты здесь валялся?»

Андрюс спустился к самой воде и теперь шагал по берегу босиком, перебросив через плечо ботинки, — гравий щекотал ноги, камушки больно кололись. Он все время чувствовал, что пакет лежит на своем месте, но все же на всякий случай потрогал его рукой.

Через некоторое время Андрюс увидел высоко над берегом расщепленную молнией сосну. Подойдя ближе, он заметил парня на вид гораздо старше себя, который спокойно сидел под сосной на берегу, закинув в воду удочку. Когда Андрюс подошел к незнакомцу и сказал: «Здравствуй, угорь», тот, до сих пор притворявшийся, что не замечает его, повернул к Андрюсу свое лицо, темноглазое, серьезное, загоревшее на солнце, и, вопросительно посмотрев на Андрюса, улыбнулся и ответил: «Живи на здоровье». Андрюс подал ему руку, и новый знакомый, пожав ее крепко и дружески, сказал:

— Садитесь рядом.

Андрюс сел, они быстро разговорились. Оказалось, что новый знакомый Андрюса уже знает об аресте Сакаласа.

— А на прошлой неделе они взяли моего отца, — спокойно сказал паренек. — Мы хоронили соседа, батрака Виракаса. Отец на кладбище хорошо о нем говорил, так правильно, а потом мы пели революционную песню… ты знаешь: «Восстанут борцы…» Потом они обыскивали всю батрацкую в Скардупяй, но ни черта не нашли.

— Нет дураков, — согласился Андрюс, и на его веснушчатом лице появилась хитрая улыбка. Он подмигнул товарищу.

«Какой хороший парень! — подумал Антанас Стримас. — Сразу видно — свой».

— А как рыба? — спросил Андрюс.

— Что рыба! — засмеялся Антанас Стримас. — Рыбы я от вас хотел получить. Принесли?

— Конечно, — ответил Андрюс и на всякий случай еще раз огляделся вокруг.

На берегу реки росла только эта сломанная сосна, а дальше простиралось ржаное поле, и у дороги в полуденной жаре дремала развесистая липа. С того берега, из усадьбы, доносился какой-то звенящий звук — наверное, точили косу. Кругом ни души.

— Ты уже купался? — спросил Андрюс у своего нового знакомого.

— Нет, еще не купался. Все вас ждал.

— Меня? А может, нам искупаться?

Антанас Стримас серьезно посмотрел на Андрюса и сказал:

— Хорошо. Вперед я, а потом уж вы.

Андрюсу понравилась такая осторожность товарища — разве оставишь на берегу одежду и пакет?

Когда Антанас входил в воду, Андрюс заметил, что спина его товарища исполосована синими рубцами.

— Что это такое? — спросил он.

— Пустяки… Полиция… на обыске, когда отца брали… Набежала полная батрацкая, как дьяволов, — ответил Антанас Стримас и бросился в воду.

— Гады! — коротко выругался Андрюс.

Парни искупались. Оба хорошо плавали и по нескольку раз переплыли реку, не желая уступить друг другу.

Расстались они друзьями. Андрюс подробно объяснил Антанасу, где находится их дом, и сказал, что будет его ждать.

9

«Черт, — думал Стасис Вирпша, — голову даже ломит от этих размышлений». Он удобнее вытянул ноги, закурил «Кэмел» и, пуская изо рта дым, вспомнил о Марте.

«Марта действительно совсем недурна… Очаровательна, ничего не скажешь. В ее возрасте итальянки уже обрастают салом и становятся крикливыми бабами, воняют таверной и чесноком. Правда, умом Марта не блещет, как и все мои знакомые женщины, но, в конце концов, разве мы любим женщин за ум? А вообще — никак их не поймешь… Казалось бы, Пятрас Карейва не такой уж плохой муж: денежки у него водятся, к тому же, кажется, он и не глуп, я уже собирался потолковать с ним о некоторых вопросах политики. А вот… Все, наверное, может наскучить. Хочется дамочке свеженького… Что поделаешь, такая судьба, красавицы сами на шею вешаются…»

Когда Вирпша вернулся из-за границы, его дядя министр предложил ему комнату в своем доме, но Стасис не хотел чувствовать себя связанным. Он снял номер в «Литовской гостинице» и только изредка ходил к дяде обедать. Честно говоря, в Каунасе было жарко, в такое время лучше всего лежать где-нибудь на пляже, но Вирпша занимался серьезным делом — уже вторую неделю писал обещанную для «Вайраса» статью. Время от времени он вставал из-за стола, задумчиво ходил по комнате, нервно курил и снова садился за работу. Дураки! Многие из них, не исключая и его дяди, живут какими-то устаревшими понятиями времен «Аушры». В век тоталитаризма бредят о «спокойном островке»… Читаешь газеты оппозиции — и злость берет. Ведь эти газеты, как бы ни была жалка их роль, все-таки создают так называемое общественное мнение. Все еще стараются протолкнуть между строк свои гнилые либеральные идейки, все еще мечтают об «истинной демократии» и других глупостях. Вирпше приходилось встречаться не только с людьми из правительственных кругов. Вернувшись, он познакомился с некоторыми ведущими журналистами. Какое духовное убожество! Они не стесняясь выкладывали ему свои путаные взгляды, и по всей этой болтовне он мог составить только одно мнение: «Внутренние дела у нас очень и очень не в порядке. Не лучше и иностранные. В Каунасе говорили, что, несмотря на подписанный с Москвой договор, сметоновская власть тайно ведет переговоры с Латвией, Эстонией — конечно, курам на смех. Вот то, что наши дипломаты очень часто видятся и с германскими деятелями, это уже посерьезнее. Но во всем этом нет решительности. Как будто в штаны наделали. Клайпеда? Ну и черт с ней, с этой Клайпедой! Вернули Вильнюс? Ну и что? Вернули так вернули! И радоваться тут нечему — коммунисты сразу подняли голову. А Литва скоро может дождаться новых порядков. Тогда не погладят по головке не только таких, как я, но и таких, как мой дядя. Вот почему нужно не топтаться на месте, а энергично и в открытую поворачивать нашу политику в другое русло».

Вирпша подошел к столу, отпил минеральной воды — за работой он пил только минеральную воду, — сел и записал:

«Происходящие в Европе события диктуют Литве единственный выход: в области внутренней политики — обуздать оппозицию, точнее говоря, вообще ее ликвидировать, как это уже сделано в Германии и Италии, а в области иностранных дел недвусмысленно договориться с рейхом до пакта взаимопомощи включительно, а в случае чего, — Вирпша некоторое время думал, как лучше сформулировать свою мысль, — а в случае чего — до федеративных связей с Германией. Это бы нам дало гарантию… дало бы гарантию участия в тотальной борьбе за новую Европу, и после окончательной победы при помощи рейха мы вернули бы те исторические литовские земли, которые уже давно лежат за нашими рубежами. Не наивно, а прямо-таки преступно думать, — писал он, — что Литва — это «счастливый островок», который минуют бури, потрясающие Европу. Мы будем с теми, у кого крепкие нервы и чьи самолеты теперь громят плутократический Запад, а завтра могут повернуть и в противоположную сторону».

«А напечатают? — задумался Вирпша. — Ведь здесь у всех поджилки трясутся. Долго, наверное, придется грызться с редактором, но я его заставлю, да, заставлю напечатать эту статью без сокращений и переработок! Говоря откровенно, это моя декларация теперь, когда я намерен занять важный пост…»

Вирпша вернулся в Литву с определенной целью — занять место не ниже министра. Немало крепких плеч поддерживали его. Когда его посылали на учебу за границу. Уже тогда кое-кто дал ему понять, что его ждут большие и ответственные обязанности. Сам президент, как ему передавали, считал его очень способным юношей, которого ждет большое будущее. Теперь, вернувшись в Каунас, он присматривался, делал нужные визиты, заручался помощью влиятельных лиц, встречался у дяди с высшими чиновниками. Он вернулся со своими идеями. Пример рейха и Италии восхищал его. Не напрасно несколько последних лет он изучал доктрину фашизма, не спал ночей, раздумывая о будущем Литвы (говоря откровенно, спал он очень хорошо, а если и думал, то не столько о будущем Литвы, сколько о вине, женщинах и карьере).

«У нас было и есть немало людей, особенно среди интеллигенции, — писал будущий государственный муж, — которые вечно проявляют недовольство, мутят общественное мнение и отравляют общество. Практика тоталитарных государств доказывает, что лучшее место для оппозиции — в концентрационном лагере. Там эту болезнь излечивают радикальными средствами, и эти средства дают не только удовлетворительный, но прямо-таки замечательный результат. Мне бы не хотелось, чтобы читатели сочли меня оригиналом, если и в Литве я предложу применить эти же методы. Боязно с непривычки? Почему же? Начало у нас уже сделано. Один-другой концлагерь уже есть. Можно привыкнуть ко всему, если это нужно для интересов государства и нации…»

Вирпша уже вторую неделю писал статью. На столе перед ним лежали «Майн кампф», «Миф XX века», «Доктрина фашизма», а также сочинения Сметоны, которые он презирал в душе, но процитировать кое-что из них его заставляли тактические соображения: ведь его статью, несомненно, будут читать и в президентуре! Очень возможно, что поднимется буря, — да, можно себе представить, настоящая суматоха поднимется среди оппозиции, не все, конечно, будут довольны и в правящих кругах, но тем лучше! Считались ли с оппозицией Муссолини, Гитлер, когда они шли к власти? Они безжалостно растоптали оппозицию и выбросили вон, как ненужную тряпку. Если хочешь, чтобы слушались, тебя должны бояться! И Вирпша чувствовал, что пост министра для него маловат, слишком узкое поле деятельности. Придется разогнать этих современных «вонючек», как их метко назвал один единомышленник Стасиса, а на их места посадить молодых, энергичных людей. Он встречался с этими энергичными людьми. Они сплачивались вокруг Вирпши. Это напористые парни, которые решились, если придется, просто вырезать евреев, коммунистов и немалую часть гнилых либералов, чтобы только установить подходящий порядок. Некоторые из них теперь ходят еще в корпорантских шапочках, но скоро они могут сменить их на министерские цилиндры и котелки директоров департаментов. И тогда мы торжественным маршем двинемся вперед…

Вирпша не особенно четко представлял себе тот путь, которым можно будет прийти к власти. Сметону, несомненно, придется сохранить для вывески, как Муссолини оставил короля, но многие из тех, кто сейчас окружает президента, должны будут сойти с арены. Литва нуждается в сильной руке, которая повернула бы руль по руслу истории. Этого требуют традиции ее многовековой Западной культуры, этого требуют наши интересы… Кое-что в свое время пытался сделать в этом направлении Вольдемарас, но совершенно очевидно, что новая политика по своей строгости, непримиримости должна далеко обогнать Вольдемараса. Фашизм уже создал свою практику, и теперь у него есть чему поучиться.

Кончив курить, Вирпша вскочил — он вспомнил, что вечером должен встретиться с Мартой. Которая это встреча после их знакомства в Скардупяйском поместье? Да, они видятся не так уж редко. Ну что же, если есть обоюдное желание, не стоит себя сдерживать и в такое трудное время отказываться от маленьких удовольствий.

На этот раз они встретились на улице; со стороны можно было подумать, что это случайная встреча — просто вечером после жаркого дня она вышла немного погулять. Муж, как она говорила, уехал по делам в Вильнюс. Вначале они гуляли по темнеющим улицам и переулкам. Пахло липовым цветом, еще не остывшим асфальтом, свежими булочками. Потом они поднялись на гору Витаутаса и любовались огнями города, уходящими далеко, до Вилиямполе и еще дальше, огней было много, казалось, что Каунас — большой город.

Марта шагала рядом своей энергичной, упругой походкой, гордая и манящая, веселая и шаловливая. В этот вечер она была особенно привлекательна. Узкая коричневая юбочка, снежно-белая блузка, наброшенный на плечи коричневый жакет очень молодили ее — она казалась почти девочкой. Они долго сидели в павильоне парка, пили оранжад, она тянула напиток через тонкую соломинку, ее глаза блестели все так же загадочно и шаловливо. Марта совсем не скрывала, что он ей нравится. Потом они спустились с горы, Марта проводила его до гостиницы, и Стасис предложил ей зайти к нему. Он ждал, что она все-таки обидится. Но Марта как будто этого и ждала. Она только выразила сомнение: может быть, слишком поздно? Но он смело обнял ее за талию, и, поднявшись по устланной ковром лестнице, они вошли в его номер. А после того, как они выкурили несколько сигарет, выпили и поговорили о пустяках, она отдалась ему без особой борьбы. Вирпша был удивлен легкой победой и той страстью, которой он даже не подозревал в этой женщине. И когда она, все еще глубоко и часто дыша, крепко прижимаясь, лежала рядом, он думал о непостоянстве жизни, дружбы, верности, и ему никак не приходило в голову, что он сделал что-то плохое, вмешался в чужую семью, может быть даже разрушает ее, пользуясь женской слабостью. Марта была рядом, и Стасис Вирпша чувствовал легкое равнодушие, а она все еще шептала слова любви и, полузакрыв глаза, искала губами его губы.

— А потом, любимый, мы будем в Паланге, — шептала она. — Мы будем гулять среди сосен, загорать, плескаться в море. Я люблю высокие, крутые волны! И жаркий песок, и солнце, и когда ты целуешь…

Стасис Вирпша слушал слова Марты и уже подумывал, что, может быть, напрасно затеял роман с этой женщиной — она еще, чего доброго, начнет его преследовать, будет его компрометировать, неприятностей наделает.

— Ведь ты меня не забудешь, любимый? — словно отгадав его мысли, зашептала Марта. — Правда? Ты ведь всегда будешь мой? Я буду очень хорошая, я пойду за тобой на край света.

Стасис Вирпша привык к таким словам, и они его мало трогали. «Неужели она серьезно думает, что я могу отказаться от всего, чем живу и к чему стремлюсь, и, как герой старомодного романа, пойду за ней «на край света»? Какая глупость!»

И все-таки Марта ему чем-то нравилась. Во-первых, она очень красивая. Кроме того, как видно, женщина без предрассудков, без капризов, без всяких этих лишних мыслей, — с Мартой ему легко, а в таких отношениях это важнее всего. И он ответил искренне:

— Я очень, очень люблю тебя, Марта. Я никогда еще не встречал такой замечательной женщины…

Потом они поднялись и, обнявшись, прижимаясь друг к другу, смотрели из открытой двери балкона на улицу. Моросил теплый дождь, в свете фонарей у входа в гостиницу на тротуаре блестели лужи — как будто разлили керосин. Пахло сыростью, прохладой, на Лайсвес-аллее сигналил автомобиль.

Марта начала собираться домой, и Стасис предложил ее проводить. Но она зашептала:

— Нет, нет, я пойду одна… Знаешь, еще кто-нибудь заметит… Так будет лучше.

Когда она наконец спустилась по лестнице и побежала домой, Стасис снова подумал: «Как с ней легко, — действительно современная женщина! Отвык я от Каунаса… Не думал, что здесь есть такие».

Накинув халат, он вышел на балкон и, прислушиваясь к шепоту влажной листвы, глубоко втягивал прохладный ночной воздух. Снова стал думать о своей статье.

«Да, конечно, без скандала не обойдется. Не может такая статья пройти незамеченной. Ведь я поднимаю наболевшие вопросы, говорю о руководстве нации и ее политической ориентировке. Я пишу откровенно и смело, как настоящий фашист. Надоел, оскомину набил этот гнилой либерализм! Теперь все им заразились, не только оппозиция. Время действовать, время готовиться, сплачивать вокруг себя те силы, которые, как волна, должны поднять на поверхность самых смелых, самых наглых. Да, я не боюсь этого слова. Кто хочет взять власть в свои руки и удержать ее, тот должен быть безжалостен, даже жесток».

Он снова подумал о Марте и удивился, что она все не выходит из головы. Нет, что ни говори, она все-таки замечательная женщина. Кажется, она произвела на него более глубокое впечатление, и ему хочется снова встретиться с ней. Она — немецкого происхождения, видно по всему. Это тоже кое-что значит.

Потом он вспомнил Берлин. Эсэсовцы били окна в еврейских магазинах. Звенело стекло, кричали женщины. Он видел, как по Фридрихштрассе шла толпа евреев со звездами на спинах — их, толкая прикладами, вели молодые парни. Откровенно говоря, Вирпше понравилось это зрелище. Так им и надо, так им и надо! Конечно, он не знал ни евреев, ни эсэсовцев. Но здесь чувствовалась молодая, хлещущая через край сила, стремительность, было видно, что правительство не шутит, оно делает свои дела смело и радикально. И как вышагивают эти парни! Приятно смотреть! Какая гордость, вера в свои силы! Вот что нужно Литве! Хорошо бы увидеть, как по улицам Каунаса шагают такие отряды, шагают с музыкой, под грохот барабанов — парни без предрассудков и, если угодно, без совести, как молодые волки! Дисциплинированные, послушные и порядок наводят там, где он нужен, где приказано. Когда Стасис, вернувшись в Литву, начал распространять эти мысли среди молодых людей, он понял, что и среди националистически настроенного юношества можно найти немало единомышленников. Только до сих пор некому было организовать это юношество, внедрить в него новые идеи. А разные выжившие из ума старикашки à la его дядя пусть катятся ко всем чертям! «Нам они не нужны».

Стасис Вирпша лег поздно. Ему снились музыка и барабаны, лицо Марты, факельное шествие на темных улицах Каунаса. Под утро он проснулся и вспомнил, что написана только вступительная часть. Он приоткрыл глаза, почему-то почувствовал аромат духов Марты, запах ее белья и снова заснул.

10

Вот уже целый час в комнате Эляны сидела та женщина, с которой она давно хотела познакомиться. На последнем свидании в тюрьме брат снова спрашивал Эляну, заходила ли она к Ирене. И когда надзиратель сказал, что время свидания истекло, он еще раз повернул к сестре свое исхудалое лицо, улыбнулся сквозь проволочную паутину и повторил:

— Обязательно зайди… обязательно…

Эляна несколько раз ходила в самый конец Жалякальниса. Недалеко от аллеи Твиртовес она нашла деревянный домик, где жила в мансарде Ирена Сабайте, но седая, сухощавая хозяйка в пенсне (Эляна подумала: «Наверное, портниха») сказала:

— Вот жаль! А барышня Ирена ну только что, минуту назад, вышла…

Теперь Ирена в ее комнате. Эляна совсем не такой ее представляла. Она думала, во-первых, что Ирена гораздо старше. А ей, наверное, не больше тридцати лет. Она довольно высокая, стройная, черные, блестящие, густые волосы разделяют пробор, они зачесаны ровно на обе стороны, а сзади затянуты в тугой большой узел. Немного выпуклый лоб без единой морщинки, густые черные брови, темные глаза с веселыми искорками, тонкий нос. Губы совсем не накрашены. Смеется таким теплым смехом — видны белые, блестящие зубы. Гостья курила и покашливала. Говорила она очень уверенно, ее глуховатый голос звучал искренне и успокаивающе. На ней были темный костюм, светлая блузка, мужской галстук, туфли на низких каблуках.

— Никак не пойму: летом я часто начинаю кашлять, а в дождь, в слякоть, холод здоровехонька. — сказала она, прикрывая рот платком, и ее голос прозвучал тепло и просто.

«Неужели правда, что она пять лет просидела в тюрьме, на фронте Брунеты ухаживала за ранеными, а у Морелы, говорят, даже стреляла из пулемета?» — думала Эляна, поглядывая на милое лицо новой знакомой, на ее веселые темные глаза.

Начинало смеркаться. Положив окурок в крошечную пепельницу, Ирена взяла в свои крепкие руки ладонь Эляны.

— Вам трудно, Эляна? Я знаю — ваш отец…

Эляна услышала в голосе Ирены искреннее сочувствие и прониклась еще большей симпатией к ней.

— Спасибо, — ответила она. — Теперь ему немножко лучше.

— Я хорошо помню, как умирал мой брат, — сказала Ирена. — После этого я видела много, много смертей. И я поняла: труднее всего, когда близкий человек… Что еще хуже — мой брат сам был медиком, он прекрасно понимал, что спасения нет, он не верил врачам, знал, что они уже не могут ему помочь…

«Зачем говорить об этом?» — подумала Эляна. Они помолчали.

— Но что я! — почувствовав, что Эляна замкнулась, сказала Ирена, как будто останавливая себя. — Знаете, зачем я к вам пришла?

Эляна посмотрела на гостью своими большими, детскими глазами, на ее лице появилась слабая улыбка.

— Меня просил ваш брат. И Эдвардас…

Услышав имя Эдвардаса, Эляна покраснела.

— Я слыхала, что их собираются перевести в концлагерь, в Димитраву… Там теперь мучается много лучших наших людей…

— Какой ужас!.. — воскликнула Эляна, и Ирена почувствовала, как задрожала ее рука.

— Моя девочка, — сказала Ирена, еще крепче сжимая руку Эляны, — ничего тут страшного, — она покачала головой, — это проще простого. Помню, сидели мы в концлагере в Южной Франции — после Испании. Один чех из Злина услышал, как заключенные ругают власти и говорят: «Это проще простого. Неужели вы хотите, чтобы французские реакционеры нас поселили в Ницце или в Монте-Карло, под пальмами, да еще кормили апельсинами? Это противно их социальной природе. А вот если мы здесь передо́хнем, как осенью мухи, — это им будет по вкусу». А все-таки мы не передохли. Недели не прошло, и многие из нас бежали, — улыбнулась она. — Среди них была и я.

— Я много о вас слышала, — сказала Эляна. — Помню, еще когда брат был на воле…

— Да, я их очень хорошо знаю. Это замечательные товарищи, Эляна. Знаете ли вы, что недавно они семь дней провели в карцере? Брат на свидании вам ничего не говорил? Ну конечно, не говорил. Я так и думала.

Эляна вспомнила, что на последнем свидании брат выглядел бледнее обычного. «Ты болен?» — спросила она. «Нет, мы теперь много времени проводим за книгами, — ответил он, — учимся, а науку, как говорит отец, на плечах носить не приходится», — и он немножко делано засмеялся.

— Правда, мне показалось, что брат очень осунулся, — сказала Эляна. — Не могу забыть, как он жалко улыбался. Как будто хотел что-то сказать, но решил, что не стоит.

На глазах у Эляны блеснули слезы. Ирена поднялась с дивана.

— Что вы читаете, Эляна? — спросила она, словно не желая продолжать разговор на эту тему.

Она открыла лежавшую на столе книгу.

— «Города и годы»? Хорошая книга. Я ее читала в Берлине. Здесь прекрасно изображены немцы. Если б вы знали, как они изменились! У меня были там товарищи. А теперь я не могу спокойно думать о Германии… Что́ фашисты с ней сделали! Страшно подумать! Кованые сапоги, тупые лица, хищные глаза… Они идут на Париж, а завтра-послезавтра могут ринуться на Каунас, на Вильнюс…

Эляна часто слышала разговоры о Германии и Гитлере. Она знала, что в Каунасе есть люди, которые смотрят на Гитлера как на своего будущего спасителя. Пятрас откровенно говорит, что одни только немцы могут уберечь Литву от большевизма. А когда слушаешь тех, кто сам видел эти зверства, становится страшно… Юргис ей немножко рассказывал о том, что видел, возвращаюсь из Парижа через Германию домой.

— Вы так думаете, Ирена? Это было бы ужасно…

— Не будем наивными, Эляна. От фашистов всего можно ждать. Аппетиты у них растут с каждым днем. Они сильны и жестоки. У них нет человеческих чувств. Где они, там пепел и кровь. — Она курила, нервно шагая по комнате. — Я видела Испанию. Это было только начало. А вы замечаете, Эляна, что самые наглые из литовских фашистов, поклонники Гитлера и Муссолини, уже организовывают против рабочих грязную реакцию и, если бы могли, уже теперь всю Литву отдали бы Гитлеру? Если бы не Советский Союз, у нас было бы свыше десятка концлагерей, вполне современно оборудованных, по немецкому образцу. Пока в Литве стоят советские гарнизоны, я могу спать спокойно: я не верю, чтобы немцы на что-нибудь решились…

Эляна помолчала, потом ответила:

— Я знаю, Ирена, вы… вы много знаете, много видели. Скажите откровенно — чем все это кончится? Иногда я чувствую страшное беспокойство, и мне не с кем поговорить, выяснить все, узнать… А так хочется знать истину! Я так их ненавижу… Вот читаю газеты, а там все ложь… Ведь в Испании люди умирали, сражались за свою свободу… И вы… В газетах так все перепутано, грязно. Ничего не поймешь… Одни говорят так, другие — иначе… Ведь Советы — самый большой наш друг. Они вернули нам Вильнюс… А послушаешь — ужас что говорят! Советский Союз ругают, и вообще наше правительство, по-моему, совсем склоняется к немцам. А что они могут нам дать, эти немцы? Вы сами говорите: еще больше концлагерей — вот и все!

Ирена подошла к Эляне, по-дружески обняла за плечи, крепко поцеловала ее белокурую головку и сказала:

— Правильно думаете, Эляна. Да, только еще больше концлагерей. Но в Литве есть люди, которые по-настоящему озабочены ее будущим. Они работают на фабриках, на полях, самые сознательные из них — в тюрьмах. Сегодня свободу Литвы могут защищать только те, кому нечего терять — ни поместий, ни фабрик, ни банков. Буржуазия всегда готова продать родину, оставь только ей кошелек, богатство. Франция потому и гибнет, что ее буржуазия больше боится коммунистов, чем немцев. Я их хорошо знаю…

— Я живу как в лесу, — сказала Эляна, и на ее лице появилась печальная, доверчивая улыбка. — Мне так хорошо, что я могу с вами поговорить откровенно. Я много думаю, и все время я одна, одна. Подруг у меня мало, да и те больше заняты другими делами. Их совсем не волнует, что делается кругом. А я ненавижу корыстных людей! — Она подумала о Пятрасе. — Я ненавижу… И мне иногда так недостает Каролиса… Я много читаю, и мне многое все-таки не ясно… Например, Советский Союз. Если читать, что пишут у нас…

— Я была в Советском Союзе, — сказала Ирена. — Там люди грубые и смелые. Они работают… о, как они работают! Они догоняют столетия. Человека, выросшего здесь, особенно если он жил в достатке, там, может быть, и удивит отсутствие хороших манер, как говорят наши обыватели, удивят неудобства, еще не совсем благоустроенная жизнь, но всякого честного, думающего человека не могут не радовать и не восхищать их энтузиазм, их стремительность, любознательность — они хотят все знать, все уметь, все сделать. Это новый мир, и нелегко сразу его понять и, скажу еще, привыкнуть к нему. Там формируются люди без социальных и национальных предрассудков. Их силу чувствует мировая реакция, она их панически боится. Вот почему враги Советского Союза так лгут, чернят, клевещут на него. А он все богаче, все сильнее. И поверьте — там нет людей, которые ждут Гитлера. Я нигде еще не видала таких патриотов, как там. Так любить свою землю, свои фабрики, стройки могут только люди, которые знают, что все это принадлежит им. Вы понимаете — не фабрикантам и не помещикам…

— Но что же будет, Ирена? Как вы думаете?

— Что я думаю? — Ирена остановилась посередине комнаты и, закурив потухшую сигарету, снова глухо закашляла. — Я думаю, Эляна, Советский Союз — единственная страна, которую не в силах разгромить даже Германия даже вся Европа, Это страна молодая, но очень могучая. Там товарищами называют друг друга не только люди, но и нации, расы. Впервые в мировой истории, понимаете? И этим они сильны. И нет у них ни угнетателей, ни угнетенных. Вот в чем их сила.

— Какая вы счастливая! — сказала Эляна.

«Да, наверное, только глазами она напоминает Каролиса», — вдруг подумала Ирена и почувствовала, какой близкой становится ей эта девочка. Ирена вспомнила, как встретилась с Каролисом в университете, потом — тайком, за городом, в лесу у Лампеджяй; она вспомнила, какой он высокий, худой, какие нежные у него черты лица и вдохновенные глаза, какой он застенчивый, как быстро краснеет, — и сама словно помолодела. «Говорить Эляне или нет?» — подумала она и вдруг сказала не то, что хотела:

— Эляна, я хотела вам сказать… у вас глаза совсем как у Каролиса…

— Да, да, мне и самой так кажется…

— С Каролисом я встречалась часто, сразу после Испании, — рассказывала Ирена. — Тогда он еще был на воле. Мы много разговаривали, очень подружились. Он мне много рассказывал о вас, Элянуте, и о вашем отце…

Только теперь Эляна поняла, почему брат так хотел, чтобы они познакомились и, возможно, даже подружились. Не говоря ни слова, Эляна бросилась к Ирене и поцеловала ее. И обе женщины сразу почувствовали себя страшно близкими. Ирена ведь знала и Эдвардаса. Их как будто объединила тайна, известная только им.

— Я буду к вам заходить, Элянуте… если позволите… Теперь мы с вами знакомы…

— Не только знакомы… Ирена. Мне кажется, что я вас очень, очень полюбила, — ответила Эляна.

Ирена повернула к ней свое нежное, умное лицо и сказала:

— Я так и думала, что мы подружимся. И я все больше верю, что скоро мы их увидим уже на воле.

— Какая будет радость! — воскликнула Эляна. — И отец…

Когда Ирена ушла, Эляна еще долго, подперев голову руками, сидела в своей комнате у полуоткрытого окна и смотрела, как медленно загораются внизу огни Каунаса. Почему-то ей стало очень тоскливо, и она заплакала. С ней так давно не говорили по-дружески. Теперь, после прихода Ирены, она уже не так одинока. Эляна вспомнила такой же теплый воскресный вечер и палубу парохода — она возвращалась домой вместе с Эдвардасом. Это было два года назад. Ей мерещилась тишина темнеющих берегов Немана, первые звезды над пароходной трубой, сонный плач незнакомых детей. Эдвардас держал ее руку в своей теплой, большой ладони, и она вспомнила его слова: «По звездам в древности угадывали будущее. А я вот глазею на них и ни черта не понимаю. Интересно было бы знать, где мы будем, Эляна, хотя бы через два года…»

«Два года… Я сижу за столом и плачу, а ты — там. Я не знаю, но почему-то верю, очень твердо верю, что мы скоро увидимся…»

И она еще сильнее расплакалась.

11

Надзиратель открыл дверь камеры и толкнул Пранаса Стримаса вперед:

— Ну, пошел, морда!

Это он сделал тем же привычным и наскучившим движением, которое словно говорило: «Надоели вы мне до мозга костей. И конца вам не видно».

У Стримаса дрожали колени. Он шагнул через порог камеры, но голова закружилась, и он чуть не упал. Теперь он снова чувствовал острую боль в пояснице — его избили в охранке. Под левым глазом был синяк, на память об обыске в батрацкой Скардупяйского поместья… Попав из тюремного коридора в темную камеру, Стримас, как слепой, смотрел и ничего не различал. Под потолком было маленькое зарешеченное окошко. В камере сидело человек десять. Когда Стримас вошел, ни один из них не сказал ни слова — все с любопытством глядели на прибывшего.

Стримас сразу заметил, что здесь все-таки лучше, чем в девятом форту. Там он просидел как будто и недолго, но это была страшная дыра. За стенами разгар лета, а в форту даже в полдень темно, сыро, мокро. Цемент под ногами холодный, и даже в теплые летние ночи все стучали зубами — никак не удавалось заснуть на сыром прогнившем тюфяке. А эти бесконечные допросы! Они прямо-таки кишки выматывали, как говорили политзаключенные. Молоденький следователь то орал как сумасшедший, бил кулаком по столу, топал ногами, то сидел хмурый, в холодном бешенстве посасывая сигарету. Слова хорошего от него не услышишь, все только «подлец», «изменник родины», «выродок», как будто перед ним не простой человек, а отъявленный негодяй, вор и убийца. И эти допросы продолжались днем, ночью, утром, вечером — никто не мог сказать, какое было время суток.

Стримасу нечего было рассказывать следователю. Что он у могилы своего товарища говорил речь, что они пели революционную песню, — это знали все, кто был тогда на кладбище, а литературы в батрацкой не нашли. Кто их организовал? А ему откуда знать, кто их организовал? Кто из батраков состоит в коммунистической партии? А ему откуда знать? Ведь господин следователь сразу сказал, что все ему известно, — чего же время терять!

Ничего не выведав допросами, следователь передавал Стримаса своим ребятам, которые знали, как заставить заключенного говорить. Но он, упрямый человек, знал: «Нет, так вы ничего не добьетесь!» Чем больше бесились следователи и охранники, тем упрямее он становился. Он прекрасно понимал, что каждое неосторожное слово может повредить другим, и на пытках молчал, как земля. Только лежа на горстке прогнившей соломы, весь избитый и измученный, он тихо стонал, стиснув губы, изо рта у него сочилась кровь.

Теперь его перевели в тюрьму. Хуже всего, что Пранас еле на ногах держался. Казалось — сделает еще шаг и упадет, как сноп. Потом — он не знал, что это за люди.

— Что с тобой, отец? Чего так плохо выглядишь? — спросил наконец один из заключенных, и Стримас, подняв голову, увидел человека средних лет, который, как ему показалось, смотрел на него по-дружески, с сочувствием.

— Охранка? — спросил другой, показывая на синяк под глазом, и, не дождавшись ответа, добавил: — Ясно.

Стримас поискал глазами места.

— О, старый знакомый! — вдруг сказал молодой веселый парень со шрамом на лице, поднимаясь со своего места и протягивая Стримасу руку. — Вот уж не думал, что здесь придется встретиться! Ребята, это мой хороший знакомый, товарищ Стримас, батрак из Скардупяйского поместья.

Заключенные еще раз осмотрели Стримаса, а тот в свою очередь исподлобья взглянул на узнавшего его человека. Где он его видел? Где они встречались?.. Ах, боже мой, совсем выпало из головы — ведь это шофер, который приезжал с Карейвой в поместье! Стримас знал, что шофер арестован, но ему и в голову не пришло, что он может его встретить как раз здесь, в этой тюремной камере.

Стримас улыбнулся знакомому и с недоверием огляделся по сторонам, но Гедрюс его успокоил:

— Здесь все свои. Можешь чувствовать себя как дома. Давно арестовали?

— Мне что-то нездоровится… избили меня… Может, разрешите…

— Ну, садись, садись, — арестанты подвинулись, освобождая место на нарах.

Стримасу стало легче. По лицу Гедрюса он понял, что тот говорит правду, здесь только свои люди. И Стримас, с трудом устроившись на нарах, ответил на вопрос шофера:

— Две недели назад арестовали. А сегодня что? Четверг? Ну да, две недели, ночью с понедельника на вторник.

— Так ты не знаешь последних новостей с воли?

— Откуда ж мне знать? Меня прямо из форта привезли. А туда и комар не пролетит.

— Понятно, — сказал Йонас Гедрюс, — понятно.

Глаза Стримаса привыкали к полумраку. Теперь он уже видел и цементные стены, испещренные пятнами сырости, и поднятые к стенам нары, и висящую под потолком запыленную лампочку. Он видел своих новых соседей — людей разных возрастов, в одинаковой тюремной одежде, в таких же, как и у него, деревянных башмаках. Было очень жарко — камеру плохо проветривали.

Вдруг в коридоре загремели шаги. В дверях со скрипом повернулся ключ надзирателя.

— Опять с обыском! — сказал юноша, сидевший рядом со Стримасом. — Ну и идиоты! И чего они здесь ищут?

Дверь камеры отворилась. На пороге стояло несколько надзирателей. Начальник отделения, кривоногий толстяк с серым, опухшим лицом, похожий на набитый ватой мешок, открыл рот и неожиданно тонким-писклявым голосом заорал:

— Стройся! Смирно!

Заключенные не спеша построились. В дверях осталась стража, а в камеру вошли надзиратели. Они с шумом опускали вниз прикрепленные к стенам нары, ворочали и ощупывали тюфяки, поднимали с полки металлические кружки, звенели мисками, заглядывали под лавки.

Два надзирателя быстро, но внимательно, показывая хорошую выучку, произвели личный обыск — ощупывали одежду заключенных, выворачивали карманы. Они требовали расстегнуть ремни штанов, совали руки за штаны и пиджаки, требовали снять носки. Все это продолжалось около часа, и некоторые заключенные устали, тем более что поднялись тучи пыли с тюфяков и набитых соломой подушек и в камере стало еще более душно. Толстый начальник отделения чихал и ругался:

— Сгною в карцере, рыла, вы! Я вас научу порядку, скоты! Порублю вам морды на котлеты!

Люди стояли спокойно. Никто не хотел затевать перебранку с начальником отделения. Все уже давно привыкли к его ругани и придиркам. И все-таки один юноша не выдержал:

— Заткни глотку! Чего раскаркался, как ворон?

Начальник отделения поднял голову. Ему показалось, что он не расслышал. Но слова прозвучали так четко, что даже надзиратели окаменели, услышав такую наглость. Толстяк сделал своими короткими, кривыми ножками несколько шагов, остановился, его одутловатое лицо медленно залилось краской, и он запищал:

— Кто? Кто? Спрашиваю?

— Я, — ответил юноша.

Мутные, белесые глаза толстяка с налитыми кровью белками, мигая, смотрели на заключенного. И казалось, что будь это в его власти, он прикончил бы его на месте и бросил бы труп на съедение собакам.

— Похвально, братец. Похвально, что признаешься. Кто честно и добросовестно признается, — проговорил он не спеша, — тому и наказание меньше. Семь суток карцера, суп на третий день… Одеяло не брать, пальто не брать…

Обыск кончился. Дверь камеры затворилась. Заключенные вернулись на свои места.

Лица, еще минуту назад напряженные, суровые, теперь понемногу смягчались. На некоторых появилось даже что-то похожее на веселье. Здесь не было таких, кто не сидел в карцере, и то, что их товарищу угрожают карцером, никого не удивляло. Была и причина — «сопротивление словом начальнику отделения». А ведь не раз в карцер сажали даже ни в чем не провинившихся. Но причина веселья заключенных была совсем иная. Все очень боялись, чтобы не отобрали тайный, написанный от руки журнал, который уже два месяца ходил по политическим камерам и только вчера попал к ним. Перед приходом Стримаса лучший чтец камеры Каролис Карейва уже прочел им передовую, и, когда пригнали Стримаса, заключенные ее обсуждали. На обыске надзиратели просмотрели все книги, полученные из тюремной библиотеки, — библию, жития святых, сочинения Сметоны, все детективные романы. Журнал как сквозь землю провалился. И вдруг ловкий «почтальон» Эдвардас Гедрюс взмахнул руками, хлопнул себя по бокам, потом поднял ногу и из-под подметки башмака вытащил журнал. Когда он сумел устроить под башмаком тайник и как успел засунуть туда журнал, никто не заметил.

— Ну и хитрец! — смеялись заключенные. — Как тебе, Эдвардас, и в голову пришло?..

— Это уж мой фокус-покус. Видел цирк братьев Соломон.

После обыска в камере был ужасный беспорядок — тюфяки вывернуты, одеяла разбросаны, кружки и миски свалены в кучу. Заключенные принялись за дело, и спустя полчаса все снова было в порядке.

Заключенные снова заняли свои места. Эдвардас сел в углу у стены коридора, где его не могли видеть в глазок, положил на колени журнал и сказал:

— На чем мы остановились? Вот, я вам прочту стихи. Написала Мария Гирайте[14]. Стихи называются «Четырем»…

Стало так тихо, что было слышно, как где-то в коридоре гремят ключи надзирателей, скрипит дверь другой камеры, плачет женщина в соседнем корпусе.

Эдвардас откашлялся и начал чистым баритоном:

Поля снеговые в безмолвии стыли,

Когда четырех на расстрел выводили.

К деревьям веревками их привязали…

Надеялись те, что на смерть их послали:

— Как с ними расправимся мы, с четверыми, —

Задушим и дух революции с ними.

— Задушим и дух революции с ними, — повторил он.

Стримас думал: «Это о них, о четырех коммунарах. О Пожеле, Грейфенбергерисе…» Эдвардас читал очень медленно, повторяя некоторые строки. В камере все молчали, даже затаили дыхание.

И молвил один… И, смятеньем объяты,

Внимали словам его ночь и солдаты.

— Товарищи, смерть мы без страха встречаем,

За вас мы боролись, за вас умираем.

Друзья!.. — Но, от ярости лютой багровый,

Майор оборвал его на полуслове

И подал команду. Солдаты застыли

И молча винтовки из рук уронили.

Тогда, как палач, майор озверелый,

Схватив револьвер, пустил его в дело.

Лишь поле да серый рассвет услыхали,

Как люди труда за трудящихся пали[15].

Седой, с ввалившимися щеками заключенный («наверное, постарше меня», — подумал Стримас) сказал:

— Я хорошо помню то утро, когда их уводили на расстрел. С товарищем Пожелой мне довелось поработать на воле. Да, немало времени прошло — четырнадцать лет… И сколько наших за это время пало в неравной борьбе… А вот с каждым днем все новые борцы поднимаются. Все больше и больше. Не пропала даром пролитая кровь…

Заключенные притихли. Каждый думал о погибших товарищах, о себе, о борьбе, которая происходила там, за стенами тюрьмы. И каждый из них знал: если бы стены рухнули или вдруг открылась дверь, они снова окунулись бы в полную опасностей борьбу, смело отказывая себе во всем, пошли бы той дорогой, которой шли Каролис, Казис, Раполас…

Они жили здесь долго. Среди них были такие, которые, отбыв срок, уходили на волю, снова начинали работу. И через некоторое время, выслеженные охранкой, возвращались обратно: снова допросы, новое дело — и опять тюрьма. Были здесь и такие, кто просидел больше десяти лет. Товарищи на свободе, родные, знакомые — все казались очень далекими. Жизнь за стенами тюрьмы менялась. Ни пытки, ни издевательства надзирателей — ничто не могло сломить веру заключенных в завтрашний день и свободу Литвы. Они ни минуты не сомневались в том, что власть угнетателей падет, что они сами выйдут на свободу. В тюрьме у них был свой коллектив. Никто не сидел без работы. Вот безграмотный крестьянин из Бутримонской волости, уже четвертый год сидевший в тюрьме, научился читать и писать. Вот в тюрьму пришел Эдвардас Гедрюс, здесь он начал писать стихи, и часто вся камера хвалила его. Правда, во время обысков стихи погибали, попав в лапы надзирателей, но Эдвардас не переставал писать. Он писал на полях «Летувос айдас», на пустых страницах, вырванных из книг тюремной библиотеки, иногда прямо на дощатом столе, потом соскребая строки металлической ложкой. Молодой, бледный студент с остриженной головой говорил, перед тем как его увезли в Димитравский концлагерь, что он неплохо подготовлен к экзаменам по всему курсу юридического факультета. Тюрьма стала одним из тех университетов, которые против воли начальства воспитывали, просвещали, закаляли дух политзаключенных, готовили их к грядущим сражениям.

В окошко тюрьмы было видно только небо, крыши домов и голубовато-зеленое пятно деревьев на том берегу Немана. Это был мир, куда стремились мысли узников. В окно смотреть было запрещено. За это можно было угодить в карцер, более того — стража получила приказ стрелять в каждого, кто «глазеет из окна». Но соблазн был слишком велик, чтобы кто-нибудь от этого отказался. И поэтому, особенно под вечер, когда стража не могла видеть глядевших из мрака глаз, заключенные припадали к окну и смотрели, жадно вдыхая прохладный, чистый воздух приходящий от Немана через кусты и крыши домов.

Когда Пранас Стримас вечером разделся и товарищи по камере увидели его посиневшую, избитую спину, они освободили для него нары у окна, и он первую ночь после ареста был спокоен. Никто не пришел допрашивать. Товарищи по камере говорили с ним ласково и по-дружески, и он, положив руки под голову, открыв глаза, думал, что здесь можно будет отдохнуть и что среди хороших друзей не пропадешь. Он вспомнил батрацкую, Виракаса, врача Виткуса, которого он привозил для Виракене, и подумал. «Много еще хороших людей на свете».

Пранаса Стримаса беспокоила только одна мысль: как с Антанукасом? На обыске охранники заломили мальчику руки, он морщил свой побледневший лоб с черной прядью волос, но, сжав зубы, молчал. Нет, Антанукас, конечно, ничего не выдал, но где он? Может быть, его тоже арестовали и он сидит рядом в какой-нибудь камере? А может, он убежал от своих мучителей?

Заключенные легли, но долго не могли заснуть. В темноте можно было слышать, как беспокойно ворочается жемайтиец Миколюкас. Сегодня он получил письмо от сына — его жена в Кражяй умерла от чахотки, и сын писал, что она еще могла выжить, если бы деньги были на врача. Сухо кашлял Ваега — старый железнодорожник, уже лет десять скитавшийся по всем тюрьмам Литвы.

«Нет, с хорошими людьми не пропадешь», — засыпая, думал Стримас.

12

В тот день, как и каждым утром, на краю прозрачного неба появилось солнце, теплое и ясное. Распространяя терпкий запах, медленно нагревался асфальт. Отсветы зелени сверкали в витринах, отражались в начищенных дверных ручках. У биржи труда с самого утра толпились безработные. Служащие спешили в банки, в магазины, в министерства. По улицам временной столицы уже неслись лимузины, солидные, прилично одетые дельцы сидели в них.

Все еще говорили о падении Парижа. Слыханное ли дело — взять такой город без единого выстрела? А ведь случилось то, чего никто не ожидал: Париж был сдан просто, без шума, — и это казалось особенно странным. Стало ясно, что закончилось еще одно действие европейской трагедии, что события сделали еще один шаг вперед, к неведомому будущему.

За утренним кофе Пятрас Карейва просмотрел газету. Сквозь окна столовой глядело теплое солнце, сверкали рамы картин, а за стеклом буфета матово поблескивали японские чашки. Пятрас был один — на днях он проводил Марту на вокзал, пообещав ей приехать в Палангу несколько позже. Как всегда утром, он чувствовал себя бодро. Он видел улыбающееся, немного смущенное лицо Марты под широкополой белой шляпой. Она была какая-то легкая, в зеленом полотняном платье. Когда они шли к вагону, в широкое окно автомотрисы Пятрас заметил этого племянника министра — как его? — кажется, Вирпша или что-то в этом духе… Он, развалясь, сидел у окна и читал газету, в светлом костюме, весь какой-то прилизанный, и Пятрас Карейва почувствовал к нему внезапную ненависть. Ему показалось, что Вирпша прекрасно видел и его и Марту. Марта, несомненно, тоже заметила Вирпшу, но Пятрасу не сказала ни слова, только, кажется, покраснела. Что это? Она радуется, увидев этого хлыща? А может, это просто болезненная подозрительность, присущая всем влюбленным? Пятрас проводил Марту в купе и обрадовался, что Вирпши здесь нет. Он положил в сетку ее большую сумку, убедившись, что жене тут будет удобно, еще поговорил с ней; потом они поцеловались, и он вышел. Уже на перроне Пятрас увидел ее в окне — она махала белым кружевным платком и нежно улыбалась.

Кажется, не произошло ничего особенного, и все-таки Пятраса грызло беспокойство. Ночью, в кровати, он ощутил одиночество, ему показалось, что он забыт и покинут. Неужели?.. Нет, он не мог даже подумать, что Марта… Нет, нет, это никак невозможно! И все-таки… И все-таки ему было противно, словно его оплевали. Они едут вместе, Вирпша, конечно, не будет один сидеть всю дорогу, они там любезничают, а он… Кто знает, может, они заранее условились: ведь Марта вначале говорила, что хочет подождать, пока Пятрас сможет с ней поехать, а тут взяла и уехала.

И Пятрасу, еще минуту назад бодрому и жизнерадостному, вдруг снова показалось, что квартира пуста, пуст и весь Каунас, вся его жизнь. Он разрезал свежую, ароматную булочку, намазал половинки маслом и откусил, но булочка потеряла вкус.

Затрещал телефон. Борхерт просил шефа срочно прибыть в контору. Никогда прежде он не звонил так рано. «Что это значит? — подумал Пятрас, и лоб его покрылся испариной. — Что бы это могло быть? Недоразумение или неприятности? Голос Борхерта звучал непривычно взволнованно, это было заметно даже по телефону. Борхерт говорил как-то быстро и нервно.

Не допив кофе, Пятрас встал из-за стола, спустился вниз — машина уже ждала у двери — и уехал в контору.

Проходя через канцелярию, Пятрас увидел вое те же лица, как и каждый день. Машинистки и бухгалтер сидели на своих местах, они вежливо поздоровались с шефом. Рекламы автомобилей на стенах, освещенные солнцем, сверкали яркими красками. Дверь закрылась за Пятрасом. Борхерт поднялся, окаменел в ожидании. Пятрас увидел, что он взволнован больше обычного.

— Господин Борхерт?

— Позволите сесть?

— Прошу. В чем же дело?..

Пятрас сел за блестящий стол, заваленный автомобильными проспектами и бланками договоров. Зажужжал вентилятор — день обещал быть жарким. Оконные рамы черными продолговатыми пятнами лежали на сверкающем паркете. На столе блестела металлическая чернильница.

Борхерт сел против Пятраса Карейвы, тщедушный, сморщенный. Казалось, его голова еще уменьшилась, шея в старомодном гуттаперчевом воротнике еще больше вытянулась. Он мигал веками покрасневших глаз и, как видно, действительно был очень взволнован.

— Вам известно, шеф, что сегодня в Каунасе будут большевики?

— Откуда вы это взяли?

— У меня точные сведения.

Зазвенел телефон. Пятрас Карейва поднял трубку. Бешено заколотилось сердце. Да, да, этого надо было ожидать… Стены комнаты зашатались, под потолком головокружительно вращалась люстра.

— Слыхал новость? — услышал он голос Антанаса Швитриса и чуть было не швырнул трубку, но сдержался. — А я не говорил? — кричал Швитрис. — Только наши олухи ничего не чуяли, хоть и слепому было ясно, что так будет. Говорил же я, помнишь?.. Что собираюсь делать? У меня свой планчик, и скажу — довольно реальный планчик. Вот дождались-то, милейший! Услышал — все блохи со страху передохли. Хочешь не хочешь, а запоешь: «Отречемся от старого мира…» Ничего не попишешь, подъезжаю на машине к твоей конторе. Один в поле не воин…

Пятрас нервно бросил трубку. Швитриса видеть ему сейчас не хотелось, но тот все равно припрется. А Борхерт, сидел за столом, его лицо осунулось, почернело, как Земля, — казалось, полгода пролежал в больнице.

— Шеф, мы должны решать быстро. Я уже посмотрел некоторые папки — все, что так или иначе компрометирует нашу контору, надо немедленно сжечь. Не будете ли добры открыть сейф?

— Зачем? Там ничего нет. И вообще — я не понимаю…

— Вам так только кажется. Как будто не ясно, что они могут придраться к самым невинным вещам… У меня есть указания от господина секретаря…

Пятрас поморщился. Снова секретарь… Он следит за каждым его шагом. И все делает через этого ненавистного Борхерта. Дает указания! Кто, в конце концов, здесь начальник — он или секретарь?

— Должен вам сказать, — Борхерт говорил тихо, проверив, плотно ли закрыта дверь, — служащие нашей конторы — верные люди. Они выполняли мои распоряжения. Но никто не может поручиться, что в гараже нет еще таких… таких, как Гедрюс… Помните? Они первые пойдут против нас.

— Откуда и что они могут знать?! — воскликнул Пятрас. — Они ничего не знают! И вы ничего не знаете.

Борхерт помолчал. На его лице появилось нечто вроде улыбки, бледной, болезненной и в то же время хитрой.

— Я все знаю, господин Карейва, — он впервые обратился к своему шефу по фамилии, и это прозвучало необычно. — В этой конторе для меня нет секретов. И я настаиваю, чтобы вы позволили мне проверить и уничтожить то, что сочту нужным. Мы стоим перед лицом важных перемен. Лучше, так сказать, прибрать все вовремя, чтобы потом не было поздно.

— Делайте как хотите, в конце концов, — махнул рукой Пятрас и подвинул к нему ключ от сейфа.

В контору влетел Антанас Швитрис. Он был не брит, синий потрепанный костюм его лоснился, штаны были коротковаты. На вид — средний служащий, любитель поесть, выпить и вдоволь поспать. Пятрас Карейва обычно избегал встреч с ним: подаешь ему руку — и кажется, что прикасаешься к чему-то грязному, отвратительному.

Борхерт незаметно выскользнул из кабинета.

— Прощай, цветочек мой любимый! — речитативом запел Швитрис, расставив руки и направляясь к столу, из-за которого поднялся Пятрас Карейва. — Покидаю родную страну… Пришел попрощаться, — вдруг серьезно и печально сказал он.

Он упал на стул, на котором недавно сидел Борхерт.

— Что ты, с ума сошел? Куда едешь? — спросил Пятрас.

— Куда птицы осенью летят — в теплые страны. Может, в Швейцарию, может, в Италию, а может, и за моря-океаны… — ответил Антанас Швитрис, и на его невыспавшемся лице отразился испуг, который он тщетно пытался скрыть шутовскими выходками. — Слава богу, денежки мои там, где им и следует быть. Главное — вовремя обернулись, вот приехал сказать тебе спасибо: министр финансов мне здорово помог. Лови теперь ветер в поле — не поймаешь.

— Кто же тебя ловит?

— Кто ловит? — Швитрис попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, неудачная. — Скоро начнут. Будь покоен. Не только меня, тебя тоже. Коммунисты! Ты понимаешь, кто такие коммунисты? Вот выйдут из тюрем — за одну ночь вырежут пол-Каунаса. Будь покоен, они уж сведут счеты. Мы же для них эксплуататоры, кровопийцы. Поместье вот жалко — массу денег ухлопал, но что поделаешь, все погибло, придется оставить землю пролетариату — пусть пашут, сеют и меня добрым словом поминают. А я и за границей не пропаду. Надо брать пример с вождя нации и его родственничков — их денежки давно в заграничные банки уплыли. Ты не думай, что они сложа руки сидят, вроде тебя! Если еще не уехали, то уже вещички укладывают.

— Что ты? Что ты болтаешь? — не поверил Пятрас. — К чему эта паника? Да и вообще — непроверенные данные…

— Дай боже, чтобы непроверенные! Очень хорошо проверенные! — ответил Антанас Швитрис. — Заходил в два министерства. Министры еще сидят на местах, но — паника… Сторожа и регистраторы шьют красные флаги. Паника, я тебе говорю!

— Ну и что? Нам тоже поддаваться панике?

— Тут уж, брат, все от нервов зависит. Если б я, например, поддался панике, меня бы здесь уже не было. А я как ни в чем не бывало сижу и с тобой беседую. Никакой паники, как видишь. Ну, мне пора, дорогой, а то скоро такое начнется… Мне бы хоть до Вилкавишкиса добраться. Паспорт в кармане, все в порядке, можно ехать. А тебе большое спасибо, в беде не забуду, смогу — помогу. Теперь, брат, дай мордаху — мой шофер беспокоится, не хочет ехать, боюсь, не удрал бы.

Антанас Швитрис небритым, колючим подбородком ткнулся в лицо Пятрасу Карейве. От нежданного гостя пахнуло крепким пивом. Хлопнула дверь, на улице завыла машина — Антанас Швитрис покинул родину.

«Крысы бегут с тонущего корабля», — подумал Пятрас.

«Но что я? Что мне делать? — думал он, беспокойно шагая по своему кабинету. — Бежать? Оставить все — контору, жену, умирающего отца? Заграничный паспорт и визы еще можно устроить, есть друзья и знакомые… Уехать можно на любой машине, стоящей в гараже… Нет, нет!» — Он не мог решиться сразу, хотя ему становилось все страшнее.

Он заказал телефонный разговор с Палангой. Надо посоветоваться с женой, надо ее проинформировать.

Соединили очень быстро.

Да, она только что встала. Погода в Паланге прекрасная. Вчера долго загорала и сегодня боится, не поднялась ли температура. «Когда тебя ждать, Петрюкас? Почему у тебя такой странный голос? Вернуться в Каунас? Что ты говоришь! Ведь сейчас самый сезон. В Паланге людей полным-полно… Да, да, много знакомых». Она как раз собиралась идти завтракать, а потом — на пляж. Ей так идет пляжный костюм! Прямо замечательно! Коммунисты? А ну их! Она их совсем-совсем не боится. Вернуться в Каунас? Боже мой, зачем спешить? Нет, нет, она не согласна. Пусть он быстрее уходит в отпуск и приезжает к ней. Она так по нему соскучилась! «Да, Пети, я так по тебе скучаю!»

Нет, она совсем не поняла серьезности положения. Пятрас думал, что она испугается, сама предложит вернуться в Каунас, а ей, как видно, все равно. Мир идет кувырком, а она занята пляжными костюмами. «Что ж, может, оно и лучше, — подумал Пятрас, — стенку головой не прошибешь… Может, оно и лучше…»

Борхерт снова проскользнул в кабинет, открыл сейф и стал выкладывать на стул папки.

— Знаете, шеф, здесь немало нежелательных материалов. Пока что они могли лежать спокойно, а теперь надо все просмотреть, проверить… Господин секретарь мне прямо-таки настойчиво советовал…

Снова этот секретарь… С ума можно сойти! Бес попутал с ним связаться! Но теперь уже поздно: если что, еще придется обращаться к нему за помощью. Кто знает, как обернется дело…

— А в городе, знаете ли, неспокойно, — сказал Борхерт, не дождавшись ответа шефа. — Большевики, конечно, сразу голову поднимут. Всего можно ожидать. В эти дни нужна большая осторожность.

Борхерт все еще разбирал дела, листал их маленькими ручками, рассматривал, поднимая близко к глазам, подозрительные документы вынимал и откладывал в отдельную кучку.

— Деловые люди объяты паникой. Одни ломятся в банки, другие торопятся уехать, — как будто самому себе, продолжал Борхерт.

— Каждый спасается, как умеет, — сказал Карейва тоже словно про себя. — Скажите откровенно, господин Борхерт: вы этого ждали?

Борхерт долго рассматривал какую-то бумажку в деле, наверное читал ее, потом отложил на стул и только тогда, подняв маленькое, невзрачное лицо с белесыми глазами, ответил:

— Чего я ждал? Если хотите, буду откровенен. Я ждал того же, кого и вы, — Гитлера.

Пятрас остановился посреди кабинета. Он смотрел в трусливые и хитроватые глаза Борхерта. «Как он смеет! — думал Пятрас. — Как эта сволочь смеет не только так говорить, но даже подумать! Давно пора взять его за шиворот и так спустить с лестницы, чтобы костей не собрал!»

Но Пятрас взял себя в руки. В бешенстве он сжал кулаки в карманах брюк и еще быстрее заходил по кабинету.

— Как будто вы не видели, шеф, что здесь происходило? Вы думаете — ужас что натворили, посылая изредка господину Шмидту данные, которые, в сущности, выеденного яйца не стоят? Теперь я вам могу сказать: свои люди у нас были в самой верхушке каунасского правительства. Откровенно говоря, даже там, где вам и не снилось. Потому вы могли делать свое дело совершенно спокойно: даже узнав о вас, каждый из них молчал бы как рыба. Не будем упоминать имен, но знать этот факт следует. Если люди работали на рейх, то, я думаю, они делали и определенные выводы. Они симпатизировали фюреру, они его ждали.

Только теперь Пятрас Карейва окончательно понял, что доведенная до конца мысль Борхерта не оставляет путей для отступления. Откровенно говоря, он просто шпион, он работал на Германию и не мог теперь не понять всех вытекающих из этого логических выводов. Хотел он этого или не хотел, но он работал на то, чтобы Литва в конце концов очутилась под властью Гитлера.

Он чувствовал себя прижатым к стенке. Дальше слушать рассуждения Борхерта становилось невмоготу, Пятрас вышел на улицу.

На Лайсвес-аллее все было по-прежнему. Проходя мимо городского сада, Пятрас, как и каждый день, увидел в кафе на свежем воздухе нарядных дам и элегантных мужчин, пьющих оранжад под пестрыми, похожими на мухоморы зонтами. На улицах спокойно стояли рослые, упитанные полицейские, — казалось, они еще сто лет готовы защищать установленный порядок и резиновой дубинкой бить по голове каждого, кто попытается сказать хоть слово против властей. И все же что-то было не так. Пятрас заметил, что в магазинах хорошо одетые люди покупают все, что попало, — английское сукно, шелк, туфли, масло, сахар. Они вбегали в магазины целыми семьями — одни покупали, другие выносили и сваливали покупки в стоящие у тротуара машины.

«Надеются обеспечить себя на всю жизнь, — с непонятной самому себе иронией подумал Пятрас. — Так сказать, вкладывают лишние капиталы».

Из конфекциона «Орфа» выбежала семья Далбы-Далбайтиса. Первым сын-гимназист выволок большой узел, за ним вышла его приятная мама, тоже навьюченная узлами, а последним нерешительно шагал полковник Далба-Далбайтис, бледный и усталый, в штатском. Он нес четыре больших продолговатых пакета.

— Господи Иисусе! — застонала госпожа Далбайтене, первая заметив Пятраса и протягивая ему руку. — Господин Карейва! Ну как поживаете, как поживаете? Ужасное время, господин Карейва! Ужасное! Что вы скажете? И знаете, как нарочно, сегодня ночью мне приснился такой страшный сон: будто лежу, глаза открыты, а знаю, что сплю, и в меня бандит целится из револьвера. Глаза вот такие, ужасные… Потом выстрел! Проснулась, мужу сказала — тот только засмеялся. А видите, вот и выстрелило известие. Что же будет, господин Карейва, скажите, что будет?

— А что может быть? Будет новая власть.

— Но ведь они нас зарежут, господин Карейва! — оглядевшись по сторонам, зашептала Далбайтене. — Вот я и говорю мужу — зарежут. Господи, господи, куда идти, кого спрашивать? Ужасно, ужас! Говорят, они вот-вот будут в Каунасе.

— Не болтала бы лучше! — серьезно сказал полковник Далба-Далбайтис. — Что бы там ни было, а придется найти с ними общий язык.

— Господи! Общий язык — с большевиками! С ума ты сошел, что ли? Господин Карейва, вы только подумайте: общий язык! Ведь они сразу дом отберут, вышвырнут на улицу. А он, видите ли, общий язык думает найти!

— Ваш муж вышел в отставку? — спросил Пятрас, как будто только теперь заметив штатское платье полковника Далбы-Далбайтиса, и насмешливо оглядел его с головы до ног.

— Куда там в отставку! — хмуро ответил сам полковник. — Подумал, знаете: в такой день лучше, чтобы меньше народу тебя узнавало.

— А кто будет родину защищать? — на Пятраса почему-то нашло желание поиздеваться.

— Кто там ее будет защищать? Миром обойдется. И чего тут кровь проливать! Маленькому народу лучше со всеми подобру быть. Я всегда такого мнения придерживался. Пусть говорят что хотят, а я думаю — общий язык найти всегда сумеем.

— Помолчал бы лучше! — не успокаивалась госпожа Далбайтене. — Стыдно так говорить, патриот! А вы, господин Карейва, поспешите, так все покупают, так покупают — смотреть страшно! И мы вот немножко накупили. Все на черный день. Я говорю — и масла с десяток килограммов засолим, и сала купим. Кто может знать, придут — так ничего не останется… Уже теперь лавочники прячут — не очень хотят давать. Ну, прощайте, господин Карейва! Привет жене! Такая, знаете ли, милая, такая милая! Страшное время, господин Карейва!

— Прикусила бы лучше язык. — забормотал муж, прощаясь с Пятрасом Карейвой.

Семейка забралась в машину и покатила в продовольственный магазин.

«Вот наши патриоты, — сказал про себя Пятрас Карейва. — Полковник шляется по магазинам. Хорошо понимает свой долг, ничего не скажешь! Одни бегут, другие думают приспособиться. А Литва? Пропади пропадом, чтобы только шкура была цела! Ну, а я? Как будто я другой? Конечно, я — это я, но что делают в правительстве? Неужели они не готовят отпор? Только кто будет бороться? Во всяком случае, не Далба-Далбайтис. И не я. А ведь кругом, на улицах, честно говоря, видны и веселые лица. Наверное, так и ждут, когда можно будет грабить! Оборванцы! Новой власти ждут, потому и веселятся!» — с презрением и бешенством подумал Пятрас.

В переулках, как ни в чем не бывало, все еще стояли полицейские.

На углу улицы Мицкевича появилась группа людей. Они шагали по самой середине Лайсвес-аллеи. По поношенной одежде, по ситцевым платьям можно было понять, что они вышли из каких-то мастерских. Пятрас еще никогда не видел в одном месте так много их — разве вот у советского полпредства, когда вернули Вильнюс. Отряд очень быстро рос. Когда они повернули на улицу Мицкевича, к каторжной тюрьме, над головами их взвилось красное знамя. Это было так необычно здесь, в центре города, что прохожие остановились как вкопанные. Одни присоединялись к идущим, другие пожимали плечами и с любопытством смотрели с тротуаров.

В первых рядах демонстрантов нестройно зазвучали слова «Интернационала». Их подхватили в задних рядах, где на коротких палках развевалось еще несколько маленьких красных флажков. Толпа была уже недалеко от тюрьмы, когда Пятрас, к величайшему своему удивлению, увидел сестру. Эляна, конечно, выделялась в толпе — сразу было видно, что она не работница. В легком цветастом платье, с непокрытой головой, губы крепко сжаты, лицо возбуждено. «Что ей здесь нужно?» — подумал он. И чуть не бросился с лестницы Офицерского собрания — схватить ее за руку, повести за угол, где никто не видит, и отшлепать хорошенько, как бывало в детстве. Рядом с ней шагала другая женщина, выше ее, темноволосая, в костюме, тоже интеллигентка.

Но порядок еще существовал! Полиция встретила толпу у перекрестка улиц Мицкевича и Кястутиса. В лучах солнца ослепительно сверкнули обнаженные сабли. Вздыбился и громко заржал гнедой конь под начальником участка. Полицейские орудовали в толпе резиновыми дубинками.

— Выпустите политзаключенных! Выпустите политзаключенных! — кричали в толпе.

После первых же выстрелов толпа бросилась назад. Через несколько минут толпу, прорвавшуюся почти к самым воротам тюрьмы, заставили отступить На асфальте лежало красное знамя, женский платок, дырявый ботинок рабочего.

Кто-то снова вскинул вверх знамя. Раненых уволокла полиция, за остальными демонстрантами гнались конные. Рабочие в беспорядке пробивались мимо здания Офицерского собрания во дворы, на Лайсвес-аллею. Стоявшие на лестнице дамы, расхрабрившись после решительных действий полиции, истерически завизжали:

— Большевики! Большевики! В тюрьму их!

Пятрас стоял, прислонившись к колонне. Злым, насмешливым взглядом он смотрел на толпу, отступающую перед натиском полицейского резерва. О чем он думал? Трудно сказать. Наверное, в первый раз в жизни он всей душой почувствовал, что старый мир, в котором он до сих пор жил, рушится, и если сегодня полицейским еще удалось разогнать рабочих, то завтра они пройдут по этой же улице победителями. Вдруг глаза его встретились со взглядом сестры. Эляна шла по тротуару. Пятрас посмотрел прямо в ее глаза, и были в этом взгляде вся его ненависть к тому, что происходило, все страдание долгих дней, когда он бессмысленно ждал развязки, все предчувствие собственной обреченности. Взгляды скрестились только на мгновение, но он увидел в глазах сестры презрение к нему и ко всему тому миру, в котором он жил. Эляна прошла под самой лестницей, и тут Пятрас увидел, что узкая струйка течет по ее виску. Ему захотелось взять сестру под руку, платком утереть ее окровавленное лицо. Неужели это она, наша маленькая Элянуте? Куда она идет? Что ей здесь нужно? Но ноги его словно приросли к гранитным ступеням Собрания, а она прошла, даже не кивнув ему.

Давно кончилось обеденное время, но Пятрас не спешил есть. Он перекусил в обыкновенной столовой, где, обсуждая события дня, за столиками толпились мелкие чиновники, шоферы, студенты, — некоторые, уже совсем не стесняясь, откровенно издевались над Сметоной, его министрами, «буржуями». Шли слухи, что Красная Армия скоро будет в Каунасе.

…Июньский день был на редкость хорош. Под вечер на улицах появлялось все больше и больше людей. Девушки в лучших платьях, парни в праздничных костюмах разгуливали по Лайсвес-аллее. Няни катали в колясках детей. Солнце уже не припекало, и деревья очнулись после дневной жары. Даже в центр города проникало прохладное дыхание Немана.

В такой вечер в Каунасе появились первые советские танки.

Они ехали по улицам медленно, один за другим, очень большие. Из открытых люков смотрели советские танкисты в кожаных шлемах. Их покрывала дорожная пыль, и только глаза сверкали на коричневых, опаленных солнцем лицах. Танки грохотали по асфальту улиц. Издали казалось, что идет непрерывная гроза. По улицам плыл запах бензина.

Таких больших танков каунасцы еще никогда не видели. По шоссе через Верхнюю Фреду и даже по городу иногда мчались танкетки, особенно когда назревала забастовка или рабочие демонстрации. Но то были игрушки по сравнению с этими стальными громадами.

Как только танки остановились в тени собора, их со всех сторон окружила большая толпа. Танкисты стояли в своих машинах и отдавали честь собравшимся или просто махали руками.

— Привет рабочим Литвы от бойцов Красной Армии! — вдруг крикнул один танкист.

— Валио Красной Армии!

— Валио Советскому Союзу!

— Да здравствует партия большевиков!

— Валио Сталину! — звенела площадь, и крик катился по соседним улицам.

В толпе Пятрас снова увидел сестру. Она стояла недалеко от танка. Голова была обвязана белым платком, на виске алело небольшое пятно. Теперь Эляна вся раскраснелась, ее глаза сверкали, как никогда, и она, зачерпнув кружкой воды из ведра, которое держала женщина в темном платке, подала напиться танкисту. Танкист выпил до дна и, наверное, попросил еще, потому что Пятрас видел, как Эляна, улыбаясь и что-то говоря, во второй раз подняла к нему кружку. Напившись, танкист тыльной стороной ладони вытер губы, и Пятрас услышал, как он сказал:

— Спасибо, девушка!

Теперь Пятрасу было все равно.

Пятрас почувствовал еще большее презрение к сестре: «Ага, пытаешься корчить пролетарку? Что ж, бог в помощь!» Он отвернулся и пошел обратно по Лайсвес-аллее.

Но от событий никуда нельзя было спрятаться.

Проходя мимо Банка кооперации, Пятрас заметил, как со второго этажа упал на тротуар портрет. Звякнуло стекло, раскололась рама, и Пятрас увидел на земле лицо того человека, который долгие годы правил Литвой, портрет которого обязательно висел в каждом учреждении, в школе, в квартире каждого патриота. Теперь толпа шагала по нему, как по ненужному хламу. «Да, — подумал Карейва, — настало время, когда будет растоптано все, что для нас свято». Когда-то он был офицером. Увидев оскорбление главы государства, он должен выхватить саблю или револьвер и наказать нахала. Но теперь… Ведь эти толпы людей, которые все смелее выходят из переулков, приветствуя армию той страны, — это самое большое оскорбление каждому, кто создавал и поддерживал порядок, существовавший свыше двадцати лет, порядок, который боролся со всем, что только шло с востока. И Пятрас понял свое бессилие, бессилие всего строя, который он поддерживал. Этот строй уходил из жизни, сжав в карманах кулаки. Он даже не смел эти кулаки показывать.

Полицейские стояли на углах. Только теперь они уже не останавливали толпу, не размахивали резиновыми дубинками — стояли спокойно, ожидая приказа начальства. Где теперь их начальство, этого никто не знал. На балконах некоторых домов уже развевались красные флажки, небольшие, сделанные, наверное, в спешке. Флажков еще было немного, но они распространялись по городу, как пожар, охватывая все новые улицы, и красные знамена всходили неудержимым посевом весны. Дети, женщины, мужчины, серьезные или неудержимо веселые, несли по улицам красные флаги, поднимали кверху сжатые кулаки.

Все чаще ступали ноги по валяющимся на мостовой портретам вождя нации и его министров. Со злостью говорила о них толпа. Закрывались магазины, хорошо одетые люди все еще выносили из них узлы, грузили в автомобили и увозили домой.

13

Среди них была и госпожа министерша. Ее очень беспокоили слухи, что упразднят литы: еще без денег останешься! Были и другие слухи: что лавочники спрячут товары — в таком случае деньги будут лежать в кармане и ничего на них не купишь. Что власть изменится, сомнений не было. Но жена министра все еще не теряла надежды: почему бы ее мужу не войти в новый кабинет? Врагов у него нет — в этом она была глубоко убеждена; он мягкий, добрый человек, его любят в министерстве и уважают в президентуре. Ей казалось, что предстоит очередная смена кабинета и самое важное теперь — действовать так, чтобы ее муж не остался в стороне, когда будут формировать новое правительство. Уже не говоря о том уважении, которым пользовалась их семья, прямой расчет быть министром и в материальном отношении. Вот домик куплен совсем недавно, а долгов за него уже не осталось — все выплачено до последнего цента. На прошлой неделе они с мужем ездили смотреть центр поместья, ей очень понравилось: совсем приличный дом, недалеко живописные окрестности Немана… Когда муж по возрасту уйдет из кабинета, можно будет сдать за хорошую цену дом в Каунасе и спокойно поживать в поместье, на лоне природы. Какие перевороты ни будут в правительстве, а в поместье всегда найдется что поесть…

Услышав новости, госпожа министерша вначале совсем не испугалась. Закончив работу в детской больнице, она спокойно вернулась домой. Мужа еще не было. Он позвонил ей, что ждет, когда его пригласят на заседание в президентуре. Тогда она, ни с кем не советуясь — домашние дела она всегда вела сама, — взяла деньги и отправилась со служанкой в город. Выйдя из машины на Лайсвес-аллее, она встретила директора департамента Юргайтиса, взволнованного, потного, и он рассказал ей ужаснейшие вещи. Ей все еще не хотелось верить. В городе было спокойно, и в знакомых магазинах ее, как всегда, быстро и вежливо обслужили. Она накупила нужных и ненужных вещей — материй, платьев, туфель, золота, серебра. Немножко было жаль потраченных денег, но, пережив когда-то инфляцию, она знала, что в период потрясений лучше всего держать ценные предметы, а не деньги. С помощью служанки она снесла покупки в машину, хотя продавцы предлагали, как всегда, доставить их на дом.

Однако то, что министерша увидела на улицах Каунаса, ее уже напугало. Выходя из ювелирного магазина, на Лайсвес-аллее она заметила необычную суматоху. По улице шла толпа незнакомых и, как ей показалось, злых людей. Они несли красное знамя и пели какую-то неизвестную, наверное революционную, песню. У собора раздавались непонятные крики. Подъехав поближе, она увидела их. О н и  стояли на громадных танках. И госпоже министерше впервые за этот день сделалось дурно. О н и  показались ей очень страшными, такими, от которых  в с е г о  м о ж н о  о ж и д а т ь. Всего можно было ожидать и от толпы, окружившей танки. Госпожа министерша заметила Пятраса Карейву, стоявшего в сторонке на тротуаре. Он показался ей очень элегантным, с о л и д н ы м  человеком. Она все еще собиралась когда-нибудь пригласить Пятраса Карейву и его жену на обед. Только он был очень бледный, о, какой бледный! Госпожа министерша наконец поняла, что момент очень серьезный. Ей стало еще страшнее.

Шофер настойчиво нажимал на клаксон. Трудно было пробиться через толпу. Госпожа министерша удивлялась, что толпа еще не нападает на машину, а, наоборот, уступает им дорогу. Вообще было странно, что солдаты и толпа не громят витрины и не расхищают товары. Но госпожа министерша была уверена, что они просто еще не успели войти во вкус и побаиваются полиции. Полицейский у здания службы безопасности, увидев машину министра, как всегда, отдал честь. Это показывало, что порядок еще существует, и госпожа министерша вздохнула с облегчением.

Когда она вернулась домой, мужа еще не было. В салоне в розовом плюшевом кресле сидел одинокий гость.

— А, милый отец Иеронимас, — обрадовалась жена министра. — Какой дорогой гость! Какой дорогой гость!

Отец Иеронимас, высокий, краснолицый монах средних лет, с пронзительными карими глазами, положил на столик заграничный журнал, который он листал, ожидая хозяйку, и легко поднялся. Ему было не ново бывать в домах высших кругов Каунаса, бросалось в глаза, что здесь он чувствовал себя непринужденно, словно мирянин попавший в салон хорошей знакомой, где он бывает каждую неделю.

— Простите, мадам, — сказал он, прикладывая к сердцу руку и чуть заметно кланяясь, — я ворвался в ваш дом хотя мне сказали, что вас нет… Но время и обстоятельства, я думаю, оправдывают мое неожиданное вторжение. Когда вернется господин министр?

Он не сказал, как говорили другие гости, «его превосходительство», и это было совершенно понятно: отец Иеронимас представлял на этой земле высочайшую власть.

— Он мне звонил — ждал когда его вызовут на заседание к его превосходительству.

— К президенту? — спросил отец Иеронимас. — Да, да… А после этого он не звонил?

— Не знаю. Я была в городе. Садитесь же, окажите честь!

Монах и министерша уселись друг против друга.

— Отец Иеронимас, вы знаете все, объясните же, наконец, что все это значит? — почти закричала она, с трудом справляясь с приступом истерии, крепко сжав платок во влажной ладони.

Монах снова положил руку на сердце.

— Все в руке божьей, мадам, — ответил он. — Без его воли и волос-.

— А вы видели  и х? — спрашивала министерша. — Видели? Ведь это ужасно!

— Да, мадам. Грядут дни великих испытаний, как для матери-церкви, так и для всех верных детей ее. Царство сатаны…

— Но скажите, скажите: что вы узнали нового? Я только что была в городе. Что там делается! Что там делается!

— Вы уже слышали, мадам, — оглянувшись по сторонам и наклонившись к самому уху министерши, зашептал монах, — наш высокий человек…

— Президент?

— Да… Он покинул родину… Его постоянная забота о церкви, его помощь нашему ордену оставили глубокий след в наших сердцах. И братья молятся за него…

— Что? Господи! Он погиб! — госпожа министерша схватила монаха за руку и крепко сжала.

— Нет, нет, прошу успокоиться. Я уверен, что он благополучно… И его семья…

Госпожа министерша несколько оправилась. В комнату вошел министр. Он тяжело дышал, его короткие ноги ступали нетвердо, он утирал платком потную лысину. Поцеловав жену в висок и подав руку монаху, министр в изнеможении упал в кресло.

— Медардас, ты слыхал? — подняла на него глаза жена. — Отец Иеронимас говорит — его превосходительство президент…

— Знаю, — глухо ответил министр. — Мы ждали, пока нас вызовут в президентуру. А он всех оставил и, говоря попросту, удрал… — Вдруг его голос сорвался. — Удрал, удрал, — завизжал он, подняв руку, будто угрожая кому-то, — денежки захватил, жену и прочее… Это мерзость!

Министр вскочил со стула и забегал по комнате. Его нельзя было узнать. Он, такой мягкий, воспитанный человек, вдруг так страшно начал говорить о его превосходительстве, о том, чье имя у них в доме всегда произносилось с величайшим уважением. Он даже не мог взять себя в руки при таком госте.

— Что теперь будет? Что будет? — Министерша сорвала очки, швырнула их на столик и все повторяла: — Что теперь будет? Погибла Литва! Погибла! О господи, господи!

Отец Иеронимас смотрел спокойно и сочувственно.

— Успокойтесь, мадам, — шевелил он полными, красными губами. — Силы, пусть силы придаст вашему духу господь. Мы должны все серьезно обсудить…

Жена министра с благодарностью положила свою похолодевшую руку на жаркую, сильную ладонь монаха. Ей стало немного легче.

— Мы должны ехать! Ехать! — через минуту, вскочив с места, снова закричала министерша. — Скорее отсюда!

— Куда ты хочешь ехать? — сложив за спиной руки, остановился перед ней муж.

— За границу! Все равно куда! Только не оставаться здесь, с ними! Я не хочу их видеть! Они мерзкие, ты понимаешь, Медардас, — мерз-кие! Я их боюсь…

— С ума сошла! — ответил муж. — А служба? А дом?

— Господи, небо рушится, а он о доме думает! — горячилась госпожа министерша. — Я не могу здесь оставаться! Лучше подохну под забором, а с ними не останусь, с этими оборванцами!

— Господин министр, — монах поднялся с места и заговорил тихим, глуховатым голосом, — грядут дни великих испытаний. Я говорил с отцом Целестинасом. Он послал меня: «Уговори, убеди — пусть едут».

— Ты видишь, — сказала жена министра, — ты видишь, Медардас? И отец Иеронимас, и отец Целестинас советуют…

— Вы все время были на виду. Найдутся такие, кто захочет отомстить, свести счеты… Природа человеческая несовершенна, — все еще бубнил монах.

— Но как это, детки? — вдруг остановился министр. — Я же должен подать в отставку, передать свой пост…

— Кретин! — не сдержалась госпожа министерша. — Небо на голову рушится… Кому же ты будешь подавать прошение? Сам ведь знаешь — президент уже за морями-океанами…

Бросить все сразу, оставить дом и службу — нет, министр не привык принимать такие решения не подумав! Теперь жена его торопила. Монах заявил, что, если они потеряют еще час, ехать уже будет поздно. К счастью, министр вспомнил, что недавно он на всякий случай получил германскую визу — для себя и жены. И, вспомнив это, обрадовался, как ребенок.

Словно угадав мысли министра, отец Иеронимас сказал:

— Надеюсь, ваш паспорт и визы в порядке? Так ведь, господин министр? Теперь — остальное… О детских яслях прошу не беспокоиться, — обратился он к жене министра, — отец Целестинас уже послал туда верную женщину. Если она не справится, найдутся другие. Детишки будут за вас молиться. А что касается дома… Он куплен на ваше имя, не так ли, мадам?

— Да, на мое, — ответила жена министра, только теперь почувствовав, как трудно оставить насиженное гнездо.

— Если вы никому еще не успели оставить доверенность… Никакого юридического акта, конечно, составить не успеем. Я не знаю, будет ли это иметь значение в те дни, что наступают, но полагаю, что на всякий случай ваша записка, доверенность… может, лучше всего на имя отца Целестинаса…

Жена министра написала доверенность: дом с садом, со всей мебелью и врачебным кабинетом временно отдается под опеку отца Целестинаса. Она не раз встречалась с ним на заседаниях общества, беседовала о делах детских яслей и очень ему верила. Когда она подписывала доверенность, ее глаза вдруг наполнились слезами. Она оставит все — этот прекрасный, новый, опрятный дом с паркетом, центральным отоплением, стенными шкафами, дорогими коврами, картинами и новой мебелью! Не желая показывать другим своих слез, она подошла к окну и через сетчатую занавеску увидела печальное, багровое вечернее небо над Каунасом — может быть, в последний раз.

Но теперь забеспокоился сам министр.

— Ехать так ехать, — засуетился он. — Вещей возьмем, сколько в машину влезет. Кстати, если они уже в Каунасе, то, может, вообще не стоит трогаться из дому? А вы, отец Иеронимас? Вы остаетесь?

— Вверим себя воле провидения, — ответил монах, снова прикладывая руку к атлетической груди и склоняя голову. — Мы — другое дело. Когда в опасности стадо Христово… А вы обязаны ехать, господин министр… Не только чтобы уберечь свою жизнь и счастье… Мы будем бороться здесь, а вы — там… против могущества сатаны. Вы еще можете пригодиться родине. У меня есть к вам большая просьба, от имени отца Целестинаса… Отсюда должен уехать важный человек, — Монах перешел на шепот, — ему угрожает очень большая опасность… Он будет одет в гражданское. Документы у него в порядке. Кто он — этого я бы не хотел говорить. Он сегодня должен добраться до границы…

Министр испугался: а что, если их поймают, задержат? А что, если этот человек действительно такой важный, что может навлечь беду не только на себя, но и на них?

Он позвал из спальни жену, которая вместе со служанкой уже укладывала меха, лучшую одежду и совала в узлы золотые и серебряные вещи. Госпожа министерша сразу согласилась с просьбой отца Иеронимаса.

— Господи! Наверное, это очень важно, если отец Целестинас просит… В машине останется меньше места, но мы многое уложим в багажник, потом два чемодана можно привязать сверху… Как-нибудь поместимся, отец Иеронимас… Господи!.. Уж как-нибудь, как-нибудь… А он с вещами?

— Нет, нет. Он без вещей. Он будет вас ждать во дворе костела Кармелитов, — шептал отец Иеронимас. — Узнаете его по белому платку, в который он будет сморкаться. В разговор лучше не вступайте — нельзя на сто процентов доверять даже собственному шоферу.

Отец Иеронимас благословил отъезжающих. Это был печальный час расставания. Жена министра заплакала, обняв служанку — старую, хромую, очень богобоязненную женщину, которая обещала свято слушаться указаний отца Целестинаса и отца Иеронимаса и беречь дом как зеницу ока.

Жене министра жаль было расставаться с отцом Иеронимасом — он был постоянный гость в их доме, как и во многих высокопоставленных семьях Каунаса. Правда, были и такие, кто называл отца Иеронимаса надоедливым, пронырливым и корыстным человеком, но жена министра его очень уважала, как и всех ксендзов и монахов. У кого нет недостатков! А отец Иеронимас, по ее мнению, был очень умен, очень любезен, очень услужлив. Кроме всего прочего, он вел финансовые дела в детских яслях, и госпожа министерша всегда была довольна его аккуратностью и рвением. Он умел найти подход даже к тем богатым семьям, которые слыли безбожниками. И в эти семьи, как любила говорить госпожа министерша, он вносил луч божьего света, радости и веры. Неудивительно, что, например, известный адвокат, безбожник Маркуза, старый холостяк, умирая, отписал свой дом монастырю. Это, несомненно, были плоды хорошего влияния отца Иеронимаса. Закоренелый безбожник перед смертью помирился со всевышним.

В последний раз госпожа министерша и его превосходительство посмотрели на свой домик. Он был так прекрасен! Свежевыкрашенный, он стоял за зеленым заборчиком, в тихом, укромном месте, среди деревьев и зелени. И вот они покидают свой угол, где еще так недавно мечтали провести старость…

Перед домом стоял уже нагруженный вещами новый, просторный автомобиль. Шофер еще не совсем понимал, куда они собираются ехать. С горы Витаутаса они спустились в город по улице Пародос. По темнеющим улицам Каунаса все еще шли танки. У поворота на Лайсвес-аллею пришлось подождать — никак нельзя было проехать через скопление танков. Когда машина остановилась у костела Кармелитов, у ворот показался элегантно одетый человек средних лет. Незнакомец стоял в воротах и сморкался в белый платок. Когда он опустил вниз платок, жене министра бросилось в глаза — на лице незнакомца на левой щеке был шрам. Такой шрам мог быть нанесен шпагой на дуэли или на фронте… Незнакомец незаметно кивнул головой. В левой руке он держал небольшой коричневый чемоданчик. В светлом летнем пальто, светлой шляпе он был похож на высокого чиновника, уезжающего в отпуск.

Открылась дверца машины, незнакомец еще раз кивнул сидящим в ней, как бы спрашивая, куда ему садиться. Жена министра оставила один откидной стульчик свободным и головой указала на него. Не говоря ни слова, незнакомец сел, положил на колени свой чемоданчик, дверца автомобиля захлопнулась, и они уехали.

Жена министра поинтересовалась, удобно ли гостю. Гость повернулся к сидящим сзади, на его левой щеке снова проступил шрам. Он благодарно улыбнулся, кивнул головой и тихо сказал:

— O ja, danke schön, gnädige Frau![16] Ошень шпасибо, зо?

Министр еще хотел что-то спросить сидящего спереди, но не успел открыть рот — жена толкнула его в бок. Он понял, что в их машине едет важный человек, о котором никто не должен знать, даже они сами. Жене было немножко страшновато, но зато очень приятно, что даже в это трудное время они могут оказать небольшую услугу отцу Целестинасу.

14

Отец Иеронимас стоял на крыльце, приложив руку к сердцу и низко опустив голову. Его губы шевелились — казалось, он тихо молится. Когда машина отъехала, он вернулся в квартиру и долго расхаживал по салону, сложив на могучей груди свои крепкие, поросшие рыжей шерстью руки. Он о чем-то думал. Старая служанка утирала слезы — ее растрогало прощание с хозяевами, у которых она прослужила целых восемнадцать лет. Ей становилось не по себе: слишком большая ответственность свалилась на ее старую голову — смотреть за господским добром. А жить недолго осталось, да и время беспокойное, бог его знает, что дальше будет. Господа уехали, и теперь она суетливо бегала по комнатам, ей все казалось, что отнимаются ноги, она еще сильнее прихрамывала, и все валилось у нее из рук.

Монах прошел в кабинет, сел за письменный стол министра и, подперев руками виски, закрыв глаза, долго сидел так. Служанка предложила ему стакан чаю; он охотно согласился — пересохло во рту. Он нажал кнопку настольной лампы, и стекло стола озарилось ровным матовым светом. Открыв ящик, монах вытащил кипу бумаги. Отец Иеронимас долго пил остывший чай, потом, обмакнув перо в янтарную чернильницу — подарок чиновников министерства ко дню именин его превосходительства, начал писать мелким, изящным почерком. Нужно было составить опись всего, что осталось в квартире министра.

К середине второй страницы монах понял, что работа предстоит нелегкая — он не переписал даже того, что было в кабинете. Может быть, не стоит записывать мелочи? Может, занести в реестр только ценные вещи? Он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с отцом Целестинасом. Не упоминая имен, проинформировал его, что приказания выполнены. Больного посетить он еще не успел и потому просил, чтобы еще сегодня, в крайнем случае завтра утром, на квартиру, из которой он говорит, были посланы грамотные, верные люди, которым можно доверить опись… Да, служанка кажется ему вполне преданной. Он, отец Иеронимас, еще сегодня желает посетить больного, поэтому было бы целесообразно поручить опись и перевозку вещей другому лицу… Отец Целестинас поблагодарил отца Иеронимаса за рвение на пользу и во славу матери-церкви и согласился с его предложением.

— А теперь, сын мой, — сказал в заключение отец Целестинас, — я прошу тебя поспешить к больному, ожидающему духовной помощи и утешения от матери-церкви.

Отец Иеронимас положил телефонную трубку. Жажда не проходила. Когда служанка налила ему второй стакан чаю и поставила рядом блюдечко с засахаренными райскими яблочками, отец Иеронимас сказал:

— Я ухожу, дочь моя. Я должен оказать духовную помощь тяжелобольному. Сегодня придут к вам отцы монахи. Уезжая, господин министр оставил свое имущество нашему монастырю. Они перепишут остальные вещи и решат, что с ними делать.

— Господи! — воскликнула служанка. — Как же такое? Ведь это все на меня оставили, святой отец!

— Ты будешь хранить вещи, дочь моя, пока монастырь их не заберет. Затем мы снимем с тебя ответственность.

— А я куда? Куда я-то, старуха, денусь?

— Не скорби, дочь моя. Об этом позаботится отец Целестинас.

Монах допил чай, поднялся из-за стола и положил в карман начатую опись. Потом, подняв руку, благословил служанку и уже в дверях добавил:

— Помни, дочь моя: великий грех присвоить чужую вещь. Не пожелай ни дома, ни вола, ни осла ближнего твоего… Десница господня мягка, но не прощает. Не забывай об этом, дочь моя…

Служанка заголосила. Может быть, ей было жалко хозяев, а может, ее оскорбили суровые слова монаха.

— Боже мой, как будто я что возьму! Столько лет у господ работала — хоть бы пылинку… — всхлипывала она. — Господи, господи!

Когда отец Иеронимас вышел на улицу, в домах уже зажгли электричество и на мостовую падали яркие полосы света. Дома на горе Витаутаса были новые и уютные. Здесь жили имущие люди, и отцу Иеронимасу не раз приходилось бывать у них. Многих он хорошо знал, особенно женщин, охотно жертвовавших и на монастырь и на детские ясли, финансовыми делами которых он ведал. О, как хорошо постиг он этих людей: суетная тяга к роскоши, супружеские измены, погоня за мирской славой, склонность ублажать свое греховное тело яствами, напитками и пышными одеждами… Но отец Иеронимас снисходил к слабости человеческой. И в этих домах его любили, ибо он был не суровый Савонарола, мечущий громы и молнии, а мягкий пастырь, взирающий на человеческую слабость с печальной улыбкой, как на malum necessarium[17].

Отец Иеронимас шел мимо домов, укрывшихся за листвой деревьев, и думал, что теперь, в новое время, эти обеспеченные люди разбегутся, рассеются, как пыль на ветру, а дома займут семьи, которые на своем веку не видали паркета и не знают, на что человеку мягкий ковер. Он думал о том, что больше не будет здесь желанным гостем, утешителем в горе и духовным наставником, каким был до сих пор. «Царство сатаны… Царство сатаны…» Это были слова отца Целестинаса. Они глубоко запали в душу отцу Иеронимасу. Созвав в свою келью самых верных монахов, отец Целестинас сегодня утром долго говорил им о грядущем царстве сатаны, которое все они должны встретить с богом в сердце и с твердой решимостью бороться за царство господне, как первые христиане. Монахам уже мерещились разгромленные костелы, зарезанные слуги божьи, оскверненные святыни… И сердце замирало от ужаса, и поднималась молитва к всевышнему, и просили они просветить ум и укрепить силы.

Профессор Миколас Карейва открыл глаза. На столике у кровати мягко горел свет. Эляны все еще не было.

Сегодня почти весь день он чувствовал себя лучше. Он даже заснул и теперь рассматривал свою пожелтевшую, как воск, руку, и ему казалось, что это не его рука. Он пробовал согнуть и расправить пальцы, рука шевелилась — значит, все еще принадлежала ему. И это казалось странным профессору.

Наверное, уже очень поздно, а Эляны все еще нет! Неужели она забыла о нем, об отце? Как это на нее не похоже… Ведь у него только она, она одна во всем мире!

А может быть, она сидит там, в темноте? Ведь очень часто Элянуте входила в комнату и, если он спал или притворялся спящим, садилась где-то в уголке, ждала, когда он проснется, пока позовет свою дочь.

Профессор повернул к двери измученное долгой болезнью лицо. И ему показалось, что в комнате кто-то стоит.

— Это я, отец Иеронимас, — тихо сказал монах. — Мне сказали, что вы давно и тяжело больны. Я пришел укрепить ваш дух…

Миколас Карейва смотрел на незнакомца. Не может быть, чтобы это ему приснилось. Нет, нет, монах стоял посередине комнаты, приложив правую руку к сердцу, повернувшись к больному, вонзив в него острый взгляд. И довольно долго Карейве было неясно — в бреду или наяву он видит монаха? Кто его впустил? Что ему нужно?

— Я не совсем понимаю, — сказал профессор слабым голосом, в котором сквозила легкая издевка, — я не совсем понимаю: от чьего имени вы действуете? И кто вас сюда впустил?

— Я действую от имени матери-церкви, — ответил монах и шагнул к кровати профессора. — Прислал меня настоятель нашего монастыря, отец Целестинас. А впустила… впустила старая женщина, думаю — ваша служанка.

— Я не знаю и не приглашал вас, молодой человек, — сказал профессор.

Монах помолчал, как будто думал, что ответить.

— Все мы дети господни, — наконец сказал он. — Я пришел дать вам утешение. За минутой горя и страданий начинается вечная жизнь.

— Я не верю в нее, — неожиданно прервал профессор.

Снова тишина. Профессору вдруг подумалось, что он невежлив с гостем, не предложил ему даже присесть. С трудом поднимая руку, он показал на стул. Гость уселся около кровати, и профессор увидел, что монах в летах и весьма могучего сложения. «Не надо было его называть молодым человеком», — подумал он.

— Охотно поменялся бы с вами здоровьем, — улыбнулся профессор.

— Бог все дает и все отнимает, — очень серьезно сказал монах и закрыл глаза. — Люди кичатся силой и красотой тела своего, но много важнее спасение души.

— Знаете что, мой друг, — сказал профессор, — я охотно откажусь от спасения души своей, если снова стану молодым и здоровым, как вы. Но, кажется, такие чудеса невозможны… В наши времена история Фауста не повторяется…

— Не богохульствуйте, — мрачно сказал монах. — Устами вашими говорит гордыня.

— Это неплохо в моем состоянии, — ответил профессор. — Вы же знаете, я серьезно болен. Я чувствую, жить мне осталось очень мало. Умру послезавтра, а то и завтра. И я радуюсь, что еще могу шутить и сохранять свою гордыню.

— Земная жизнь дана нам для подготовки к жизни иной, которой нет конца…

— Вот с этим я не согласен, друг мой, — очень весело, как показалось монаху, сказал профессор. — Я всегда любил земную жизнь. Она для меня неоспоримая истина и самая большая ценность. Только я ее плохо прожил… Погодите. Возьмите вон эту книгу, на стуле, в красном переплете. Это Бернард Шоу, вы слыхали о нем? Мне очень понравилась одна его мысль. Монах подал профессору книгу.

— Раскройте на загнутой странице и дайте мне.

Взяв книгу в руки, профессор сразу отдал ее монаху и сказал:

— Прочтите вот это.

— «Живите полной жизнью, — не спеша, отчетливо выговаривая слова, читал монах, — как можно больше отдавайте себя людям. И тогда после смерти вы встретите своего бога, если он существует, не как жалкие, дрожащие грешники, а с гордо поднятой головой, и скажете ему: «Я сделал свою работу на земле. Я сделал больше, чем от меня требовали. Я оставил мир в лучшем состоянии, чем нашел его. И я прихожу к тебе не просить вознаграждения, а требую его».

— Недурная мысль, правда? — улыбнулся профессор. — Но мне кажется, людям надо делать добро не потому, что кто-то за это заплатит, а потому, что они — люди.

— Это не голос католической церкви, — сказал монах, положив книгу. — Это сатанинская гордыня.

— Я не вижу здесь никакой гордыни, — сказал профессор, — а только человеческую гордость, от которой церковь хочет нас отучить.

— Все мы грешны, — мрачно говорил монах, и казалось, что его толстые губы почти не шевелятся. — Но милости бога неизмеримы. Раскаяние…

— Раскаяние здесь не поможет, — сказал Карейва. — Ничем не поможет…

— Господь милостив. Он простил Магдалину…

— О, это грехи совсем другого рода!.. Вы меня не поняли.

Умолкли и монах и профессор Карейва. Профессора начинала раздражать тупость собеседника; впрочем, монах, возможно, притворяется, твердит заученные фразы. Профессор решил изменить тему разговора.

— Я жду, когда вернется из города дочь, — сказал он. — Говорят, у нас сегодня происходят большие дела? Хочу узнать, что нового в городе. Нет ли у вас точных сведений, что там происходит?

— Грядет царство сатаны, — тихо и мрачно ответил монах. — Я видел на улицах, как толпа приветствует большевиков. Президент республики оставил родину. Сердца человеческие охвачены страхом и смятением…

— Я не совсем вас понимаю, — прервал монаха профессор. — Если люди приветствуют большевиков, то как могут их сердца быть охвачены страхом и смятением? Надеюсь, вы изучали логику? Здесь я вижу, так сказать, маленькое логическое несоответствие. А президент — чего можно было от него ожидать?

— Их приветствуют нищие, голодранцы. А люди, которые любят порядок, свое имущество, святую католическую церковь…

— Это дело другое. Так сказать, пролетариат приветствует, а реакция охвачена ужасом… Теперь мне все понятно. Вам, наверное, не очень нравятся сегодняшние события?

— Я думаю, — ответил монах, — ни одна порядочная семья не может у нас сегодня чувствовать радость.

— Представьте, нас считают вполне порядочной семьей, а я уже радуюсь. В моей семье найдутся еще двое, которые очень довольны, что убежал Сметона и что строй меняется. Мне очень жаль… Я болен и не могу быть вместе с этой толпой, которая, как вы говорите, приветствует большевиков… Откровенно говоря, хотелось бы…

— Вы шутите? — спросил монах.

— Почему? Это слишком серьезно, чтобы шутить.

— Я не понимаю вас…

— А нам вообще нелегко понять друг друга, — профессор говорил медленно, прерывающимся, усталым голосом. — Вы говорите мне о вечной жизни. Неужели вы не заметили, что в нашей жизни было слишком уж много бесправия, гнета, эксплуатации, которые прямо-таки взывали к небесам, если пользоваться вашей терминологией? И чем дальше, тем гнуснее делалась наша жизнь. Неужели вы никогда не замечали, что одни у нас голодали и ходили в тряпье, хотя работали очень много, а другие…

— Это вечный порядок мира, — вздохнул монах. — Каждому господь дал крест: нищему — бедность, богатому — другие заботы. Счастье — редкий луч в сумраке жизни.

— А не кажется ли вам, что людям стоит бороться за свое счастье? — В голосе профессора явственно чувствовалась усталость. — Вы никогда не задумывались, что такие рассуждения, как ваши, оправдывают вечное рабство?

— Не может быть счастья в этой жизни, пока душа человеческая не успокоилась во господе, — ответил монах. — Земная жизнь — короткое мгновение. Той, иной — нет конца…

— Вы снова за свое, — помолчав, сказал профессор. — А я думал, мы устроим интересный диспут. Однако, как вижу, ничего не выходит. Знаете, мне очень редко приходилось говорить с ксендзами и монахами. И признаюсь — я думал, что они умнее.

— Вашими устами говорит гордыня…

— Возможно. Я горд, грешен, и более того — я думаю, что вы даром теряете со мною время. Вы так сильно рветесь послать меня на небо, как будто за это вам платят проценты.

— Мой святой долг — помирить вас с матерью-церковью, — скромно ответил монах.

— Как же ты помиришь меня с нею, братец, если я уверен, что она не нужна вообще? Если я даже не нахожу нужным мириться?

— Спасение вашей души… Я буду молиться, чтобы господь даровал вам…

— Это уже твое дело, братец, твое дело… Только знай — пользы от этого не будет. Я скоро умру. И никакие молитвы мне не помогут.

Профессор смолк. Молчал, о чем-то думая, и монах. Потом профессор, продолжая свою мысль, сказал:

— А ведь очень мне хочется пожить и посмотреть, как мои соотечественники управятся без паразитов, которые так вам дороги. Уходя в могилу, я от всего сердца хочу сказать тому, что теперь рождается: «Ave vita!»[18]

— Я буду молиться за спасение вашей души, — прошептал монах и поднялся. Он перекрестил больного и попятился к выходу.

В это время отворилась дверь. В комнату вошла Эляна. Ее лоб все еще был завязан белым платочком. Выходя, монах чуть заметно кивнул ей. Эляна удивленно проводила его глазами, пожала плечами и затворила дверь. Потом подошла к отцу.

— Отец, дорогой! Тебе лучше? Ведь правда? Я так счастлива! Теперь мы скоро увидим Каролиса… Что в городе творится! Если бы ты только знал… А кто сюда впустил этого?.. Кто он такой? Может быть, он тебя утомил? Эта Тересе ничего не понимает… Знаешь, отец, сегодня ты действительно лучше выглядишь. Наверное, чуточку поспал, правда?

Отец улыбнулся и сказал:

— Устал немножко. Устал от его тупости. Их и впускать не нужно. Они пройдут, куда только захотят. А для Тересе — они для нее святые, как же ей не позаботиться о спасении моей души? Ты не волнуйся, это ничего. Зато у нас с ним была любопытная беседа… Садись, садись! Садись и рассказывай… Что с тобой? Что с твоей головой? Там кровь? Ничего опасного? Ну, рассказывай, рассказывай, Элянуте…

И Эляна, присев на краешек отцовской постели, поглаживая отцовскую руку, лежащую на одеяле, начала быстро, беспорядочно, горячо рассказывать обо всех событиях этого дня.

15

Профессор Миколас Карейва умирал.

Окна комнаты были широко открыты, и теплый летний воздух приносил с собой далекий гул. Время от времени профессор видел быстрых ласточек, мелькавших за окнами в море света. Дома дежурил врач, всего час назад кончился консилиум. В жестоком, огромном страдании профессор медленно, очень медленно все глубже погружался в неведомое. Он крепко сжимал губы, сдерживая стоны, последними усилиями воли боролся с болью. Сестра милосердия делала уколы. Боль медленно тупела. Полузакрыв глаза, профессор все еще видел мерцающий свет дня и побледневшее лицо дочери, которая две ночи неотступно сидела у кровати. Уже третий раз сегодня звонил ей Пятрас. Врач подошел в передней к телефону и дал ему понять, что отец живет последние часы.

Профессор часто терял сознание. Листва деревьев, игра светотеней, мебель в комнате и лицо дочери вращались, сливаясь в сплошную светло-желтую массу, в которой стирались контуры вещей, и страдание на мгновение пряталось где-то глубоко. Ему казалось: молодой и гордый, он идет, взявшись за руки, со своей покойной женой; он видел волосы дочери, посеребренные лунным светом; он положил руку на плечо своего любимого сына Каролиса… И все снова исчезало в бреду, и снова тупая, жестокая боль изнуряла тело, иссохшее и бессильное.

На заходе солнца его черты обострились, пальцы посинели, глаза запали еще глубже, и лицо медленно залило мягкое спокойствие. Эляна чувствовала, как в ее ладони в последний раз дрогнула отцовская рука, как она пыталась ухватиться за одеяло и вдруг застыла без движения, бессильная, остывающая. Душный вечер был такой пустой и печальный, как будто жизнь и счастье навсегда покинули этот дом.

Эляна встала от кровати. За ее плечами стоял Юргис. Она прильнула к его груди. Руки брата, так давно не гладившие ее, крепко прижали ее голову, и она услышала, как этот большой мужчина беззвучно плачет.

Эляна тоже заплакала. Она еле держалась на ногах. И Каролис… Боже мой, отец так его и не увидел! А ведь их сегодня… да, да, сегодня выпускают из тюрьмы. Может быть, даже выпустили… Каролиса и Эдвардаса… Да, ведь она должна была быть на улице Мицкевича, вместе с Иреной, с рабочими, которые собирались идти встречать своих братьев, отцов, товарищей… Боже мой! Как все нехорошо вышло! Она не встретит Каролиса… И Эляна снова заплакала.

Приехал Пятрас. Утром он видел отца еще живого. Пятрас тоже выглядел усталым, но глаза были сухие, мрачные. Он обнял и поцеловал сестру и брата, постоял у кровати и понял, что, кроме него, некому заняться устройством похорон.

Дома был непривычный беспорядок. Из кухни доносились рыдания Тересе. Незнакомые Пятрасу женщины — их, наверное, пригласила Тересе — прилаживали к окнам темные занавески, завешивали зеркала. В столовой искали место, куда поставить гроб. Люди старались ходить по комнатам бесшумно и говорили шепотом. Но в этой большой тишине слышались отзвуки событий, которые происходили там, за стенами дома. Никто не говорил о них ни слова, — казалось, все погружены в горе семьи, — но каждый невольно думал, что там, в домах под горой, на тех улицах, наконец, не только здесь, но и по всей Литве люди переживают сегодня события, которые потрясут их до самых глубин.

Каролис вернулся поздно вечером. Он вошел в дом, никем не замеченный, — странно, что дверь оставили открытой, — и радостное удивление охватило его. В этих стенах он рос, играл, учился, мечтал. Вот прихожая, телефон на столике. Ведь он мог позвонить из города. Как это не пришло ему в голову? Он просто забыл, что дома есть телефон. Вот дверь в столовую… Но что это? В доме незнакомые люди. И старая служанка смотрит на него заплаканными глазами, удивленно моргает и как будто не узнает. «Тересе! Ведь это я! Неужели ты меня не помнишь? Я Каролис. Ведь ты меня вырастила!.. Господи, как она удивилась и обрадовалась! Здравствуй, здравствуй, Тересе! Неужели ты не знала, что я сегодня вернусь домой? Неужели вам не сообщили? Почему ты так на меня смотришь?»

Тересе обняла Каролиса и снова в голос зарыдала.

— Господин профессор сегодня умер, — сказала она, всхлипывая.

Каролис остолбенел. Отец! Сегодня! Он знал, что отец тяжело болен. Он спешил к нему, спешил как можно быстрее домой, к отцу, к сестре, к Юргису! Он опоздал. Господи, он опоздал!.. Вот почему Эляна его не встретила… И тяжелый комок слез сдавил ему горло.

В дверях показалась Эляна. Громко вскрикнув, она бросилась брату на шею.

— Наконец! — зашептала она. — Наконец, дорогой ты мой… А ведь он так тебя ждал… так тосковал… все время о тебе говорил…

Каролис быстро поцеловал сестру, он не мог сдержать дрожание рук. Он хотел сказать ей сразу все и не мог промолвить ни слова. Он хотел ей сказать, как у ворот тюрьмы он жадно разглядывал толпу, но ее там не было. Его встретила Ирена. Она была уверена, что Эляна придет — они ведь договорились. Каролис хотел сказать, как он рвался домой, как беспокоился, но он был не один, неудобно было сразу оставить товарищей. Огромная толпа встретила их у ворот тюрьмы и проводила до улицы Донелайтиса. Перед тем как разойтись, они пошли в какой-то зал, началось длинное совещание политзаключенных, потом банкет, и вот только теперь он смог вернуться в свой дом…

— А я не могла тебя встретить, — как будто оправдываясь, печально сказала Эляна. — Ты видишь…

Глаза Каролиса стали влажными. Он еще крепче прижал к себе сестру.

— Какое несчастье! — сказал он. — Какое несчастье! Эляна, дорогая, совсем не так я себе представлял свое возвращение. Бедный отец… Я так много о нем думал там…

— Какая радость, что ты вернулся, Каролис… И как тяжело, что он тебя не дождался… Ты похудел. Дай мне на тебя взглянуть…

Она смотрела на лицо брата. Он осунулся — наверное, не успел побриться, глаза как будто немного запали.

— Пойдем к нему, Эляна, — сказал Каролис.

В столовой уже покоилось тело отца. Потрескивали восковые свечи, тяжело, душно пахли цветы. Со страхом и какой-то непонятной для него жадностью Каролис всматривался в лицо отца. Отец показался ему таким знакомым и в то же время совсем чужим, как будто лежал здесь он и не он: в отцовском лице сын видел знакомую мудрость и нежность и чужой, наложенный смертью отпечаток холодного спокойствия, который пугал его. И когда сын припал губами к остывшей руке, его залила теплая и мучительная волна воспоминаний. Он вспомнил эту руку на своем плече, когда его, арестованного, вели из дому, — отцовская рука, придавая ему мужество, повисла в воздухе, а глаза смотрели на него печально и без упрека. Он опоздал! Он опоздал! Эта мысль молотком стучала в висках, сжимала сердце. И вдруг он заплакал — безнадежно и долго. Потом он почувствовал, что рядом стоят сестра и Юргис, и, подняв взгляд, снова увидел глаза Эляны, в которых было так много любви ко всем. И понял, что в своем невыносимом горе он не одинок.

В суете похорон Пятрас, встретив дома Каролиса, поздоровался с ним очень холодно и перебросился только несколькими словами. Оба они инстинктивно избегали друг друга — знали, что приближается час, когда надо будет выяснить отношения. Но общее горе заставляло их забыть об этом неприятном, неизбежном часе. Пятрас взял в свои руки устройство похорон, он все время ездил на машине в город, говорил с кем нужно по телефону и ни на минуту не забывал о том, что происходило не только внизу, в городе, но и рядом, в отцовском доме.

Когда выносили покойника, Пятрас заметил, что у гроба появились венки с красными лентами. Он рассердился и хотел было спросить у Эляны, по чьей инициативе принесли сюда эти венки. Но было уже поздно, похоронная процессия тронулась… Ладно, не так уж это теперь важно… Ведь не только Эляна, но и Юргис вчера были против присутствия ксендза на похоронах.

В дни великих событий, потрясших Литву и Каунас, похороны профессора Миколаса Карейвы прошли скромнее и незаметнее, чем, возможно, они бы прошли в другое время. По улице Пародос медленно спускался с горы украшенный зеленью грузовик, на котором стоял дубовый гроб. За гробом шла семья профессора — все три сына и дочь. Проводить профессора пришли студенты, не успевшие уехать на каникулы, знакомые из различных слоев общества, профессора — коллеги по факультету. Это были обыкновенные похороны видного человека Каунаса, и все-таки они проходили не совсем обычно. Перед гробом не шел ксендз. Среди зеленых венков, белых лент, горшков с цветами, окружавших гроб, непривычно пламенели алые ленты. Всем было известно, что профессор неверующий, кое-кто из друзей знал даже о его симпатиях к коммунистам. Но эти новые веяния не нравились части провожающих, которые привыкли, чтобы перед гробом покойного шли ксендзы, чтобы люди несли хоругви и факелы. А красный цвет еще недавно был самым страшным цветом на улицах Каунаса. Теперь алые ленты свисали с венков, и их концы развевал теплый летний ветер.

— Наверное, выдумки профессорского сына — большевика, — говорила жена одного профессора своей подруге, жене нотариуса.

— Почему сына? И дочь туда же, — отвечала та.

— Куда? Она ведь не сидела, только он… И никак я не пойму: как старший, такой серьезный, солидный человек, мог позволить — без ксендза, как утопленника? — снова шептала своей соседке жена профессора.

— Такое уж время, милая, молодые берут верх. Они наглее, — ответила ее подруга.

Студенты с большим любопытством смотрели на своего товарища Каролиса, только что выпущенного из тюрьмы, а женщины показывали на Пятраса и гадали, почему среди родственников профессора нет его невестки.

Похоронное шествие пришло к кладбищу на проспекте Витаутаса, гроб поставили у могилы, а провожавшие столпились под молодыми березами. Начались речи, принятые в таких случаях. Говорили декан факультета, представитель студентов. Как обычно, эти речи состояли из общих, мало говорящих официальных фраз, сквозь которые не могли пробиться чувства ораторов.

Затуманенными от слез глазами Эляна смотрела прямо перед собой и вдруг увидела в толпе Эдвардаса. И ей показалось, что она тут же упадет — от усталости и волнения. Как во сне она видела студентов, которые вместе с Каролисом и Эдвардасом опускали гроб в могилу, слышала, как глухо стучали комья земли, потом вдруг увидела свежий холмик, сваленные венки и почувствовала, как чья-то рука крепко сжала ее пальцы. Не поднимая глаз, она поняла, что это Эдвардас, и жаркая волна прошла по ее телу. Сквозь слезы она взглянула на него и увидела в его глазах смущение, сочувствие и беспокойство — смутное, ему самому еще не совсем понятное. Губы Эдвардаса посерели, он невольно наклонился к ней, как будто хотел обнять ее тут же, прижать к себе, но только еще сильнее стиснул пальцы, нерешительно остановился и взволнованно, глухо сказал:

— Прости меня, Эляна, что я еще… Я был очень занят… Я хотел выразить тебе свое сочувствие, поверь, очень глубокое сочувствие, я очень любил твоего отца и, кажется, понимал его, но я не мог: ты знаешь… последние события… столько работы, столько дела…

Эляна ничего не ответила, только благодарно взглянула на него и опустила глаза. Эдвардас увидел Каролиса, рядом с ним — Пятраса и Юргиса. Они шли к воротам.

— Мы скоро увидимся, — нагнувшись к ней, прошептал Эдвардас на прощание. — Нам нужно с тобой поговорить о многом… А теперь меня ждут… — И он ушел.

После похорон дома собрались только самые близкие — Пятрас, Юргис, Каролис и она. Как давно они не собирались в этом доме! Смерть отца на минуту соединила их, но по взглядам, по невысказанным словам чувствовалось, что давным-давно они чужие друг другу. Пятрас и Каролис даже теперь как будто старались не встречаться глазами, не хотели начинать тот неизбежный и заведомо бесплодный разговор. Пятрас сидел за столом хмурый, нервно курил сигарету за сигаретой, Каролис задумчиво расхаживал по веранде. Его темный костюм был ему мал, как и тот, в котором он вернулся из тюрьмы. Эляна обняла Каролиса за плечи и посадила его рядом с Юргисом. Каролис понимающе посмотрел на Эляну, печально улыбнулся, и это движение сестры и улыбка Каролиса еще больше рассердили Пятраса.

— Вот, все мы дома, а его уже нет, — сказала Эляна, усаживаясь за стол, и снова почувствовала, как мало сил осталось у нее. — Поговорим же о нем, о папе…

Тересе старалась войти тихо, но зацепила подносом за стул, чуть не разлила чай, посмотрела на всех покрасневшими глазами, молча покачала головой, вздохнула и, расставив на столе чашки, вышла.

Вернувшись в кухню, Тересе вспомнила, что она ушла С кладбища первая, чтобы набрать для детей в огороде клубники. Старушка знала, что Каролис особенно любит клубнику, и вся засияла. «Ведь он еще совсем маленький, бывало, ходит за мной и все просит: «Тересе, ягод! Тересите, ягод!» Растроганная, Тересе отерла слезы, потом перебрала ягоды, помыла их и понесла на веранду. Еще в столовой она услышала доносящийся с веранды громкий, злой голос Пятраса. Потом ему что-то отвечал Каролис. Тересе остановилась и прислушалась. Трудно было понять, о чем они спорят, зачем ссорятся, но она догадывалась: все то, что происходит на веранде, — плохо, очень плохо. «Господин профессор умер, — подумала она, — не быть в доме спокойствию. Теперь, наверное, господин Пятрас захочет обидеть Каролюкаса… А ведь он, бедненький, столько страдал, весь похудел. Известно же, тюрьма… Господи!.. И еще отец помер…» Она стояла у дверей, не решаясь войти на веранду, а оттуда, из-за двери, все громче раздавались злые, взволнованные слова то одного, то другого, и старушке становилось все тяжелее. Она поставила ягоды на стол в столовой, без сил упала на стул, потом с трудом встала и, уже не осмеливаясь нести ягоды на веранду, опустив голову, вернулась в кухню. Здесь она уселась у окна, положила усталую голову на жилистые руки и еще раз смахнула слезу.

А на веранде братья продолжали спор.

Пятрас, подняв голову и всматриваясь в невидимую точку где-то впереди себя, четким, для него самого непривычно резким голосом говорил:

— Мне кажется, не стоило у гроба отца устраивать демонстрации с этими красными лентами. Достаточно, что не было ксендза. А что касается лент, пусть скажет Эляна. Наверное, твой знакомый, с которым на кладбище разговаривала, выдумал…

Все рушилось! До последней минуты Эляна в глубине души все еще надеялась и ждала, что эта встреча пройдет мирно, без взаимных оскорблений, — ведь только что умер отец. Она с испугом посмотрела на Пятраса, потом на Каролиса. Каролис поднял внезапно потемневший глаза. На его лбу, как бывало у отца в минуты гнева, легла поперечная морщина. Он ответил:

— Пускай хоть после смерти узнают, на чьей стороне был отец…

А Юргис, словно желая разрядить напряженную атмосферу, с легкой иронией сказал:

— Как бы там ни было, я доволен, что перед гробом не шли эти во́роны. Не люблю я эту породу…

— А мне вся эта демонстрация — красные ленты — показалась дешевой и, скажу даже, неприятной, — ответил Пятрас. — Ну что же, новые времена — новые нравы. Все-таки пускать к гробу заслуженного ученого этого студентишку с его агитациями…

— Молчи! — закричал Каролис. — Чего ты к нему пристал? Он сидел со мной в тюрьме! Отец его очень любил…

Он невольно взглянул на Эляну и встретил ее благодарный взгляд.

— Не знаю, какие права дает ему тот факт, что он сидел в тюрьме, но мне, признаюсь, было стыдно… Молчать? Ты говоришь, мне молчать — в доме моего отца? Не слишком ли рано ты почувствовал себя хозяином? — со злостью, уже не сдерживая себя, прямо в лицо брату швырнул Пятрас.

— Господи! Что вы делаете? Пятрас! — воскликнула Эляна, обнимая плечо Каролиса. — Хоть сегодня…

— Я думаю, что для них это хороший случай поговорить начистоту, — сказал Юргис сестре. — Ничего, Эляна, давай лучше послушаем, не будем волноваться, пусть все выяснят до конца.

Эляна видела, как дрожит рука Каролиса. Оба брата с трудом владели собой, долго сдерживаемые обоюдные презрение, ненависть, нетерпимость теперь прорвались.

— Я здесь не хозяин, — хладнокровно, взвешивая каждое слово, ответил Каролис. — Я вышел из себя потому, что ты оскорбил моего товарища. Нападай лучше на меня… Если хочешь знать, венок с красными лентами принесли те, кто лучше, чем ты, знали отца. Они знали, что этим только воздадут ему честь. А если тебе это не понравилось, если ленты тебя оскорбляют, наплевать мне…

— Думай, что говоришь! — крикнул Пятрас. — Я старше тебя! Какое право ты имеешь так со мной говорить?! Что это — плоды коммунистического воспитания? Ну что ж… ну что ж… будем тогда говорить не как братья, а как враги…

На веранде воцарилось тяжелое, угрожающее молчание. Потом Каролис холодно сказал:

— Если так тебе нравится…

— Да, как враги, — продолжал Пятрас, и его голос задрожал от возмущения. — Ты думаешь, ты и другие вышли из тюрьмы и уже можете говорить что вам угодно… Вы теперь начальники. Вы скоро навяжете всем новый порядок и новые обычаи. Знаю я этот ваш порядок! Сегодня мы видели, как вы уважаете чужое мнение, а завтра мы увидим, насколько вы уважаете чужое имущество и чужую свободу.

— Свободу! — зло улыбнулся Каролис. — Ты еще говоришь о свободе! Разве ты не видел, сколько свободы было в Литве, которой правил ты и тебе подобные, сколько свободы было для тех, кто не восхищался Сметоной! А ваше имущество — оно приобретено чужими по́том и кровью. Нам не нужна такая свобода.

Эляна, съежившись и приложив ладони к вискам, сидела рядом с Юргисом, а тот спокойно покуривал свою трубку.

— А к чему вы чувствуете уважение, хотел бы я знать? — кричал Пятрас, белый как полотно. — Растоптать все святое — вот ваша цель!

— Растоптать то, что свято для эксплуататоров, — ответил Каролис. — Растоптать их привилегии, если тебе угодно, их безделье, жизнь на чужой счет — вот что мы растопчем. Это желание не только мое, а всего нашего народа, и его он выполнит.

— Народ! А откуда вам известно, что думает наш народ?

— Мы знаем лучше, чем ты. Пройди по Каунасу, по всей Литве, послушай, что люди говорят. Никто не заткнет им рта. Они заговорили во весь голос, и они раздавят угнетателей!

— Таких, как я? — саркастически спросил Пятрас.

— Может быть, и таких, — ответил Каролис.

Пятрас помолчал.

— Ну что же, спасибо за откровенность, — сказал он. — Я уже слышал, что вы любите говорить откровенно, хотя это и не соответствует правилам вежливости, которые нам прививали в этом доме. Я тоже буду говорить откровенно: мы еще не побеждены, и мы будем бороться.

— Я не советовал бы, — ответил Каролис. — Вам придется бороться с литовским народом.

— Мы будем бороться против вас, — ответил Пятрас. — Может быть, за вами и пойдет так называемый народ — эти ваши любимчики безработные, батраки, — но все честные силы Литвы пойдут с нами.

— Честные силы? — зло блеснул глазами Каролис. — Это ты фабрикантов, эксплуататоров, дармоедов называешь честными силами? Вздор! Вместе с деньгами они потеряют и власть.

— Мы найдем союзников.

— Только за границами Литвы, там, куда сбежал Сметона, — сказал Каролис.

— Это наше дело, — ответил Пятрас. Он помолчал, закурил новую сигарету. — Ну что ж, позиции мы выяснили, а дальше говорить и не о чем. — Он посмотрел на ручные часы. — Должен проститься с вами, дорогие родственники, — завтра утром мне нужно уезжать к жене. Если в скором времени не увидимся, не волнуйтесь: надеюсь, что нам еще придется встретиться, — он сменил тон и говорил шутя, как ни в чем не бывало.

Юргис, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Как хорошо такому, как я, у которого только две руки и два глаза! Мир может опрокинуться вверх ногами — пусть только оставят мне мольберт, палитру и холст. Каролис, я тебе еще не успел показать свой «Каунас после дождя»?

— Завтра ты мне покажешь все, что сделал за последние годы. Хорошо, Юргис? — тепло ответил Каролис, положив руку на большую ладонь брата.

— Господи, как я устала! — сказала Эляна. — Такой день и такой вечер… Пойду к себе. Я так хочу побыть одна…

16

Когда мимо поместья Пятраса Карейвы по большаку покатили на запад танки и, почти касаясь крыльями высоких деревьев, с глухим шумом пронеслись большие транспортные самолеты, батрацкая заволновалась.

Антанас Стримас целый день беспокоился. Как отец? Его должны были выпустить… А может, надо ехать в Каунас? Может, отцу угрожает опасность? В последнее мгновение могут расстрелять… Антанас сбегал в хозяйский дом — там был радиоприемник. Но Доленга, увидев его у крыльца, так заорал, что Антанасу пришлось убежать. Потом он зашел к соседу Андрюсу Билбокасу, который немножко говорил по-русски, и с ним вышел на большак. На дороге они увидели немало народу. Женщины поили танкистов молоком, танкисты угощали мужчин папиросами. Оказалось, что солдаты не прочь поговорить, хотя очень немногие их понимали. Билбокас объяснял: один из танкистов говорит, что они приехали освободить литовских трудящихся от фашистов.

Вечером в избе Андрюса Билбокаса батраки собрались на совет. Винцас Белюнас предлагал выгнать из поместья Доленгу и, ничего не ожидая, делить землю и посевы. Микас Трячёкас предлагал повременить.

— А может, Стримас из Каунаса вернется. Он-то будет знать, с чего начинать… Стримас — нам голова, вот его и будем слушать.

— А я, парни, — говорил, поправляя ремень, Белюнас, — все-таки думаю, что с Доленгой нечего валандаться, выгнать его, и дело с концом. Хватит, наездился на нашей шее!

Билбокас предложил вывесить над батрацкой красный флаг, чтобы знали, что власть теперь народная. Флаг женщины очень быстро сшили из наперников, мужчины приладили его к длинному шесту и подняли, но не над батрацкой, а на дереве в начале аллеи, у большака.

— Вот здесь хорошо будет, — говорил старик Белюнас, отец Винцаса. — За три версты видать. Как пламень горит. На страх всем богачам…

Жители батрацкой — все, кроме стариков, которые уже не могли ходить, и самых маленьких, — собрались у дороги и долго смотрели на флаг.

— А помните, мужики, моего брата? — сказал Винцас Белюнас.

— Кто не помнит! Мы же с ним одногодки, — ответил Антанас Стримас. — Так и замучили в тюрьме в прошлом году за красный флаг.

— Это все дело рук Доленги. Если б не он, его бы и не взяли. Говорю вам, нечего с ним валандаться, — снова загорячился Винцас Белюнас.

— Побойтесь бога… И придет судный день, и перевернется вода в море, и перемешаются птицы и звери, как сказано в писании… Угомонитесь, безбожники! — запричитала старуха Зупкувене.

— Гляди-ка, наша богомолка заговорила! — закричал Билбокас. — Пошла бы лучше домой и сыну сказала бы — кончились его заработки. Не будет он больше наших людей выдавать.

— Смешается вода в море, подохнут птицы и звери, и покажутся на небе огненные столбы, — бормотала старуха. — И настанет конец света, как сказано…

— Кому конец, а кому начало, — ответил тот же Билбокас. — А ты тут не агитируй. Уходи-ка лучше домой!

Под общий смех старуха, сгорбившись, опираясь на палку, заковыляла обратно в батрацкую.

Поодаль стоял кузнец Деренчюс, лысый, большерукий. Вытащив изо рта трубку, он сказал:

— Не рано ли радуемся, мужики? Все еще может быть.

Люди посмотрели на него. И Билбокас сказал:

— Кому радость, а кому и горе. А ты, Деренчюс, никогда не был нашим человеком, понял? Все с Доленгой шушукался… Лучше бы помолчал.

В сумерках на пустом большаке показалась повозка. Бойкая буланая лошадка бодро мчалась с горы, и еще издалека в вечерней тиши был слышен грохот колес. Когда повозка подъехала, оказалось, что в ней сидит Яудягис из деревни Лепалотай, бывший сосед Стримаса.

— Хо-хо-хо! Сколько народу собралось! — сказал он веселым, певучим голосом, поздоровался с людьми и положил в карман жилета погасшую трубку. — Митинг у вас, что ли? И красное знамя вижу, совсем как в Каунасе.

— Из Каунаса и едешь, наверное? — с любопытством спросили батраки.

— Беда, братцы, погнала в Каунас. Вчера уехал из дому, так вот сегодня только обратно еду. С этими судебными исполнителями тягался, чтоб их всех черт побрал… Раугалис из дому выгоняет. Приезжаю, — а в Каунасе чудеса неслыханные. Сметона убежал, все говорят — новая власть, — так никого и не нашел… А, здесь и знакомые! Антанукас Стримас, из нашей деревни, — сказал он, подавая ему руку. — Вот и меня уже собирались с торгов пустить, как твоего отца… не могу долги отдать, все описали, чтоб сквозь землю провалились. Только по всему видно — пришел им конец. Не увидят они теперь нашей земли, не отправят с сумой…

— А что в Каунасе? В Каунасе-то что? — зашумели кругом.

— Так вот — революция, мужики. Господской власти конец пришел, растаяли господа, как роса среди бела дня. Новая власть идет, наша власть. А народу в Каунасе… на престольном празднике столько не собирается. И все ходят с красными знаменами, с надписями.

— А как там с поместьями, ничего не слышно? — не удержался Винцас Белюнас.

— С поместьями, брат, дела, наверное, тоже по-другому обернутся, — рассказывал Яудягис. — Все берут в руки рабочие и крестьяне.

— А моего отца там не видали? — спросил Антанас.

— А как же я его увижу, сынок? Известно ведь, куда его упрятали. Только мне один знакомый сказал, что скоро все из тюрем выйдут, эти политические или как там их… А я еще спрашиваю, как там наши мужики, которые из деревни, вот которых весной после мая взяли, а он говорит: «Все, все выйдут, своя же власть, будь спокоен, говорит. Теперь, говорит, пусть господа, которые нашу кровь лакали, посидят». А Сметона — так тот удрал.

— Удрал, говоришь? В Германию, наверное, — сказал Билбокас.

— А куда же еще? Германцу хотел нас продать, вот к нему и понесся.

Все засмеялись.

— Ну что ж, мужики, перекурим, и пора мне домой, — сказал Яудягис, снова набивая трубку. — Ох, и обозлится Раугалис — не достанется ему моя земля, — ох, и обозлится! А то он уже во вкус вошел: в позапрошлом землю Стримаса за долги взял, в прошлом Варякоиса из дома выгнал, а в этом к моей подбирался. Ну, теперь мы сами посмотрим, откуда у него ноги растут, хоть он и ксендзовского роду…

— Что надо, то надо, — сказал Билбокас. — Попробуй нашего табачку-самосада.

— Эх, и я самосад курю! Ты думаешь, земля у меня есть — так я уж и богач, покупным балуюсь? Куда нам…

— Ну, спасибо, дядя, за новости, — сказал Антанас Стримас.

— Спасибо, спасибо! Вот и мы кое-что узнали, — поддержали другие батраки.

Яудягис хлестнул лошадь, телега затарахтела по дорожным камням и медленно двинулась в гору, к Лепалотай.

А в поместье происходило недоброе. Доленга сказал служанке, что едет в Каунас к господину Карейве, — только его батраки и видели. Винцас Белюнас обвинял всех, что не послушались его и отпустили Доленгу на все четыре стороны. Зато Зупкуса, которого уже давно подозревали в шпионстве, несмотря на пророчества и стоны его старухи матери, загнали в баню и заперли на крепкий замок.

Пранас Стримас вернулся только через несколько дней. Худой — щеки ввалились, глаза запали, — но веселый. Он привез целый ворох бумаг — новые газеты и прокламации. Еще не успев как следует поговорить с семьей, он созвал жильцов всей батрацкой, роздал им эти бумаги и велел разнести по окрестным деревням.

— Только смотрите, кому даете, — говорил Стримас. — Важно, чтобы газеты и воззвания попали в руки наших людей. Воззвания надо расклеить на видных местах — у дорог, на стенах домов, чтобы все могли увидеть и прочесть. Это слова нашей власти.

— А как с поместьем? Когда будем делить? — не терпелось узнать батракам. — Как быть с Доленгой, с Зупкусом?

— Не надо было выпускать Доленгу, — упрекнул их Стримас. — А теперь лови ветра в поле… Ну что Зупкус? Зупкус — темный элемент, хотел подработать на нашей шкуре. Его отдадим в волость, когда там будет народная власть. Надо человеку немножко ума в башку вложить, ничего не поделаешь. А Доленга — ох! — он еще может нам нагадить.

— А как будет с поместьем, друг? Есть у тебя инструкции? — все приставал к Стримасу Белюнас. — Скоро уборка — как будем работать, все вместе или каждый на себя?

— С разделом нечего спешить, — раздумчиво ответил Стримас. — Успеется. А пока надо батрацкий комитет избрать, пусть он и позаботится о земле, посевах и инвентаре, и поместьем пусть управляет этот комитет. В Каунасе у нас теперь свое правительство. Наша партия, как всегда, жива, она нам укажет, что нужно делать. Теперь наше дело — вовремя убрать урожай и снова засеять поля. Давайте сегодня созовем в господском доме собрание, пусть придут все работники нашего поместья и беднота из деревни. Там обо всем и поговорим.

Из зала, из-за дверей, со двора доносились вопрос за вопросом, и Пранас Стримас отвечал на них, как понимал и как умел.

— Когда поместье будем делить? — несколько раз спрашивали из зала.

— Чего ждать-то? Пока барин снова на шею сядет?

— Вот-вот! То-то и есть, что снова сядет…

— Не бойтесь, баре нам на шею больше не сядут, — успокаивал толпу Стримас. — Все у них отнимем. Правительство новое, не может сразу со всем управиться. А придет время — и за землю возьмется.

— Дай бог, дай бог! — вздохнула Белюнене и кончиком платка смахнула слезы.

— А как будет с налогами? — кричала беднота из Паграужяй.

— У меня корову увели — может, вернут?

— А Раугалис так и будет нас грабить?

— Ну, ну, заткнись! — огрызнулся старший сын кулака Раугалиса, стоявший у стены в нагло сдвинутой на затылок фуражке.

Сосед его со злостью кинул:

— Хоть бы фуражку снял, кулацкий сыночек!

— А кого в новый сейм выберем? — спросил кто-то.

— Не рано ли обрадовались? Война, говорят, будет. Немец еще нападет! — выкрикнул от дверей Деренчюс.

— Вот уж нашелся! Хотел бы, наверное, немца, только не увидишь ты его как своих ушей, — ответила ему полногрудая женщина со здоровым, румяным лицом, в белом платке.

Собрание кончилось в сумерках, но люди еще долго не расходились по домам. Они собирались группами, курили, разговаривали. Впервые здесь не было Доленги; тот, увидев нежеланных гостей, наорал бы: «Чего глазеете! На работу, на работу! Нечего лодыря гонять!»

У изгороди сада, под липой, в темноте стоял сын Раугалиса, наверное со своими приятелями, и шепотом договаривался о чем-то с ними. Они запели: «Тебе не жаль литовских песен?» — и толпой двинулись в деревню.

17

Подполковник Андрей Иванович Котов смотрел с моста, как танки уходили на запад. Он видел людей, которые с любопытством следили за движением колонны. Был теплый и погожий день, новый город казался каким-то уютным и романтичным.

«Да, в этом городе действительно все как-то уютно и приятно. И как сердечно встретили жители! Это, конечно, рабочие. Но на улицах можно увидеть и холодные, мрачные взгляды. Это, наверное, и есть буржуазия. Ведь Литва — капиталистическое государство, в ней живут антагонистические классы». Котов вспомнил последний инструктаж еще в лесах Белоруссии, где политрук полка прочитал им поспешно подготовленную лекцию о Литве. Как назывался ее диктатор? Что-то вроде одного чешского композитора… Интересно, где он теперь и что делает? Говорят, убежал за границу. Наверное, там будет строить козни против своей страны. В 1926 году, после переворота, когда власть в Литве захватили фашисты, они жесточайшим образом преследовали рабочий класс. Лучшие его сыны были расстреляны в этом городе сразу после переворота. Теперь, конечно, все, кто еще остался жив в фашистских тюрьмах и лагерях, выйдут на свободу. «Если мы уже здесь, то, значит, фашистам жизни не будет. Мы не позволим мучать коммунистов, трудящихся. Иначе мы бы не стоили звания армии-освободительницы», — думал Котов.

А танки все шли через Вилиямпольский мост и медленно поворачивали на гору, на Жемайтийское шоссе. Для жителей Вилиямполе это уже была не новость, но на дороге еще можно было видеть группки людей, которые продолжали удивляться размеру танков и махали выглядывающим из люков танкистам.

Когда прошли последние танки, подполковник Котов вспомнил, что командир полка звал его в штаб. Он посмотрел на часы, сел в военную машину и повернул обратно в город. Он ехал по улицам старых кварталов Каунаса, где, как и раньше, было полно людей. Шофер храбро нажимал на сигнал, и люди, увидев военную машину, старались побыстрее расступаться.

Потом Котов въехал на самую большую улицу города — Лайсвес-аллею. По тротуарам шли толпы людей. Казалось, город небольшой, но сколько в нем жителей! Однако теперь было значительно меньше богато одетых, чем вчера. Как будто они куда-то попрятались. И действительно — представители привилегированных классов отсиживались по домам, или если и выходили на улицу, то одевались попроще и старались как можно меньше попадаться на глаза рабочим. Как и жене министра, многим из них казалось, что в городе скоро начнутся резня и грабежи, — а кого будут резать в первую очередь, если не тех, у кого много денег, дом, хорошая служба и другие самые естественные, данные богом вещи?

Подполковник Котов думал, что у начальника штаба состоится совещание об окончательной дислокации танковых частей, но, как только он вошел в канцелярию, коренастый, краснощекий сибиряк, друг Котова по военному училищу, капитан Чутких вручил ему пакет со словами:

— Начальник просил передать вам, чтобы вы выполняли этот приказ.

— А совещание?

— Никаких изменений в существующей дислокации пока не предвидится.

Тут же вскрыв пакет, подполковник Котов быстро пробежал глазами приказ. Сегодня в одном из залов Каунаса должен был состояться вечер в честь политзаключенных, вышедших из тюрем и концентрационных лагерей. Подполковника Котова послали на этот вечер представителем Красной Армии. «Обязанности небольшие, но они помогут мне войти в контакт с местным населением и провести несколько часов среди счастливых людей», — подумал подполковник.

Котов подъехал к Палате труда на перекрестке двух больших улиц Каунаса. У нового серого здания собралось много людей. В зале уже сидели сотни человек, еще несколько дней назад бывших заключенными. Теперь эти люди с землистыми лицами, опухшими от долгого пребывания в закрытом помещении и плохой пищи, казалось, все еще не могли прийти в себя от этих неожиданных изменений не только в их жизни, но и в судьбе всей Литвы.

Когда Котов вместе с членами нового литовского правительства и представителями бывших политзаключенных вышел на ярко освещенную сцену, в зале раздались оглушительные аплодисменты.

Сев в президиуме рядом с Котовым, Эдвардас Гедрюс тихо рассказывал ему, как они с товарищем узнали, что их должны выпустить из каунасской тюрьмы, как их встретили у ворот. Эдвардас сказал Котову, что он был студентом.

— Где вы научились русскому языку? — спросил Котов, убедившись, что его знакомый довольно свободно говорит по-русски, только изредка останавливаясь и стараясь вспомнить полузабытое слово. Его речь была довольно правильна, но в ней явно чувствовался нерусский акцент.

— В основном в тюрьме, — ответил Эдвардас. — Там у нас были товарищи, которые совсем хорошо говорили. Вы знаете, без русской литературы…

Котову понравился этот парень. В нем было что-то, что сразу вызывало симпатию. Широкоплечий, он напоминал Котову тех молодых людей, которые уезжали из Москвы строить новые города и заводы.

Митинг открыла высокая, стройная женщина с темными, стянутыми в узел волосами. Она говорила низким, теплым голосом. Что-то необычное в ее облике делало ее незабываемой. Котов посмотрел на нее с особым интересом, когда его сосед, перейдя на шепот, чтобы не мешать другим, сообщил ему, что эта женщина воевала в Испании, сидела в тюрьме, была и в Советском Союзе.

— Любопытно, — сказал Котов. — Но ведь ей теперь не более тридцати. Когда же она успела?

«Да, здесь есть сильные люди, — подумал Котов, — и, наверное, хорошие люди. Они уже давно знают, по какому пути идти. Интересная девушка, действительно».

Выступал министр внутренних дел, очкастый человек со строгим лицом, волевым, суровым лбом. Его голос лился потоком. Эдвардас Гедрюс, стараясь перевести гостю все, что говорили ораторы, вдруг увидел в зале, недалеко от прохода, светлые глаза и высокий, ровный, детский лоб, на который падала такая милая прядь белокурых волос. Как это он не знал, что Эляна сегодня будет здесь?! Как было бы хорошо встретить ее сразу после митинга! Ведь в эти дни, которые мчатся как ураган, когда не успеваешь с одного места в другое, им совсем не удается видеться. И после похорон профессора Эдвардас еще ни разу не встретился с Эляной. Его сердце забилось сильнее, и он знал, что глаза Эляны смотрят на оратора, но видят только его. Почувствовав, что Эдвардас на нее смотрит, она покраснела.

— Вот человек, которого товарищи особенно любят и уважают, рабочий, замечательный партиец, — сказал Гедрюс, когда на трибуну поднялся новый оратор.

Бывшие политзаключенные встретили его с особой теплотой. Он говорил негромко, но четко, и его слова звучали очень убедительно.

— Если придется, мы будем защищать Литву вместе с Красной Армией, — закончил свою речь оратор, и весь зал поднялся и долго аплодировал.

Все теперь смотрели на него, на Котова, и он понимал этих людей. Ведь совсем недавно под ударами гитлеровской армии пал Париж, немного раньше капитулировала Бельгия, раздробленные французские армии таяли и гибли по всей линии фронта. Еще в прошлом году эти люди были свидетелями быстрой трагической гибели панской Польши. А отсюда вряд ли будет сто километров по прямой до границ Германии. Все здесь прекрасно понимали, что их страну от фашистского нападения может защитить только Красная Армия, которой в минуту опасности, несомненно, поможет весь литовский народ. И хотя на этом митинге никто не назвал по имени главного врага Советского Союза и Литвы, здесь не было человека, который бы не понял, что имеет в виду оратор.

Когда на трибуну вышел Котов, он долго не мог начать, потому что все снова встали с мест и долго, оглушительно аплодировали ему, вернее — всей Красной Армии. Котов не был красноречивым оратором. Он просто сказал, что Красная Армия всегда стояла на страже свободы народов и что она пришла в Литву, чтобы помочь трудящимся сбросить ярмо. Он сказал еще, что Красная Армия с этих пор будет бдительно охранять и границы Литвы от каждого врага, от всякого, кто посмеет угрожать ее свободе и независимости.

Эдвардас Гедрюс вышел из зала вместе с Котовым. На вопросы подполковника теперь он отвечал рассеянно, думая только о ней, об Эляне. Неужели они так и не встретятся? Эдвардаса так потянуло к этой девушке, что он уже думал, как бы повежливее распрощаться с подполковником и побежать на поиски Эляны. На улице было много народу, с Эдвардасом здоровались его знакомые, бывшие политзаключенные, а он все высматривал в толпе Эляну.

— Вы кого-нибудь ищете? — спросил его Котов.

— Одного товарища, — ответил Эдвардас. — Ах, вот и он! — обрадовался он, увидев недалеко от двери в зал, в свете лампы, Каролиса.

Рядом с ним стояла Эляна. Да, это она! И вдруг ему пришла в голову мысль познакомить Котова со своими товарищами. Пусть и Каролис и Эляна видят, с каким интересным человеком он знаком! А подполковнику тоже, наверное, будет приятно. Он так мало кого здесь знает…

— Эдвардас! — тихо, но радостно воскликнула Эляна, всматриваясь то в Эдвардаса, то в подполковника Котова.

Эдвардас смутился, хотел представить своим друзьям Котова, но почему-то сам первый сунул руку Каролису, который, как ему показалось, был в плохом настроении.

— Отчего ты такой кислый? — спросил он.

Каролис ничего не ответил. Эдвардас вдруг вспомнил, что поступил невежливо и еще не познакомил Котова со своими товарищами.

— Прошу познакомиться. Это хорошие мои друзья, — сказал он. — А это — вы, наверное, уже знаете — Андрей… Андрей Иванович…

Все, кроме Каролиса, дружно засмеялись.

— Ну конечно, мы уже знаем товарища Андрея Ивановича, — просто и дружески сказала Эляна.

— Знаете что, друзья, — вдруг сказал Котов. — Здесь неподалеку стоит моя машина. Вечер хороший, и мне кажется, мы должны куда-нибудь вместе поехать.

— Я уже знаю, — воскликнула Эляна, — я уже знаю: поедем в дубраву на горе Витаутаса!

Эдвардас с благодарностью пожал ей руку. Кажется, никто не заметил, что, когда переходили улицу, Эляна, отступая перед какой-то машиной, инстинктивно схватила его за рукав и испуганно вскрикнула: «Эдвардас!» Эдвардаса это так тронуло, что, повернувшись к Эляне, он чуть не обнял ее при всех. Подполковник с Каролисом шли сзади, говорили что-то об авиации, но что́ именно — этого ни Эляна, ни Эдвардас не могли бы сказать, так они были заняты друг другом.

Вскоре все они уселись в машину Котова.

Поднявшись на гору Витаутаса, машина остановилась у дома неолитуанов[19].

Лунный свет серебрил дубраву, и вековые деревья стояли в прозрачном ночном тумане, как фантастические колонны, подпирающие небо зеленовато-голубыми широкими кронами. Далеко за дубравой темнели склоны долины Мицкевича. Не было каунасца, который бы не любил этих мест.

— Как живописен ваш край! — сказал подполковник, шагая рядом с Эляной. — Я, правда, видел только Вильнюс и дорогу до Каунаса. Зеленые поля, речки, темно-зеленые леса и холмы…

Его голос звучал тихо, по-дружески тепло, и казалось, все они старые друзья, только теперь встретившиеся после долгой разлуки.

Эляне было так странно в этот тихий вечерний час идти рядом с советским офицером. Это был первый советский человек, с которым они познакомились, и ей хотелось, чтобы он рассказывал и рассказывал, все равно о чем — ведь было ясно, что он будет рассказывать о своей великой стране, о том новом мире, который казался им всем необыкновенным, полным романтической прелести.

— И люди у вас хорошие, — говорил Котов. — Я уже убедился, они любят свой край, свободу, труд. Их калечит только неподходящий строй.

Вдруг он подумал: «Но, в сущности, зачем я проповедничаю? За границей о нас рассказывают, что мы очень любим агитировать. Нужно ли здесь подтверждать эту болтовню?»

Его литовским друзьям было необычно, что Эдвардаса он называл Эдуардом Казимировичем, Каролиса — Карлом Михайловичем, Эляну — Еленой Михайловной. Это было даже немножко смешным. Эляна сказала, что ей нравится его имя — Андрей, и Эдвардасу это почему-то не понравилось, тем более что, как ему показалось, ее голос при этом зазвучал кокетливо, а Котов тоже вел себя не как подобает — он взял Эляну под руку и спросил, не холодно ли ей.

— Поймите же, Андрей Иванович, — громко говорил Каролис, теперь он снова был в хорошем настроении, — поймите, что мы одни из тех, для кого жизнь Советского Союза была и есть, так сказать, вопрос жизни и смерти! Если б вы знали, сколько мы в заключении мечтали о вашей стране! Среди нас были товарищи, которые участвовали еще в Октябрьской революции, — он начал размахивать руками.

Это Эдвардаса раздражало. Его настроение совсем испортилось, потому что Котов все еще держал Эляну под руку. Отвернувшись от Эдвардаса, она прислушивалась к разговору брата с Котовым, как будто он, Эдвардас, перестал существовать. А Каролис, ничего не замечая, горячо продолжал:

— Это старшее наше поколение, их осталось немного. Среди нас были и такие, кто по нескольку раз переходил границу Советского Союза и снова возвращался в Литву бороться, организовывать борьбу. Наши товарищи смело шли в тюрьмы, не боялись допросов и пыток охранки, даже смерти они не боялись. Да, Андрей Иванович! И если наша борьба никогда не прекращалась, если ее не подавляли, то только потому, что на востоке был Советский Союз. Я знаю, что говорю возвышенно, Андрей Иванович, а может быть, и, как говорят…

— Я вас очень хорошо понимаю, — сказал Котов. — Мне кажется, что я вас отлично понимаю. — Потом он взглянул на Эляну и спросил: — Елена Михайловна, простите нас, мы так заговорились, что совсем о вас забыли, — может, вы устали, может быть, вам холодно?

— Нет, нет, что вы! — ответила Эляна, снова, как показалось Эдвардасу, немного кокетливо. «Чего он так к ней пристал? — уже почти со злостью думал Эдвардас. — Пристал и не отпускает… А она, кажется, даже довольна…»

— А как вам митинг понравился, Андрей Иванович? — спросила Эляна.

— Вы знаете, что мне больше всего понравилось? — вопросом на вопрос ответил Котов. — Мне понравились сотни живых, горящих глаз, мне понравилось, что в зале я видел и чувствовал такую силу, такое упорство, с которыми люди идут на смерть и на победу. Они мне напомнили лица комсомольских добровольцев, которые в одну зимнюю ночь под Выборгом шли взрывать финские укрепления. Они сами вызвались провести эту очень опасную операцию, и из пятнадцати парней через три дня обратно вернулись, понимаете, только двое — остальные погибли. Я понял, что ваши товарищи, прошедшие фашистские тюрьмы и концлагеря, знают: впереди еще долгая борьба, — и они не боятся этой борьбы, они понимают, что, может быть, не один еще падет в ней. Очень уж огромна и желанна цель, а в их сердцах так много огня и юности.

«Какой человек! — подумал Эдвардас. — И какой я дурак со своей мелкой ревностью и подозрениями!» Он взял Эляну под руку с другой стороны, и, когда она еле заметно прильнула к нему, снова почувствовал себя счастливым. В это время о чем-то горячо заговорил Каролис, но ни его громкий голос, ни оживленная жестикуляция уже не возмущали Эдвардаса. Они с Эляной незаметно отделились от других и немного отстали.

— Какой хороший вечер, Эдвардас! Никак не могу поверить, что ты уже на свободе, — сказала она.

Голос Эляны звучал тихо и напевно, в нем была искренняя радость, что они снова вместе, и недавняя злость Эдвардаса теперь ему самому казалась смешной.

— Как я счастлив, Эляна, если бы ты только знала! Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Потом поравнялись с товарищами и снова шли все вместе.

Они прошли дубраву и оказались в долине Мицкевича, которая темным пятном тянулась внизу, окаймленная со всех сторон лентой шоссе. Ночь была очень теплая и прозрачная, на склонах долины пели соловьи. Эдвардас чувствовал руку Эляны, видел ее, такую хрупкую, милую, и в его сердце была тоска, еще не высказанная любовь и радость, что он держит ее руку, что он такой сильный и может уберечь Эляну от всех опасностей. Эляна повернулась к Эдвардасу, и он снова увидел ее глаза, в которых вдруг сверкнуло отражение луны.

— Давайте послушаем соловьев, — сказала Эляна.

Они были уже внизу, в долине, среди высоких елей, лип и кленов. По шоссе время от времени проносились машины, и под острыми лучами фар загорались и гасли в ночном тумане стволы и ветви деревьев. Звонко и сладостно пели соловьи — то совсем близко, то словно в другом конце долины. Они плакали, рассказывали и смеялись так заразительно молодо, что уходили прочь дневные заботы, даже планы и мысли о будущем, о войне, бушующей где-то у Дюнкерка…

— Ты помнишь, Эдвардас, как мы слушали соловьев в камере? — спросил Каролис. — Как мы тогда тосковали по свободе!

Эдвардас задумчиво ответил:

— Мне иногда начинало казаться, что соловьи поют не за окнами тюрьмы, а в нашем измученном бессонными ночами воображении.

— Нет, соловьи были наяву, — сказал Каролис. — Они нам посылали привет с воли!

Эляна вздохнула, вспомнив те долгие дни и ночи, когда она думала о них обоих. И вот они здесь, рядом с ней…

Из долины они снова вернулись в дубраву. Луна уже опускалась. Всем казалось, что они очень давно знакомы и знают все о каждом, и разговор не прекращался ни на минуту.

Потом они стояли на горе Витаутаса и смотрели на огни города, раскинувшегося между Жалякальнисом, Нерис и Неманом, и дальше, уже за реками, на берегах Алексотаса и в Вилиямполе. Смутный гул доносился с улиц — там уже просыпались, начинался новый день.

Подполковник посмотрел на часы и сказал:

— Да, эта ночь надолго останется у меня в памяти. Она дала мне новых товарищей. Она дала мне вас, дорогие друзья.

— Спасибо и вам, — сказала Эляна, пожимая подполковнику руку. — Надеюсь, что мы еще встретимся. Запишите наш телефон и позвоните, как только сможете.

— Нам будет очень приятно, — сказал Каролис. — Только меня искать вам придется по другим телефонам. Боюсь, я мало буду дома.

— Да, товарищи, у вас теперь горячие дни, — сказал подполковник. — До новой встречи!

18

Пятрас Карейва купил билет и вышел на перрон. В Палангу ехало человек десять. На вокзале, казалось, не было никаких изменений. Автомотриса уже стояла на пути, и Пятрас занял свое место. В купе, куда он вошел, сидела незнакомая парочка — влюбленные или молодожены; они тихо шептались. На Пятраса они посмотрели не особенно приветливо, как будто желая сказать: «Только тебя здесь не хватало!» Пятрас бросил на сетку свой чемоданчик, повесил плащ и, сев у окна, вытащил из кармана «Летувос айдас».

Газета называлась по-старому, но ее содержание совершенно изменилось. «Летувос айдас», как и раньше, немало писала о событиях на Западе — о четырех французских армиях, продолжавших сражаться против немцев, о том, что Америка втягивается в войну. А во внутренней жизни за эти дни произошли существенные перемены. Это сразу бросалось в глаза. Много места газета уделяла митингу выпущенных из тюрьмы коммунистов. Даже заголовки раздражали. Но Пятрас нарочно заставлял себя читать пространное описание митинга и пересказ речей. Каждая фраза, казалось ему, полна бешенства и желчи не только против бывшего литовского правительства, но и против него самого. Но что у него общего с правительством, бывшим или теперешним? Ведь он никогда не был ни министром, ни даже директором департамента. Ему ни разу не приходилось работать в президентуре. Он был независимым дельцом и отвечал только за свои собственные действия. Свои собственные? Так почему же он встречает падение этой власти как личную катастрофу? Почему он бежит из Каунаса?

Бежит из Каунаса? Да нет! Он просто, как многие мужья в эти дни, едет к своей жене в Палангу. Почему бы ему не поехать к жене? Что в этом особенного? Правда, теперь многие высокие чиновники спешат уйти в отпуск — стремятся еще хоть на месяц продлить свои привилегии. А может быть — существование? Это их дело. Он, Пятрас Карейва, не связан ни с кем. Он отвечает только за себя, только за самого себя.

Парочка все еще шепталась. Молодой человек показался Пятрасу знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел. В ресторане, на каком-то балу? Может быть, у неолитуанов? Он был рыжий, веснушчатый, очень крепкий. А женщина была немолода и явно его боготворила — это бросалось в глаза.

«…Только за самого себя…» — Пятрас снова вернулся к назойливой мысли, что́ это значит — отвечать за себя? И перед кем? Неужели он будет отвечать перед этим строем, перед правительством, которое он не признает? Но события идут своей дорогой, и новому строю совсем не интересно, признает его Пятрас Карейва или нет. Может быть, ему даже неинтересно, существует ли вообще Пятрас Карейва. Конечно, Пятрас не сочувствует такому строю этот строй не видит его заслуг, не дает существовать таким, как он. Об этом надо помнить.

Он едет в Палангу, к жене. Все время с того дня, когда уехала Марта, Пятрас старался забыть Вирпшу в окне вагона, неожиданное смущение Марты, ее нервную торопливость. Стоит ли себя успокаивать? Нужно ли закрывать глаза на такие мелочи и думать, что ничего не произошло? А может быть, ничего и не было, ему только померещилось? Пятрас отгонял от себя эту мысль и не мог — и днем и ночью она преследовала его. А последние дни были такими тяжелыми, гнетущими. Казалось, тупой, ржавый гвоздь вонзился в мозг или в сердце, и никак его не вырвешь, никуда не уйдешь от равнодушной, нестерпимой боли… И он ждал, что глаза, губы, руки Марты рассеют мучительную неизвестность. Теперь он понял, как нужна ему эта женщина, которая еще недавно там, в поместье, казалась такой далекой. Он с новой силой почувствовал, что никто в мире, кроме нее, не возьмет в руки его раскалывающуюся от боли голову, не захочет слушать глухие, усталые удары его одинокого сердца. Только она, только она одна…

За стеклом Пятрас вдруг увидел стоящего в коридоре человека средних лет в поношенном плаще и серой шляпе. Он нервно курил сигарету. Пятрас вдруг вспомнил, что после ареста его шофера Йонаса Гедрюса этот человек из службы безопасности несколько раз был у него в учреждении, а однажды даже ворвался в дом, хотя Пятрас и не любил иметь дело с чиновниками этого сорта. Он просил тогда Пятраса называть его господином Альбертасом и очень вежливо интересовался Гедрюсом, его связями с батраками поместья, особенно, кажется, со Стримасом. Пятрас помнит, как уже тогда его удивила опрятность этого человека, его нежные, женственные руки и серо-зеленое лицо. «Такой цвет лица бывает при язве желудка», — вспомнил Пятрас слова знакомого медика. Господин Альбертас и теперь был одет неплохо, хотя явно костюм был с чужого плеча — плащ узкий, а шляпа помята. «Он, наверное, пытался изменить свою внешность. Вряд ли он чувствует себя теперь в безопасности», — думал Пятрас Карейва и никак не мог оторвать глаз от этого лица.

Автомотриса тронулась. Когда она вынырнула из туннеля, господина Альбертаса у окна уже не было. В купе Пятраса так никто и не вошел.

«Как хорошо, что тут нет знакомых!» — думал Пятрас. Теперь ему было не до разговоров. О чем, в конце концов, разговаривать? В последние дни люди из окружения Пятраса беседовали о мелочах, словно стараясь убежать от того, о чем каждый думал, или ударялись в панику, предсказывая в недалеком будущем ужасные события и заражая своим настроением других.

Спросив разрешения у парочки, Пятрас поднял окно. В лицо запахом хлебов ударил ветер. Справа исчезал изгиб Немана у Петрашюнай, зеленое пятно Панямунского леса, золотая полоса пляжа у воды. Мимо бежали маленькие красные с белым полустанки, где спокойно стояли железнодорожники, быстро, как на киноленте, мчались назад косари на лугах. Влюбленные вышли в коридор и, взявшись за руки, стали у окна.

Как всегда, когда Пятрас выезжал за город, настроение у него улучшалось. Что ни говори, хотя он и коренной горожанин, природа словно возрождала его. Он видел далекие деревья, тянувшиеся у горизонта, и рассыпанные среди зеленых полей низкие избушки, крошечное, сверкающее на солнце озерцо, по топким берегам которого, опустив вниз клюв, шагал длинноногий аист, легкие облака, длинными перьями улегшиеся на небе, и вспомнил слышанные где-то слова, что, когда на небе такие облака, хорошо сеять лен. Лен, конечно, был давно посеян и светло-зелеными квадратиками выделялся среди овса, ячменя и картофеля. Кажется, в этом году ждут хорошего урожая.

Вдруг дверь купе хлопнула. Вошел господин Альбертас.

— Прошу прощения, — проговорил он, нервно посасывая сигарету. — Вы меня помните, наверное?

— Помню, — не подавая руки, ответил Карейва.

— Курите? — спросил вошедший.

Пятрас курил редко, но теперь охотно взял сигарету. Господин Альбертас щелкнул замысловатой зажигалкой, и Пятрас глубоко затянулся.

Непрошеный гость сел рядом.

— Вы не сердитесь, господин Карейва, что я… Видите ли, одному ехать скучно, а кроме того…

— Прошу вас, — сказал Пятрас. — Я тоже один… В Палангу, к жене, — усмехнулся он.

— Да, да… Верно, погода хорошая, — говорил господин Альбертас, и Пятрас понял, что эти слова нужны только как вступление к чему-то другому. — А когда собираетесь обратно?

— В Каунас? Это будет зависеть, конечно, от некоторых обстоятельств, — сказал Пятрас и сразу пожалел, что излишне откровенен с малознакомым человеком. «Но, в конце концов, что я ему сказал? — подумал Пятрас. — Я ведь ему ничего не сказал».

— Ах, да, я хотел выразить соболезнование… — сказал господин Альбертас.

— Соболезнование?

— По поводу смерти профессора. Вы носите траур, вот я и вспомнил…

— А, благодарю… благодарю! — Пятрас помолчал. — Знаете, от смерти не уйдешь…

— Верно, господин Карейва, — вздохнул Альбертас. — Это более чем верно. И все-таки человек так устроен, что хочет как можно дальше отодвинуть смерть. Чтоб только не сегодня, не завтра, еще хоть месяц, год, а потом… Что будет потом, об этом человек задумываться не любит.

«Ого, — подумал Пятрас, — я совсем не знал, что работники безопасности любят философствовать! Любопытно».

— Мне приходилось иметь дело с людьми, — говорил господин Альбертас, — которые точно знали, когда они умрут.

— Точно знали? — удивился Пятрас.

— Да, я говорю о приговоренных к смерти. Они все очень хотели жить. Еще хоть неделю, день, час… Только одни это желание выражали бурно и даже неэстетично — перед смертью, откровенно говоря, совсем раскисали, — а другие встречали ее, так сказать, стоически, даже, сказал бы я, гордо. Но это все люди одной категории, насколько мне пришлось сталкиваться…

— Одной категории?

— Да, одной. Вы, наверное, удивитесь. Но я буду откровенным. Как я заметил, без страха смерть встречают только коммунисты.

Эти слова удивили Пятраса.

— Коммунисты? — спросил он, как бы не расслышав или не поверив своим ушам.

— Да, коммунисты, господин Карейва. Вы понимаете, это самые большие наши враги. Конечно, вам странно, что я так говорю, но это святая истина. Помните конец тысяча девятьсот двадцать шестого года? Я очень хорошо их знал — Пожелу, Гедрюса. И не только их… Через мои руки…

Вдруг он замолчал и оглянулся. Но в коридоре за закрытой стеклянной дверью парочка все еще стояла, повернувшись к окну, и не обращала на них никакого внимания.

— Ну ладно, это все, так сказать, мысли о прошлом. А нас, меня и вас, господин Карейва, заботит не столько прошлое, сколько сегодняшний день и еще больше, скажу я, — будущее. Кто будет править Литвой — большевики или Гитлер? Вот в чем вопрос.

— Но вы же видите…

— О нет! Игра только качалась. Вы только не подумайте, что дело уже решено в пользу большевиков. Поймите: Литва — плацдарм западных государств против Советского Союза. Она важна не только для немцев. Я думаю, Англия, даже Америка, хотя они в настоящее время и идут против немцев… Вы изучали диалектику?

— Не приходилось.

— А я, скажу откровенно, немало времени потерял, изучая коммунистическую доктрину. Казалось бы, тут противоречие, но в сущности все просто и ясно… Так или иначе — нам нужно сделать свои выводы. Временно, так сказать, отойти в сторонку, чтобы, дождавшись соответствующего момента, сплотив все силы, снова всплыть на поверхность. Вы меня понимаете, господин Карейва?

— Вы говорите так, как будто от нас самих зависит, что выбирать. А ведь, в сущности, время такое…

— Верно, время не из приятных. Но все это мы предвидели. До сих пор в подполье были коммунисты. Мы их ловили и уничтожали. Теперь мы сами на некоторое время уходим в подполье. Нет сомнения, они нас тоже не пощадят. Так сказать, диалектика…

— Однако вы очень храбры, — сказал Пятрас. — Едете в поезде как ни в чем не бывало…

— Пока что это неопасно для меня и для вас… Они еще не успели… Пока не трудно даже границу перейти. Во многих местах ее охраняют наши люди, даже мои личные знакомые. Теперь новая власть интересуется только самой крупной рыбой. А кто мы, господин Карейва? Так сказать, мальки. Знаете, есть такая мелкая рыбешка… Вы рыболов?

Пятрасу неприятен был этот недопустимо панибратский тон, как будто собеседник его самого считал шпиком. «Ничего себе сравнение — мальки! — возмущался Пятрас. — Не много ли себе позволяет этот парень? Что я ему, приятель?» Но разговор был интересен: у Пятраса вдруг возникли новые проекты, которые до сих пор ему не приходили в голову. И он уже хотел ухватиться за господина Альбертаса, как тонущий за соломинку.

— Ну да, конечно, — сказал он. — Ясно, что многие без всяких к тому оснований смотрят на существующее положение как на что-то незыблемое…

Господин Альбертас, казалось, внимательно его слушал, но Пятрас вдруг, сам не понимая почему, остановился.

— Верно, — подхватил мысль Альбертас. — Совершенно верно, что думать так — бессмыслица. Великая война между Западом и Востоком только начинается. И ясно как день, кто победит.

— Так уж и ясно?

— Конечно! Вы ведь учились в Германии, были там не раз. Вы понимаете, что такое немецкий порядок, организация, дисциплина. Вы же видите, как западные государства одно за другим падают под сокрушительными ударами Гитлера… Неужели вы думаете, что, когда наступит время, Советский Союз устоит перед немецким оружием? А авиация немцев?.. Говорят, на Западе она играет решающую роль. Пока Америка расшевелится, Францию разгромят в пух и прах. Очень возможно, что и дни Англии сочтены… В наши дни перейти Ла-Манш проще простого.

— Но вы говорили о диалектике?

— Она очень проста, эта диалектика, господин Карейва. Ясно одно: что ни Англия, ни Америка не считают Советский Союз своим другом. Раньше или позже они из тайных врагов станут открытыми. Вот где, на мой взгляд, диалектика… Даже в ближайшие годы очень и очень возможна перегруппировка сил.

— Это все дело будущего. Может, будет, а может, и нет. Пока что мы вынуждены наблюдать за тем, что происходит в действительности, господин… Альбертас, — сказал Пятрас, сам не понимая почему, впервые называя по имени этого человека.

— А, вы запомнили мое имя? — словно обрадовавшись, уже веселее заговорил господин Альбертас, и на его зеленоватом лице показалось подобие улыбки. — Да, господин Карейва, вы, несомненно, правы, думая в первую очередь о сегодняшнем. Потому что из существующего положения мы должны сделать очень конкретные выводы для будущего. И конечно, в первую очередь — выводы, касающиеся нас самих.

— А именно?

— Вы понимаете, почему я говорю с вами откровенно? В Каунасе я официально мог не знать вас, а вы — меня. Я мог официально не знать о ваших встречах с секретарем Германской миссии, о занятиях вашего служащего Борхерта, о многом другом. Но теперь мне нет надобности это от вас скрывать. Лучше, если все между нами сразу станет ясным. Да будет вам известно, господин Карейва, что моему отделу в свое время было поручено поинтересоваться и вашей деятельностью.

— Моей деятельностью? — Пятрас вдруг задохнулся от ненависти к этому человеку, на лице которого снова появилось некое подобие саркастической улыбки. — Какую мою деятельность вы имеете в виду?

— Успокойтесь, господин Карейва, — сказал Альбертас, его голос теперь звучал мягче. — Должен вам сказать откровенно — теперь это можно, — что в вашей деятельности ни мой отдел, ни шеф нашего учреждения не видели ничего страшного. Самый большой наш враг был не на Западе, а на Востоке… Вот в чем все дело. А вами мы интересовались, между прочим, больше как своим потенциальным союзником.

— Чьим союзником? Охранки? — не совладел с собой Пятрас, чувствуя, как его охватывает настоящее бешенство.

— Зачем такие слова, господин Карейва? Наконец, хотел бы я знать, что плохого сделала вам наша, как вы говорите, охранка? Она защищала ваши интересы и даже, если употребить большевистскую терминологию, интересы вашего класса.

— Но я не понимаю…

— Я объясню, — холодно, вежливо (и здесь Пятрас почувствовал навыки опытного работника службы безопасности) говорил господин Альбертас. — Вы служили в армии. Я, например, абсолютно гражданский человек, до мозга костей. Я профан в делах армии. Это может показаться смешным, но это так. Есть периоды, когда в жизни главную роль играют гражданские лица. Теперь наступает время людей войны. Вы меня понимаете?

— Признаюсь, не совсем…

— Хорошо, я буду говорить еще яснее. До того, когда на улицах наших городов показались советские танки, некоторым нашим высшим руководителям было ясно одно — мы будем бороться против них всеми средствами, в том числе и оружием.

— Кто «мы»? Вы ведь знаете — Сметона первый удрал за границу, а за ним и другие. Третьи уже стараются пристроиться к новой власти. Знаете полковника Далбу-Далбайтиса? Вот он… Потом — люди видят, что все происходит не совсем так, как многие думали… В правительстве одни литовцы… Это подрывает нашу пропаганду — людей не убедишь, что все наоборот. Старая власть действительно совсем скомпрометирована не только в глазах народа, но и большей части интеллигенции…

— Что было, то прошло, — прервал Пятраса господин Альбертас. — Да, наша власть совершила много недопустимых ошибок. Вы это знаете не хуже меня. Но зато она была наша. Она защищала мои и ваши интересы. Она защищала то, что мы считаем святым и незыблемым. Вся власть. Все учреждения — суды, тюрьмы, наконец, если хотите, и служба безопасности, или, как вы неправильно называете…

— Знаете что, уважаемый, — сказал Пятрас не спеша, взвешивая каждое слово, — откровенно говоря, вы большой циник.

— Не знаю, господин Карейва, возможно. Слово «циник», между прочим, для меня не оскорбление, — мягко и просто ответил господин Альбертас. — Только давайте будем называть вещи их настоящими именами. Вы же знаете, что новая власть, коммунистическая, растопчет все святое для меня, для вас, то, что у нас некоторые называли независимостью. И запомните: навечно, на все времена. Она выбросит нас, как они любят говорить — я хорошо знаю их лексикон, — на свалку истории, точнее говоря — посадит, а может, и ликвидирует: вас — как буржуя, помещика и так далее, а меня как… Но, господин Карейва, — увидев вдруг побледневшее лицо своего собеседника, продолжал господин Альбертас, — господин Карейва, мы же не рождественские гуси, которые дают себя зарезать и зажарить. Вот почему, хорошо зная вашу биографию и, откровенно говоря, очень уважая вас, как смелого человека, я решил заговорить с вами. Думаю, мы найдем общий язык…

Пятрас молчал и о чем-то напряженно думал.

— Вы только не рассчитывайте, — глядя прямо ему в глаза, продолжал господин Альбертас, — что еще долго будете так свободно разъезжать на автомотрисе, гулять по пляжу в Паланге и собирать с женой янтарь. Все эти удовольствия кончились. Грядут дни тяжких испытаний, как говорят отцы Целестинас и Иеронимас. Вы с ними не знакомы? О, это довольно приятные ребята, могу вас заверить… Итак, одна эпоха кончается, как пишут теперь газеты, и начинается другая. Все дело в том, кто будет в эту эпоху наверху, а кто внизу… Буржуазия или пролетариат, — вы понимаете, милый господин Карейва? Вот в чем вопрос…

За окном вагона все еще бежали поля, по небу неслись белые облака, похожие на мрамор, на курчавую шерсть, на морские волны. Тени облаков летели по полям, их быстро сменяли золотые пятна солнца. Теплый ветер колыхал рожь, шевелил ветвями ив и берез, выстроившихся на межах, у лугов и усадеб. Ночью, наверное, здесь прошел дождь, поля и луга пахли очнувшейся зеленью, удивительно густой и сочной. Даже в вагоне чувствовался этот медовый запах, доносившийся с еще не скошенных лугов. Казалось, весь мир со своими заботами и напряженной борьбой остался где-то далеко, очень далеко позади… Но так только казалось.

— Возьмите еще сигарету, — сказал господин Альбертас, снова протягивая тяжелый позолоченный портсигар с вычурной монограммой на крышке. — Подарок сослуживцев, — пояснил он. — Знаете, где-то завалялся, думал — не найду, а сегодня утром обнаружил вот в этом пиджаке. — Он снова щелкнул зажигалкой, и Пятрас, прикуривая сигарету, заметил, что не может унять дрожь в пальцах.

— Вы устали, господин Карейва, верно? — Даже эта мелочь не ушла от взгляда опытного шпика, и было неясно, говорит ли он это с сочувствием или с незаметной насмешкой. — Да, беспокойное время, ничего не скажешь…

Оба помолчали, нервно затягиваясь дымом.

— Знаете что, господин Карейва, — сказал Альбертас, — таких вещей лучше не записывать, но я попросил бы вас запомнить одну фамилию и адрес. Если вы увидите, что вам лучше будет за границей, а не здесь, вы лично или через очень верного человека найдете в Паланге господина Велюонишкиса, — запомните: от слова «Велюона», — он живет сразу за речкой Ронже. Как только перейдете мостик, поверните вторым переулком налево. На углу деревянный дом, две двери, у дома высокая береза — дерево, довольно редкое в Паланге. У второй двери вы постучите и скажете: «Меня послал господин Альбертас». И все. Говоря откровенно, мне так кажется: вам лучше на время уйти через Нимерзате. Теперь еще можно. Запомните: Велюонишкис, от слова «Велюона». Все подробности узнаете у него, у Велюонишкиса. А жена? Вы, несомненно, думаете о своей жене. Это, конечно, дело серьезное. Естественно, лучше, когда семье не угрожает опасность. Однако на месте все увидите.

Автомотриса сбавила скорость, приближаясь к Шяуляйскому вокзалу. На перроне стояли одетые по-летнему пассажиры с легкими чемоданчиками, весело беседуя между собой. Одни из них, наверное, ждали автомотрису, другие — поезд на Каунас. И здесь, как и на Каунасском вокзале, не было никаких изменений — только среди ожидающих стояло несколько советских офицеров.

— До свидания, господин Карейва, и не забывайте фамилию… Я почти уверен, что она вам понадобится, — тихо, еще раз оглянувшись, сказал господин Альбертас и, подав Пятрасу нежную, почти женскую руку, открыл дверь купе.

Парочка вежливо посторонилась, и господин Альбертас исчез в коридоре.

Прошло несколько минут, и в вагоне показались новые пассажиры. В коридоре, у двери купе, остановились два советских офицера. Оба были молодые, крепкие, белокурые, похожие друг на друга, без шинелей, в одних зеленых гимнастерках с висящими сбоку планшетками, в начищенных до блеска сапогах.

— Простите, гражданин, не найдется ли у вас местечка для двух военных? — очень громко, голосом, в котором чувствовалось что-то очень молодое и беззаботное, обратился один из офицеров, приложив к фуражке ладонь.

Пятрас несколько смутился.

— Пожалуйста, пожалуйста, садитесь, — сказал он офицерам, указывая на свободное сиденье.

— Мы только до Тельшяй, — объяснил второй, словно извиняясь, что им пришлось нарушить покой единственного в купе пассажира.

— Пожалуйста, пожалуйста, — повторил Пятрас, сам удивляясь своей услужливости. До сих пор ему еще не приходилось сталкиваться ни с одним советским человеком, и он не знал, что о них думать, кто они такие — воры, разбойники, как их изображали литовские и белоэмигрантские газеты (особенно рижская «Сегодня», продававшаяся во всех каунасских киосках), или люди как люди? Теперь он даже с некоторым интересом следил за вошедшими.

Офицеры повесили фуражки, один из них вытащил платок, вытер лицо, открыл свою планшетку и вынул книгу. Они уселись. Первый улыбнулся своему товарищу и сказал:

— Ну, знаешь, великий комбинатор так сыграл шахматную партию, что это прямо шедевр!

— Я же говорил. Веселая книжка. А ты и читать не хотел.

— Название не понравилось. Не люблю я приключенческие романы!

— А откуда ты знал, что это приключенческое?

— По заголовку. Несерьезный заголовок. «Двенадцать стульев». Ни то ни сё. Я люблю книги солидные — «Анна Каренина», «Униженные и оскорбленные». А это, оказывается, своего рода шедевр. Весело пишут, вот что важно. Мало у нас таких, которые весело пишут.

«Странные интересы для военных», — подумал Пятрас, всматриваясь в лица попутчиков. Они разговаривали о героях книги, о каком-то великом комбинаторе, мадам Грицацуевой, Воробьянинове, о каких-то стульях, и оба начинали смеяться, совсем не обращая внимания на Пятраса. Наконец один из них, открыв книгу, принялся за чтение, то и дело фыркая, а второй, вытащив из планшетки карту, исчерченную красным карандашом, обратился к Пятрасу Карейве:

— Простите, Гитлер в прошлом году захватил у Литвы Клайпеду?

— Да, прошлой весной, — ответил Пятрас.

— Год назад… — задумался офицер, и его веселое лицо стало серьезным. — Несомненно, для литовского народа было очень большим ударом это империалистическое нападение?

— Ну да, конечно, — ответил Пятрас, невольно вступая в разговор.

Офицер о чем-то думал, потом снова весело улыбнулся и сказал:

— Мы пришли помочь вашему народу. Наша власть — это народная власть.

«Вот он и начинает свою выученную молитву», — подумал Пятрас.

— Ничего, наше правительство уже вернуло Литве столицу Вильнюс. Придет время — получите и Клайпеду. Мы вам поможем.

«Какой могучий! — подумал Пятрас, внутренне усмехнувшись. — Ставит горшок на огонь, хотя белка еще на дереве и — еще увидим, кто ее поймает».

— Скажите мне, гражданин, — обратился офицер к Пятрасу. — Кто был этот литовский диктатор Сметона? Помещик?

— Да, у него было поместье, — ответил Пятрас.

— Ну, тогда ясно, почему он убежал! Знал, что там, где советская власть, нет жизни для помещиков и кулаков.

— А для кого есть? — с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать что-нибудь необдуманное и резкое, спросил Пятрас.

— Простите, — сказал офицер, — я не понимаю вашего вопроса. Ведь если народ их свергнул, то для того, чтобы взять власть в свои руки. В таких случаях, я думаю, жизнь принадлежит народу. Так теперь будет и в Литве.

— Вы уверены? — насмешливо спросил Пятрас.

Офицер притворился, что не заметил насмешки в словах Пятраса, и решил немного позлить этого господина.

— Какое может быть сомнение! — ответил он весело. — Теперь Литвой будут править рабочие и крестьяне. Это ясно как день.

— Вряд ли смогут, — с сомнением сказал Пятрас. — У них нет никакой подготовки и опыта. Темные люди…

Офицер снова уверенно ответил:

— Не смогут? Ну, что вы! Мы с вами понимаем — править государством нелегко, особенно тем классам, которые впервые в истории берут власть в свои руки. Но пример Советского Союза показал… Да, конечно, это нелегко, я с вами совершенно согласен. Но вам будет легче, чем в свое время нам: Советский Союз — теперь могучая держава, он обязательно вам поможет…

«Какая самоуверенность!» — подумал Пятрас, но сдержался и больше не спорил с офицером. Кто их знает — может, они ищут случая его спровоцировать?

Парочка вернулась в купе. Они сели рядом с Пятрасом.

— Простите, — сказал рыжий. — Мы с женой вот говорим между собой и все не решаемся спросить: не господин ли Карейва будете?

— Угадали, — ответил Пятрас.

— Видите ли, моя женушка когда-то с вашим братом училась…

— Возможно.

— В Палангу?

— Да, в Палангу.

— Мы тоже. Так сказать, в свадебное путешествие. И, знаете, как раз в такое время довелось — все, можно сказать, вверх ногами.

— Ну да, некоторые изменения…

— Что и говорить, господин Карейва, — вздохнула жена рыжего. — Вот мы со Стасисом говорим и никак не можем прийти к одному выводу. У вас ведь тоже, кажется, есть хозяйство?

— Да, есть кое-какое.

— А у моей матери-старушки — центр поместья. Около Молетай, восемьдесят гектаров. Я, как единственная наследница… вы понимаете? А теперь, наверное, отнимут…

— Вполне возможно, — мрачно ответил Пятрас, — вполне возможно, мадам.

— А ваше хозяйство?

— Как это — мое? Неужели вы думаете, что для меня они сделают исключение?

— Но ведь это ужасно, господин Карейва! — попутчица разгорячилась. — Но ведь это ужасно! Всю жизнь человек работал, скопил кое-какое состояние, а теперь все отберут… Это ужасно, вот что я скажу! Не правда ли, Стасис?

Стасис показал глазами на офицеров:

— Может, они?..

— О нет! Они по-литовски не понимают. Пока мы еще можем говорить что хотим, — криво улыбнулся Пятрас.

— Едем вот в Палангу и думаем, — снова начала жена, — а вдруг там ничего уже и нет?.. Говорят, у границы так и кишат танки, самолеты… Это ужасно! Даже отпуск провести нельзя…

— Простите, — прервал их по-русски офицер, — к какому языку ближе всего литовский? Слушаю я вас — и он мне кажется очень звучным и красивым. Видите ли, я немножко интересуюсь филологией… Хотелось бы знать…

И завязался разговор уже на другие темы.

19

Эдвардас вскочил в автобус, который шел из Шанчяй в город. Почему его так неожиданно вызывают в редакцию? Может быть, надо что-нибудь изменить в статье? Нет, он же приписал, чтобы сокращали, если нужно. Это ведь не стихи — в них он не позволил бы изменить не только строку, но даже слово. Статья, что ни говори, дело другое.

Эти дни были похожи на вихрь. Да, настоящий вихрь. Ты не знал, когда встаешь, когда ложишься, когда и где ешь. Всего полчаса назад Эдвардас вернулся домой. Отец еще не поднимался с кровати после выхода из охранки. Увидев сына, он весь просиял, видно было, как ему хочется, чтобы Эдвардас хоть этот вечер провел дома. Мать не знала, за что и ухватиться, — то вытирала тряпкой стол, то сбивала яйца для омлета, то посылала Бируте в магазин, Йонас был на каком-то собрании. И вот Эдвардас увидел на столе письмо, адресованное ему, вскрыл конверт и прочел записку — как можно быстрее ему надо быть в редакции.

Когда он это сказал, глаза отца сразу угасли, мать опустила руку с ложкой, а Бируте взглянула на Эдвардаса печально и с укоризной. Он передернул плечами: «Боже мой, как будто я виноват! Сами видите, что происходит. Неужели я могу сидеть дома, когда рождается новая Литва?»

Мать обеспокоилась.

— Эдварделис, неужто и теперь не поешь? Так и уйдешь голодный?

Но Эдвардас поцеловал ее в щеку, быстро сорвал с гвоздя плащ и фуражку и весело закричал:

— Ни малейшего аппетита! Да ты не беспокойся, мама, задержусь — поем в городе. Наверное, дело очень срочное, если прислали письмо специально с посыльным.

— Неужто и теперь не будет спокойствия? — уже в дверях услышал он вздох матери.

— Куда там! — ответил отец. Он пытался шутить, но от этого матери легче не стало.

Опускался вечер, и над Неманом медленно зажигались огни, отражаясь в воде длинными дрожащими полосками. В автобус входило все больше людей. В толпе раздавались замечания по поводу последних событий.

— Наш директор стал как шелковый, — рассказывала своей подруге смуглая девушка в желтом платке.

— А наш вообще исчез. Одни говорят — за границу убежал, другие — на курорт…

Кругом засмеялись.

— Дождались они курорта! — сказал парень, одних лет с Эдвардасом. — А наши ребята хозяина — в мешок, вывезли на тачке за ворота и вывалили… Но что любопытно, скажу я вам, — вел себя он при этом тихо, как барашек. Раньше ругался, всем угрожал… А вы куда едете, девушки, в кино?

— Мы — на собрание профсоюзов, — серьезно ответила девушка в желтом платке. — Говорят, интересно будет. А после собрания — концерт. Солисты оперы будут петь.

— Я в кино собирался… Ну ладно, поехали вместе. Меня там пропустят?

— С нами пройдешь, Стяпукас, — сказала девушка в желтом платке. — Можем всякого провести, даже побольше тебя ростом.

На углу улицы Майрониса и Лайсвес-аллеи Эдвардас выпрыгнул из автобуса.

Когда он поднялся на второй этаж и вошел в кабинет редактора, там уже сидело несколько незнакомых молодых людей.

— Познакомьтесь, — сказал редактор, и молодые люди с любопытством посмотрели на вошедшего.

Эдвардас крепко пожал им всем руки.

В комнату вошли еще двое юношей. Пришли три девушки, наверное студентки, с очень серьезными и озабоченными лицами. Странно, но Эдвардас ни с кем из собравшихся здесь, кроме редактора, не был знаком. Все-таки тюрьма отдалила его от молодежи.

Редактор что-то чиркал на бумаге, потом, подняв голову, смахнул со лба длинную прядь волос и осмотрел собравшихся усталыми глазами.

— Кажется, все, — сказал он. — Завтра соберем вторую группу… А теперь, товарищи, я хочу объяснить, для чего вас сюда вызвали. — Тут он как-то мягко улыбнулся, и вслед за ним заулыбались все собравшиеся. — Вы уже успели познакомиться, да? Все вы — корреспонденты нашей газеты. Все вы молоды, как и наша газета. И энергичны. И то и другое я считаю положительным. Не буду объяснять вам, товарищи, те изменения, которые произошли в нашей республике. Как вы знаете, объявлены выборы в Народный Сейм… Это необычайно важное событие в жизни нашего народа. Впервые… да, впервые народ свободно будет выбирать в свой парламент тех людей, которым он доверяет.

Короче говоря, все они, молодые корреспонденты, еще этой ночью должны уехать на периферию, — редактор сказал не «в провинцию», как было принято до сих пор, а «на периферию», — еще сегодня ночью они уедут, чтобы познакомиться с настроениями народа и его чаяниями, желаниями. Они должны не только писать для своей газеты и радио — они должны помочь партии организовать выборы. Они — наиболее сознательная часть общества и потому должны стоять на высоте своих заданий.

«Я снова не успел ее увидеть», — подумал Эдвардас, вспомнив об Эляне. Он невнимательно слушал редактора и только теперь заметил, как осунулось его лицо и покраснели глаза, — наверное, уже несколько ночей он не спал.

Секретарь газеты, коротко остриженная девушка с мужским угловатым лицом, выдала собравшимся командировки — бумажки с печатью газеты, подписью главного редактора. В командировках были указаны места, куда они должны ехать.

Редактор вызывал их по списку и отмечал в нем получивших командировки.

— Эдвардас Гедрюс…

— Я…

— Спасибо за статью. Она успеет еще к завтрашнему номеру. Правда, нам надо бы о ней поговорить, — сказал редактор.

На Эдвардаса с любопытством взглянули собравшиеся в комнате, и он покраснел.

— Поедете в Шиленай. Там будете до выборов. А в помощь вам я предлагаю комсомольца… — редактор поискал в списке, — комсомольца Андрюса Варнялиса. Вы знакомы? Нет? Познакомьтесь.

Со стула вскочил энергичный парень в гимназической форме. Его глаза на веснушчатом лице радостно блестели, светлые волосы непослушно падали на лоб.

— Андрюс Варнялис? — спросил редактор.

— Да, — весело ответил паренек, протягивая руку Эдвардасу Гедрюсу. — Будем знакомы, — сказал он и повторил: — Андрюс Варнялис.

— Ах, да, мне о вас брат рассказывал… Очень рад, — почему-то суше, чем хотел, сказал Эдвардас. — Значит, вместе…

— Сакалас? Его фамилия, кажется, Гедрюс, как и ваша? Значит, это ваш брат?

— Ну конечно.

— А где он?

— Жив и здоров.

— Как хорошо! — воскликнул Андрюс. — Значит, мы вместе?

Эдвардасу что-то немножко не понравилось. «Не слишком ли ты фамильярен, парень? Ведь я, что ни говори, студент и возрастом тебя постарше!» Но он ничего не сказал Варнялису. «Ехать… Ехать так ехать, только вот… Ведь я договорился провести завтра с ней весь вечер. Статья уже написана, казалось, можно найти время… Эх, этот вихрь… Хоть бы увидеть ее… Хоть на пять минут, хоть на одну… Позвоню ей, объясню все…»

Он вышел в другую комнату. За столом сидел какой-то сотрудник и писал.

— Можно позвонить?

— Прошу, — буркнул сотрудник, не поднимая головы.

Эдвардас снял телефонную трубку и набрал номер. Долго никто не подходил. Наконец он услышал мужской голос:

— Это ты, Каролис?

— Нет.

— Простите, можно попросить к телефону товарища Эляну?

— Ее нет дома, — ответил незнакомый голос.

— Прошу прощения, — и Эдвардас положил трубку. — Вот не везет, черт побери! — вполголоса сказал он.

Его заполнило странное беспокойство, как будто никогда больше он ее не встретит, не увидит. Где она может быть теперь? Он повернулся и увидел, что Варнялис стоит сзади и с сочувствием смотрит на него. Андрюс тихо спросил:

— Товарищ Гедрюс, что с вами? В чем не везет? Может, я могу вам чем-нибудь помочь? Может, сбегать куда-нибудь?

— Нет, друг, — ответил Эдвардас, — времени не осталось. Что поделаешь! Бывает и хуже. Подождите минуточку, я еще зайду к редактору. Совсем забыл…

Эдвардас вернулся в комнату редактора. Корреспонденты уже расходились.

— Товарищ редактор, как же нам с товарищем Варнялисом добраться до Шиленай? — спросил Эдвардас.

— Я же говорил — вот сейчас идет туда грузовик. Не слышали? Ночью вас доставят на место. А там транспорт придется организовать самим. — Редактор помолчал, потом, о чем-то вспомнив, добавил: — Кстати, насчет вашей статьи… Вы страшно растягиваете. Как у нас говорят, много воды. Целую треть пришлось выбросить. — Исподлобья взглянув на Эдвардаса и заметив, что тот смутился, он добавил: — Но не унывайте. В нашем деле всякое бывает…

— Нет, я ничего… — попытался что-то сказать Эдвардас и еще больше покраснел.

Он вспомнил, что статью написал быстро, казалось — с энтузиазмом, но, окончив ее, даже не прочел. Он думал, все там написано искренне, прекрасно, с вдохновением. «Оказывается, пыла много, а работать не умею… Черт подери! И так неприятно, когда редактор прямо в глаза…»

Эдвардас с Варнялисом спустились на улицу и увидели целую вереницу грузовиков. Отъезжающие искали свои машины. В темноте ворчали моторы, пахло бензином, и резкий свет фар полосами лежал на улице. На свежем воздухе Эдвардасу вроде полегчало — его всегда приятно волновали суматоха, движение, новые люди. Тоска по Эляне потеряла свою остроту. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, шел Андрюс Варнялис. Он быстро нашел нужную машину. Андрюс первым прыгнул в грузовик, подал Эдвардасу ладонь и изо всех сил рванул его вверх. Оба уселись на каких-то ящиках, и грузовик тронулся.

— Как самочувствие? — кричал Эдвардас, когда грузовик, уже миновав мост на Вилиямполе, грозно рыча и пуская клубы бензиновой гари, медленно поднимался на Жемайтийское шоссе.

— Отличное, — ответил Андрюс. — Вон там, за рекой, за Нерис, на берегу наш дом, — куда-то в ночь показал он. — В Бразилке живем, — объяснил он, как будто Эдвардас не понял первой фразы.

Но город уже остался за рекой. Теперь кругом были только поля и поля, сосновые перелески, Луга, редкие избы с темными окнами — в деревнях спали. На краю неба сквозь туман неярко светила луна. С запада на шоссе показались далекие, маленькие, но яркие огоньки. Они постепенно приближались, все увеличиваясь, и вскоре мимо них прогрохотал громадный, нагруженный доверху грузовик. Дул прохладный ветер.

За городом машину начало трясти. Ночь лежала на полях и деревнях. Иногда с ближних болот поднимался туман, фары грузовика разрезали его острыми огненными ножами. Было довольно прохладно, но молодые люди старались этого не замечать.

— Не замерзнешь? — наконец закричал Эдвардас Андрюсу, ехавшему в одном пиджачке. — Давай остановим машину. В кабине свободное место.

— Ничего! — звонко ответил Андрюс, и ветер унес его голос в сторону. Он не был уверен, что Эдвардас его услышал. — Не холодно! — еще раз прокричал он и в лунном свете увидел, как Эдвардас в ответ улыбнулся.

Только теперь Эдвардас вспомнил, что не успел дома поесть, а в городе ему тоже это не пришло в голову, да и времени не было. И вот он едет на грузовике куда-то в неизвестное местечко, на горизонте висит сонная луна, пахнет скошенными лугами. И какая удивительная у него жизнь! Всего неделю назад он сидел в камере, и воля казалась такой далекой, что иногда думалось — она существует только в теории, а в действительности никогда ее и не увидишь и не почувствуешь всей душой, всем телом, как вот теперь, когда мимо ушей свистит ветер, летят назад телеграфные столбы, темные деревья, снова столбы, деревушка, где только в одном домике горит огонек. И он жадно вдыхал ветер родных полей, словно стараясь надышаться за те дни, когда в затхлых камерах было душно до дурноты, и мучительно кружилась голова. Он уселся рядом с Андрюсом, в кузове, и вместе с машиной они подпрыгивали и тряслись на неровной дороге. Где-то за Бабтай шофер повернул с шоссе налево, на большак. Теперь машину потряхивало реже. Иногда она как будто проваливалась в глубокую яму — мотор рычал яростнее, и она медленно выбиралась наверх, а потом шла ровно и мягко, как по городскому асфальту. Так они ехали довольно долго. Вдруг грузовик остановился — наверное, что-нибудь испортилось в моторе. И шофер часа два, ругаясь, копался в нем, пока не удалось снова завести мотор. Потом они снова ехали, но что-то опять портилось, и шофер уже усомнился, попадут ли они когда-нибудь в Шиленай.

Машину тряхнуло особенно сильно, и Эдвардас открыл глаза. Его новый друг, прижавшись к нему всем телом, положив на плечо голову, сладко спал. Эдвардасу стало жаль Андрюса, как усталого и замерзшего младшего брата. Он хотел прикрыть его своим плащом, но побоялся встать, чтобы Андрюс не проснулся, и сам снова задремал. В его голове неясно загорались и угасали обрывки мыслей и образов, в которых переплетались огни города, движение уличной толпы, тюремная камера, и воля, и лицо Эляны, и неизвестные пахучие цветы с бледными синими головками. Его охватило счастье, как и каждый раз, когда стихи, неясно слагавшиеся где-то глубоко, вдруг прорывались, сметая невидимые преграды, и ударяли полным, могучим огненным потоком, когда рука не успевает записывать поток огня, который сжигает тебя изнутри и неудержимо рвется наружу светлой рекой, радостной и широкой, как Неман на заре…

В душе Эдвардаса зазвучала новая строфа, смысл которой он не мог еще уловить, но которая уже захватила его своей музыкой. В ней были поля родного края, а слова дышали великой любовью к свободе, молодости, любви — он сам точно не знал, к чему, только чувствовал ритм, который раскачивает поля, деревья, небо, землю и его самого, его сердце…

Машина рванулась, подпрыгнула и наконец совсем остановилась. Эдвардас и Андрюс одновременно открыли глаза, не понимая, где они. Потом увидели — машина стояла на длинной улице местечка. Оба вздрогнули от утренней прохлады. Кругом все было пепельно-серое — и дома, и светлеющее небо, на котором еще не было солнца. В этот утренний час все казалось притихшим и холодным. Улица была пуста. Только две старушки трудолюбиво подметали рынок, собирая в корзины сухой лошадиный навоз. Голову цементного памятника Витовту облепили воробьи. К заутрене на костылях ковылял нищий.

Вдруг на самой верхушке костела, что стоял на пригорке, загорелся солнечный луч, и в местечке сразу стало уютнее. По булыжнику соседней улицы прогрохотала повозка, в костельном дворе ударили в колокола.

Приезжие выскочили из кузова. Оба порядком прозябли. Шофер махнул рукой из окна кабины, мотор снова заворчал, и машина, сделав круг по площади, выехала из Шиленай.

Товарищи стояли на рыночной площади и смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Эдвардас сказал:

— Видишь, братец, рано приехали. Все еще спят.

— Ничего, скоро встанут, — оптимистически ответил Варнялис. — Найти бы где погреться, — он встряхнулся и смешно сморщил свой веснушчатый нос.

Только теперь они увидели, что через площадь к ним приближается приземистый человек с озабоченным, немного сердитым лицом, без шапки, в распахнутом дождевике.

— Из Каунаса? — без улыбки спросил он. — Вы и есть Эдвардас Гедрюс?

Эдвардасу показалось, что печальные темные глаза этого человека смеются: они с Варнялисом, наверное, выглядят, как замерзшие воробьи.

— Что, озябли? — спросил он, подавая обоим руку, и, не дожидаясь ответа, добавил: — О вашем приезде мне звонил мой старый знакомый… ваш редактор. А меня зовут Леонас Виткус, я здесь врачом.

— Да, да, вы не ошиблись, — ответил Эдвардас, крепко пожимая руку врачу. — А это мой друг, Андрюс Варнялис.

— Все-таки, думаю, озябли? — повторил вопрос врач. — Ночь была прохладная, а вы, как вижу…

— Ну что вы, товарищ врач! — как можно веселее ответил Андрюс. — Значит, мы правильно попали. Товарищ редактор нам говорил…

— Мы с редактором старые знакомые. Еще по университету. Как он поживает? Слыхал, его долго держали в Шяуляйской тюрьме, а потом, кажется, в Димитравском лагере… Но он знает, где я работаю, вот и позвонил, чтобы я вас встретил.

Прибывшим даже теплее стало. Оказывается, всюду есть хорошие люди. И хотя раньше они никогда не видели врача Виткуса, он, вначале хмурый, теперь показался им совсем хорошим парнем.

— Я думаю, — сказал врач таким тоном, что противоречить не было смысла, — думаю, что лучше всего вам зайти ко мне. Помоетесь после дороги, кофейку горячего попьете, согреетесь, а потом и о делах поговорим.

— Ну что ж, большое спасибо, с удовольствием, — ответил Эдвардас. — Моему другу Андрюсу как раз нужен горячий кофе.

— Я, пожалуй, и от рюмочки не откажусь, — сказал Андрюс.

— Ого! Знает, что к чему, — улыбнулся врач.

Они свернули на главную улицу местечка, подошли к зеленой калитке, где висела маленькая вывеска врача, и по цементной дорожке через длинный, узкий садик прошли к одноэтажному деревянному домику.

— Вот и наша крепость, — сказал врач, открывая дверь и пропуская гостей в прихожую.

Все уже было готово для них. В столовой на столе стояли пестрые кофейные чашки и блюдечки. Желтели свежие булочки. Масло, сыр и нарезанный маленькими длинными ломтиками окорок аппетитно лежали на тарелках. Эдвардас снова вспомнил, что со вчерашнего обеда у него крошки во рту не было. Андрюс с любопытством осматривался и глотал слюну, время от времени косясь на стол. Конечно, он тоже проголодался… Жена врача повела их на кухню умыться. Вернувшись, они нашли еще одного гостя. Эдвардас удивился.

— Кого я вижу! — с радостью закричал он. — Товарищ Стримас?!

— А как же, он самый! Вот приехал к доктору посоветоваться. Много дел накопилось. А вы откуда, Эдвардас?

— Я теперь корреспондент газеты. А это мой друг Андрюс Варнялис.

Стримас искренне пожал руку Эдвардасу и Андрюсу. В каунасской тюрьме он очень полюбил этого парня.

— Вот видите, товарищ Эдвардас, — улыбаясь говорил Стримас, — видите, как все вышло! Теперь уже мы начинаем управлять жизнью. И смотрите, как быстро! Когда там сидели, всякие мысли в голову приходили, но все казалось, что — ого! — посидим еще порядком… Советский Союз…

— Оказывается, вы знакомы? — обрадовался и хозяин. — Очень приятно. Садитесь, садитесь же! Онуте, приглашай гостей…

Андрюс Варнялис с удивлением, даже немножко открыв рот, смотрел то на Эдвардаса, то на Стримаса. «Вот какие вы, герои, оба в тюрьме сидели! И Эдвардас… А я ничего не знал… Вот попал в компанию! Если бы Юргила меня здесь увидел…»

Жена врача усадила гостей.

— Что же у вас новенького? — серьезно спросил Стримаса врач. — Выглядите лучше. Лекарство, наверное, помогло? Но главное, конечно, сама жизнь… Вы, скажу я, даже помолодели.

Стримас сразу после тюрьмы заходил к врачу советоваться насчет здоровья. Как казалось врачу, он чем-то напоминал его покойного отца — может, не столько внешностью, сколько манерами: спокойный такой, рассудительный. И говорил он, как отец, — медленно, взвешивая каждое слово, убедительно.

— Со здоровьем, может, и лучше, господин… то есть товарищ доктор, — ответил Стримас, и все улыбнулись его маленькой ошибке. — Со здоровьем — полбеды, скажу даже — лежать некогда. Дела! Не знаешь, за что и хвататься.

— Да. — улыбнулся врач. — Работы хоть отбавляй… Однако ешьте, товарищи гости. Онуте, принеси кофе… и графинчик. Один из гостей очень озяб.

Жена принесла маленький графинчик водки и поставила рюмки перед всеми, кроме Варнялиса.

— Этому еще рано, — сказала она и погладила Варнялиса по голове.

— Что ты, Онуте! Товарищ Андрюс как раз и есть тот, кому сегодня надо выпить больше всех.

Врач подвинул свою рюмку Варнялису и налил всем водки.

— А я что же? По такому случаю тоже выпью, — сказал он, взял у жены рюмку и налил себе. — Ваше здоровье!

Андрюс, даже не моргнув глазом, выпил до дна, хотя перехватило дыхание, а на глазах проступили слезы.

— Да, товарищ Стримас, — сказал врач, — когда вы к нам пришли в первый раз после тюрьмы, я увидел, как они вас ужасно… ужасно…

— Они нас не жалели, — вздохнул Стримас. — Мы для них страшнее воров и убийц.

— Товарищ Стримас, — обратился к нему Эдвардас, — скажите, вы, кажется, здесь где-то неподалеку живете?

— А как же, около восьми километров будет. Вы обязательно должны заглянуть в Скардупяй, в наше поместье. У нас теперь интересно для тех, которые в газеты пишут. Помните, я вам еще в тюрьме…

Андрюс Варнялис сегодня словно язык проглотил. Среди этих интересных, но незнакомых, новых людей он чувствовал себя не совсем на месте. Подумать только — это революционеры, у которых есть о чем вспомнить и о чем поговорить! А кто он, Варнялис? Обыкновенный каунасский гимназист, и больше ничего. Ну, скажем, еще и комсомолец, но что он значит среди таких революционеров, как Эдвардас, как Стримас или, наконец, как врач?

— Почему не закусываете? — вдруг услышал Варнялис. Подняв голову, он увидел синие глаза жены врача. — Я вам положу яичницы. Вы уже согрелись? Может, еще рюмочку?

— Спасибо вам, большое спасибо… — не своим голосом ответил Варнялис — с непривычки у него и от первой кружилась голова.

— А знаете, как наши люди ждут выборов? — услышал он слова Стримаса. — Надо же решить, что делать с землей. Наш управляющий Доленга убежал, а господина Карейву, — улыбнулся он, — мы тоже давненько не видели. Вряд ли он скоро появится на нашем горизонте… Надо самим справляться, ничего не поделаешь.

— Какого Карейву? — вдруг спросил Варнялис и по взгляду Эдвардаса сразу понял, что его вопрос как будто и не к месту.

— Хозяина нашего поместья, — спокойно ответил Стримас. — Жил в Каунасе, кажись, занимался автомобилями…

— А! — обрадовался Варнялис. — Товарищ Эдвардас, это у него, сдается, служил ваш брат, которого мы называли Сакаласом? Да, да, его как раз и арестовали у Карейвы в гараже. Теперь я хорошо помню…

Никто не отрицал и не подтверждал слов Варнялиса, и его начал мучить вопрос, не напрасно ли он выложил здесь все, что знал. Настоящие революционеры много знают, а мало говорят. Так их учили старшие, когда они работали в подполье. Болтливость, как знал Варнялис, никогда не была добродетелью революционеров. Совсем наоборот. Болтливость в подполье всегда осуждали как злейшего врага конспирации…

— Конечно, земельный вопрос очень важен, — сказал врач. — Наши крестьяне… Я, кажется, немного знаком с жизнью деревни… Вы же знаете, что наша деревня, хотя продукты и очень дешевы, все-таки недоедает. Я имею в виду прежде всего бедноту… Детский туберкулез, рахит…

— Да, жизнь нелегкая, — снова заговорил Стримас. — Недаром ведь бежали многие в Бразилию, Аргентину. Мне всегда казалось — здесь что-то не так. У нас хорошая земля, народ трудолюбивый, но вот богатеи, кулаки как схватят за горло — все тебе уже не мило… Я тоже одно время подумывал отправиться на эти бразильские змеиные плантации. Нельзя ведь, чтобы все денежный мешок решал, как при Сметоне… Об этом у нас говорят в поместье рабочие и вся беднота. Вот уж выберем Народный Сейм…

— Народный Сейм — это только начало, — сказал Эдвардас. — Социализм, товарищи, надо построить, вот что. А создать социализм — это не рюмку выпить, я так думаю, — и он почему-то посмотрел на Андрюса Варнялиса.

— Вы мне что-то хотели сказать? — покраснел Андрюс.

Сидевшие за столом засмеялись.

— Нет, нет, я только так, — серьезно ответил Эдвардас. Он немного помолчал и продолжал: — Многим из нас теперь кажется, что все очень легко. «Что же, выберут Народный Сейм, — думают они, — он издаст постановления, землю у помещиков отнимут, передадут безземельным и малоземельным крестьянам, национализируют фабрики, банки, и все пойдет как по маслу…»

— Да, товарищ Эдвардас, — сказал Стримас. — Вот вернулся я домой, собрал людей и сразу все увидел… Ох, всякий бывает народ! Не так легко с ним…

— А я вот что скажу, — сказал Андрюс Варнялис и снова покраснел. — Классовая борьба еще осталась, но фашисты уже удрали, вот теперь и легче стало.

Все снова посмотрели на Андрюса и улыбнулись.

— Правильно, товарищ Андрюс, — серьезно сказал врач Виткус. — Не будем поддаваться пессимизму! Только как жаль, что теперь утро, а не вечер, а то бы посидели и еще поговорили. Ну что же, есть предложение выпить еще по рюмочке — и finis[20].

Когда они кончили завтрак, пришли звать хозяина к больному. Жена его предлагала поселиться у них, но Эдвардас с Андрюсом отказались: разве можно садиться на шею к добрым людям? Простившись с женой врача и пообещав Стримасу при первом же случае приехать в Скардупяй, Эдвардас и Андрюс отправились в местечко осмотреться и подыскать ночлег.

— Хорошо. Посмотрите, как там что, поговорите с людьми, а вечером снова посоветуемся, — сказал хозяин и отправился к больному.

20

Эдвардас с Андрюсом поселились в гостинице какого-то Йовайши. Гостиница находилась в большом деревянном доме, около рынка. В единственное окно узкой и очень длинной комнаты были видны и вся площадь и часть главной улицы, костел на пригорке и дорога, ведущая к нему. Солнце уже стояло над деревьями костельного двора. Теперь местечко не казалось таким серым, как утром. Белые каменные домики утопали в зелени садиков. Окна домиков были затянуты вязаными занавесками и прямо-таки сверкали чистотой, особенно на этой пыльной площади, где в беспорядке лежали вороха соломы и сена. Был базарный день. На площади уже стояло немало телег. Ржали лошади, пахло свежим сеном, из трубок крестьян в прозрачное, тихое небо поднимались голубоватые струйки дыма. По улицам местечка грохотали все новые телеги; в них сидели женщины в платочках, придерживая корзины с товаром — курами, яйцами, маслом, сыром. На краю площади у гостиницы, окруженный детворой, стоял старик с рыжей, словно приклеенной, бородой и вертел шарманку, на которой сидела серая взлохмаченная морская свинка.

— Смотрите, товарищ Эдвардас, какое интересное животное! — кричал Андрюс, высунув голову в окно. — Я давно хотел такое купить…

«Ребенок остается ребенком», — подумал Эдвардас и тоже подошел к окну. Он хотел было посмеяться над своим новым товарищем, но сдержал себя — таким наивным и доверчивым показался ему Андрюс.

Комната, в которой обосновались друзья, не отличалась особым уютом. Обои висели клочьями, тощие железные кровати при каждом прикосновении скрипели и визжали; конечно, были тут и клопы. Однако товарищи чувствовали себя здесь самостоятельными, а это было главное.

Эдвардас с Андрюсом долго ходили по базару. «Хорошо так разгуливать, когда никто тебя не знает и не обращает на тебя ни малейшего внимания», — думал Эдвардас.

Пробираясь сквозь толпу, товарищи остановились около группы крестьян, тесным кольцом окруживших гимназиста, вслух читавшего газету. По-видимому, газета была очень интересная — крестьяне с любопытством прислушивались к словам гимназиста. В газете писали, что земля помещиков будет роздана безземельным и малоземельном крестьянам, и это, как можно было судить по лицам слушателей, многим очень нравилось.

— Это тебе не Сметона, — сказал в нос худой крестьянин в деревянных башмаках, когда гимназист кончил читать. — Тот все старался, чтобы помещикам, богатеям получше было. Вот Комарас наш свое поместье вернул. А нас в бараний рог согнули…

— Во-во! Кончилось ихнее время. Поджали хвосты господа, — вмешался в разговор другой, шамкая впалым ртом, обросшим седыми волосками.

— А кому будут землю давать? Может, и нам наделят? — бойкая бабенка проталкивалась поближе к говорившим.

— Вот, беги, беги, только тебя и ждут! — издевательски кинул красномордый человек в запачканном мукой пальто и белой фуражке, стоявший в нескольких шагах. — Придет время, всем по три аршина отрежут.

Крестьянин в деревянных башмаках заступился за женщину.

— А ты бы помолчал, мельник. Раскомандовался… Здесь твои команды не нужны. Нахапал добра при Сметоне…

Крестьяне засмеялись, посыпались шутки, но человек в белой фуражке как ни в чем не бывало вытащил из пачки новую сигарету и закурил.

Поодаль друзья увидели бабу, сидевшую на большой телеге, запряженной хорошими серыми лошадьми. Баба разговаривала со своей знакомой, причитала, что идет «судный день» и что сынок ее, клирик, недавно говорил — Литве настал конец, у людей богатства отнимут, а костелы все разрушат.

— Давайте послушаем, интересно, — сказал Андрюс, и товарищи остановились недалеко от телеги.

Ее подруга кивала в такт головой и вздыхала.

— Что поделаешь, кума… Понадеемся на волю божью.

Она жаловалась, что ее работники, батрак и девка, совсем распустились, слушаться не хотят и все говорят, что кончилось время кровопийц.

— А какую же это кровь мы у них пьем? Сколько они у нас крови повыпивали, один бог знает. И корми их, и одевай, как бар, и жалованье плати, а что им, какая забота? Прошлое воскресенье до вечера не вернулись из местечка, а когда муж спросил, где были, то ответили, что на митинге.

— Не будет добра от этих митингов, ой, не будет! — жаловалась женщина на телеге. — Помяни мое слово. Судный день близится…

— Вот, как говорится, и кусок жизни, — сказал Эдвардас, что-то отмечая в записной книжке.

С базара друзья отправились осмотреть кладбище, а по дороге зашли на небольшую фабрику по обработке льна. Это был красный кирпичный дом того же Йовайши. Там женщины целыми днями трепали лен в невообразимой пыли и грязи. Это зрелище потрясло друзей, и Эдвардас решил, что еще раз зайдет сюда и соберет побольше материала, чтобы о фабрике и здешних порядках написать в газету.

Обедали друзья там же, в гостинице, в ресторане. Бывать в ресторанах Эдвардасу раньше не приходилось. Андрюс тоже признался, что незнаком с заведениями этого рода — не до ресторанов было, когда в кармане два цента звякали. А теперь они люди независимые, журналисты, в кармане командировки, и можно пожить в свое удовольствие.

Ресторан был уже полон. За буфетом пили пиво и громко разговаривали крестьяне, приехавшие на базар. Эдвардас и Андрюс пробрались в угол и нашли свободный столик. Неподалеку сидели трое незнакомых мужчин. По опрятной одежде их можно было принять за интеллигентов.

Друзья долго ждали, пока подошла официантка и приняла заказ. Их соседи были уже навеселе. Один из них, с черными щегольскими усиками и наглыми глазами, закричал:

— Еще бутылку «Мартеля»!.. Да, да, ангелочек, еще бутылочку. Я сегодня плачу, черт вас всех подери!

Компания шумела и спорила. Как видно, они привыкли здесь ни с кем не считаться. На сидящих у других столиков они смотрели как на пустое место. Официантка, крепкая, высокая девушка, неожиданно быстро подала друзьям борщ. Они порядком проголодались и за едой прислушивались к разговору за соседним столиком.

— Дурак, кто думает, что Литвы уже нет! — сказал довольно полный блондин с несколько одутловатым лицом, наверное любитель выпить. Как видно, они продолжали начатый раньше разговор. — Уничтожить частную собственность? Ну, а если я, скажем, люблю частную собственность, если я ее купил?

— А может, украл… Ведь теперь так говорят. Чужим по́том богатство нажил! Эксплуататор! — поддразнивал его другой, с седой бородкой клинышком.

— Скажем, купил я хозяйство с торгов, — сказал блондин. — Скажем, жил-был новосел. Землю получил. Хозяйничать не сумел и решил уехать в Рио-де-Жанейро, новой жизни поискать. А я, скажем, служил в государственном учреждении, завелись у меня деньги… Какое ж тут преступление?

— Да, конечно, преступление. А если вот будешь весь в заплатах, тогда дело другое, тогда, пожалуйста, в ихнюю компанию, — сказал его собеседник и, прикрыв ладонью рот, так энергично захихикал, что седой клинышек бородки затрясся.

Эдвардас вскипел. Вот встать бы и трахнуть этого по морде! Андрюс тоже покраснел. Он что-то хотел сказать Эдвардасу, но сдержался.

— Лучше послушаем, необходимо знать и настроение таких людей, — прошептал он.

— Вы думаете, они нам позволят по-литовски говорить? — продолжал одутловатый хозяин усадьбы. — Дождетесь. Припомните-ка, что говаривал господин Йовайша!

«Ах, господин Йовайша! — усмехнулся Эдвардас. — Старый знакомый… Мы же в его гостинице живем. И эта фабрика его…»

Догадавшись, о чем думал Эдвардас, Андрюс подмигнул ему.

— А где он? — спросил в свою очередь черноусый, заказавший «Мартель». — Куда он делся? Может, уже за границей?

— И здесь люди с головой надобны, — сказал хозяин усадьбы. — О, еще увидите, и не только господина Йовайшу… Проще всего нос повесить и разбежаться кто куда. В единении — сила. Всем, кто Литву любит, вместе надо держаться.

«Любит Литву!» — зло усмехнулся Эдвардас, но промолчал.

Принесли «Мартель». Щеголь с черными усиками и наглыми глазами налил всем по рюмке.

— Да, неплохой напиточек, приятная жидкость, — причмокивал хозяин усадьбы. — Знаете что, надо накупить этой водицы побольше, припрятать несколько бутылочек. Скоро не останется… И вообще, скажу я вам, у кого деньги водятся, пусть подумает, во что их вложить… Вот у вас, — обратился он к собеседнику с бородкой, — у вас, скажем, теще найдутся в магазине английские материалы?

— Только для хороших друзей, — хихикнул в свою бородку лавочник. — Цены, ясно, чуточку выше… Но для добрых друзей всегда найдется. До поры до времени лежат — куда им деться?

Официантка принесла Эдвардасу и Андрюсу второе — шницель не шницель, жестоко пережаренный и подгоревший кусок мяса. Она все удивлялась, что молодые люди не берут ни водки, ни пива. Здесь не привыкли обедать всухую.

Соседи перешли на шепот. Они, наверное, о чем-то совещались, но о чем — трудно было понять. Эдвардас с Андрюсом услышали только обрывки фраз: «Выборы в сейм… Наши не подкачают… Господин Доленга тоже не дурак… Йовайша за Литву… Я вам гарантирую…»

Друзья кончили обедать и уже собрались уходить. Вдруг в соседней комнате ресторана поднялся ужасный шум. Звенело стекло, кто-то с шумом бросал или ломал стулья. Тонким голосом вопил какой-то мужчина:

— Я тебе покажу, гадина! Тоже мне агитатор нашелся!

Его успокаивал низкий, глухой голос:

— Алоизас, успокойся! Наклюкался вот — и не знаешь, чего хочешь. Какой он агитатор?

— Агитатор, ей-богу, агитатор! Большевик! А я своей земли никому ни пяди! Лучше под забором подохну!

— Алоизас, успокойся, тебе говорю!

— Бей иуду, бей! — кричал третий голос, звонкий и веселый. — Шаулис! Плевал я на свинью этакую!

— Что, и ты против меня? — снова запищал кто-то. — И ты агитатор?

Что-то звякнуло — разбился стакан или бутылка.

— Люди добрые, спасите! Убивают! — кричал звонкий голос.

Эдвардас с Андрюсом вышли на улицу.

— И здесь классовая борьба… Сегодня, товарищ Эдвардас, вся жизнь насыщена политикой, — несколько приподнято, «по-ученому», сказал Андрюс. — Ну и темные люди! Мне всегда противно, когда вижу пьяных.

Эдвардаса рассмешили эти «ученые» слова Андрюса, но смешного, по правде говоря, было мало. Они решили рассказать врачу Виткусу о том, что услышали в ресторане, и посоветоваться с ним…

Из ресторана они направились прямо к нему и, к счастью, застали врача дома. Виткус внимательно выслушал друзей.

— С седой бородкой? Это, наверное, владелец магазина тканей, большой жулик… Доленга? Вы не ошиблись? Это бывший управляющий Скардупяйского поместья, шаулис и шпик. Он убежал из поместья и, наверное, где-то прячется.

Виткус хорошо знал и Йовайшу. Ясно было одно — все они ненавидят новую власть и думают, как бы ей нагадить. Виткус озабоченно прошелся по комнате.

— От них можно всего ожидать, — говорил он.

Андрюс, нахмурившись, заявил, что лучше всего их всех посадить, но Виткус возразил:

— Ну, нет. Если с этого начинать…

За несколько дней Эдвардас с Андрюсом побывали во всех уголках местечка. Эдвардас написал два очерка и послал их в газету. Андрюс занялся другим. В канцелярии волостного правления он устроил что-то вроде мастерских «Окон РОСТА». Он немножко умел рисовать, и вскоре местечко было завалено его транспарантами на белой и красной материи и карикатурами. Он с удовольствием рисовал буржуев — толстяков с громадными животами, по которым, как по барабану, били кулаками пролетарии. У вывешенных на улицах карикатур всегда торчало много любопытных.

Андрюс умел быстро знакомиться и заводить дружбу с людьми, и в волостной канцелярии собиралось много молодежи — гимназистов, деревенских парней, — все они, кто как мог, помогали Варнялису. Он даже хотел было организовать здесь комсомольскую ячейку. Ко дню выборов Варнялис вместе со своими новыми товарищами готовил концерт — в школе каждый день звенели революционные песни, бренчало пианино, и из окна гостиницы было видно, как в одном из классов высокий, тощий органист Скайсгела размахивает своей палочкой, дирижируя хором.

«Когда ты захвачен работой, становится легче в области «личных чувств», — писал в своем блокноте Эдвардас. — В тюрьме у нас был один догматик, который говорил, что если ты революционер, то должен отказаться от любви, от личной жизни. Всех женатых он считал изменниками делу революции. Мне всегда это казалось глупостью, и я не раз резко спорил с ним. Ведь мы боремся за полную свободу человека, за полное его счастье, за развитие всей его личности, за жизнь в полную меру ума, сердца, души и тела. Может быть, я пишу не совсем точно, но мысль для меня ясна: неужели любовь может мне повредить как человеку и как революционеру? Конечно, теперь не время думать о семейной жизни, когда кругом море дел, борьба, но ведь придет и такое время…

Не раз начинал писать письмо Эляне, но характер у меня какой-то странный — все рвал, слова казались серыми, вымученными и какими-то ненастоящими. Шутки какие-то неудачные, остроты — неуместные. Неужели письмо передает то, что я чувствую? Нет!»

Вспомнил Андрея Котова.

«Она ему дала свой телефон! Она хочет, чтобы он ей звонил. Перед отъездом из Каунаса я ей позвонил, ее не было дома… Эх, лучше и не думать! А все-таки думаю, думаю, думаю…»

Рано утром два друга уехали на велосипедах в деревню Рамонай. Побывали на избирательном участке, поговорили с людьми, долго купались, весело брызгаясь, в маленьком озерце Мергашиле. В Шиленай вернулись уже к вечеру, прямо-таки умирая от голода.

У гостиницы Йовайши стояла двухколесная бричка, запряженная гнедой лошадкой. На дощатом крылечке гостиницы сидел деревенский паренек и читал газету. Когда друзья подъехали, он поднял голову и быстро встал. Покраснев, он смотрел то на одного, то на другого и как будто хотел о чем-то спросить. Андрюс, прислонив велосипед к стене гостиницы, закричал:

— Это он! Это он!

Глаза паренька засияли — он тоже, наверное, узнал Андрюса, — а тот уже хлопал его по плечу и орал:

— Помнишь? Помнишь, угорь? Мне и в голову не приходило, что мы встретимся в славном городе Шиленай!

— Эдвардас! — обратился Андрюс к товарищу. — Вы помните, я вам рассказывал. Это Антанас Стримас, помните? А это мой друг, студент…

— А я вас жду, жду с самого утра, — сказал Стримас. — В гостинице сказали, что вы уехали, а куда — никто не знает. Отец мне говорит: «Вези обоих в Скардупяй». Я и не знал, что здесь вас увижу, товарищ… товарищ Андрюс… Такая встреча…

— А как там у вас, в Скардупяй? — с любопытством спросил Андрюс.

— Сегодня вот большое собрание. Отец потому и хотел… Только мы, наверное, опоздали.

— Ну, в деревне все не так уж пунктуально, — заметил Эдвардас.

— Ты не смотри, что он студент, — с жаром говорил Андрюс пареньку, — он с твоим отцом вместе в тюрьме сидел, понимаешь? Товарищ Эдвардас не из тех студентов, которые — ну, ты знаешь… Он — наш товарищ, журналист, в газету пишет.

Пока Эдвардас с Андрюсом привели себя в порядок, пока перекусили, прошел добрый час. Наконец они тронулись в путь. Стримас сидел на передке брички и все время понукал гнедого:

— Но-о-о! Но-о, гнедой! — и подгонял его кнутом.

Но гнедой и так ровной рысцой бежал по дороге.

По обеим сторонам тянулись гладкие, словно причесанные, поля. На лугах девушки ворошили, а кое-где уже сгребали сено. Бричка прогрохотала по булыжнику, и на песчаном большаке гнедой перешел на размеренный шаг. Пахло еще не отцветшими лугами, созревающей рожью. Высоко, из-под пушистых, пронизанных солнцем облаков, доносилась незамысловатая песня жаворонка.

Временами становилось так тихо, что было слышно, как в высокой траве или во ржи жарким треском приветствуют их кузнечики.

Ни Эдвардасу, ни Андрюсу никогда не приходилось ехать летом по полям. Теплое, ласковое солнце золотило хлеба, ярко зеленели луга, густая, прохладная тень стоящих у дороги деревьев манила к себе, лениво плыли облака, и где-то в вышине пели птицы, а тебя переполняло, такое счастье, что и словами не выразить. Казалось, так хорошо жить, дышать полной грудью, неотрывно смотреть вокруг себя, как будто вдруг увидишь что-то новое, неведомое.

Дорога петляла то влево, то вправо, взбегала на невысокий пригорки и снова спускалась вниз. Бричка ехала под деревьями, затем по деревянному мостику пересекла неизвестную узкую речку, которая неслышно струилась по рыжим камням.

Антанас мало-помалу разговорился.

После того как убежал Доленга, рассказывал он, и неизвестно куда исчез Пятрас Карейва, хозяин Скардупяй («Снова этот злополучный Карейва!» — невольно подумал Эдвардас), батраки выбрали комитет по управлению поместьем. В доме Карейвы они решили осенью устроить школу, и по их просьбе Антанас уже послал прошение в Каунас, министру просвещения. А он сам… Сам он давно мечтает поступить в учительскую семинарию или в гимназию для взрослых, только не знает, справится ли с экзаменами.

— Раньше я вот все думал, — говорил он, уже осмелев, весело посматривая то на Андрюса, то на Эдвардаса, — все думал, смогу ли попасть туда, где богатые учатся? А теперь… теперь наша власть… — Он широко улыбнулся и подстегнул лошадей.

Эдвардасу вдруг даже грустно стало. «Черт подери! Вот еще одна жертва старого режима. — И он вдруг вспомнил: отец Антанаса в тюрьме рассказывал, как шпики на обыске заломили его сыну руки и, наверное, избили. — Да, это он. Значит, это и есть Антанас Стримас…» Сам он об этом ни слова не сказал, но Эдвардас подумал: «У тебя, брат, есть право на учебу. Ты сам это право завоевал. И твой отец…»

— Вот и наше Скардупяй, — сказал Антанас.

Он придержал гнедого, лошадь весело заржала, увидев дом. Под холмом раскинулся сад, белый каменный дом просвечивал за густым рядом деревьев, у края сада поблескивала речка.

— Как хорошо! — невольно воскликнул Эдвардас.

У дороги, где кончалась липовая аллея, идущая, от самого дома, висел красный транспарант с белой четкой надписью:

«14 ИЮЛЯ ВСЕ, КАК ОДИН, НА ВЫБОРЫ НАРОДНОГО СЕЙМА!»

Андрюс Варнялис заерзал — наверное, от удовольствия: ведь этот транспарант — из продукции «мастерских» Андрюса, его «бригады».

— Посмотрите, товарищ Антанас! Это транспарант нашего Андрюса! — сказал Эдвардас. — Неплохо, правда?

— Ну, что вы, — отмахнулся Андрюс.

Антанас удивленно и даже как-то почтительно посмотрел на Андрюса:

— Это вы так здорово?.. Настоящий художник…

Андрюс даже вспыхнул от удовольствия.

— Вы знаете, рядом с нами в Каунасе, в Бразилке, жил такой художник. Очень бедный… Он рисовал вывески, я ему иногда помогал. Так и научился немножко, — объяснил он.

Коляска проехала липовую аллею и вскоре остановилась у входа в дом. Над дверью висел другой транспарант, поменьше, на нем была надпись:

«ДА ЗДРАВСТВУЮТ КАНДИДАТЫ ЛИТОВСКОГО СОЮЗА ТРУДА НА ВЫБОРАХ НАРОДНОГО СЕЙМА!»

Все трое соскочили с брички, лошадь взял под уздцы кто-то из рабочих поместья, и прибывших окружила толпа парней и девушек. Это были не только дети батраков — сегодня здесь собралось немало молодежи из окрестных деревень.

— Прошу познакомиться, товарищи, — сказал Антанас, представляя сразу всех приезжим. — Это товарищи Варнялис и Гедрюс, — добавил он. — Они приехали посмотреть, как работаем. И в газеты напишут…

Парни и девушки робко подходили и здоровались с прибывшими. Сестра Антанаса Марите зарделась, как мак, подавая руку Эдвардасу и Андрюсу.

На середине двора стояла наспех сколоченная из досок трибуна, утыканная полевыми цветами. Двор поместья был подметен, машины и остальной инвентарь снесены к сараю.

Во дворе вокруг трибуны собралось много людей в праздничной одежде. Мужчины в чистых домотканых пиджаках, некоторые даже в сапогах, но большинство пришло в деревянных башмаках. Женщины — в пестрых домотканых юбках, в новых кофточках, в городских платках. Наверное, собираясь сегодня в Скардупяй, они надели все, что нашли получше в своих сундуках с приданым.

Митинг или сходка, как видно, уже подходил к концу. Приехавший из Каунаса духовой оркестр после чьей-то речи энергично сыграл туш.

— Стримас! Стримас! — кричали люди, и Эдвардас только теперь увидел его недалеко от трибуны, немного бледного, с красной кокардой на лацкане пиджака.

— Лучше депутата и не найти! — хрипло кричал кто-то в толпе.

— За Стримаса будем голосовать! — тонко звенели женские голоса.

— Он нам землю раздаст, верно? — выкрикнул крестьянин с выбитым глазом, подбрасывая фуражку кверху, и толпа дружно закричала:

— Валио! Товарищу Стримасу валио!

Подхватив Стримаса, мужчины начали подбрасывать его в воздух. Кто-то поднялся на трибуну и воскликнул:

— Нужно ли, чтобы товарищ Стримас рассказал нам свою жизнь, или, как говорится, биографию?

— Сами знаем! — крикнули в толпе. — Какие там биографии!

— В тюрьме он свою биографию получил! — добавил кто-то.

— И мы требуем, чтобы наш депутат боролся за Литву, — закричал голос в толпе, — за советскую!

— Это Винцас Белюнас, — почему-то сказал Антанас.

Еще кто-то выступал, играл оркестр, и, когда приступили к голосованию, все подняли руки за то, чтобы Стримаса выдвинуть кандидатом в депутаты Народного Сейма.

Оркестр бойко заиграл «Суктинис», и по траве закружилось несколько пар.

— Может, и мы, Эльзите, растрясем старые кости? День уж сегодня такой, — услышал Эдвардас. — Барам теперь капут, сами будем управлять…

— А что ж! — весело хихикнула полная, красивая женщина и откинула на плечи платок с блестящих светлых волос. — И какие еще там кости? Дай боже всем такого здоровья…

Эдвардас с Андрюсом тоже бросились приглашать девушек. Эдвардас танцевать любил еще с гимназии и мог показать себя. Андрюс тоже смело закружил в вальсе высокую, гораздо выше его, тонкую, как соломинка, девушку — та даже раскраснелась.

Позже Эдвардас снова увидел Пранаса Стримаса, беседующего в толпе с людьми, и подошел поближе.

— Эх, напрасно они меня, товарищ Эдвардас, — смущаясь, как-то виновато сказал Стримас. — Надо было образованного. А я что? В деревнях люди получше найдутся… Жаль, что вы опоздали, товарищ Эдвардас. Мне очень хотелось, чтобы вы сегодня увидели наших людей. Хорошие, знаете, люди. А все-таки некоторые начали тащить вещи из барского дома. Эх, темнота наша… — махнул он рукой.

И, увидев в глазах Пранаса Стримаса теплый огонек, Эдвардас понял, что он все-таки любит этих людей.

В местечко они вернулись ночью. Хорошая была поездка, — ехать бы и ехать по серебристым, ароматным полям, под большими, яркими, словно капающими с неба, звездами!.. Андрюс с Антанасом все разговаривали и никак не могли наговориться, а Эдвардас мечтал о будущем — о своей учебе, о работе, об Эляне. Она снова казалась ему далекой и нереальной. «А может, она меня совсем не любит? Откуда я взял, что она меня любит, думает обо мне?» И Эдвардасу вдруг стало дьявольски тоскливо, он снова почувствовал себя одиноким и никому не нужным.

«Черт подери! Оказывается, достаточно пустяка, чтобы я нос повесил. Выше голову, Эдвардас! Тебя ждет работа».

В гостинице электричества не было. К счастью, у товарищей нашлась свеча. Вернувшись, Эдвардас сел за стол и начал писать очерк о Скардупяйском поместье. Это помогло ему отогнать печальные мысли. «И писать надо покороче, — подумал он и поморщился. — Редактор снова будет говорить, что много воды. Работать надо лучше…»

За несколько дней до выборов были получены сведения, что какие-то люди в местечке и деревнях запугивают людей, распускают лживые слухи. Они, например, говорят, что все, кто пойдет голосовать, на исповеди не получат отпущения грехов. Мало того — кто-то пустил слухи, что будут разрушать все костелы. Малоземельным крестьянам рассказывают, что у них власть отберет землю, что всех заставят носить красную одежду и хлебать из одного котла похлебку. Появились размноженные на ротаторе листовки против народного правительства. А накануне, под вечер, товарищи узнали: под самым носом у них, на окраине местечка, собирается штаб реакции. Эдвардасу сказал про это с глазу на глаз председатель волостной избирательной комиссии Леонас Виткус, и ему показалось, что Виткус шутит. Какой штаб? Что он, бредит? Но Виткус рассказал Эдвардасу и о том, что в двух деревнях неизвестно кто сорвал плакаты, транспаранты, что даже разгромили избирательные пункты. «Черт знает что такое! Выходит, реакция оживилась и начинает открыто выступать против нас. А мы-то наивно думали: как это может быть, что вредители и диверсанты еще смеют бороться против советской власти в Советском Союзе? У нас вот советской власти еще нет, а реакция уже начинает свою подрывную деятельность. И нам с ней, как видно, еще долго придется возиться», — размышлял Эдвардас.

Андрюс Варнялис, услышав эти новости, прямо-таки загорелся.

— Гады! — закричал он, бегая по комнате гостиницы. — Вы только подумайте, товарищ Эдвардас! Мы полны энтузиазма, нам кажется — все довольны, что пала старая власть, люди только-только свободно вздохнули и теперь решают, как жить дальше, какую избрать власть, — а эти, вишь, свое делают. Скорпионы! — Потом он задумался и добавил: — Но, в конце концов, может ли быть по-другому? Мы не должны быть наивными, товарищ Эдвардас! Больше революционной бдительности! Классовая борьба!

В ночь перед выборами шиленайские активисты начали окружать каменный домик, стоявший на отшибе местечка. «Никудышные из нас с Андрюсом журналисты, если не включимся в это дело», — решил Эдвардас. Собирался дождь, было душно. Домик стоял в большом саду. Прячась в тени деревьев, люди подкрадывались все ближе. Ночь все-таки была недостаточно темная. Хоть окна домика были занавешены, сквозь шторы и щели изнутри пробивался свет.

Эдвардаса беспокоило: что даст эта ночная экспедиция? Кто эти враги, что они здесь делают?

Время, казалось, остановилось. Товарищи прижались к старому тополю, и Эдвардас вдруг подумал, что Андрюс слышит, как бьется его сердце.

Прошел час, а может, и два. Становилось скучно. Кто-то из активистов, лежа на земле, зажег спичку и попытался закурить. Его товарищ, притаившийся рядом, тихо выругался и, наверное, рукой выбил у него спичку. Эдвардас услышал:

— С ума сошел? Заметят…

И правда, их заметили. Наверное, был выставлен наблюдатель — он сильно постучал снаружи в окно и шмыгнул из сада на улицу. У калитки стоял активист — местный гимназист, вооруженный револьвером. Он выстрелил в беглеца, но промахнулся, и тот бросился на другую сторону улицы и скрылся в каком-то дворе. Одновременно с выстрелом в окнах домика погас свет.

Некоторое время вокруг было тихо. Эдвардас, как, наверное, и каждый из бывших здесь, еще четче слышал стук своего сердца. Стало темнее. Предвещая дождь, все гуще обкладывали небо тяжелые тучи. Начало моросить. Все по-прежнему стояли на местах. Домик тоже словно замер.

Эдвардас чувствовал себя очень усталым и, прислонившись к дереву, подремывал. В это время окно домика слегка звякнуло, открылось, и один за другим из него выпрыгнули трое или четверо мужчин. Прижавшись к земле, они побежали прямо к дереву, за которые стояли Эдвардас с Андрюсом. Уже за деревом один из них обернулся. Глаза Эдвардаса привыкли к темноте, и он ясно увидел, что это тот самый, который в ресторане Йовайши угощал своих приятелей «Мартелем». Даже в темноте Эдвардас увидел его наглые глаза и черные усики. А может, ему только так показалось. Нет, он может поклясться, это был тот самый. Эдвардас заметил и человека с бородкой клинышком — владельца магазина. «Ах, вот как, это вы, голубчики!»

— Держи их, держи! — закричал Андрюс, и в это же мгновение хлопнуло несколько выстрелов.

Кто стрелял — они или свои, — Эдвардас не понял. Ясно было только одно — щеголь, обернувшись, выстрелил несколько раз в Эдвардаса и Андрюса и полез через забор на улицу. Эдвардас и Андрюс, отправляясь сюда, принципиально не брали с собой оружия, хотя Леонас Виткус и предлагал: во-первых, оба не умели стрелять, а во-вторых, решили, что это не их дело, не для того сюда приехали (по правде говоря, теперь Эдвардас думал, что они к этому отнеслись, пожалуй, неправильно и не по-партийному). Кто-то из активистов догнал перелезающего через забор и схватил было за ноги, но тот не поддался и перевалился на другую сторону. Быстро вскочив, он помчался и исчез за домами. Двое других были еще хитрее — они, наверное, вспомнили, что в углу сада есть незапертая калитка. Отстреливаясь, они выскользнули из сада и исчезли за соседним домом. Активисты погнались за ними с криком:

— Лови, держи!

За домом снова хлопнули выстрелы. Один из активистов кричал:

— Доленга! Ей-богу, Доленга! Узнал!

Но тут Андрюс присел, ощупывая свою ногу, и свалился на траву.

— Что с тобой, Андрюс? — наклоняясь к нему, удивился Эдвардас.

— Кажется, они меня в ногу, гады…

Эдвардас пытался поднять друга, но тот стонал и не мог встать. Подбежал с револьвером в руке Леонас Виткус.

— Ушли, сукины дети! — запыхавшись, сказал он. — Надо было иначе всех расставить и вломиться в дом. А теперь вышло черт знает что такое… А здесь что, ранили товарища Варнялиса? Я сейчас…

И он, неловко сунув Эдвардасу револьвер, нагнулся над раненым. Эдвардас держал в руке холодную рукоятку, и ему казалось, что револьвер вот-вот выстрелит. И стало немножко смешно, когда он подумал, что Леонас Виткус, наверное, тоже впервые в жизни взял в руки оружие.

Андрюсу забинтовали раненую ногу носовыми платками и понесли его. Люди теперь начали стучаться в дверь домика. Долго никто не отвечал. Наконец загорелся свет, повернулся ключ, дверь открылась, и все вошли. В столовой стол ломился от еды и напитков. Посередине стояла еще не початая бутылка «Мартеля». Вошедших встретила высокая, стройная женщина в красном халатике, очень красивая. «Почему она в халате? — подумал Эдвардас. — Ведь она не могла сидеть в халате с этими?»

Женщина была молода, наверное лет двадцати четырех, ее гладкие черные волосы разделял прямой пробор, темные глаза горели, как уголья, под длинными, узкими черными бровями. Ноздри небольшого тонкого носа нервно раздувались. Хотя она и старалась владеть собой, ее волнение выдавали бледные, твердо сжатые губы и белые руки, почему-то поднятые к груди, как будто она ожидала удара.

— А, господин доктор! — сказала она, вдруг как-то странно улыбнувшись. Казалось, ее обрадовало, что среди вошедших был знакомый человек, а может быть, она издевалась, увидев в руке врача револьвер. — Вы сегодня такой необычный, сказала бы — своеобразный, господин доктор. И прошу объяснить, чего вы здесь ночью ищете. И весь этот шум…

— Вы прекрасно понимаете, чего мы ищем. Недавно здесь были…

— Сегодня у меня праздник. Гости. К сожалению, я буду вынуждена жаловаться. Ведь это, что ни говорите, господин доктор…

— Хороши гости — с револьверами… А жаловаться всегда успеете. Ну-ка, ребята, посмотрите, что в других комнатах, — резко и холодно сказал врач, и Эдвардас удивился твердости его голоса.

В комнате активисты ничего не нашли. В спальне гимназист Витартас из-под кровати вытащил ротатор и кипу отпечатанных на нем воззваний. Кто-то нашел за шкафом браунинг.

— А это что? — спросил Леонас Виткус, вглядываясь во вдруг угасшие глаза женщины.

— Как видите, — сказала она насмешливо, — ротатор.

— Вижу, — ответил врач. — Но кто печатал эти прокламации?

— Это уж мой секрет, — ответила женщина. — Вы этого не узнаете.

— Ну что же, все ясно. И оружие… Арестовать ее, — приказал Леонас Виткус.

Женщина смотрела на пришельцев с нескрываемым презрением и ненавистью, как будто была чем-то выше их. Это приводило их в бешенство. Эдвардас тоже начинал ее ненавидеть.

— Вы арестованы, — неизвестно зачем еще раз повторил Леонас Виткус. — Уведите ее, — обратился он к активистам. — А завтра мы поговорим…

— Уже сегодня. Только сегодня выборы в сейм, — снова улыбнулась она, высокомерно подняв голову.

— Это не важно, — почти закричал Леонас Виткус, — и попросил бы не учить нас…

— А я попросила бы вести себя благовоспитаннее, — сказала женщина. — Потом — мне надо переодеться. Может быть, позволите?

— Идите, только быстрее, — махнул рукой врач, и женщина в сопровождении двух человек вошла в соседнюю комнату.

Эдвардас с Виткусом уселись в углу столовой.

— Вот видите, товарищ Эдвардас, — тихо, как будто поверяя какие-то сокровенные мысли, сказал Виткус, — жизнь несколько сложнее, чем мы иногда думаем…

— Несомненно. А кто она?

— Кто? — повторил Леонас Виткус. — Вы думаете, я знаю? Служит в канцелярии прогимназии. Называется она, насколько помню, Ядвига Стумбрене. Мне говорили, что она любовница этого Доленги, вы знаете, бывшего управляющего Скардупяйским поместьем. У нее, наверное, и прятался… И вся эта банда… Они действительно устроили здесь что-то вроде штаба. Только не она здесь главная… Главных мы, увы, упустили. Никогда себе не прощу.

Он встал и нервно заходил по комнате.

— Не прощу… Не прощу…

За окном барабанил тяжелый дождь. Уже рассветало.

— И партия меня за это не похвалит. Активные враги, со своей печатью, вооруженные… Нетрудно представить, сколько они еще могут дел натворить. А у нас никакого опыта, как малые дети…

В зеленоватом свете занимающегося утра лицо Леонаса Виткуса казалось пепельным. Эдвардас хотел его успокоить, но понимал, что все слова будут неубедительными. Виткус правильно сознает свою ответственность и мучается, не сумев выполнить важное задание. Очень странно, но Эдвардас в глубине души был счастлив, что не ему придется за это отвечать. Ему самому казалась подлой такая мысль, но она таилась где-то в глубинах сознания, и он ничего не мог с собой сделать.

Открылась дверь соседней комнаты. Ядвига Стумбрене шла гордо, с улыбкой, словно на свидание. Она была в сером костюме, который подчеркивал линии ее тела. Изящная маленькая головка с черными блестящими волосами, белое кружево вокруг шеи. На руке плащ, в другой — маленький чемоданчик.

— Стерва, — услышал Эдвардас замечание одного активиста.

Женщина не могла не слышать этого слова, но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она прошла мимо них, воплощение гордости и красоты. Эдвардас увидел, как, услышав это слово. Виткус мучительно поморщился и хотел сказать активисту что-то резкое, но только передернул плечами и ничего не сказал.

Вслед за ними покинули дом и Эдвардас с Виткусом. Шел дождь, и по немощеной улице уже разлились лужи. Деревья по обеим сторонам, кусты, выглядывающие из садиков, — все блестело. Открывались двери домов, люди удивленно смотрели на мужчин, вышедших из дома, где жила Ядвига Стумбрене. Знают ли они, что здесь произошло? Наверное, ведь активисты — жители местечка и ближайших деревень. После ночных событий они разошлись по домам.

По улице прогрохотала длинная телега, полная молодежи. Телега была украшена березовыми ветвями, красные цветы горели на упряжи лошадей. Хотя дождь все еще шел, молодежь пела. Леонас Виткус поднял голову.

— А, это из Рамонай… Хорошие ребята, — и он улыбнулся очень доброй улыбкой. — Едут голосовать за новую жизнь. — Он взглянул на часы и добавил: — Скоро шесть. Начинается голосование. А выспимся мы, товарищ Эдвардас, когда все уже будет кончено.

По всем улицам местечка на рыночную площадь, к избирательному пункту, стекалось все больше и больше конных и пеших. Избирательный пункт снаружи тоже был украшен березовыми ветками. Ветер трепал намокшее от дождя, потяжелевшее красное знамя.

День начинался. Эдвардас чувствовал страшную усталость. Он прошел площадь и направился к пункту. Кивком головы поздоровался со всеми и сел за стол. Он сидел здесь долго, наверное несколько часов, а люди все шли и шли. Потом он вспомнил Варнялиса, которого отнесли на квартиру Виткуса, и решил сходить к нему.

Он открыл дверь и у окна, на железной кровати, сразу увидел Андрюса. Их глаза встретились.

— В такое время я, как нарочно, ногу подставил. Лежу вот теперь как бревно. Никакой от меня пользы, только другим забота, — печальным голосом сказал Андрюс.

Эдвардас уселся рядом.

— Держись, Андрюс, — искренне сочувствуя, успокаивал он товарища. — Я был на избирательном пункте. Все идет хорошо, эти сукины сыны ничего не добились.

— Правда? — обрадовался Варнялис, даже глаза у него заблестели.

— Правда, Андрюс, сущая правда… А тебе очень больно?

— Да нет, не так чтобы очень, — ответил Андрюс. — Теперь вроде сильнее ломит, а вначале и не почувствовал.

Андрюс долго смотрел на усталое лицо Эдвардаса, потом по-детски улыбнулся и сказал:

— Вот черт, говорят, целый месяц лежать придется. Кажется, кость задело. Самую малость. А время дорого, вот что бесит. Но что поделаешь? Классовая борьба!

21

Каролис никак не мог отоспаться. Спал, кажется, долго, как спит человек после трудного путешествия, когда от усталости ноют суставы и нет сил открыть глаза, поднять тяжелые веки. Сон был глубокий, без сновидений, и когда наконец он проснулся и увидел на стене зеленый пейзаж — еще давно-давно, на старой квартире, мама подарила его Каролису при переходе в следующий класс, — на него нахлынули воспоминания. Мама! Ему показалось, что он снова маленький стриженый гимназист, которому так не хотелось вставать рано утром и идти в гимназию. Как далеко то время! Но и теперь он чувствует на лбу прохладную мамину руку — она озабоченно проверяет, нет ли у него температуры.

Каролис снова закрыл глаза. Столько событий! Выход из тюрьмы, прямо из карцера, где он даже не успел отсидеть срок. Смерть отца, похороны. Он так и не увидел живых глаз отца, не прикоснулся губами к еще живой, теплой отцовской руке! Подполковник Котов, Пятрас… С Пятрасом они, как видно, разошлись навсегда. Но не это его теперь волновало. Уже в тюрьме он, хоть и с трудом, старался не думать о Пятрасе: уже тогда он понял, что им не по пути…

Ему все еще было странно, что он спит в своей комнате. Все та же кушетка, то же легкое, пушистое одеяло, которое он так любил. На столике тикает все тот же квадратный будильник с желтым циферблатом и черными палочками вместо цифр. Рядом благоухают цветы в низкой глиняной вазочке — Эляна поставила. А он вчера и не заметил… Обо всем она помнит, бедняжка. На стуле висит светлый костюм, отутюженный; до тюрьмы он его почти не надевал. Да, все как раньше, в его старой жизни…

Но Каролис хорошо знал, что «старой» жизни уже нет. Он чувствовал это, делая утреннюю гимнастику, бреясь, выбирая галстук — галстуки висели в платяном шкафу, на внутренней стороне дверцы, как он их оставил в день ареста. В ванной он долго стоял перед зеркалом. Да, да, не помешало бы лучше питаться и, как любят советовать врачи, больше бывать на свежем воздухе, нормально спать. Так сказал известный каунасский врач, осмотревший и выслушавший его сразу после тюрьмы. И нервы! «Не улыбайтесь, юноша, ваши нервы не совсем в порядке! Вы должны серьезно подумать о своих нервах».

Каролис смотрел в зеркало и видел темные, зачесанные кверху волосы, высокий лоб, большие темные глаза, немного крупный нос. Все черты он унаследовал не от матери, а от отца. Даже его худобу. Даже улыбку тонких губ, длинную шею с торчащим кадыком, узкие плечи, хрупкую, «интеллигентскую» фигуру.

Неужели это он, Каролис, который в эти годы только изредка, случайно видел себя в оконном стекле, осунувшегося, странно одетого, ничем не напоминающего свободного, нормального человека? Зеркала у них там не было. Неужели это он — в этой легкой, чистой сорочке в неяркую полоску, в этом светлом пиджаке?

Когда Каролис вернулся в свою комнату, кушетка уже была приведена в порядок, все было прибрано. В открытое окно врывался из сада запах зелени и щебет птиц. Только он успел подумать: «Где же Эляна?» — и Эляна, стоявшая за открытой дверью, бросилась к нему на шею и поцеловала его. Каролис бережно взял ее лицо в ладони, увидел в ее синих глазах, где-то в самой глубине, радостные искорки и понял, что, несмотря на смерть отца и разрыв с Пятрасом, еще не все потерял в этой жизни — осталась она, Эляна, его лучший друг с малых лет, веселая и задумчивая, чуткая и тоскующая, чем-то похожая на мать… И он расцеловал сестру в обе щеки, крепко и нежно.

— Элянуте! — сказал он, усаживая сестру на кушетку. — Не могу нарадоваться, что я снова дома, что вот ты здесь, Юргис… — и он ласково посмотрел на нее своими большими темными глазами, как будто желая еще раз убедиться, что она здесь. — Ты стала красивая, Эляна. Совсем взрослая…

Эляна покраснела и смущенно взглянула на Каролиса.

— Что ты, Каролис…

— Ты сегодня вся расцвела, хотя лицо немного, самую чуточку, бледное.

— Правда, Каролис? Ну, это не важно. Скажи мне, какое впечатление произвел на тебя Котов?

— А! — улыбнулся Каролис. — Понятно. Что ж, скажу откровенно — хороший парень. Такой искренний, простой и, кажется, умный… А Эдвардас, как мне показалось…

— Нет, нет, я не хотела, чтобы Эдвардас сердился!

— А он рассердился?

— Нет, но он был какой-то недовольный. Ты заметил? Не поймешь вас. Вначале ты дулся, потом Эдвардас чего-то морщился…

Каролис вдруг вспомнил об Ирене и сказал:

— Оставим это…

Хорошо быть дома. Снова в той комнате, где знаешь каждую мелочь — маленький письменный столик, лампу с зеленым абажуром, книжную полку из простых досок («А все-таки мастер тогда меня обманул, сырые поставил», — подумав Каролис, заметив, как разошлись полки у стыков). Тебя радуют твои книги, которые стоят точно так, как в день ареста. Кажется, только вчера ты оставил все это — и этот простой платяной шкаф, и свет за окном, только там, пожалуй, еще больше зелени, куст сирени вырос, надо бы подстричь, выросли и яблони и груши, и вишни там, у забора, теперь такие большие… А тогда была весна, и только что посаженные деревья покрылись белыми цветами.

— Странное чувство, когда возвращаешься домой, Эляна, — сказал Каролис, поднявшись с кушетки и расхаживая по комнате. — Кажется, Ибсен где-то написал: «Не каждое возвращение домой приятно». И ко мне можно было бы применить эту фразу. Как все это трудно… Отец… Пятрас… А все-таки, Эляна, я счастлив… Я очень счастлив.

Эляна смотрела на его темные, блестящие глаза, на впалые щеки, тонкие губы и длинную шею, и Каролис казался ей изменившимся — он стал взрослее, мужественнее. У краешков губ она заметила мелкие морщинки — отпечаток мучительных дней и ночей, и ей хотелось их поцеловать. А он шагал по комнате, заложив за спину руки, низко опустив голову (наверное, так привык в тюрьме), о чем-то думал. Потом остановился у окна, поднял голову, и золотистый солнечный свет залил его лицо. Он прищурил глаза и тихо, доверчиво сказал:

— Смотрю я кругом — на сад, на солнце, на деревья — и думаю. Почему не стало отца? Вспоминаю о другом. Полгода я сидел в одной камере со старым революционером. Мы его называли дядей Мотеюсом. Он был уже не молод, ему гораздо труднее было выдержать голодовку или карцер. Во всем он был бесконечно прост. Мне не удалось узнать, кто он, откуда, — он не любил о себе рассказывать. Но удивительнее всего, что после восемнадцати лет, проведенных в тюрьмах, где он потерял здоровье, поседел, он был удивительно чуток к товарищам, такой добрый, и знаешь, он несокрушимо верил в свободу Литвы. Его столько раз били и пытали в охранке, столько раз ему предлагали подать прошение о помиловании — его бы тогда выпустили, — но он не согнулся, он считал такое поведение недостойным революционера. И ты представь — он умер за две недели до освобождения. Ты понимаешь, Эляна? Две недели, всего две недели не только до своей свободы, но и до освобождения всей страны… Ведь это несправедливо! И когда подумаешь, что тебе выпало такое счастье, и не только тебе — твоим товарищам и твоей стране, невыносимо тяжело и так жалко тех, кто не дождался этого дня.

Ничего не отвечая, Эляна с печальным сочувствием смотрела на брата. Она все больше убеждалась, что Каролис остался таким же горячим, полным кипящих, клокочущих чувств. Но в нем появилось и что-то новое — теперь он глубже разбирается в жизни и в людях. «Как он мне дорог! — думала Эляна. — Из всей нашей семьи я, наверное, лучше всех его понимаю».

Дверь была полуоткрыта, и они услышали, как по скрипящей лестнице из своей комнаты спустился Юргис. Он остановился на пороге, словно не решаясь войти.

— Ну входи, входи! — увидев брата, обрадовался Каролис. — Ты ведь, Юргис, всегда…

Юргис стоял в дверях, добрый, большой, чисто выбритый, с гладко зачесанными седеющими волосами. Синие глаза, окруженные мелкими морщинками, смотрели на брата и сестру вопросительно и виновато.

— Вот и наш медведь! — рассмеялась Эляна. — Кофе, наверное, захотелось?

— Не прочь, не прочь, — пробормотал Юргис.

— Ты работал, Юргис? — спросил Каролис.

— А что ты думаешь? Я не привык так долго спать, как вы все.

— Сегодня будем завтракать на веранде! Какое замечательное утро! Бегу к Тересе, — сказала Эляна.

Солнце освещало только половину веранды, со всех сторон окруженной зеленью. Как часто они раньше сиживали здесь после обеда! Отец, бывало, читает газету или книгу. Пятрас возится с фотоаппаратом или крутит радиоприемник. Он, Каролис, — гимназист последних классов, готовит уроки. Юргис спокойно сидит на низеньком стульчике и лепит из пластилина какие-то фигурки или рисует отца, — а тот и не подозревает. Эляна, страшно серьезная, склонилась над вышиванием.

Теперь они сидели за столом и, сами того не желая, чувствовали, как трагически уменьшилась семья. А все-таки между ними, оставшимися, еще сохранились тесные связи, и это радовало их и странно успокаивало. Эляна разливала братьям кофе, ей было приятно, что она им нужна.

Удивительно — даже Юргис, обычно молчаливый, сегодня явно хотел поговорить.

— Ты знаешь, Каролис, — сказал он, — работаю я сегодня, курю и все думаю: бес его знает, что-то неясно. Вот тебе, наверное, все ясно. Ты в тюрьме сидел за это новое. И для тебя, Эляна, по-моему, нет проблемы. Пятрасу тоже все ясно…

— А что ты хочешь узнать, Юргис? О чем ты думал? — спросил Каролис.

— Видишь ли, есть люди, — сказал Юргис, — скажем, такие, как я, которым еще многое теперь непонятно. Хоть я и не большой любитель теории, но скажу откровенно, Каролис, я несколько интересовался, как там у них, в Советском Союзе, с искусством. Я прочел немало статей в журналах — я их получал — и не скажу…

— Тебе что-нибудь не понравилось в этих статьях?

— Вот-вот, не все. Во-первых, я не верю, что искусство можно нормировать, управлять им сверху. От этого добра не будет.

— Ага, так сказать, интеллигентский индивидуализм? — улыбаясь, с легкой, дружеской иронией сказал Каролис, не замечая, как взглянула на него сестра, наверное пытаясь удержать его.

Однако Юргис принял его слова совершенно спокойно.

— Называй это как хочешь, — ответил он, — но я так воспитан, что больше всего привык дорожить личной свободой. Это мне важнее всех теорий.

Каролис помолчал, потом, стараясь говорить негромко, но искренне и убедительно, сказал:

— Юргис, милый, неужели ты думаешь, что я тебя не понимаю? Может быть, в истории были такие периоды, может, они будут и позже, в будущем… когда художник станет единственным и высшим своим судьей… Очень возможно… Я не знаю. Но, хочешь или не хочешь, художник в буржуазном обществе вынужден продавать себя правящему классу, потакать его вкусам, выполнять его заказы. Ты понимаешь? А в социалистическом…

— Потакать вкусам пролетариата и выполнять его заказы? — усмехнулся Юргис.

— Несомненно, — кивнул Каролис. — Несомненно. Мне нравится, что ты называешь вещи своими именами, Юргис. Но дело в том, видишь ли, что, находясь на службе у буржуазии, художник поддерживает уже отжившее дело, осужденное историей и проигранное, безоговорочно проигранное. А на службе у нового, приходящего в жизнь класса он выполняет прогрессивную задачу, он борется за будущее.

— Красивые слова, — сказал Юргис. — Мне они иногда даже начинали нравиться, когда я читал советские журналы. Ты знаешь, они умеют писать! Бороться за будущее — это прекрасная вещь. Но конкретно — как художнику бороться за это будущее? Все время рисовать карикатуры на буржуев, изображать машины, мускулистых рабочих? А если меня волнует совершенно другое? Ну конечно, у нас есть художники, которые действительно открыто и цинично служили, как ты говоришь, буржуазии, потакали ее вкусам. Я знаю таких! И я не сомневаюсь, что теперь они ринутся, как ты говоришь, служить пролетариату. И они уже знают, как это делать… Но я, как мне кажется, не служил буржуазии. Если б служил, я был бы побогаче. Я делал только то, что нравилось мне самому. Ты ведь понимаешь, Каролис, в жизни существуют вещи, без которых нельзя жить, которые нужны всем: это не только хлеб, это и солнце, и деревья, и вода, и женская красота…

Юргис сам удивлялся, почему он, такой никудышный оратор, сегодня говорит так много и с таким пылом. Наконец он смолк, взглянул на Каролиса и, увидев, что тот смотрит на него дружески, без тени сарказма, улыбнулся.

— Да, несомненно, — немного подумав, спокойно ответил Каролис. — Ты говоришь правильно, Юргис, и это не будет отрицать ни один разумный человек. Я заметил, что, может быть, никто больше, чем люди, которым трудно, которые, например, приговорены сидеть за стенами тюрьмы, так не тоскуют по красоте и по искусству. Как мы слушали из-за решеток пение птиц весной, которое доносилось из-за Немана! И стихи — хорошие стихи — волновали нас до слез. Истина, искусство, красота нужны человеку не меньше хлеба насущного. Я согласен с тобой, Юргис. Но ведь мы боремся за новое общество — свободное, без предрассудков, за нового человека… За то, чтобы забитого, эксплуатируемого человека поднять, воспитать, чтоб он мог понимать… Ему нужно искусство, вдохновляющее на труд, борьбу. Когда идет борьба за новое общество, создание нового человека — почему художники должны стоять в стороне?

— Мы возвращаемся к тому же, с чего начали, Каролис! — чуточку разозлившись, сказал Юргис. — По-моему, за что-то бороться — это не главное. Я думаю, мое дело — показать людям красоту природы и жизни, как я понимаю и вижу ее своими глазами. Я  н и к о м у  н е  х о ч у  с л у ж и т ь, — подчеркивая каждое слово, сказал он с непривычной для него страстностью.

— Ну что же, — Каролис начал нервничать, глаза его помрачнели, — конечно, ты имеешь право делать, что тебе нравится. Никто не требует от тебя агитационных плакатов и карикатур на фабрикантов, если, как ты говоришь, они тебе не по душе. Найдутся художники, которые с охотой сделают все это. Но ты все-таки напрасно думаешь, Юргис, что до сих пор ты жил и будешь жить только для красоты, для искусства. Я убежден, что массовый энтузиазм, который теперь видишь на каждом шагу…

— Я не люблю, Каролис, когда ты говоришь газетными фразами, — тоже начал горячиться Юргис. — Я считаю тебя умным человеком, и тебе не пристало повторять чужие слова.

— Но если они правильные! — закричал Каролис, вскакивая со своего места.

— Господи, довольно! — вмешалась Эляна, все время молча слушавшая разговор братьев. — Я вас очень прошу — не кричите так!

Братья повернулись к сестре и улыбнулись.

— Ну что ты, что ты… — сказал Каролис. — Ты видишь, мы с Юргисом… Не волнуйся, Эляна… А поговорить нам нужно.

— Конечно, конечно, — пробормотал Юргис. — Послушай, налей мне еще чашку, если есть. Только без сливок. Ты знаешь — парижская привычка…

Эляна налила Юргису кофе.

— А тебе?

Но Каролис не расслышал. Он снова шагал по веранде, низко опустив голову, заложив за спину руки.

— Не всегда плохи и газетные фразы, — сказал он громко, почти зло. — Иногда они очень точно и лаконично выражают то, о чем мы любим говорить пространно и путано. Я повторяю — настоящего художника не может не захватить народная борьба, не может не восхитить героизм народа, простое и благородное величие, которое мы повсюду видим в эти дни. Старый строй рухнул и никогда не вернется. Такие, как Пятрас, не поднимут его из мертвых, будь спокоен. Рождается новое время, и каждому честному интеллигенту теперь нужно найти свое место. Не всем сразу удастся это сделать. Нет, это нелегкое дело. Ты подумай: какой тяжелый груз предрассудков, бессмыслиц, самых странных взглядов давит на многих наших интеллигентов! Религиозные предрассудки. Ненависть к другим нациям, или, короче говоря, шовинизм, национализм… Наша интеллигенция привыкла служить своим работодателям — буржуазии, и теперь, когда этот работодатель исчез, поначалу она будет чувствовать себя ненормально, как потерянная. Конечно, придется помочь лучшей ее части понять и найти истинный путь. Путь художника в социалистическом обществе, несомненно, будет тот же, как и у всей прогрессивной интеллигенции. По крайней мере я так думаю…

— Ты так думаешь? — подняв голову, Юргис взглянул на Каролиса.

— Да, да, Юргис! Борьба гораздо шире, — горячо говорил Каролис. — В конце концов остались только два лагеря, они теперь собирают силы для решающего сражения. Ты понимаешь, Юргис? Я говорю о коммунизме и фашизме. Прогресс человечества — и дикое зверство. Днепрогэс, Магнитогорск — и концлагерь. Новые, величественные стройки, каналы, электростанции — и пушки, отравляющие газы, война… Мы стоим накануне великих испытаний, и будь уверен, никто не сможет занимать нейтральное положение. Я думаю, что тогда ты поймешь, что и искусство не может быть нейтральным. Я верю, что мы будем по одну сторону баррикады…

— Я видел фашистскую Германию, — спокойно сказал Юргис. — Ты думаешь, мне понравилось это организованное ефрейтором безумие? В отношении фашизма могу сказать тебе, Каролис, и тебе, Эляна, хотя с тобой мы, кажется, об этом уже говорили, — насчет фашизма я уже давно все решил. Было время, когда я верил в Германию, в немецкую культуру, в Дюрера, Гёте, Эйнштейна. А теперь там жизнь и человеческие судьбы в руках зверя, сбежавшего из зоопарка. Мне с ним не по пути. Но из этого еще не следует, что я должен отказаться от личной свободы, что свою работу я должен подчинить непривычным для меня целям…

— Подожди, Юргис! — воскликнул Каролис. Прядь темных волос упала ему на лоб, он откинул ее вверх, она снова упала. — Ты сам уже подошел к неизбежному выводу! Фашизм должен быть остановлен! Ты понимаешь! Он уже растоптал немало государств. Но дорога на восток для него должна быть закрыта!

— Я согласен с тобой, но неужели ты, неужели я, неужели мы закроем этот путь? Не надо быть наивным, Каролис!

— Вот-вот, Юргис… Я и ты, и миллионы свободных людей, и вся Страна Советов — вот что сдержит машину Гитлера. Потому и нужны все наши усилия. И не надо думать, что мы можем отказаться от самой маленькой капли, которая вместе с другими, как говорят, камень долбит.

— Я понимаю, что́ ты хочешь сказать, — ответил Юргис. Сквозь стекла веранды солнце било прямо ему в глаза. Он сидел прищурившись, потом тоже поднялся от стола и прислонился спиной к открытой в сад двери. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Все дело в том, что я, как ты говоришь, хотя и индивидуалист, но мало верю в роль личности в истории. Что могут решить мои рисунки в битве фашизма и коммунизма? Смешно!

— Что могут решить в этой битве вся наша интеллигенция, рабочий класс, крестьяне?! Что может решить вся Литва?! — воскликнул Каролис. — Ведь уже разгромлены такие государства, как Польша, Бельгия, Франция. Это же нелепость! На весах истории свое значение имеет даже крохотная сила. Наконец, я думаю, что для интеллигенции это вопрос не только практического поведения, но и существенная моральная проблема. И я уверен, что стихи поэта, лекции ученого, статьи публициста, твои картины — все необходимо в этой борьбе, от которой будет зависеть судьба земного шара.

Юргис не мог не восхищаться своим младшим братом. Еще совсем недавно, как он помнил, Каролис казался ему ребенком, впечатлительным, нервным, полным энтузиазма, и его рассуждения тогда были наивными. Как он изменился! И все-таки Юргис не мог согласиться с его аргументами, не мог отказаться от того, что он ценил превыше всего на свете.

— В вопросах искусства, Каролис, мы, наверное, останемся при своих мнениях, — наконец сказал Юргис. Он медленно набил трубку, закурил, посмотрел исподлобья добрым, мягким взглядом на Каролиса и сказал: — Знаешь, мне было бы очень приятно, если бы ты сейчас поднялся в ателье: мне хочется кое-что тебе показать.

Зная, как не любит Юргис показывать свои работы, Эляна поняла, что он совсем не сердится на Каролиса и дорожит его мнением.

В это время в сад вошла какая-то пара. «Кто это?» — думала Эляна, не в силах вспомнить, где видела этого человека средних лет и среднего роста, с нахмуренным лбом и полную добродушную женщину в цветастом летнем платье и замысловатой шляпке на закрученных в пучок волосах.

— Добрый день! — поздоровался мужчина, пропуская вперед свою спутницу и перекладывая тросточку с утиным клювом из одной руки в другую. — Разрешите представиться: Далба-Далбайтис. А это моя жена.

Он снял соломенную шляпу, утер платком высокий, морщинистый, лысеющий лоб и крепко, по-военному, пожал всем руки.

Эляна пригласила их сесть. Юргис исчез, оставив ее с Каролисом и гостями.

— Не узнаете, значит? — заискивающе, словно бедная родственница, приехавшая из захолустья в город, спросила Далбайтене. — А с вашим братцем мой муж старый приятель.

— Да, мы друзья с тридцать пятого года. Погоди! Когда мы покупали дом?

— Ну да, в тридцать четвертом.

— Значит, точнее говоря, даже с тридцать четвертого. Ведь он был тогда у нас на новоселье, верно?

Эляна и Каролис поняли, что они говорят о Пятрасе.

— Так не узнаете? — снова повторила женщина.

— Вспоминаю, брат говорил о вас, — наконец сказала Эляна. — Может быть, хотите кофе?

— О нет, нет! — ответил мужчина. — Благодарю. Мы уже завтракали. Прошу не беспокоиться. Мы вот поговорить хотели, — добавил он, посмотрев на Каролиса.

— Со мной? — спросил Каролис.

— Вот именно с вами. Посоветовались с женой, и говорю: «Зайдем». Ведь вы вернулись из этой… ну, из этой тюрьмы… А с господином Пятрасом мы и впрямь хорошие друзья…

— А как же, еще недавно у госпожи Марты в поместье были, — объяснила женщина, улыбаясь и, наверное, с удовольствием вспоминая об этом дне. — Такие, знаете ли, хорошие люди, приятные… И господин министр был, и Вирпша, этот его племянник… И у госпожи Марты так, знаете, все со вкусом, и сама она такая элегантная… Очень уж люди, так сказать… очень…

— Ну, и что вы от меня хотите? — холодно спросил Каролис.

— Так, знаете, поговорить. Хотел через вашего братца, так сказать, встретиться… Но его, знаете, нету… — бубнил Далба-Далбайтис.

— Говорят, уехал. А куда уехал, никто и не знает. И дома никто, и в конторе… — добавила Далбайтене. — Скорее всего, говорят, в Палангу, к жене.

— А дело, знаете ли, важное, хотя и не особенно срочное, — сказал Далба-Далбайтис и вытер платком лоб. — Это вообще, господин Карейва, даже не дело, а просто со знающим человеком по душам…

— Почему вы меня считаете таким знающим?

— А кто же может теперь знать лучше вас? — Далбайтене заискивающе смотрела на Каролиса. — Ведь вы, господин Карейва, и есть этот самый коммунист…

Эляна взглянула на брата и, увидев выражение его лица, чуть не прыснула. Но Каролис справился с собой и сказал:

— Допустим, что я и есть этот самый коммунист. Какое же у вас ко мне дело?

— Позвольте, я все вам объясню, — снова вежливо сказал Далба-Далбайтис, очень прямо сидя на стуле, положив одну руку на трость с утиной головой. — Знаете, я служил в армии, или, как теперь говорят, в буржуазной армии. Есть у меня чин полковника. И в армии я еще не совсем, но уже подумываю, пожалуй, и уйти…

— Уйти?

— Да. Что ж, знаете, и возраст и здоровье уже не те. Может, на пенсию, только не знаю, как сейчас с ней…

— Значит, вы насчет пенсии?

— Не только, не только… Я объясню. Это не так спешно. Но, знаете ли, мы с женой насчет домика боимся.

— У вас домик?

— Да, да, на жалованье выстроили, — вмешалась жена. — Я вот раньше учительницей работала. Каждый кирпичик, можно сказать, сами. Последний кусок изо рта… И домик построили. Знаете, не так и далеко — на улице Аукштайчю. Если будете проходить мимо, очень просим заглянуть. Ваш братец…

— Ну и что? Что с этим домиком?

— Видите ли, мы слышали, частные дома будут национализировать, — вполголоса, как будто по секрету, сказал Далба-Далбайтис.

— Но ведь ваш домик маленький, насколько я понимаю? Одноквартирный?

— Ну, не то чтобы совсем. Квартирки четыре будет. Только какие там квартиры! Комнатки, как карманы, маленькие, человеку показать стыдно, — снова заговорила Далбайтене.

— Если дом маленький, то, насколько я понимаю…

— Знаете, для нас маленький, а для кого-нибудь и большой, кто их там теперь знает… — продолжал Далба-Далбайтис. — Эх, всякое говорят…

— А что же говорят? — спросил Каролис, не в силах сдержать улыбку.

— Говорят, что все отнимут, господин… Карейва. Вам уж самим лучше знать, — снова сказала Далбайтене.

— Откуда же мне знать?

— Ну, господин Карейва, — тут улыбнулся и Далба-Далбайтис, — шутите вы, что ли? Вы теперь могущественный человек. Вы теперь все…

— Я — могущественный человек? — искренне удивился Каролис. — Откуда вы это взяли, что я могущественный человек? — Его все еще разбирал смех, но уже поднималось и возмущение.

— Может, я не так выразился… Прошу прощения. Но вы знакомы с теперешними властями. Мы вот посоветовались и говорим: «Надо заранее, пока еще не поздно».

— Послушайте, но ведь о национализации еще и разговора не было, — вмешалась Эляна.

Далба-Далбайтис подмигнул.

— Когда объявят, тогда уж пиши пропало, барышня, — сказал он. — Куй железо, пока горячо. Вот мы и решили, так сказать, заранее все выяснить.

Гость умолк. Молчала и его жена. Оба они внимательно всматривались в Каролиса, ожидая от него окончательного ответа.

— Послушайте, уважаемые, — с трудом владея собой, сказал Каролис, — я не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы ведь слышали — будет созван Народный Сейм. Он издаст такие законы, которых потребует наш народ. Потребует народ национализировать — национализируют, и меня не спросят. И вас не будут спрашивать. Понятно вам?

— Все это так, — прервал его Далба-Далбайтис. — Я все понимаю. Но мы ведь знаем: законы для того, чтобы их, как говорится, и обойти можно было…

— Вы так думаете? — почти закричал Каролис.

— Мы задаром не хотим, — серьезно, без улыбочки, вмешалась Далбайтене. — Если вы нам поможете…

— Откровенно говоря, господин Карейва, — сказал Далба-Далбайтис, оглядываясь, как будто опасаясь, чтобы его не услышали чужие уши, — я сотни-другой не пожалею, если смазать там нужно или что… Не посчитайте за обиду, мы люди прямые, литовцы, привыкли честно платить за услуги…

— Что? — закричал Каролис, вскакивая с места, и Эляна увидела, как побледнело его лицо и задрожали губы. — Что вы сказали? Вон! Чтобы ноги вашей…

— Напрасно вы так горячитесь, господин Карейва, — сказала Далбайтене, пятясь к двери веранды. Она никак не могла понять, почему Каролис так сердится. — Мы с вашим братцем…

— Помолчи уж, помолчи! — одернул ее муж. — Что ты тут… — Потом, обращаясь к Каролису, добавил: — А вы, пожалуйста, не сердитесь. Мы — как люди. Что же в этом дурного? Пришли посоветоваться…

Далбайтене — кланяясь и извиняясь, а ее муж — высокомерно задрав голову, словно победитель или невинно оскорбленный, вышли с веранды и исчезли за углом дома.

— Нет, ты только представь! — бегал по веранде Каролис. — Вот тебе наша интеллигенция! И какой цинизм, а? Он не понимает, как можно без взятки. Ему это кажется естественным. Понимаешь? Проще простого…

— Глупые, мелкие людишки, — сказала Эляна. — Чего от них ждать? Имущество для них — все…

Она подошла к брату, взяла его под руку и напомнила:

— Мы забыли, Каролис, что нас ждет Юргис.

Каролис пожал ее локоть.

— Эх, правда, чего тут с ними… Хорошо, пойдем к нему.

В небольшой комнатке стоял широкий диван, или, как называл Юргис, топчан. Несколько мягких пуфов окружали низкий круглый столик, покрытый скатертью с литовским орнаментом. Эта комната Юргису чем-то напоминала его студенческую комнатку на rue des Écoles в Париже, только, конечно, она была больше, в ней очень много света — деревья сада не заслоняли окон, а в Париже его комната выходила окном на стену соседнего дома, и даже в ясный день в ней были сумерки. На деревянной полке лежали папки с репродукциями любимых художников Юргиса. По всей комнате валялись альбомы и рисунки, стены были увешаны пейзажами, портретами, натюрмортами.

Юргис, наверное, услышал их шаги и показался в глубине ателье. Теперь он был в широких рабочих штанах, в рубашке с открытым воротом.

— А, уважаемые гости! — сказал он, вынимая изо рта потухшую трубочку. — Просим, просим! А посетители ушли?

— О! Знал бы ты, какие это посетители… — сказала Эляна.

— Я сразу заметил, что от них добра не жди, и улизнул. Бесславно отступать с поля боя, а? Кажется, у вас там действительно был бой?

— Я с ними кое-как справился, — ответил Каролис уже со смехом, чувствуя, что его злость почти испарилась. — Послал их к черту.

Юргис даже не расслышал последних слов Каролиса.

Каролис ходил по комнатке Юргиса, внимательно рассматривая картины. Некоторые из них он видел, когда Юргис вернулся из Парижа на каникулы. Вот парижская улица, цветущие каштаны, умытые солнцем белые дома. Вот узкая улочка с дрожащими контурами людей, — это только разноцветные мазки кисти, но улица кажется полной жизни и движения. А вот и Каунас — дворы, ворота старых кварталов, костел Витаутаса, пристань.

Когда Каролис вошел в довольно просторное ателье Юргиса, его ослепил свет, падающий через большое окно в покатом потолке. Посредине ателье стоял закрытый мольберт.

— Это мои новые работы, — сказал Юргис, зажигая трубку и показывая развешанные на стенах ателье картины.

Да, это был целый мир, увиденный глазами влюбленного в жизнь человека. В этих картинах, изображавших в основном Каунас и его окрестности, было еще больше воздуха, солнца и красок. Вот широкая светлая лента Немана; посредине, на фоне синего неба, трепещет белый парус. Вот долина Мицкевича, наполненная зеленью и солнечным светом, который дрожит и сверкает среди листьев. Вот и гора Витаутаса — сотни разноцветных домиков, тоже утопающих в листве, в солнечных лучах. В углу ателье, на полу, большое полотно — «Каунас после дождя». Удивленный, восхищенный, никак не понимая, чем же так хороша эта картина, Каролис долго смотрел на полотно.

— Правда, прекрасно? — услышал он тихий вопрос Эляны.

— Да, прекрасно, иначе и не скажешь, — ответил Каролис, не в силах оторваться от картины, и почему-то вздохнул.

Он поднял взгляд на Юргиса и увидел, что тот, прищурив глаз, тоже с явным удовольствием смотрит на картину. Потом, взяв кистью с палитры краску, Юргис подошел к холсту и в нижнем углу поставил точку, которая еще больше оживила все — тротуар засветился влажным, отраженным в воде солнечным лучом.

Юргис показал несколько портретов. Это были его товарищи, просто знакомые и даже незнакомые люди — мужчины и женщины, которые, как знала Эляна, приходили позировать в ателье. Каролис долго смотрел на портрет рабочего с лопатой на плече, в дырявой войлочной шляпе. Лицо рабочего — простое, грубое, сотни таких лиц можно видеть каждый день в рабочих предместьях, в районах фабрик: большие усы, жилистая открытая шея, живые темные глаза. Каролис где-то уже видел такое лицо, ах, да, этот человек похож на Стримаса, с которым он сидел последние недели в тюрьме, только тот, на портрете, был худощавее.

— Интересное лицо, — сказал Каролис, все еще не отрывая взгляд от портрета. — Он напоминает мне одного знакомого.

— Это безработный из Шанчяй, — ответил Юргис. — Он очень тяжело жил. Он мне позировал, потому что я ему немножко платил. Увы, сейчас его уже нет среди живых.

— Нет среди живых? — спросила Эляна, вспомнив, как она примерно год назад открыла ему дверь и впустила в ателье Юргиса.

— Он умер от туберкулеза этой весной. Оставил двоих детей и жену. Мне его было очень жаль. Он нигде не мог получить работы, а я, увы, тоже не мог ему больше помочь.

Юргис поднимал и выстраивал у стен все новые свои работы. Внимание Каролиса привлекла картина — мрачный угол улицы, освещенный фонарем тротуар, молодая проститутка прислонилась к облупленной стене, подняла кверху намазанное болезненное лицо. В больших глазах, в лице, в пухлых детских губах что-то изломанное, оскорбленное, растоптанное. Руки опущены вниз, темное платье скрывает костлявое, высохшее молодое тело.

— Каунас? — спросил Каролис.

— Да. Шел я однажды ночью мимо вокзала. Сыро было, холодно. И мне врезалась в память вот такая точно девушка. Совсем молодая… Подняла лицо к грязному электрическому фонарю, опустила руки, ничего не ждет от жизни. Не знаю, кто она, не знаю, что с ней случилось. Я никак не мог отвязаться от этого зрелища и в ту же ночь начал работать… Мне кажется, она думала о смерти.

— О смерти? — вздрогнула Эляна.

— Да, о смерти, — повторил Юргис, ставя к стене новую картину. — Что у нее осталось в жизни?

Юргис снял покрывало с мольберта. Каролис и Эляна застыли. Это был их отец! Но какой! Громадная, прекрасная голова в ореоле седых развевающихся волос. Горящие, вдохновенные глаза, темные и сверкающие. Крупный, орлиный нос, проведенные болью морщины на лбу, у углов губ. И рука, лежащая на одеяле, — живая, пульсирующая, страдающая рука. Все его лицо как будто устремлялось вперед, уходило из полотна, из комнаты, из времени. Полным жизни и страдания, надежды, заботы и какой-то затаенной, только ему понятной радости было это лицо, незабываемое, любимое лицо. Эляна знала — таким он был в последние недели своей жизни. И все втроем они стояли перед отцом, который так недавно ушел из этого дома и которым были полны сердца детей, хотя они старались об этом не говорить, не упоминать, не бередить открытую рану. Теперь все трое с новой силой чувствовали, что значил для каждого из них этот человек, который больше не вернется. Только его лицо будет вечно смотреть с этого полотна, полное жизни, страдания, надежды и света. Да, светом были наполнены эти глаза, этот высокий лоб, под которым всегда билась мысль, эти губы — все это лицо, такое удивительно дорогое.

Потом их глаза встретились. Каролис видел, как по щеке Эляны катится слеза. В глубоком раздумье Юргис не сказал ни слова. Он смотрел то на Эляну, то на Каролиса, словно стараясь прочесть на лицах то, что заполняло их мысли и сердца.

Юргис опустил покрывало на мольберт. Они вышли из ателье в комнату Юргиса и уселись за низким столиком на низеньких мягких пуфиках.

— Так уж у меня заведено, — сказал Юргис, вынимая из шкафчика рюмки и бутылку, — осмотрев мои работы, друзья обычно не отказываются от рюмочки коньяка.

— Думаю, они правильно делают, — сказал Каролис. И, глядя, как брат наливает в рюмки, обратился к сестре: — Ведь правда, Эляна, наш Юргис замечательный художник? Мне почему-то казалось, что ты, как у нас говорят, погряз в «чистом искусстве». Но у тебя в картинах есть отблески настоящей жизни. Правда, пока их еще немного…

— Пейте, пейте, а раскритиковать меня еще будет время… — подняв рюмку, Юргис ждал, пока присоединятся брат и сестра.

Все трое подняли рюмки, и Каролис продолжал начатую мысль:

— Да, я говорю об отблесках настоящей жизни…

— Так сказать, о классовой борьбе?

— Хотя бы. Она теперь составляет содержание нашей жизни.

— Я такой, какой есть, — ответил Юргис, снова наливая. — Работаю, как умею, как понимаю, как могу. И вот мне очень интересно, Каролис. Ты видел мои работы. Как тебе кажется: нужны они новому обществу или нет? Будет оно на них смотреть или растопит ими печку? Ты ведь боролся за это новое общество и борешься. От твоего ответа многое зависит. Ты понимаешь, мне очень нужно твое мнение…

— Если хочешь, Юргис… — тепло сказал Каролис, он положил руку на ладонь брата и посмотрел ему прямо в глаза. — Я думаю, твое искусство будет нужно новому обществу, в нем есть душа и красота.

Эляна обрадованно воскликнула:

— Как ты правильно сказал, Каролис!

— Но ему, новому обществу, нужно еще что-то, побольше, чем хороший натюрморт, пейзаж, наконец, даже портрет… — сказал Каролис.

— Классовая борьба? — прервал его Юргис, и в его голосе прозвучал скрытый сарказм.

— Вот именно, — подхватил Каролис. — Я здесь видел кое-что интересное. Портрет рабочего. Девушка на улице. Понимаешь? Это жизнь народа, его лицо, его страдания. Это очень хорошо. Но для тебя это только случайные сюжеты. А новое общество, несомненно, потребует от художника…

— Потребует? — прервал его Юргис.

— Ну да, потребует… — подтвердил Каролис.

— Я не буду работать по требованию! — закричал Юргис. — Понимаешь, Каролис, я не могу работать по требованию, я не верю, что художник может создать что-либо ценное, если от него  т р е б у ю т. От меня никто не требовал портретов этого рабочего и этой девушки. Меня самого привлекли их лица. Вот и все…

— А я уверен, что в нашей новой жизни будет столько своеобразной красоты, разнообразия, что она не сможет не восхищать искреннего, настоящего художника! Вот как все обстоит, мой милый. Здесь и речи нет о чьих-то требованиях… Может быть, я не так сформулировал свою мысль…

— Возможно. Но знай, Каролис, что никто не прикажет мне создавать то, чего я сам не пережил, не выносил в себе, что меня до глубины души не волнует. Свобода творчества — вот для чего стоит жить. Все остальное не имеет для меня значения. Потеряв эту свободу, я, думаю, потерял бы все.

— И все-таки, мой милый, ты забываешь, что мы живем не в стране Эльдорадо, а в живом обществе, где кипят страсти и бурлит борьба, — горячо говорил Каролис, — в обществе очень сложном, раздираемом противоречиями, и никто, даже художник, не может остаться свободным от общества. Еще Ленин об этом говорил. Я не пророк, но я тебе говорю, Юргис, что ты, если только посмотришь на жизнь открытыми глазами…

— Если у меня есть хоть какой-нибудь талант, — горько и словно с иронией ответил Юргис, — то пусть им пользуется кто хочет. Мне совсем не важно, кому понравится мой «Каунас после дождя» — буржую или пролетарию. В конце концов, я ведь работаю только для себя. Красота только одна, и ее принимает тот, у кого открытая душа. Вот и все. А остальное — это уже ваша область, политические деятели. Для меня туда путь закрыт.

— Он откроется, — твердо сказал Каролис.

Эляна смотрела на братьев. Ей казалось, что их разговор становится все холоднее, отталкивает братьев друг от друга. А она так хотела, чтобы они хоть раз в жизни поняли друг друга!..

Внизу зазвенел телефон. Каролиса вызывали в Центральный комитет.

22

К одиннадцати часам Каунасский театр был полон. Постоянный посетитель сразу бы заметил, что собравшиеся здесь как небо от земли отличаются от той публики, которая раньше, перед концом сезона, каждый вечер занимала места в партере и в ложах. Сегодня в театре не благоухали заграничные духи, не шелестели шелка и веера, не алели лакированные ногти и густо намазанные губы. Сегодня здесь собрались совершенно другие люди. Раньше капельдинер осмотрел бы их с головы до ног, особенно если театр в тот вечер соблаговолил посетить его высокопревосходительство президент республики. Служители театра, как и многие другие из жителей Каунаса, не могли понять, что во всей жизни многое существенно изменилось. Они не могли понять, что эти загорелые, простые люди в тесных, плохо выглаженных костюмах, даже без галстука, с этого дня будут вершить судьбу Литвы. Принято, чтобы о судьбе края заботились солидные, богатые господа, обязательно господа — банкиры, помещики, адвокаты, ксендзы, — а в этой публике мало кого и господами назовешь. Очень уж они не похожи на господ, они даже не называют друг друга господами, а как-то странно — товарищами. Может показаться, что слово «господин» у них вроде ругательства.

Здесь снова встретились те, кто совсем недавно сидел в тюрьмах и концлагерях, — даже коротко подстриженные волосы их не успели еще отрасти на воле. Здесь встретились старые революционеры, работавшие в разных местах Литвы, много раз сидевшие в тюрьмах; здесь были известные всей стране писатели, никогда не порывавшие связи со своим народом, не продавшие себя правящей клике; здесь были рабочие с заскорузлыми от тяжелой работы руками и загорелые, усатые крестьяне.

Они пришли решать судьбу Литвы.

Пранас Стримас, высокий, темноволосый, пробирался сквозь толпу. Среди незнакомых он немного смущался и даже обрадовался, увидев Эдвардаса, который дружески кивнул ему, но не подошел, а заговорил с двумя девушками, идущими по фойе в потоке людей.

— Эдвардас! — воскликнула Эляна, как ей показалось, громче, чем нужно. — Наконец-то…

И она вдруг запнулась, подумав, что по ее лицу Эдвардас может прочесть все — как она ждала его, тосковала, беспокоилась, сердилась, что он ничего о себе не сообщает, как на улицах, в толпе, искала его глазами и нигде-нигде не могла найти… И теперь он здесь! Нет, лучше пусть он ничего не знает.

Эдвардас пожал ее маленькую, вдруг похолодевшую ладонь. Он хотел так много сказать Эляне, объяснить, почему так долго, так долго (ведь правда, целая вечность прошла с последнего их свидания!) не давал ей о себе знать, но с ней была Ирена, и это смущало его, даже сердило.

— Вы хорошо выглядите, товарищ Эдвардас, — сказала Ирена. — Загорели, возмужали… Где вы были? Мы так давно вас не видели. Немножко даже соскучились…

Эдвардас с жаром принялся рассказывать:

— Я, знаете, журналист… Только сегодня утром вернулся. Даже домой не успел забежать. Был на периферии, в Шиленай, до самых выборов ездил по деревням. Дьявольски интересно и, оказывается, опасно. Фашисты не дремлют. Если б вы знали, какое там с нами было! — И он рассказал о ночи перед выборами. — Мы бы их поймали, если б не наша оплошность. И, знаете, среди этих фашистов была одна дамочка…

«Как мало он обо мне думает! — с болью подумала Эляна. — С каким бахвальством он говорит о себе и об этой… Боже мой… Вот почему он мне не писал и не звонил».

А он, ничего этого не замечая, с пылом рассказывал, как потом его послали в Паневежис, как он написал оттуда репортаж, сколько теперь тем…

Ирена сказала равнодушно:

— Да, я читала в газете несколько ваших репортажей. Довольно серые. Рассказываете вы лучше.

Эдвардас смотрел на лицо Эляны, удивительно нежное, только очень печальное, и не мог понять, что с ней случилось. Ведь ее первое восклицание, когда она его увидела, было такое искреннее, радостное. А теперь она снова почему-то замкнулась в себе, и это было непонятно.

Вдруг кто-то хлопнул его по плечу, он обернулся и увидел Йонаса. Брат! Он даже не подумал, что и Йонас может быть сегодня здесь. Извинившись перед девушками, Эдвардас повернулся к брату.

— Куда же ты исчез? — воскликнул Йонас, крепко обнимая Эдвардаса, словно они не виделись много лет и Эдвардас вернулся из путешествия на край света. — Мама ночей не спит, Бируте и отец волнуются, а ты — хоть бы два слова! Слыхал я, с Варнялисом ездил? Хороший парень, а? Я его еще до тюрьмы знал…

— Он ранен. Лежит в больнице.

— Варнялис? Что ты говоришь! Грузовик перевернулся или еще что?

— Дело, знаешь ли, немного сложнее…

И Эдвардас стал рассказывать брату о последней ночи перед выборами, о том, как ранили Варнялиса.

— Вот гады! — закричал Йонас. — Что ты скажешь! А у нас, знаешь, некоторые товарищи так бодро настроены, им уже кажется, что все, даже капиталисты, угнетатели, все вдруг стали нашими братьями…

Эдвардас повернул голову и увидел, что Эляна с Иреной в людском потоке уходят по другой стороне фойе. Опять им ни минуты не пришлось побыть вместе!

— Братья? Что ты говоришь? Не может быть! — явно думая о другом, машинально ответил Эдвардас.

— Ну да, братья, — повторил Йонас, удивляясь, почему Эдвардас такой рассеянный. — А отца ты видел? Знаешь, в нашей семье такая радость!

— Нет, не видел. Но читал в газете. Я очень обрадовался, когда узнал. Для отца это огромное событие.

— Я думаю, — подтвердил Йонас. — Депутат Народного Сейма! Это не шутки! А вот и он, видишь?

…В праздничном костюме, даже при галстуке, у четырехугольной колонны стоял Казис Гедрюс, рабочий железнодорожных мастерских, их отец, депутат Народного Сейма. Его живые глаза с удивлением и нескрываемой гордостью обводили фойе, он смотрел из-под седых бровей, как будто все еще не веря, что он сегодня здесь хозяин. Разве не удивительно — в театр его привезли на автомобиле, и он смело вошел в дверь, в которую в свое время входили президент и его министры, самые богатые люди Каунаса! И вот теперь он видит в толпе обоих своих сыновей — парни на загляденье, крепкие, широкоплечие! Они заметили отца, конечно, заметили, вот подходят к нему, и отец обнял Эдвардаса, поцеловал, слезы выступили у него на глазах.

— Разреши тебя поздравить, отец, — услышал он голос Эдвардаса, — от души поздравить, — сын крепко пожал руку отцу.

Рядом стоял Йонас и улыбался.

— Вот видишь, — сказал Йонас Эдвардасу, — а мы и не думали, что наш папаша такой молодец…

— Старое дерево еще скрипит-поскрипывает, дети, — сказал отец, словно оправдываясь, и его живые, умные глаза засмеялись. Рукой, только что обнимавшей Эдвардаса, он провел по влажной щеке. — А тебя и не видно, сынок, — обратился он к Эдвардасу. — Куда ты исчез?

Эдвардас начал было рассказывать отцу свою одиссею, но в это время прозвучал звонок и двери в зал отворились. На сцене, на столе, покрытом красной скатертью, стояли цветы, а над столом и над залом протянулись лозунги, приветствующие Народный Сейм. Депутаты занимали места. Эдвардас увидел Стримаса. Он хотел познакомить отца со своим товарищем по камере, но человеческий поток унес Стримаса дальше, и Эдвардас незаметно для самого себя отстал от отца и брата. И тут он снова увидел рядом милую головку с легкими белокурыми волосами. Он даже не оглянулся, но всем своим существом ощутил, что это она, она… Да, это была Эляна, и Эдвардас быстро взял ее под руку, словно боялся, как бы снова кто-нибудь ее не отнял. В глазах Эляны блеснула радость, она хотела отнять руку, но передумала.

— Ты не видел… Ирены, Эдвардас? — спросила она.

— Нет, нет, зачем она нам? Пойдем, а то мест не будет.

И они вошли в зал. В одном из последних рядов они увидели два свободных места. Эдвардас пропустил Эляну вперед, и они сели.

— Эляна, ты, кажется, снова в хорошем настроении, — сказал Эдвардас, всматриваясь в ее повеселевшее лицо. — Что с тобой было, почему ты так огорчилась? Может, я… Ты знаешь, у меня совсем нет такта.

Эляне теперь показалась смешной ее печаль: она — с Эдвардасом, и все снова хорошо.

— Сама не знаю, — ответила она просто, — иногда мне весело, иногда — вдруг печально. Не обращай внимания, Эдвардас.

Как хорошо сидеть рядом, видеть прядь ее белокурых волос, падающую на лоб, ее маленькое ухо, голубую пульсирующую жилку на виске!

— Эдвардас, а кто этот, с бородой, с таким добрым лицом? — спросила Эляна.

Эдвардас ответил не сразу:

— А, это Адомаускас, бывший ксендз. Он за коммунистическую деятельность много лет провел в тюрьмах. Я тебе, кажется, о нем рассказывал?

— А этот, в очках, с такой энергичной походкой, строгий такой?

— Он сейчас министр, — ответил Эдвардас. — А раньше был на воле, работал в подполье. Тоже замечательный человек.

Эляна, почти прижав губы к уху Эдвардаса, расспрашивала о других людях, которые садились на свои места, и от тонкого запаха ее духов у него кружилась голова.

В это время из-за кулис на сцену вышло много людей. Эляна узнала некоторых из них — это были члены народного правительства, портреты которых она уже видела в газетах. На сцене они немного смущались — не привыкли к свету, бьющему прямо в глаза, ко множеству людей, к аплодисментам и крикам. Из-за покрытого красной материей стола встал молодой привлекательный человек с высоким лысеющим лбом.

— Президент, президент… — зашептали в зале. Многие знали, что он недавно вернулся из Димитравского концлагеря и исполняет обязанности президента республики. Он был немного бледен, а глаза у него были добрые и печальные.

— Депутаты освобожденного народа Литвы, граждане, товарищи! — четко заговорил он с легким жемайтийским акцентом. — От имени первого Литовского Народного правительства приветствую вас, депутатов первого Народного Сейма, настоящих представителей свободного трудового народа Литвы! Сюда, где двадцать лет назад представители разношерстных групп буржуазной Литвы собирались заложить столь быстро рухнувшие основы якобы демократической республики, вы пришли заложить основы новой Литвы — республики людей труда. Борьба за нее будет тяжелой и долгой…

Весь зал смолк. Было слышно, как шелестит бумага в руках оратора и как щелкают фотоаппараты. Кто-то громко вздохнул, женщины обмахивались платками — становилось жарко от множества людей и от прожекторов, которые то освещали сцену, то заливали ослепительным светом первые ряды, ложи, ярусы.

Пранас Стримас сидел в пятом ряду и не мог оторвать глаз от сцены и оратора. Все, что происходило здесь сегодня, казалось ему сном. События последних недель катились так неудержимо, что и действительно, как думал Стримас, у каждого голова закружится. Давно, ли его арестовали в Скардупяй после похорон Виракаса и поволокли в сырые казематы Каунасского форта? Еще теперь звучит в ушах ругань полицейских, которую он, простой, темный человек, не осмелится даже повторить. Он вспомнил, как его бил ногами в перерывах между допросами маленький, но крепкий, совсем лысый человечек, глаза которого горели жестоким огнем, казалось — ему приятно мучить другого. Стримас не говорил ни слова, и следователя это, наверное, особенно бесило: он обязательно хотел начать дело против целой группы коммунистов. Хотел, наверное, проявить перед своим начальством необыкновенную проницательность и рвение, а тут, как назло, этот дуб нарушал все планы. Потом Стримас вспомнил вчерашний день, когда он уезжал в Каунас. На проводы у его избы собралось много народу. Они с нетерпением ждали Народный Сейм. Многим из них казалось — сейм сразу сделает так, что все вдруг разбогатеют, станут сильными, здоровыми. Когда Стримас уже сидел в коляске, запряженной любимым гнедым Доленги, бывший батрак Билбокас закричал звонким, высоким голосом, чтобы все слышали:

— И не забудь там насчет земли! Пора делить… Чего ждем, как цапля вёдра? Скоро сеять надо.

— Будешь ждать — собака кость унесет, — сказал кто-то в толпе.

— И скажи там: мы все требуем вступить в Советский Союз, чтобы и у нас было, как там, — без господ.

Как будто его друзья не знали, о чем он сам думает! А как ему было приятно, когда батраки называли Народный Сейм  с в о и м  сеймом! Ведь раньше никогда этого не было и быть не могло. Раньше все было не для рабочих, простых людей, землепашцев, а для богачей, помещиков, кулаков, ксендзов. Ихняя была власть, ихний был сейм, все ихнее было, даже, как они говорили, сама Литва.

…А оратор уже рассказывал о борьбе народа за свободу, о происках реакции, о помощи Советского Союза в нашей борьбе.

Стримас устал от событий последних дней, ему было трудно следить за мыслью оратора, и часто он улавливал не отдельные слова, а только общий смысл. Но вот оратор воскликнул:

— Мы приветствуем всех вышедших ныне на свободу закаленных борцов, вынесших и свято сохранивших тот дух борьбы и самопожертвования, которым завоевана победа народа! Сегодняшний триумф — это лучшее вознаграждение за ваши мучения, за страдания многих тысяч других людей. Пусть ваш дух борьбы и любви к народу широко растекается по Литве, вдохновляя литовский трудовой народ в дальнейшей борьбе за новую жизнь!

После речи президента избрали председателя сейма. Это был тот мягкий, добрый человек с бородкой, который привлек внимание Эляны перед началом заседания.

На сцене Эляна увидела и министра, о котором она говорила с Эдвардасом. Его избрали вице-председателем. За столом президиума заняли места и другие лица, избранные руководить работой Народного Сейма.

Эляне все казалось удивительным. Она сидит теперь здесь рядом с Эдвардасом, а еще вчера даже не знала, где он, и думала, что он совсем о ней забыл. Очень странно было видеть рядом его густые, зачесанные набок волосы, расстегнутый воротник рубашки, его глаза и влажный от испарины лоб, его волевой подбородок. О да, он, несомненно, волевой и упорный человек, Эдвардас! Она это хорошо знала. Неужели правда, что это он держал ее под руку, когда они проходили в зал, пожимал ее неизвестно почему похолодевшие пальцы горячей, крепкой, мужской рукой?

Эляна с трудом могла следить за тем, что происходило на сцене. Было жарко и душно. Она видела здесь писателей — маленького Винцаса Креве с серым, усталым лицом и Людаса Гиру, очень подвижного, с бородкой клинышком и острыми глазами. Они говорили о доверии Народному правительству, им долго аплодировали. Потом выступило несколько незнакомых людей. На сцену с приветствием сейму поднимались целые делегации рабочих и крестьян. Эляна вспомнила о Пятрасе и вдруг подумала, что Пятрас с Мартой был несчастлив, хотя он никогда ей, Эляне, ни словом об этом не обмолвился. Каким жестоким был разговор братьев после смерти отца! А она ничего не могла сделать, чтобы их помирить! Потом она подумала, что еще сегодня надо будет побывать на могиле отца и договориться с кладбищенским сторожем, чтобы он каждый день поливал цветы, которые она там посадила. Она чуть не забыла об этом, а кроме нее кто же позаботится? Тересе старая, не всегда вспомнит…

Зал снова начал аплодировать, и Эляна не могла понять, что случилось, почему люди так обрадовались. Хлопал и Эдвардас — очень энергично, весело посматривая на нее. Потом все успокоилось. Она старалась внимательно слушать нового оратора, но снова чувствовала, что думает только об Эдвардасе. «Если б я знала, что он меня любит!» — думала она, нарочно стараясь не смотреть на Эдвардаса, и все-таки поглядывала украдкой на его лицо и на руку, что-то записывающую в блокноте.

— Смотри, — зашептал Эдвардас, показывая взглядом на трибуну, где стоял приземистый, крепко сколоченный человек с очень яркими, добрыми, веселыми глазами, которые, казалось, пронзают тебя насквозь.

Эдвардас сказал ей его имя, и Эляна вспомнила, что Каролис тоже рассказывал ей об этом упорном человеке, о его жизни и характере. Когда он направлялся к трибуне, зал ему аплодировал больше, чем остальным, — как видно, многие знали, что всю свою жизнь, начиная с гимназической поры, он шел через тюрьмы, границы государств, концлагеря, подполье, пока не пришел сюда, чтобы сказать всем что-то очень важное.

— Я не сомневаюсь, — говорил он ясно, не спеша, четко выговаривая каждое слово, — что Народный Сейм, как истинный выразитель борьбы и надежд народных, введет в Литве самый демократический в мире, советский строй, которого требует весь народ Литвы.

Долго не смолкающие овации встретили слова оратора. Он помолчал минуту, веселыми, острыми глазами оглядел весь зал — партер, ярусы, центральную ложу, в которой сидели представители Советского Союза, — и улыбнулся, вспомнив о чем-то приятном, хотя в его жизни вряд ли много было легких минут.

А может быть, он улыбнулся, почувствовав все величие и красоту этой минуты, о которой мечтал в тюремных камерах, в больших городах далеко от Литвы, в темную, холодную, дождливую осеннюю ночь переправляя в Литву через границу еще не высохшую от типографской краски партийную печать. Эляна увидела его улыбку и, не зная почему, тоже улыбнулась.

— Но, товарищи, мы остановились бы на полдороге и изменили народу Литвы, если бы все кончилось этим, — снова сказал оратор, наконец дождавшись, пока смолкли аплодисменты, и еще раз осмотрев весь зал. — Все трудящиеся Литвы теперь требуют войти в могучую семью народов Советского Союза.

В зале снова поднялась буря аплодисментов.

Казис Гедрюс, рабочий железнодорожных ремонтных мастерских, депутат Народного Сейма, старался не пропустить ни одного слова. Он смотрел на сцену из-под густых, нависших бровей и гордился, что некоторых ораторов знает лично. Вот в делегации, прибывшей приветствовать Народный Сейм, он узнал нескольких рабочих, а руководитель делегации был его ученик по ремонтным мастерским. Это была чертовски приятная минута, когда он увидел своих друзей и знакомых здесь в этот торжественный час! Он еле сдержался, чтобы не закричать им, не помахать рукой. Молодцы ребята! Вот рабочий… ну, как его фамилия?.. высокий и худющий, один из организаторов забастовки на общественных работах в Лампеджяй прошлой зимой, восьмого февраля. Он со своими товарищами поднял на забастовку около тысячи людей, был ранен и арестован службой безопасности, а забастовщиков, которые попытались идти в Каунас, полиция и охранка рассеяла пулями, саблями, слезоточивыми газами и резиновыми дубинками. И вот теперь он здесь, в Народном Сейме!..

Еще больше обрадовался старик, когда увидел на трибуне другого своего знакомого. Ну да, это он когда-то прятался в его домике, только Казис тогда не знал, как его зовут, этого веселого и упорного человека. Знал, что он ведет очень ответственную работу в партии. И вот теперь он на трибуне, возмужавший, повзрослевший, но глаза такие же юношески острые и добрые. Черт подери! Интересно бы встретиться с ним и поговорить! Только узнает ли он теперь Гедрюса? Ведь ему небось трудно помнить всех, кого он когда-нибудь видел. Гедрюс-то помнит своего жильца. Такие жильцы не каждый день встречаются, такие жильцы оказывают большую честь рабочему дому! Да, что ни говори, теперь уже можно подумать и о собственной жизни! Кажется, ничего особенного не было в этой жизни… А все-таки и он, Казис Гедрюс, не лыком шит! В Октябрьской революции участвовал, собственными глазами Ленина видел! Много лет назад, когда литовские рабочие и крестьяне впервые поднимались на борьбу за свободу, и он с винтовкой в руках — он был тогда еще молодой и крепкий — шел бороться за власть Советов! Нелегко тогда было! А они сражались и не в одной волости организовали советскую власть. Веселое было время, хорошие были парни. Многих уже нет — одни пали от пуль врага, другие зачахли в тюрьмах «независимой» Литвы, третьим удалось уйти в глубь Советского Союза. Хорошо бы сейчас узнать, где они. А он, Казис Гедрюс, все еще жив и здоров. Наверное, нарочно под конец жизни судьба послала ему такую радость. Хотя он, как и другие сознательные литовские рабочие, глубоко верил, что раньше или позже и в Литве трудящиеся свергнут власть буржуев, но трудно было представить, что все произойдет вот так — без кровопролития, выстрелов, жертв. Без жертв? Разве мало жертв принесли рабочие и крестьяне за эти долгие годы борьбы? Ему, Казису Гедрюсу, хорошо известно, сколько народу погибло от пуль, преследований, голода — всех не перечесть. И, может быть, сама судьба теперь вознаграждает за все их страдания. Судьба? А не правильнее ли сказать, как утверждает и оратор с трибуны, что это Страна Советов, а не судьба? «Да, это она пришла нам на помощь, мать трудящихся, первая держава рабочих и крестьян… Спасибо ей за это и честь…»

Эх, счастливым, действительно счастливым чувствовал себя в этот час Казис Гедрюс! Наконец вернулись сыновья, оба молодые, здоровые, а главное, умные, честные, и оба идут по пути, указанному отцом. Кстати, ведь это не совсем обычная вещь! Мало ли Казис Гедрюс знает рабочих семей, где дети шли по дурному пути… Вот, к примеру, его сосед Петронис. Каменный домик себе выстроил, а что с того? Ведь Петронис — всем известный штрейкбрехер. Сколько раз сами рабочие хотели его укокошить; как-то даже приволокли его в мешке на берег Немана; если бы не дружки полицейские, утонул бы, бедняга, в холодной неманской водице. А сыновья? У Петрониса тоже два сына, как и у Казиса Гедрюса. Один из них служил в полиции, производил у людей обыски, жаден был до чужого добра… Наверное, прячется теперь где-нибудь. Другой вообще не работал, только пил без меры, с дурной компанией спутался. Срам, и больше ничего! А еще рабочая семья! Когда-то Казис Гедрюс пытался поговорить с Петронисом, но тот послал его ко всем чертям. Понятно, Гедрюс совсем хотел было прервать с ним знакомство, но, опасаясь мести Петрониса, на всякий случай, проходя мимо его забора, прикладывал ладонь к фуражке. Любопытно, что старик Петронис, в последнее время сильно осунувшийся — его выкинули с фабрики, — сам очень дружески стал здороваться с Казисом Гедрюсом. Когда Гедрюс был выдвинут кандидатом в депутаты Народного Сейма, он даже начал заходить к нему домой — то якобы его поздравить, то спросить, как будет с национализацией домов, коснется ли она таких хибарок, как у него, Петрониса, то посоветоваться, сможет ли старший его сын получить работу, когда вернется из Мажейкяй. Посещения Петрониса так надоели старику, что он наконец предложил ему убраться. Тот весь покраснел, даже толстая шея налилась кровью, но, не сказав ни слова, послушно вышел в дверь…

«Ну, туда ему и дорога! — думал Казис Гедрюс. — Как постелешь, так и выспишься. Как будто я должен заботиться о каждом фашистском прихвостне! Какое мне до него дело!»

В это время на трибуну поднялся вице-председатель сейма, и весь театр, затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова, слушал «Декларацию о государственном строе».

— Народный Сейм, — звенело в зале, — выражая единодушную волю трудового народа, провозглашает, что в Литве вводится советский строй.

Литва объявляется Социалистической Советской Республикой. С этого дня вся власть в Литовской Советской Социалистической Республике принадлежит трудящимся города и деревни.

Народный Сейм твердо убежден, что все население Литвы сплотится вокруг советской власти, чтобы обеспечить себе благосостояние, расцвет хозяйства и культуры, чтобы дать нашему народу свободу и счастье, чтобы повести страну к окончательной победе народа.

Когда председатель сейма поставил декларацию на голосование, в зале вначале было совершенно тихо. Потом представители сейма, как один человек, подняли вверх руки.

В этот незабываемый час родилась Советская Литва, она выбирала новый, еще неведомый, но широкий и светлый путь.

— Эдвардас, — зашептала Эляна, — ведь сегодня день рождения.

Эдвардас чуточку удивился, поднял бровь, подумал, улыбнулся и ответил:

— Как хорошо ты сказала, Эляна! Действительно, сегодня родилась Советская Литва, и она вечно будет с Советским Союзом.

И вдруг загремела песня, которую до сих пор пели только на стачках, на народных демонстрациях, в тюрьмах и концлагерях. Теперь она звучала здесь, в театре, как триумф победившего народа.

Эдвардас смотрел на Эляну, слышал ее высокий, звонкий голос. На лице ее, обращенном к сцене, уже не было печали, только вдохновенно сверкали большие глаза. В передних рядах Эдвардас видел своего отца, дальше — Пранаса Стримаса, видел своих знакомых, друзей по тюрьме, по университету.

Звуки «Интернационала» смолкли. Наклонившись почти к самому уху Эляны, Эдвардас зашептал так тихо, что только она одна его услышала:

— Я боюсь тебя потерять, Эляна! Нам не надо никогда расставаться, правда?

Эляна доверчиво посмотрела на Эдвардаса, в самую глубину его глаз, и ответила не словами, а взглядом:

«Я всегда буду с тобой».

Вот как просто решилось все, о чем они долго и мучительно думали. Сразу стало легко, хотя они так и не могли понять, чем прекрасен этот день, когда все кругом смеются, улыбаются, радуются, и кто преподнес им в подарок дружбу и счастье, такое большое счастье, что, казалось, не выдержит сердце.

23

Эдвардас вышел на улицу и услышал щебет птиц. Небо было пепельно-серым, солнце еще не взошло, но чувствовалось, что день будет светлый и жаркий.

Как интересно следить за пробуждением города! На улицах, еще недавно совсем пустых, появляются люди. Проезжают первые полупустые автобусы. Пронзительно гудя на перекрестках, проносятся редкие машины. Солнце озаряет купол собора. Сверкают золотом верхушки деревьев на горе Витаутаса. И постепенно пепельно-серый цвет неба становится сине-голубым. Солнце зажигает витрины магазинов, окна домов, вспыхивает в зеркале, что в стене парикмахерской, и, отражаясь от него, светлым прямоугольником падает на асфальт.

Высоко в небе летит самолет с опознавательными знаками Советского Союза. Посередине Лайсвес-аллеи непринужденно идут два лейтенанта Красной Армии, фуражки чуточку набекрень. К фабрикам спешат первые рабочие.

«А может, Эляна уже проснулась? Может, встала?» — подумал Эдвардас и, увидев телефонный автомат, опустил в щель маленькую монету. Он снял трубку, раздался сигнал, но Эдвардас уже передумал и, не набрав номера, повесил трубку обратно на рычажок. Со щелком выпала монета. Эдвардас вышел на улицу.

Он снова пошел по Лайсвес-аллее. Было еще прохладно. На улицах появлялось все больше людей. Вот впереди группы рабочих шагает рослый человек, на плече у него свернутое знамя. Вот девушки, наверное гимназистки последних классов, — они несут транспаранты на красной ткани. Едет грузовик, в нем тоже девушки. Они куда-то везут очень много цветов.

Открываются первые магазины, кафе, рестораны. На улице Кястутиса играет оркестр. Сегодня рабочий день, но с самого утра в городе праздничное настроение. Как это он забыл! Ведь сегодня Народный Сейм заканчивает работу и каунасцы готовят большую демонстрацию. Вот почему сегодня утром такое движение на улице.

Эдвардас смотрел на украшенные цветами грузовики, которые один за другим ехали со стороны улицы Донелайтиса. Грузовики медленно, торжественно повернули к собору, их провожали глаза остановившихся на улице и вышедших из магазинов людей.

«А все-таки надо позвонить Эляне. Теперь самое время», — подумал Эдвардас и снова свернул на середину Лайсвес-аллеи, к автомату. В это время его внимание привлек очень знакомый и в то же время чужой человек в светлом помятом костюме. Заломив шляпу на затылок, человек приближался к Эдвардасу пошатываясь, еле держась на ногах. Да, Эдвардас не мог ошибиться! Галстук сбит на сторону, под глазами черные круги, на подбородке щетина — Эдвардас никогда еще не видел таким своего брата.

— Не может быть! — сказал Эдвардас со злостью и стыдом. — Не может быть! Неужели это Йонас? Боже мой! Он, наверное, с ума сошел.

А Йонас остановился перед Эдвардасом и сказал, икая:

— А, братишка! Привет…

— Йонас! — хватая брата за руку, закричал Эдвардас. — Что с тобой? На кого ты похож!

— Да вот… выпил с дружками! — ответил он, неловко улыбаясь и вырывая свою руку у Эдвардаса. — А ты вообще пусти. Мне начальники не нужны.

Эдвардас отпустил руку брата и стоял перед ним, бледный, сжав кулаки.

— Знаешь что, Йонас, — сказал он, — не нравится мне, что ты в таком виде…

— А мне начхать, уважаемый, нравится тебе или нет, — нагло ответил Йонас. — Наша власть, что хочу, то и делаю… Не запретишь…

«Какой срам! — думал Эдвардас. — Какой позор! «Наша власть»! Как он смеет!»

— Наша власть! — кричал Йонас. — Нет больше начальников! Все равны! Понятно?

— А ты думаешь, — тихо прошипел Эдвардас, и его кулаки еще сильнее сжались, — ты думаешь, если все равны, ты можешь быть свиньей?

— Свиньей? — обиделся Йонас. — Попрошу выбирать выражения. Кто свинья? Буржуи — свиньи, если хочешь знать! Вот кто свиньи! А я — рабочий. И никто не имеет права…

— У меня есть право! — тихо, но строго сказал Эдвардас, заметив, что за ними уже следят несколько зевак. — Успокойся! Не срами меня и себя!

— Но-но-но-но! Так я тебя и испугаюсь! — запротестовал Йонас. — Ты мне не указ, молокосос. И отец не указ… Я сегодня сам себе… указ. Понятно или нет?.. За свои деньги.

Эдвардас смотрел на брата и не знал, что делать. Оставить его одного на улице? Нет, он еле держится на ногах. Отвести к себе в гостиницу? Но ведь через час, да, примерно через час, начинается заседание сейма, а Йонас, если его оставить одного, несомненно, будет буянить, еще окно выбьет. Доставить домой?.. Поглядывая на часы, он следил глазами, не появится ли свободная машина.

— Вот выпил, и кто мне хоть слово скажет? — кричал в это время Йонас. — От радости выпил! Отец… мой отец депутатом сейма, понимаешь ты, журналист, пает или как там еще? А если вздумал меня критиковать, ты лучше сперва сопли… понятно?.. сопли утри!

Эдвардас не выдержал. Изо всех сил — впервые в жизни — он ударил брата, Йонас этого не ожидал. Оглушенный ударом, он зашатался, отлетел к липе, шляпа покатилась по тротуару. Вытаращив глаза, все еще не понимая, что произошло, он, мигая, смотрел на Эдвардаса. Эдвардас увидел на лице брата давнишний шрам, и ему вдруг стало стыдно. К счастью, удалось остановить свободную машину. Он втолкнул в нее брата.

Кругом все смеялись, кто-то поднял шляпу Йонаса и понес ее к машине, но Эдвардас толкнул шофера, и машина помчалась вперед, в Шанчяй.

О, как несчастен был теперь Эдвардас! Разные чувства переполняли его сердце: злость, отвращение, стыд. Как Йонас мог в такие необыкновенные, такие важные дни забыть все и напиться, как последний люмпен! Эдвардас вспомнил, что давно, еще до тюрьмы, несколько раз видел брата пьяным, но тогда он мог его понять, брата не было работы, он целыми месяцами не мог ее найти. Встретил товарища, тот повел его в кабак, напоил… А теперь ему сразу, можно сказать — в первый же день, дали работу, правда, не по специальности — его назначили директором крупного магазина, владелец которого убежал за границу. Зачем же теперь пить? Зачем?

Эдвардас смотрел на брата, а тот храпел, закинув голову, приоткрыв рот, откинувшись на кожаные подушки машины. Машина остановилась, и Эдвардас с помощью матери и сестры понес Йонаса в дом. Соседи глазели с порогов, из садиков и двусмысленно улыбались. Это было так неприятно, что Эдвардасу не хотелось здороваться с ними.

Женщины хлопотали. Им тоже было стыдно, что Йонас пьян — рука свисла с кровати, рот приоткрыт. Бируте с жалостью и упреком смотрела на костюм брата: только вчера она вычистила и отутюжила его, а теперь он весь в пятнах, измят.

— Господи боже ты мой! — присев рядом с кроватью на стул, утирая слезы, говорила мать. — И что с ним стряслось? Вчера утром такой был веселый, бодрый… Говорит: «Поеду в город, билет в сейм, говорит, у меня», — так радовался за отца. Так радовался… Может, от этой вот радости…

— Мама, — Бируте вдруг остановилась посреди комнаты, — думаю, у него плохие друзья. Помнишь, мама, до тюрьмы он в таком виде тоже возвращался… Тогда от тоски пил, а теперь отчего? Наверное, деньги лишние завелись…

— Ну что ты говоришь, доченька! Откуда у него деньги? Ведь жалованье, говорил, небольшое.

— Вот то-то и оно, что небольшое… Ох, и боюсь я, мама…

Эдвардас курил сигарету за сигаретой. Неужели это его брат, которого он так любил, которого уважал, особенно когда увидел его в тюрьме? Их пути лежали так близко, ими одинаково гордились товарищи, отец, Бируте…

Отца дома не было.

— Он уехал рано. Знаешь, он такой теперь стал счастливый… Говорил, тебя вчера в сейме видел, — сказала Бируте.

Ни мать, ни сестра ни о чем не расспрашивали Эдвардаса. Они вспомнили о нем, только когда Эдвардас снова посмотрел на часы и сказал, что ему пора. Он вышел во двор — машина еще стояла у калитки, над изгородями снова показались любопытствующие лица. Эдвардас облегченно вздохнул, только когда дверцы машины захлопнулись, и он, откинувшись на заднем сиденье, где недавно сидел Йонас, закрыл глаза.

Сегодня в театре Эдвардас никак не мог собраться с мыслями. На трибуну один за другим поднимались ораторы, они говорили о национализации банков и крупной промышленности, о принятом вчера постановлении Народного Сейма — считать землю собственностью народа, о создании комиссии, которая попросит Верховный Совет принять Литву в состав страны социализма, и он обрадовался, услышав в числе других фамилию Пранаса Стримаса. Стримас поедет в Москву… Конечно, Стримас всей своей жизнью заслужил эту честь. Где он? И вот Эдвардас увидел крупную темную голову Стримаса там, в одном из передних рядов. Стримас теперь, наверное, по-детски смущается, удивленно смотрит: «Меня? Почему они выбрали меня, почему все депутаты за меня голосовали? Неужели не было более достойных людей?»

Когда Эдвардас вышел из театра, вся Лайсвес-аллея и соседние улицы волновались, как море. В венках цветов, в теплом летнем ветре еле колыхались знамена; они развевались спокойно, торжественно, казалось — на широком поле ветер колышет красные маки.

На Лайсвес-аллее, у ограды садика театра, установили трибуну, и на ней заняли места депутаты Народного Сейма. Из улиц шли все новые и новые толпы — со знаменами, транспарантами, портретами вождей, выдающихся деятелей и известных писателей. На улице было много солнца — золотой дождь падал сквозь ветви деревьев на одежду, плечи, головы людей. Множество цветов вокруг портретов и знамен, громадные букеты в руках юношей и девушек на грузовиках пахли лесом, лугами, садами.

На другом конце трибуны Эдвардас увидел своего отца, серьезного, задумчивого. Он смотрел прямо перед собой, на недавно законченное высокое, красивое здание. С балконов и из окон свешивались флаги. Как воробьи, на заборах, крышах и деревьях сидели дети.

— Товарищ Гедрюс, если не ошибаюсь? — сказал рядом низкий, сильный голос, и, повернув голову влево, Эдвардас увидел невысокого парня.

— Вы угадали, — ответил Эдвардас.

— Меня зовут Винцас Юргила. Комсомолец. Моя фамилия вам, наверное, ничего не говорит, — несколько сердито сказал незнакомец.

Юргила молча полез в один, потом в другой карман своей застегнутой до шеи гимназической куртки.

— Да, — продолжал Юргила, — вы меня, конечно, не знаете. Но в старые времена я встречался с вашим братом, шофером, — он работал в гараже у Карейвы…

— А, с Йонасом! — Эдвардас вспомнил утреннее происшествие и поморщился. — Что же?

— Вашего брата знал мой лучший друг — Андрюс… Варнялис.

— А вам известно, что́ с ним, с Варнялисом, приключилось? — спросил Эдвардас.

— Известно. Вчера от него письмо получил. Он мне все описал. Потом он просил передать вам… У него, видимо, не было вашего адреса… Ага, вот где оно, — и из нижнего кармана куртки Юргила наконец извлек конверт, вынул из него скомканные бумажки, оторвал листы, предназначенные Эдвардасу, и уже с улыбкой подал их адресату.

— Пожалуйста. Это для вас, товарищ Гедрюс.

И исчез в толпе.

В суматохе последних дней Эдвардас почти забыл о своем товарище, и вот теперь Андрюс сам о себе напомнил.

«Дорогой друг! — писал Андрюс, — Работая в местечке Шиленай, мы, как мне кажется, стали друзьями, хотя вы студент, а мне еще до этого далековато… Я не завистлив, но теперь, когда по причине вынужденного лежания лишился возможности участвовать вместе с вами в важных исторических событиях, происходящих в Каунасе, я страшно проклинаю ту ночь, когда сукин сын фашист попал мне в ногу из своего злополучного браунинга. Вчера наш общий друг, врач Леонас Виткус, говорил, что еще недельку меня здесь продержит, хотя я чувствую себя прекрасно. Вы только представьте! Это дьявольски скучно, и я снова ругаю врагов рабочей власти, которые существенно нашему делу повредить не сумели, однако временно вывели из строя одного из рядовых воинов армии пролетариата. Вы будете смеяться, дорогой друг, читая это письмо, но я написал «воинов армии пролетариата» и подумал, что в этих словах нет ничего смешного; кто же мы, в конце концов, как не воины армии пролетариата?

Но хватит философствовать! Врач Виткус — замечательный парень. Он понял, что мне нужна не только физическая, но и духовная пища, и выдал несколько книг из своей библиотеки. Вы знаете, что мне еще трудновато читать по-русски. Но я все-таки одолел «Разгром» Фадеева. Хорошая книга! За мной, как за маленьким ребенком, ухаживает жена врача (вы, наверное, ее помните?). Я еще не видел такой женщины! Не подумайте, дорогой друг, что я влюблен. В женщин старше себя и особенно в жен друзей я намерен не влюбляться из принципа.

Должен сообщить еще одну новость: вчера меня посетил… кто же, как вы думаете? Да Антанас Стримас, — вы помните, мой друг? — который возил нас в Скардупяй на митинг. Эх, и хороший же это парень! С осени он будет учиться в Каунасе, потому я не сомневаюсь, что он, я и мой старый дружок Винцас Юргила, который вручит вам это письмо, создадим крепкую комсомольскую компанию.

Вот видите, ничего интересного написать я не сумел и прошу за это прощения. Но пишу я, в основном имея в виду одну просьбу, которую никак не осмеливаюсь вам выложить.

Когда мы уехали по делам выборов, я не успел сообщить матери, где нахожусь. Потом тоже не писал, потому что моя мать, к сожалению, в годы разгула буржуазии осталась безграмотной, она бы все равно мое письмо не одолела, а если ей прочтет сосед, то она только зря испугается, узнав, что я ранен. А с отчимом (я, кажется, вам уже говорил) мои отношения не на высоте. Итак, говоря коротко, домой я ничего не сообщал и уверен, что моя мама сильно переживает. Не затрудню ли я вас, дорогой друг, если попрошу съездить на автобусе в Жалякальнис, а оттуда пройти несколько шагов в сторону, в Бразилку, и сообщить моей маме (адрес прилагается), что я через неделю буду дома? Вы уж сумеете рассказать, как я стал жертвой классовой борьбы, и как-нибудь ее успокоите. Она вам поверит, и все будет очень хорошо. Своему другу Винцасу Юргиле, который вручит вам это письмо, это дело не доверяю, потому что он гимназист и по этой причине, откровенно говоря, для мамы не авторитет.

Итак, до скорого свидания, дорогой друг.

Андрюс, раненый».

Улыбаясь, Эдвардас дочитал письмо. Даже в тени каштана припекало солнце. На улице вразнобой играло сразу несколько оркестров, пели хоры или просто группы молодежи, знамена все еще развевались на ветерке, и вся широкая улица слева — до почты и Укмергского шоссе и справа — до улицы Майрониса и дальше пестрела от национальных костюмов и цветов. С трибуны депутаты Народного Сейма рассказывали собравшимся о работе сейма, о принятых постановлениях. Сказанные тут же, в нескольких шагах, слова повторяли вдали громкоговорители, потом они снова возвращались обратно, и казалось, что звенит весь город. Толпа часто прерывала ораторов аплодисментами и возгласами:

— Да здравствует социалистическая Литва!

— …Красная Армия!

— …Советский Союз!

Эдвардас смотрел на лица людей. Они были так знакомы ему! Эти лица каждый день можно было видеть в центре города, на улицах предместий, и они теперь казались такими же, как каждый день, и одновременно какими-то другими.

Эдвардас любил этих людей. Еще никогда он так сильно не испытывал этого чувства, когда сотни и тысячи людей тебе кажутся бесконечно близкими и дорогими, как члены твоей семьи. Казалось, всех их хорошо знаешь, тебе известны их мысли, взгляды, мечты, и любишь их, наверное, потому, что и у тебя точно такие же мечты, взгляды, мысли. Депутаты Народного Сейма, представители каунасских фабрик, мастерских, учреждений — все чувствовали необычность этого дня. Тысячи людей, хлынувших на улицы, знали, что сегодня они стали настоящими хозяевами своей жизни, судьбы, фабрик, на которых они работали, домов, где они жили. Ораторы на трибуне часто вспоминали вчерашних эксплуататоров, и всем было странно и невероятно, что старая власть со своей вымуштрованной полицией и пронырливой охранкой уже никому не страшна.

Митинг кончился. Рядом с трибуной оркестр заиграл «Интернационал». И снова, как в здании театра, — только теперь не из сотен, а из тысяч сердец, — вырвалась могучая песня. Она долго гремела на улице, поднималась кверху, оглушительно катилась над головами людей, сквозь открытые настежь окна влетала в квартиры и возвращалась на улицу, зажигая в сердцах людей чувство, которое движет не только жизнью, но и всей землей.

24

Люди начали расходиться, но еще долго улица была запружена. Проходя мимо нового здания почты с широкими, изогнутыми, словно витрины большого магазина, окнами, Эдвардас увидел военную машину. Из нее выглядывал Андрей Иванович Котов.

— Здравствуйте! — закричал он, открыв дверцу машины. — Эдуард Казимирович, не узнаете? — и он весело, по-дружески протянул руку.

— А как же! Очень хорошо помню, Андрей Иванович! Сразу узнал!

— Скажите, как живут наши друзья — Елена Михайловна и Карл Михайлович?.. Хорошо? Знаете, я с ними прямо-таки подружился. А вы куда-то запропастились, никто даже сказать не мог, где вы. Теперь, наверное, прямо с заседания сейма? Верно? На днях прочел вашу фамилию в газете и даже подумал, что вы избраны депутатом сейма. Только потом заметил, что имя не то. И возраст, конечно…

— Это мой отец, — с гордостью сказал Эдвардас.

— А, отец… Отлично! Вы спешите? Может, подвезти?

— Знаете, я иду на Жалякальнис по делу. Если вам по дороге…

— Конечно. Минуты две — и мы будем на месте. Садитесь.

Эдвардас сел рядом с Котовым, и машина тронулась.

— Хорошая демонстрация, — сказал Котов, взглянув на Эдвардаса. — И день замечательный.

Эдвардас коротко рассказал подполковнику, какое у него дело к матери Андрюса Варнялиса.

— Вы, Андрей Иванович, увидите уголок Каунаса, где живут самые бедные люди нашего города. Сам я тоже был там довольно давно, кажется еще до тюрьмы.

Шофер сигналил, огибая толпу, которая несла склоненные знамена, транспаранты, портреты. Наконец машина выехала на Укмергское шоссе, где стало свободнее. Они быстро промчались мимо дворца «Сауле» и через несколько кварталов повернули налево. Здесь кончался настоящий город и начинались утопавшие в зелени улицы, застроенные деревянными домиками вперемежку с каменными особняками.

Но эти улицы кончились. Началась дорога, по обеим сторонам которой росли высокие, могучие тополя. Эта дорога, петлями спускавшаяся к Нерис, была когда-то проложена к старой каунасской цитадели, построенной еще во времена Александра I, когда Литва была включена в Российскую империю, а Каунас должен был стать одним из главнейших опорных пунктов против западных хищников, в первую очередь — немцев. Всем было известно, что в прошлую войну могучие подземные форты с многочисленными туннелями, колодцами и складами не сыграли ни малейшей роли, и теперь окрестные жители порядком разрушили форты, а на склонах укреплений горожане пасли коров и коз.

Рядом с этой дорогой, на высоких откосах, находилась так называемая Бразилка. В каждом капиталистическом городе неизбежны кварталы, в которых нищета проступает во всей своей обнаженной откровенности. В старом Каунасе тоже были районы, в которых больше чем где-либо было видно, до чего может довести людей существующий строй. Рабочие жили в Шанчяй, Панямуне, Алексотасе, Вилиямполе. Там тоже было немало лачуг. Но часть города, расположенная здесь, на берегу Нерис, сконцентрировала каунасскую нищету и страдания, — казалось, ужасный нарыв остался на теле города после тяжелой и долгой болезни. Каунас рос и строился. В центре исчезали немощеные улицы и дощатые тротуары, из-под которых после дождя били фонтаны грязи. На Жалякальнисе, на горе Витаутаса поднялось много красивых, роскошных домов, которые чаще всего принадлежали крупным чиновникам, дельцам, спекулянтам. Здесь, в Бразилке, тоже росли новые здания, но они даже не походили на дома. Остановив машину и оставив ее внизу, на дороге, Эдвардас и подполковник Котов по узкой, неровной тропинке стали подниматься на откос. Там, наверху, они увидели странные, невероятные по форме будки, ящики — карикатуры на дома. Наконец они выбрались на немощеную узкую улицу, или дорогу в комках ссохшейся глины, в твердой корке грязи, — казалось, это пашня, израненная колесами телег, окаменела в жарких лучах солнца. У этой улицы были свои переулки: в обе стороны ответвлялись узкие, отполированные босыми ногами тропинки, по краям поросшие полынью, мать-мачехой, дурманом — растениями убогих, заброшенных уголков. Только кое-где торчали полуразвалившиеся заборы с оторванными досками.

Некоторые лачуги так перекосились, что диву даешься, как они не обрушиваются на дорогу, а все еще каким-то чудом держатся выше, на откосе. Замызганные слепые окошки, часто даже без стекол, заткнутые красными, синими, зелеными или просто выцветшими тряпками, забитые досочками или картоном. Некоторые дома были выстроены как бы на сваях: вбитые в землю колья поддерживали фасад дома, а задняя стена стояла на земле. Были лачуги, несмотря на всю свою ветхость, все-таки похожие на дома, а между ними стояли странные ящики, конуры, сооруженные из досок и проржавевшей жести, из сломанных извозчичьих будок, из обломков лодок и телег — всего того, что не нужно покупать, что можно найти на свалке или на берегу реки. У домишек валялись стертые жернова, старые чугуны, поломанные бочки с проржавевшими обручами, лоханки, прогнившие тряпки. Только кое-где робко поднимались куст сирени, чахлая вишня, тощая береза.

У домов грелись на солнце старухи в одежде, уже давно превратившейся в лохмотья, — они присматривали за полуголыми детьми, копавшимися в пыли и высохшей грязи. Кое-где на порогах сидели старики, они посасывали вонючие трубки. Где-то пели петухи, в конце Бразилки хрипло кричал ребенок. Подняв голову, удивленно смотрела на Эдвардаса и Котова привязанная на обрыве коза, словно прикидывая, что лучше — убежать или атаковать незваных гостей.

— Да, Эдуард Казимирович, картина, знаете ли, печальная, — остановившись посреди улицы, сказал Котов. — Нелегко здесь людям живется, нелегко!

Эдвардас ничего не ответил. «Пусть смотрит, пусть видит, — думал он. — Ему это должно напомнить описанные еще Максимом Горьким дореволюционные русские города. Они, наверное, были похожи на нашу Бразилку. И его босяки… дно жизни. Да, это самое дно жизни, из которого вышел такой замечательный парень, как мой Андрюс Варнялис…»

Эдвардас, вытащив из кармана письмо Андрюса Варнялиса, искал нужный дом по указанному адресу. Оказалось, дом, где жили мать и отчим Андрюса, они уже прошли, и надо было возвращаться назад.

— Вон там, где береза, видите? — посадив на колени младенца, страшно высохшей рукой показывала женщина. — Только вот не знаю, дома ли Варнялене…

Эдвардас с Котовым по тропинке взобрались высоко на холм и подошли к указанному домику. Ничем особым он от других не отличался. Деревянный, согнувшийся в три погибели, с крохотными, заплывшими окошками, похожими на больные трахомой глаза, торчал он выше других, и было странно, что осенние бури и зимние ветры еще не уволокли его вниз. У лачуги стояла береза со скворечней, и это немного разнообразило нищенский пейзаж. На стене домика по прибитой проволоке ползли вьюнки, а в садике росло немного цветов.

Вокруг лачуги не было ни души. Эдвардас постучал в дверь, но не дождался ответа. Дверь была не заперта, она сама со скрипом открылась, и Эдвардас, а за ним и Котов вошли в сени, загроможденные лоханками, тазами и другим имуществом бедного дома. Следующая дверь была полуоткрыта, и они вошли в небольшую комнату, где был столик на вбитых в глиняный пол ножках и широкая лежанка у другой стены, сколоченная из необструганных досок и жердей. На лежанке, согнув босые ноги и выставив кверху колени, навзничь лежал крупный человек с красивым, густо поросшим золотистой щетиной лицом. Когда гости вошли, он приоткрыл глаза и с некоторым интересом, приветливо посмотрел на вошедших.

— Мы хотели бы видеть мать Андрюса Варнялиса, — сказал Эдвардас.

— Вы насчет стирки, господа? — спросил лежащий, приподнимаясь на волосатой руке.

— Нет, у нас другое дело, — ответил Эдвардас.

Лежащий с недоверием взглянул на военную форму его товарища и спросил:

— Тогда чего? Налоги? Штрафы? Описать имущество? Вынужден вас предупредить, господа: полиция сюда приходила часто, но так ничего и не описала… Описывать-то нечего…

— Как будто вы не понимаете! — с упреком сказал Эдвардас. — Это же представитель Красной Армии, подполковник. Он просто зашел посмотреть, как живут наши рабочие… А могущество полиции кончилось вместе со старой властью.

Лежащий свесил босые ноги на землю, не спеша сел, рукой провел по щетинистому лицу, протер глаза и сказал:

— Прошу прощения, не знал, что такие гости к нам пожалуют. Не найдется ли у вас курева, господа? Второй день…

Эдвардас вынул из кармана пачку сигарет и протянул. Тот дрожащими руками взял сигарету. Эдвардас зажег.

— Сердечно благодарю. Разрешите представиться — Стяпонас Бричка. Бывший извозчик, ныне строительный рабочий… Моя жена, как вы изволили назвать — мать Андрюса Варнялиса, ушла развешивать белье, я думаю, к Страздасам, на улицу Аукштайню. Обещала вернуться к обеду. А время уже обеденное, верно?

Стяпонас жадно, выпуская дым через нос, курил. Особенно пьяным он не казался, однако хмель мог уже улетучиться. Изредка он позевывал, закрывая тыльной стороной ладони рот, как человек, который страшно устал и не успел еще выспаться. Но его глаза глядели бодро, и в лице, во всей его фигуре было что-то красивое, могучее. Эдвардас подумал, что так, наверное, выглядели древние литовцы.

— Здесь мало места, — сказал хозяин. — Пройдемте вот туда, там найдется скамейка, — показал он на дверь.

Все вышли из комнатки, в которой действительно было трудно даже повернуться, и уселись на скамье у входа. Внизу, под ними, на дороге стояла машина Котова. В полуденной жаре тихо дремали могучие, старые тополя с серебристой листвой; только изредка просыпаясь, они словно что-то шептали и снова надолго умолкали. Недалеко от скамейки, на которой они сидели, прыгали белые кролики — они приседали на задние лапки и красными глазами смотрели на пришельцев. «Это кролики Андрюса», — подумал Эдвардас и, сорвав лист мать-мачехи, поманил кролика к себе.

— Я хочу задать вам вопрос, если позволите, — на довольно правильном русском языке обратился Бричка к подполковнику, чем немало его удивил. — Вы из Советского Союза. Вы лучше знаете, потому прошу объяснить.

— Пожалуйста, — ответил Котов, дружески улыбаясь, — если только смогу.

— У вас, в Советском Союзе, дети должны слушаться родителей или нет?

— Это смотря как, в каком случае…

— А случай вот какой. Скажем, вот я. У меня пасынок Андрюс Варнялис, сын моей жены. Как настоящий отец, пускаю его в гимназию. У нас это редкость, скажу я вам. Из нашей Бразилки он один только и ходит. Слишком бедно мы живем, чтобы науками заниматься. Вот. А он учится, вместо того чтобы хлеб зарабатывать, — ну, скажем, уроки иногда дает, может цент-другой и перепадает. Но на хлеб все же я ему зарабатываю или нет? Теперь каникулы, учение кончилось. Так что вы себе думаете? Он не ищет, где бы подработать, а шляется пес знает где. И это, по-вашему, порядок, хотел бы я знать? У вас так можно?

— Но ведь его мать… — пытался прервать Бричку Эдвардас.

— Вот здесь, как говорится, и собака зарыта, — ответил хозяин, переходя на литовский, но, посмотрев на подполковника и вспомнив, что тот по-литовски не понимает, снова заговорил по-русски: — В том-то и все дело, что мать его балует, потакает ему: «Сыночек, сыночек…» — а этот сыночек, скажу я вам, уже давно с большевиками спутался.

Собеседники Брички улыбнулись.

— А что в этом плохого? — спросил подполковник.

— Вам, может, и кажется, что ничего плохого, — ответил Бричка, — вам, может, и все равно, господа. А мне не нравится, когда такие сопляки в политику суются.

— А что в этом плохого? — повторил уже и Эдвардас.

— А то плохо, что сопляки против власти прут. Такие штучки всегда худо кончаются.

— Против какой власти? Сметоновской власти-то уже нет… — засмеялся Эдвардас.

— Кто ее там знает, эту власть, — проговорил Стяпонас Бричка. — Сегодня нет, а завтра снова будет. И кому заботиться, как не родителям… Надо родителям за детей отвечать или нет?

«Да ведь это какой-то замшелый пень! — подумал Эдвардас. Теперь он смотрел на Стяпонаса Бричку как на древнее ископаемое. — Ведь это темный человек! Что он болтает? И что он хочет этим сказать?»

— Любопытно, любопытно! — сказал Котов. — Значит, вы думаете, что вашему пасынку не надо идти с большевиками? А скажите — с кем ему идти?

— С кем? А ни с кем! Пусть слушается родителей, пусть в церковь ходит — вот чего я хочу. И пусть не шляется пес знает где, а помогает родителям хлеб зарабатывать.

— Любопытные взгляды! — сказал подполковник Котов. — Но вы, знаете ли, оригинал… Что же ваш пасынок будет в церкви делать?

— Как это — что в церкви делать? — удивился Бричка. — Бога восхвалять, за грехи молиться! Ксендзы дурному не научат. Как будто люди в церковь на танцы ходят?

Эдвардас не знал, смеяться ему или плакать. «Вот пень! — вертелось в голове. — Осел, настоящий осел! С виду приличный человек, а какой таки осел!» Он смотрел на Котова, как бы говоря ему: «Видите, какая темнота. Не подумайте, что все у нас пай-мальчики, умные, сознательные, только и мечтают о советском строе и как бы социализм побыстрее создать. Сами видите, какие у нас попадаются. И это — из рабочих…»

Но Стяпонас Бричка все-таки заинтересовал Котова.

— Насколько понимаю, ваш пасынок — учащийся средней школы. Для настоящей работы он еще молод. Кстати, почему вы дома — ведь сегодня, кажется, рабочий день?

— Кому рабочий, а кому и нет, — вдруг рассердившись, оборвал Котова Бричка. — Все демонстрировать пошли. А я вот лежу и думаю: дурак я, что ли, с молокососами по улицам бегать? Вчера с приятелями выпили малость — вот, думаю, хоть сегодня утром передых себе устрою.

— Нехорошо, — не вытерпел Эдвардас, — нехорошо, товарищ… господин Бричка. Ведь это большой праздник трудящихся — Народный Сейм…

— А какое мне дело до всех этих ваших праздников да сеймов! Они мне ни лита не принесли и не принесут, эти ваши праздники и демонстрации. Я не такой, как другие, откровенно, господа, скажу. Кхм… может, еще папироску…

На этот раз свой портсигар открыл Котов.

— Спасибо, господин. Большое спасибо, что пожалели бедного рабочего, — закивал головой Стяпонас, снова затягиваясь дымом. — А табачок хороший…

— Однако известно ли вам, — сказал Котов, обращаясь к своему собеседнику, — известно ли вам, что Литва теперь будет советской республикой, что она решила вступить в Советский Союз? Понимаете, совсем иная жизнь начнется для трудящихся. Как же вы так?

— За курево спасибо, — ответил Стяпонас Бричка. — Что не погордились, зашли в дом — спасибо. А вашим сказкам пусть дураки верят. Советская республика, советская власть — все только об этом и твердят. А что мне от этого, скажите, какая мне от этого польза, а? Вот насчет чего хочу, чтобы вы ответили. Как я жил в этой халупе, так и буду жить, а богатые как жили в своих особняках, так и будут жить? Надеюсь, вам моя мысль понятна, господа?

— То-то и есть, что не будут жить, — спокойно сказал Котов. — Вот сами убедитесь. Я вижу, как вы здесь живете. Действительно, мерзко, когда людям приходится жить так, как тут, в вашей… Бразилии или как вы еще это место называете. Я уверен, что вам дадут новую, приличную квартиру, как и полагается рабочему.

— Дадут квартиру… Дадут квартиру… Все шуточки… Как-то на правду не смахивает, господин подполковник, — ответил Стяпонас Бричка. — Всякая власть только и знает, что обещания давать! Сами видите, как мы живем. Собака бы с горя подохла.

— Советская власть — власть трудящихся, — добавил Эдвардас. — Жизнь рабочего человека теперь изменится, и изменится к лучшему, теперь сами рабочие и крестьяне всем будут заправлять, а не господа. Это же очень просто, почему вы никак не можете понять?

— Жди, пока рак свистнет, — ответил Бричка, сплюнул и босой пяткой растер плевок. — Вашими бы устами мед пить, — сказал он помягче. — Не сердитесь на меня, простого человека, — слишком я много видел, огонь и воду, так сказать, прошел, чтобы вам поверить.

По тропинке поднималась очень худая женщина в выцветшем платье, с выгоревшими на солнце волосами. По карим красивым глазам Эдвардас сразу понял, что это мать Андрюса.

— Вот жена возвращается, — сказал Стяпонас Бричка. — Они к тебе, — обратился он к жене. — Дело у них.

— Ко мне? — удивилась женщина, и в ее глазах показались смущение и испуг.

— Да, — встал Эдвардас, подавая женщине руку. — Знаете, я недавно, перед выборами, был в Шиленай. Ваш Андрюс очень просил зайти к вам и сказать…

Он отвел мать Андрюса в сторонку и осторожно рассказал, как ранили Андрюса. Услышав об этом, мать испугалась и заплакала. Эдвардас ее успокаивал:

— Нет ни малейшей опасности. Через неделю уже будет дома. Ему нужно было чуточку полежать. Только нога, самую малость. А мы с Андрюсом очень подружились, — добавил он. — Ваш сын такой замечательный парень — умный, веселый, общительный.

— А я скажу, что он бродяга, — услышав разговор Эдвардаса и Варнялене, вмешался Бричка. — Не я буду, если не всыплю как следует, когда вернется. Не будет у меня шляться по свету, пес вшивый, работать пойдет. Что там с ним, с паршивцем, случилось? Посадили небось? Говорил, чтоб не совался…

С упреком посмотрела мать на Бричку, но ничего не сказала.

— Вот так каждый день и воюем, — сказал хозяин дома. — Никак насчет воспитания не договоримся. Моя жена сама нищая, а хочет его барчуком сделать. А я вот думаю: нам баре не нужны, пусть будет рабочий человек, как и мы все, — вот что я думаю. Понятно?

— Понятно-то понятно, — ответил Эдвардас, — но вы все-таки неправы. Вот, к примеру, мой отец тоже рабочий, сам я из Шанчяй. Думаете, легко ему было пускать меня в гимназию? Еще труднее было, когда я поступал в университет. Вы же знаете, там действительно учились в основном одни дети буржуев. И вы думаете, мне захотелось стать барином? Ничего подобного! Я такой же трудящийся, как и мой отец!

— Это все сказочки, господин, — отрезал Стяпонас Бричка. — Кто получает образование, тот о нас, рабочих, забывает, хоть бы и из нас вышел. Только и норовит, чтобы с рабочего девять шкур содрать.

— Вы мужа моего не слушайте, нрав у него такой — обязательно должен на своем настоять, — немного осмелев, сказала мать Андрюса Варнялиса. — А ты бы лучше помолчал, Стяпонас, не приставал к господам с разговорами…

Бричке не понравились слова жены, и он, не стесняясь гостей, закричал:

— Молчи, а то я тебе покажу! Разлаялась, открыла пасть, как сука! Начхать мне на твоих господ! Я здесь хозяин и прошу, чтобы меня не учили! Если не нравится, пусть катятся, откуда пришли, я их сюда не приглашал.

Котов не мог понять, почему Бричка вдруг так рассердился, — тот теперь кричал по-литовски, и Котов только по интонации догадывался, что он ругается.

— Простите, господа, видите, какой он у меня, — печально сказала женщина. — Постыдился бы! Срам перед людьми… — умоляла она мужа.

Но на Бричку, наверное, нашел приступ бешенства. Он вдруг стал совершенно другим человеком — вскочив со скамейки, размахивал руками, что-то выкрикивал, топал ногами, и трудно было поверить, что еще минуту назад он говорил вежливо и спокойно.

— А вы бы помолчали! — неожиданно воскликнул и Котов, он весь покраснел и сжал кулаки. — Чего раскричались, чего орете, как сумасшедший?

Стяпонас Бричка на минуту остановился — его, наверное, удивила резкость Андрея Котова. Исподлобья он глянул на подполковника, и тот невольно залюбовался его красивым лицом с густой золотистой щетиной. Он еле сдержал улыбку, но Бричка снова сердито заворчал, как медведь, и шагнул к нему.

— В своем доме я хозяин! Понятно? Никто вас не приглашал читать проповеди! Непрошеным гостям только одна дорога — вон!

— Ну-ну-ну! — тихо, но строго сказал подполковник, выступая вперед и медленно поднимая правый кулак. — Подумайте, что говорите! Как вам не стыдно! Вы ведете себя как… как…

— А вы что, драться? Только тронь! — сверкнул глазами Бричка.

Котов тут же опомнился, пожалел, что поддался приливу гнева, и опустил кулак.

— Знаете что, нам лучше уйти, — шепотом сказал ему Эдвардас. — Видите, на кого он похож. Чего это он так взъярился?

— Такой, наверное, характер, черт его подери, — ответил Котов. — Пойдем, что ли?

И они стали спускаться с горы.

— Простите, господа, не сердитесь на нас, — услышали они слова матери Андрюса.

Эдвардас обернулся и сказал:

— Нас простите за вторжение. Если бы не Андрюс…

— Спасибо, большое спасибо! — все благодарила женщина. — Если увидите Андрюкаса…

Крики и ругань Стяпонаса Брички были слышны еще на дороге, когда они садились в машину подполковника.

— Ого, трудный экземпляр! — сказал Котов и, посмотрев на Эдвардаса, увидел, как взволнован его друг. — Но вы не унывайте, Эдуард Казимирович. Мне кажется, вы думаете, что все люди должны быть как ангелы. А они просто люди, многие даже злые, деморализованные условиями жизни, у них старые привычки, они пьяницы, матерщинники, лентяи. И что вы думаете — ведь и такие люди, не только светлые, сознательные, должны будут у вас строить социализм.

— Я, вообще говоря, человек спокойный, — ответил Эдвардас, — но тоже с трудом сдержался, чуть не ударил этого типа по физиономии. Только подумал, что сам против него не устою, если он руку поднимет…

— А я погорячился… Руки чешутся, когда при тебе человек такое себе позволяет. Чуть-чуть не дал ему по физиономии, понимаете? Но так нельзя. Не стоит. Наши задачи, дорогой мой, гораздо серьезнее, чем драка с пьяницами.

Эдвардасу пришло в голову, что он сегодня уже второй раз сталкивается с пьяными: утром — с братом, а теперь… «Ну и денек! — подумал Эдвардас. — И зачем я сюда потащил Котова? Никогда не думал, что у нас, даже в Каунасе, сохранились такие тупые пни, темные головы! Бедный Варнялис… И его мать — на кого она похожа, смотреть страшно!»

Из Жалякальниса машина снова вернулась в город. Обоим хотелось пить. Эдвардас пригласил Котова в гостиницу и попросил принести пива в номер. Теперь вся беседа с Бричкой казалась обоим скорее комичной. Весь разговор с ним — и его деланная вежливость вначале, и откровенная наглость в конце — теперь вызывал у них смех.

Зазвонил телефон. «Эляна! — подумал Эдвардас с радостью, — Эляна! Она! Только она!» Эдвардас хотел лишь одного — услышать ее. Как он по ней истосковался! Но в трубке раздался мужской голос. Секретарь редакции сообщил неожиданную новость — его, Эдвардаса, посылают в Москву с делегацией Народного Сейма! Секретарь еще сообщил, что редактор очень доволен его очерками из Шиленай.

— Ох, Андрей Иванович! — положив трубку, вскочил из-за стола Эдвардас. — Можете меня поздравить: я еду в Москву!

— Да, вас можно поздравить, Эдуард Казимирович, — обрадовался и Котов. — Отлично, отлично! Вы увидите Москву, и я уверен, полюбите ее. Как я за вас рад! Вы там будете чувствовать себя как дома, вот увидите. Поздравляю, поздравляю!

Котов принялся рассказывать, что в первую очередь нужно посмотреть в Москве, а Эдвардас, охваченный волнением, все бегал по комнате, почти не слушал его, обо всем забыв от радости.

Нет, это было невероятное, удивительное, оглушительное известие. Москва! Как о чуде мечтали они о Москве, сидя в заключении, о ней взволнованно рассказывали революционеры старшего поколения, которым довелось там побывать, даже жить или учиться. Трудно было представить, как выглядит этот город, но каждый из них не раз видел на фотографиях Красную площадь с Мавзолеем Ленина среди серебристых елочек, с раскрашенной, как картинка, церковью Василия Блаженного, с Кремлевской стеной, в нишах которой покоится прах выдающихся революционеров. О Москве не раз рассказывал отец, он тоже там жил, но все равно для человека, который не был в ней, Москва казалась невообразимым, сказочным городом.

Да, это была неожиданная и прекрасная новость! Надо обязательно сообщить о ней Эляне! Эдвардас набрал номер, и Эляна сразу же подошла к телефону. Он услышал ее голос, телефон искажал его, но все-таки это был ее голос, Эляны. Голос в телефоне был явно взволнован, и Эдвардас понял — она тоже радуется его словам, она очень, очень ждала его звонка.

— Знаешь, я еду в Москву! — сказал Эдвардас просто, но ему показалось — он закричал так, что даже Котов, сидевший тут же рядом, за столом, поднял голову.

— Когда? — услышал он в трубке.

— Еще не знаю, но скоро, очень скоро. Может, послезавтра, а может, и завтра, — понимаешь, страшно скоро.

Он умолк, ожидая, что ответит Эляна. Но она почему-то не говорила ни слова.

— Ты рада?

— Да, — сказала Эляна, но Эдвардас услышал в ее голосе не радость, а грусть. Или ему только почудилось? Ведь не может быть, чтобы она не радовалась?

— Ты долго там будешь? — спросила Эляна, и Эдвардасу показалось, что ее голос зазвучал еще печальнее.

— Сам не знаю. Наверное, пока не закончится сессия Верховного Совета. Меня посылают корреспондентом. У меня будут дела, понимаешь?

Почему он ей объясняет, как будто нужны какие-то объяснения? Даже смешно! Неужели она недовольна, что он уезжает? Совсем непонятно!

— Но ведь ты довольна, Элянуте, что я поеду?

— Конечно, Эдвардас. Тебе будет очень интересно…

Она сказала эти слова таким тоном, как будто он едет ради удовольствия и совсем о ней забыл. Нет, что ни говори, это несправедливо! Это, наконец, отдает мещанством! Он не мог найти слов, чтобы объяснить, какой редкий случай, какое счастье, как ему повезло.

— Я тебе напишу, обязательно напишу…

— Пиши, я буду ждать, Эдвардас.

Нет, ее голос действительно был не такой, как надо. Что это, в конце концов? Может быть, ей хочется, как говорят, привязать его к своей юбке? Может, она дружбу и любовь понимает узко и глупо, как мещане? Но, в конце концов, она ведь ничего, ничего плохого ему не сказала. Она, как всегда, говорила нежно и просто. Имеет ли право Эдвардас оскорблять ее своими выдуманными упреками? У него для этого нет никаких оснований!

— Мы еще увидимся, обязательно увидимся до поездки, — горячо сказал он. — И я тебе объясню. Я так по тебе соскучился, если б ты знала…

Она ничего не ответила. Может быть, рядом с ней чужой и ей неудобно говорить теплые, ласковые слова? И он не сказал ей то, что так хотелось сказать, — что он ее очень, очень любит.

— До свидания, Эляна, — уже холодно закончил он. — Кстати, сейчас у меня находится наш общий знакомый, подполковник Котов. Ты его помнишь? Он посылает тебе привет…

— Передай ему привет, Эдвардас…

И Эдвардас, весь потный, положил трубку. Из ресторана принесли две бутылки холодного пива.

25

В Центральном комитете, в комнате одного из секретарей, Каролис встретил Ирену. Секретарь сидел за широким письменным столом, унаследованным от раньше помещавшегося здесь министерства иностранных дел, а сбоку от стола сидела Ирена и курила. Подняв густые черные брови, она посмотрела на Каролиса своими темными, живыми глазами, и ее лицо осветилось изнутри радостным светом. «Какая она юная и милая», — подумал Каролис, пожимая горячую ладонь Ирены. Казалось, Ирена хотела сказать ему что-то, но ждала слов секретаря. Каролис снова посмотрел на Ирену и понял, что сам волнуется.

Каролис знал, что секретарь, как и Ирена, участвовал в испанской войне, потом, когда республиканцы были разгромлены, перешел границу Франции, а в последнее время жил в Советском Союзе. Каролис вспомнил, что Ирена несколько раз о нем говорила. Кажется, они с Иреной даже были хорошими друзьями.

Секретарь пригласил Каролиса сесть и, открыв синюю картонную коробку «Казбека», предложил ему советскую папиросу с непривычно длинным мундштуком. Со всех сторон осмотрев папиросу, Каролис затянулся и, улыбаясь, похвалил:

— Хороший табак!

— Да, неплохой, — ответил секретарь и тоже улыбнулся.

Он смотрел на Каролиса, немного прищурив синие глаза. Совсем недавно они обсуждали эту кандидатуру с Иреной; он заинтересовался Каролисом потому, что из каунасских интеллигентов, тем более из профессорских семей, партия не часто получала пополнение. Секретарь слышал, что этот юноша с худым вдохновенным лицом, с зачесанными кверху волосами, которые сейчас он несколько раз пригладил левой рукой, вышел на свободу прямо из карцера, да и в тюрьме хорошо держался. Каролис вопросительно смотрел на секретаря. Непрерывно звонил то один, то другой телефон. Секретарь говорил с комиссариатом, с периферией. Говорил со всеми одинаково, не повышая голоса, но энергично и четко. Наконец он положил телефонную трубку.

— Я хотел с вами познакомиться и побеседовать, — обратился он к Каролису. — Вы знаете, у нас теперь масса работы. Ваш покойный отец…

Снова зазвенел телефон, и Каролис так и не узнал, что секретарь хотел сказать о его отце. Окончив телефонный разговор, секретарь заговорил о другом:

— Мы долго думали, какой участок работы вам поручить. Вы студент последнего курса, правда?

— Да, меня взяли с последнего. В первую очередь мне, конечно, хотелось бы…

— Я вас отлично понимаю: хотелось бы окончить университет. Отгадал? — секретарь снова улыбнулся. — Однако, мой дорогой, существуют эпохи — и мы как раз живем в такую эпоху, — когда жизнью руководит молодежь, не окончившая университетов, но зато, как говорил Максим Горький, прошедшая университеты жизни. Так что с настоящим университетом придется немножко подождать… немножко подождать. Вы со мной согласны?

— Что ж, товарищ секретарь, — серьезно ответил Каролис, — я буду делать то, что поручит мне партия.

— Правильный ответ, — сказал секретарь, — правильный. Между прочим, время такое, что нам, каждому из нас, наверное, придется поработать в разных областях. Не только в тех, которые нам близки. Вы медик, правда?

— Да, я изучал медицину.

— Вы, как мне кажется, неплохо знаете нашу интеллигенцию? Я имею в виду в первую очередь профессуру, потом учителей, актеров, художников…

— Ну нет, вы слишком хорошо обо мне думаете…

— Так или иначе, вы знаете ее лучше, чем я или, к примеру, товарищ Ирена, — сказал он, снова всматриваясь умными синими глазами то в Каролиса, то в Ирену. — А нам как раз нужен такой человек.

Каролис почему-то посмотрел на Ирену, как будто ожидая ее совета. Ирена поняла его мысль.

— Да, я тоже думаю, что вы, товарищ Каролис, в этой области более компетентны, чем я и товарищ секретарь.

— Я буду откровенным, — сказал секретарь и взял новую папиросу. Закурил и Каролис. («Я, наверное, нервничаю, — подумал он. — Куда он, в конце концов, клонит? Что он мне предложит?») — Я буду с вами откровенным, товарищ Карейва. К нам обратился нарком просвещения, просил помощника. В комиссариате теперь, как вам известно, сконцентрировано довольно много учреждений. Он управляет не только всеми школами, начиная от детских садов и кончая университетами, но и театрами, музеями, консерваторией, музыкальными, художественными училищами. Всем. Дел много. И служащих у них, кажется, около четырнадцати тысяч. Это все наша интеллигенция, драгоценные люди. Но вы понимаете, сколько лет их воспитывали в духе клерикализма и даже фашизма… А ведь нашей интеллигенции придется перевоспитаться, понять, какие у нее задачи…

— Ясно, — ответил Каролис. — Одним словом, ждет работа…

— Но это еще не все. Вам известно, что образование в Литве, за небольшим исключением, особенно высшее, до сих пор было привилегией богатых, а не народа. А у нас оно должно сразу стать всенародным. Вы понимаете? Всенародным. И наши высшие учебные заведения должны будут заполнить дети рабочих, крестьян. Насколько это будет возможно, даже с начала учебного года. Вот политика нашей партии в этой области. Потом — мы не можем дальше мириться с тем, чтобы тысячи взрослых людей оставались безграмотными. Придется, как говорят, ликвидировать безграмотность. Вот видите, задача не меньшая, чем построить хорошие фабрики. Я уже не говорю о том, что нам нужны новые театры, музеи, детские сады — все. Мы надеемся, что вы будете хорошим помощником наркому просвещения, что вы справитесь с этими задачами.

— Вы хотите мне поручить сложное и страшно ответственное дело, — сказал Каролис. — Я охотно бы взялся, не боясь его сложности, но все дело в том, что я понятия не имею о просвещении. Я даже не думал, что мне когда-нибудь придется работать в этой области. Нет, я буду плохим работником, товарищ секретарь. И очень прошу вас…

— Товарищ Каролис, — сказала Ирена, — я не хочу вас оскорблять, но должна сказать, что коммунисты так не поступают. Вы боитесь?

Каролис чуть не подскочил на месте.

— Боюсь? Я ничего не боюсь, товарищ Ирена! Я только говорю откровенно! — воскликнул он и замялся, не находя слов. — Одно дело — бояться, а другое — знать, что не справишься…

— Но ведь это и есть страх, — сухо сказала Ирена. — Как можно утверждать, что не сумеешь выполнить задание, если ты даже не начал его выполнять? Могу вам сказать, что наши товарищи выполняли, и хорошо выполняли, задания потруднее вашего.

— Это вы напрасно, товарищ Ирена, — спокойно сказал секретарь. — Хотя я и полагаю, что товарищ Карейва тоже не совсем прав. Конечно, нелегко придется. Но разве мы когда-нибудь искали, где легче? Кроме того, мы никогда не оставляем товарищей одних, без коллектива, без помощи. Ну как, товарищ Каролис?.. Впрочем, я не требую от вас немедленного ответа. Может быть, вы подумаете и позвоните мне, например, завтра?

Каролис весь кипел. Он боится? Он избегает трудностей? Но ведь это настоящее оскорбление! И кто его оскорбил — она, Ирена, которую он уже несколько лет считал своим другом!

— Мне не надо думать, — ответил Каролис. — Я сразу сказал, что если мне поручит партия… Я согласен. И нечего больше говорить, — опустив голову, ответил он странно изменившимся голосом.

— Ну и отлично, — сказал секретарь. — Я позвоню наркому просвещения. Было бы хорошо, если бы вы через несколько дней…

— Почему через несколько? Я могу быть у наркома хотя бы завтра…

— Замечательно, — повторил секретарь, подавая руку Каролису. — Желаю вам успеха в работе… А если будет трудно, очень прошу — звоните, заходите. Посоветуемся, вместе подумаем…

Из Центрального комитета Ирена вышла вместе с Каролисом. Спускаясь по лестнице, они не сказали друг другу ни слова, и только на площадке Ирена как ни в чем не бывало тепло взглянула на Каролиса своими темными глазами.

— Сердишься, Каролис? — сказала она дружески, сразу переходя на «ты».

— Не важно…

— Маленькое недоразумение, — сказала Ирена. — Но мне действительно стало обидно за тебя. Интеллигент, видите ли, без колебаний ни с места.

— Интеллигент… — сквозь зубы сказал Каролис. — Что это, ругательство такое — интеллигент? Потом — я не понимаю, почему вам понадобилось… у секретаря?

Он сказал «вам», и ему показалось, что очень хорошо сделал: надо дать понять Ирене, что он не одобряет ее поведения.

— Вы поступили не по-товарищески, — добавил он, не дожидаясь ответа Ирены. — Я трус? Если хотите знать, вы ошибаетесь.

— А я, Каролис, — Ирена, казалось, хочет снова его оскорбить, — откровенно тебе скажу — ты не любишь критики. И вообще мне кажется, ты слишком привык выставлять себя…

— Это глупо! — закричал Каролис. (И как ему могла нравиться эта женщина?) — Откуда вы взяли?

— Я так думаю, — просто ответила Ирена. — Но я предлагаю перемирие. Зачем нам ссориться, правда? Я сказала слово, ты — слово… А слово, как говорят, не воробей…

— Ну, знаете ли, Ирена, всему есть предел, — горячился Каролис. — Кто вам дал право меня презирать или учить, хотя вы и… старше меня?

Теперь обиделась Ирена.

— Старше? — тихо спросила она, и Каролису показалось, что ее ненакрашенные губы побелели. — Вы что же, попрекаете меня возрастом, Каролис? Если хотите знать, я считала вас серьезнее.

— Ничем я не попрекаю. Я просто сказал — старше. Я не думал, что это оскорбление. Констатация факта, и все.

Ирена некоторое время шла рядом с Каролисом и молча кусала губы. Они остановились на углу улицы Даукантаса и Лайсвес-аллеи. Да, Каролис ее обидел! Но он так ей нравился! Его упрямство, злость, даже это оскорбление странно волновали Ирену, и ей трудно было не восхищаться его сверкающими глазами, его энергией, его чувством независимости. Да, это настоящий человек и настоящий мужчина!

Но она ничего не сказала Каролису.

— Оставим это, — помолчав, промолвила она. — Мне нужно зайти на радио. Желаю успеха в новой работе, Каролис!

Каролис подал Ирене руку, посмотрел на ее изящную головку, на иссиня-черные волосы, разделенные пробором и собранные сзади в узел, на ее по-детски выпуклый лоб без единой морщинки, на темные, чем-то виноватые глаза и чуть не рассмеялся. Сразу же показалось глупым все это недоразумение. Эта женщина все-таки ему очень нравилась. Чем — он не мог понять. Что-то привлекательное в ней было. Возможно, глаза или по-детски припухлые губы. Трудно было понять, что́ вызывало это неясное беспокойство, что́ влекло его к этой женщине, которую еще минуту назад он, кажется, ненавидел. Каролис улыбнулся, увидев смущение и печаль на лице Ирены, и сразу заметил, как в ее глазах, словно в зеркале, блеснуло отражение его улыбки.

— Ты на меня не сердишься? — спросила тихо Ирена.

Каролис покачал головой.

— А ты?

— Нет, я не могу на тебя сердиться, Каролис.

Они снова называли друг друга на «ты». И обоим стало легко и хорошо, как будто рассеялась тяжелая, темная туча.

Теперь Каролису уже не хотелось расставаться с Иреной.

— Ты долго задержишься на радио? — спросил он.

— Нет, я только отдам статью. Подожди меня здесь, хорошо?

Каролис согласился. Девушка в темном костюмчике и белой блузке перебежала улицу и исчезла в воротах радио. Вскоре она вернулась назад, улыбаясь, неизвестно чему радуясь — тому ли, что на радио так быстро уладила все дела, тому ли, что они с Каролисом снова хорошие друзья.

Они долго бродили под зелеными липами, где солнце не так сильно припекало. Каролис все еще не мог до конца привыкнуть к новому чувству свободы. Было странно знать, что можешь идти куда хочешь, делать что пожелаешь и на улице тебя не задержит охранка или полицейский, надзиратель не загонит тебя обратно в камеру, никто на тебя не накричит, никто над тобой не будет издеваться. Он говорил Ирене об этом, и Ирена хорошо его понимала — она все это испытала сама. Ей до сих пор иногда снятся тяжелые сны — о тюрьме, о войне в Испании, о концлагере во Франции. Каролис смотрел на нежный, женственный, но такой волевой профиль Ирены, и у него поднималось уважение к этой женщине, которая, в конце концов, действительно имеет право назвать его трусом, если он еще сомневается, согласиться ли на простое и нужное дело, предложенное ему секретарем. Теперь он во всем обвинял себя.

С Лайсвес-аллеи они прошли на улицу Кестутиса.

— Знаешь, Каролис, я получила маленькую квартирку, здесь, в центре.

— Даже не слышал.

— Дня два назад переселилась. Как раз собиралась отпраздновать новоселье, только у товарищей все времени нет. Зайдем?

Они стояли у трехэтажного дома. Легко открылась парадная дверь, по застланной зеленой дорожкой лестнице они поднялись на второй этаж.

Ирена отворила дверь и пропустила Каролиса в просторную, светлую комнату, где стояли небольшой письменный стол, кушетка и несколько стульев. Стены были фисташковые, над кушеткой висели две репродукции неизвестных Каролису художников: на одной по желтой дороге на усталой кляче ехал тореадор, а на другой — южное солнце заливало легкие колонны арабского дворца. На столике, на полочке у кушетки, на стульях валялись книги — русские, французские, испанские.

— Видишь, я даже не успела как следует прибрать, — бегая по комнате, говорила Ирена. — Ах, как тут жарко и душно! — Она сняла жакет, повесила его на спинку стула, распахнула окно, и с улицы ворвался раскаленный воздух. — Ты знаешь, я первый раз в жизни получила квартиру. Правда, это все меня никогда особенно не заботило, не этим я была занята, я даже не замечала, что вокруг меня.

Солнце било в глаза, и она опустила шторы. Комната сразу потемнела, наполнилась сумерками.

Без жакета Ирена выглядела еще моложе, белая блузка красиво оттеняла ее подвижное лицо, а волосы и брови казались еще темнее. Собранные на затылке волосы подчеркивали изящную линию шеи. Особенно нравились Каролису ее тонкие руки, приводившие в порядок книги. Потом Ирена вышла из комнаты и через некоторое время вернулась в цветастом ситцевом халатике. Халатик был короткий, она словно стала ниже, чем обычно. И ему показалось, что она совсем молоденькая, непохожая на себя — как девочка.

— Ты знаешь, я не выдержала и полезла под душ, — сказала она, ставя на столик у кушетки бутылку коньяка и тарелку с печеньем. — Хочешь искупаться? Сразу станешь бодрее.

Каролис взял ее за руку. Рука была прохладная. Ирена села рядом с Каролисом на кушетку, наполнила две рюмки, и они подняли их за дружбу, за дружбу между ними.

Да, Ирена красивая, очень красивая! Раньше она была для него только хорошим другом, доброй знакомой, с которой интересно поговорить, поспорить. Она была очень начитанна, и еще перед тюрьмой Каролиса часто удивляло, как много она знает. Несколько ее статей, которые Каролис прочел в подпольной печати, когда-то показались ему оригинальными и умными.

Они выпили еще раз по рюмке. Коньяк был теплый, неприятный на вкус. Слегка, чуть-чуть, кружилась голова. «Наверное, голова кружится потому, что я не привык пить, — думал Каролис. — Я ведь немного выпил только после тюрьмы, когда нас товарищи встречали. И потом у Юргиса, когда мы рассматривали его картины».

— Мы пьем впервые, правда, Каролис? — сказала Ирена.

Каролис горячими пальцами погладил ее руку. В сумеречном свете он видел ее расширенные зрачки. Иссиня-черные волосы прохладно щекотали ему висок.

— Да и вдвоем мы, кажется, в первый раз, Ирена, — ответил Каролис.

— Ну что ты! Неужели ты не помнишь, Каролис, еще до тюрьмы…

— Да, мы тогда встречались, но мне казалось…

— Что тебе казалось, Каролис?

— Мне казалось, ты такая серьезная, я тебя даже побаивался.

Она улыбнулась, и он увидел ее белые, ровные зубы.

— Побаивался?

— Знаешь, даже боялся.

— А теперь?

— А теперь — нет.

— Тебе хорошо со мной? — спросила Ирена, не отнимая руки.

— Очень, Ирена, — ответил Каролис и вдруг, неожиданно для самого себя, обнял ее и жадно, словно изголодавшись, впился в ее по-детски пухлые губы.

Еще полчаса назад, на лестнице, мог ли он думать, что эта женщина, которая ему так нравилась и которую он почти ненавидел, станет такой близкой! Он ласкал ее и чувствовал, что его губы и руки уже не подчиняются рассудку, и шептал сумасшедшие, странные слова — слова любви и нежности.

— Я тоже, Каролис, я тоже тебя люблю, — горячо шептала Ирена. — Все эти годы… С того дня, помнишь, в университете… Я тебя в первый раз увидела, ты спускался по лестнице, такой суровый, задумчивый, милый. Я не могла тебя забыть… Так было странно. Каролис. И все время, до этого вот дня, я думала о тебе…

— Что ты говоришь, Ирена? Это правда? Ты мне никогда ничего не говорила…

— Не было времени, Каролис, — сказала она, и он услышал, как сильно бьется ее сердце. — Всему приходит время. И севу, и жатве. Пришло время нашей любви, Каролис. И я решила тебе сказать…

— Да, Ирена, пришло время!..

И снова обоих захлестнула волна страсти. Они забыли все на свете. Где-то далеко остался Каунас, зеленые улицы, тысячи людей в скверах и аллеях, радостные крики, цветы и ветки деревьев, все уплыло в искрящуюся даль, что дремала, как цветущий сад в весеннем солнце, и легкий ветерок, а может быть, пальцы Ирены перебирали волосы Каролиса, и катились невидимые волны одна за другой, заливая губы, руки, грудь, и было бесконечное счастье — закрыть глаза, прижаться друг к другу, молчать и ни о чем не думать, совсем ни о чем, и слушать, как бьется пульс, взволнованный и нервный, как мчится за окном автомобиль, раздается кровожадный индейский клич играющих на улице детей — и снова тишина.

Ирена долго лежала рядом, как успокоившаяся река, которая дремлет в своих берегах, не в силах забыть пронесшуюся бурю. Потом, высвободившись из объятий Каролиса, она потянулась за бутылкой коньяка и снова наполнила рюмку. В сумерках комнаты они смотрели друг другу в глаза, смотрели долго и внимательно, словно боялись найти там тень стыда, но стыда не было — только легкая усталость и головокружение, удивление и радость. Они выпили по одной рюмке и снова целовались, и Каролису трудно было поверить, что женщина, которая лежит рядом, еще совсем недавно отдалась ему с такой радостью, как будто давно ждала этого дня. Но постепенно странная, неожиданная, ненужная мысль пробилась в его сознании, едкая и невероятно мучительная: у Ирены он уже не первый. Он всеми силами хотел отвязаться от этой мысли, уверял себя, что не имеет права упрекать ее, что они новые люди, которые должны быть выше предрассудков даже в области любви, — и все-таки эта мысль буравила его мозг, стучала в висках, червяком грызла сердце.

Шли часы. Они курили и говорили о мелочах, которые расширяют неведомый мир, раздвигают границы познания, создают новые связи между людьми, новыми красками оттеняют их отношения, а Каролис неумолимо чувствовал — что-то изменилось. Его мечта начала рассеиваться, угасала, чадила невидимым горьким дымом, который растравлял сердце. И он закрыл глаза.

Ирена решила, что он задремал, но боялась вытащить руку из-под его головы. Она увидела, что на его висок упала непослушная прядь, и, сложив губы, подула на нее. Пусть ему снится, что он идет по полю и его волосы ерошит ветер. Пусть ей снится, этой любимой голове, этому лицу, серьезному даже во сне, этой руке, так смешно подложенной под щеку…

«Как долго я была одна!» — думает Ирена. Как часто, о, как часто одиночество преследовало и давило, и негде было приклонить голову, и не было отдыха ни в книгах, ни в работе, потому что женщина остается женщиной и ей трудно, если нет никого рядом. Она чувствует себя одинокой, чужой для всех и никому не нужной, хотя и старается доказать окружающим, что ей все равно. Сегодня она встретила Каролиса и, не думая ни минуты, ринулась в шумящее, бурное море, и это было такое счастье, единственно возможное счастье, которое не сравнить ни с каким другим! То, что было раньше, с другим человеком, казалось таким серым и незначительным… Только теперь она поняла, что тогда даже не было настоящей любви.

26

Ирена… Каролис проснулся рано, и первая мысль была: «Ирена». Было так странно, что она не здесь, не в этой комнате — нет, Ирена не видела его комнаты, даже когда была у Эляны… Его рот еще чувствовал губы Ирены, а радости в сердце не было. Та мысль, та мучительная мысль подтвердилась — Ирена вчера ему рассказала, может быть, все, а может быть, только часть правды о себе, и эта правда встала между ними, и Каролис не мог забыть: она два года жила с другим, она… нет, нет, лучше не думать!

Он закрыл глаза. Назойливая мысль снова возвращалась и мучила его. Нет! Пора вставать. Думать о другом. И он соскочил с кровати. Он вспомнил о своих обязанностях, — сегодня они уже не казались ему такими тяжелыми и сложными. Что такого, в конце концов? Люди сражались за будущее на баррикадах, умирали в окопной грязи, а он? Войдет в светлую, чистую комнату наркомата и, как сумеет, будет помогать молодому наркому, тоже, наверное, не большому специалисту в новой работе. Вот и все. Наконец, если работа действительно окажется невыполнимой, разве он не сможет перейти на другую или вернуться в университет? Глупости! Было из-за чего волноваться!

Он полез под холодный душ, потом долго и тщательно брился, надел светлый костюм и вышел в столовую.

Он думал, что Юргис и Эляна еще спят, но обоих нашел уже за столом.

— Можете меня поздравить, — слегка иронизируя над собой, сказал Каролис, низко кланяясь брату и сестре.

— Обручился? — пошутил Юргис.

— Правда? — подпрыгнула Эляна.

— Нет, лучше. Гораздо лучше.

— Получил дипломатическое назначение?

— Это уже ближе к истине. Получаю назначение, только не дипломатическое.

— А куда, Каролис? — заинтересовалась Эляна. — Страшно интересно, где ты будешь работать!

— Никак не отгадаете. Вначале очень боялся, но, подумав, решил, что это не так уж плохо. Мне придется иметь дело с такими, как ты, Юргис. Понимаешь? Мне придется из их голов, так сказать, выбивать буржуазные предрассудки, мрак прошлого, переработать их мозги на марксистский лад, как выражался один юморист. Ясно? — уже серьезно спросил он.

Юргис улыбнулся.

— Нелегкое дело, — сказал он и вздохнул. — Не завидую тебе.

— Я думаю, — согласился Каролис. — Известно, нелегкое.

— Все-таки ничего не понимаю — спросила Эляна. — Каролис, что это за работа?

Уже за кофе Каролис рассказал Юргису и Эляне о своей вчерашней беседе в Центральном комитете. Но он умолчал, что в этой беседе участвовала Ирена.

— Вот и начинается переработка наших мозгов, — с легкой иронией сказал Юргис. — Раньше в такую рань я, как правило, еще спал. Мне, художнику, по буржуазной традиции полагается поздно ложиться и поздно вставать. А сегодня я, как вы видите, уже иду в художественное училище, на заседание, совещание или обсуждение — точно не знаю, как это называется. А твоя уважаемая сестрица, Каролис, снаряжает меня в этот ответственный поход.

Все засмеялись. И потом, когда братья вместе вышли из дому, Каролис еще был в хорошем настроении. В парке Витаутаса мириады утренних теплых лучей падали сквозь ветви деревьев, и посыпанные золотистым песком дорожки длинными яркими лентами желтели в темной зелени деревьев и кустов. Справа, в чаще, пела невидимая птичка, вскоре ее голос зазвучал уже слева, потом несложная любовная песенка возобновилась где-то впереди, на верхушке черемухи, у откоса. По лестнице в город спускались люди, группа девушек, обгоняя Каролиса и Юргиса, с веселым гомоном спешила на ткацкую фабрику, двое мальчишек запрыгали вниз по ступенькам и исчезли на улице Тракай. В начале Лайсвес-аллеи, как и каждый день, шли потоком люди, ехали автобусы и машины, к собору прошли красноармейцы. Когда братья проходили мимо серого здания службы безопасности, Каролис сказал:

— Этот дом, Юргис, мне о многом напоминает. Я здесь просидел несколько ночей после ареста. Не гладили они нас по головке…

— Я верить не хотел, когда мне рассказывали, — сказал Юргис. — Ведь литовец с литовцем, как у нас говорили…

— Вот-вот! — сказал Каролис. — Дело-то, видишь ли, в том, что тут была классовая борьба, а она пощады не знает.

— А вы? — спросил Юргис, подняв глаза на Каролиса. — А вы что, будете гладить по головке своих, как ты называешь, классовых врагов?

Каролис помолчал.

— Многое будет зависеть от того, как они сами себя поведут. Я думаю, наши враги не все похожи на этого полковника, как его там… Далба или Далбайтис… который был у меня, просил, чтобы дом не отбирали. Есть и поопаснее.

— Поопаснее?

— Несомненно… Ну, мне сюда, на улицу Гедиминаса, — ответил Каролис, и Юргис подумал, что брат имел в виду Пятраса, о котором в последние дни ничего не было слышно. «А может, Пятрас уже арестован и сидит теперь как раз в этом здании?» — подумал Юргис. Нет, он слишком хитер и слишком изворотлив, чтобы так легко попасться.

Расставшись с братом, Каролис думал о том же. Да, Пятрас — его брат, и их, хочешь не хочешь, соединяют узы родства. Почему Пятрас так отошел от них — Юргиса, Эляны? Он с малых лет был корыстным, педантом. Потом, когда побывал в Берлине, он так восхищался Германией. И женился на немке. С каждым разом при встрече все меньше было о чем с ним говорить — он отдалялся от всех медленно, но неумолимо. И вот теперь… Ну и что же? Каждый отвечает только за себя. Мысль о брате была неприятна, и нелегко было от нее отвязаться. Но утро пахло зелеными липами, во все стороны шли люди, разговорчивые, одетые по-летнему, и радостное настроение взяло верх. Сам себе улыбаясь, Каролис открыл дверь наркомата.

…Он никогда раньше не думал, что будет служащим, или, как это еще недавно называлось, чиновником, что у него будет свой кабинет с письменным столом, стульями, телефоном, маленьким круглым столиком и мягкими креслами вокруг него. Каролис не знал, что уже сегодня, в первый день его работы, в коридоре будут собираться люди, старающиеся попасть к нему. Когда курьер наркомата сообщил ему об этом, он почти испугался: о чем же он будет с ними говорить, какие вопросы они будут задавать, какие давать ответы? «Но разве я трус, как говорит Ирена?» — подумал Каролис и вспомнил ее лицо, ее руки, вспомнил свое горе. Вынужденно улыбнувшись, Каролис сказал:

— Впустите, кто там первый по порядку.

В кабинет вошла пожилая женщина. Она держалась очень робко — наверное, не привыкла говорить с высокими чиновниками министерства, как их недавно называли, — и даже когда Каролис жестом пригласил ее поближе и указал на стул, она очень нерешительно приблизилась к столу. Оказалось, что это преподавательница гимназии, которую прошлой зимой выгнали с работы за то, что она попыталась объяснить своим ученикам происхождение человека по учению Дарвина. На нее донес кто-то из учеников, этим казусом заинтересовался капеллан гимназии, наконец вмешался директор, дело дошло до министерства, а там приняли соответствующее решение.

Каролис с интересом выслушал рассказ учительницы. Он смотрел на ее усталое, уже немолодое лицо, на седеющие, неровно подстриженные волосы. Учительница просила, чтобы ее приняли на работу, если можно — в ту же Мажейкяйскую гимназию. Она называла людей, которые ее знают и могут поручиться за нее.

— Я вам верю. Даже думаю, что в министерстве должно находиться ваше дело, — сказал Каролис.

— О да, конечно! — обрадовалась учительница, ей, как видно, все еще казалось, что Каролис ей до конца не верит. — О да, тогда они исписали немало бумаги…

Каролис отметил в блокноте фамилию учительницы и обещал доложить наркому, чтобы нанесенная учительнице обида была исправлена.

— Поймите меня, — поднимаясь со стула, с волнением говорила учительница, — я же человек науки. Не могла же я преподавать ученикам то, что противоречит истине…

— Я совершенно с вами согласен, — ответил Каролис, протягивая ей руку. — И уважаю вас за это. Спасибо вам.

Учительница, еще больше расчувствовавшись, вышла. Каролис позвонил в управление, и ему принесли секретное дело на учительницу. Да, бумаги было немало. Показания учеников и преподавателей. Мнение директора. Резолюция министра… Оказалось, дело зашло так далеко, что преподавательницу уже начинали обвинять не только в распространении дарвинизма, но и коммунизма. И неизвестно, почему не вмешалась служба безопасности, не завела на нее досье и не посадила в тюрьму.

«Любопытно, любопытно! — думал Каролис. — Напрасно я предполагал… Здесь, в этом учреждении, пожалуй, тоже будет неплохая жизненная школа…»

Дверь снова открылась, и на этот раз вошел известный профессор университета.

— Господин… Карейва, если не ошибаюсь? — сказал профессор, подавая Каролису белую маленькую ручку и внимательно всматриваясь в него сквозь стекла пенсне. Его темный пиджак, такой неудобный в этот жаркий летний день, был весь в перхоти. Профессор был маленький, но энергичный и подвижный.

— Вы угадали, — ответил Каролис, поднявшись из-за стола и указывая гостю на кресло у круглого столика. — Пожалуйста, товарищ профессор.

Профессор сел. Это был археолог, уже немолодой, седой человек с высоким, умным лбом, бородкой клинышком, возможно — немного чудаковатый, как и многие его собратья по профессии. Правильно говорил вчера секретарь ЦК, что Каролису придется иметь дело с профессорами, — вот один из них и явился.

— Я только что из Паланги, — сказал профессор. — Прямо с поезда. Прервал отпуск. Знаете, всякие разговоры ходят… Самому захотелось кое-что выяснить. Мне сказали, что вы здесь работаете, а вашего покойного отца я неплохо знал по университету, хотя мы и не были близкими друзьями… Да, не приходилось. Но не важно. Я хотел к министру, или, как теперь называют, наркому, но, когда узнал, что вы тоже здесь, мне просто интересно стало с вами поговорить. Может быть, я вам помешал?

— Нет, нет! Я для того здесь и сижу, чтобы…

— Да, да, — профессор не ждал, пока Каролис кончит фразу. — Да, да, — повторил он, о чем-то думая. — Мне уже говорили, что вы как раз и есть тот сын профессора Карейвы, который, как мы еще тогда слышали, сидел в тюрьме за политику.

— Тот самый, — ответил Каролис.

Профессор помолчал.

— Хоть вы и молоды, но скажу, что старость не всегда плюс… Нет, нет, я серьезно, не смейтесь, — увидев улыбку Каролиса, продолжал профессор. — Всю жизнь я отдал науке. И первый вопрос у меня — чисто личного плана: буду ли я нужен тому строю, который вы создаете?

— Не мы, а народ, профессор, — вежливо поправил Каролис и сразу рассердился на себя за придирку.

— Да, да. Вот видите, сразу ясно, как нам, старикам, трудно с юношеством. Вы иначе мыслите. А все-таки — как вы ответите на мой вопрос?

— Очень просто, профессор. Неужели вы думаете, что советская власть закроет университет, школы? Наоборот, цель нашей партии — сделать образование доступным для масс, а не только для привилегированных слоев, как было до сих пор…

— Хорошо, хорошо! — одобрил профессор. — Совершенно правильно! Ваш ответ, уважаемый, меня вполне удовлетворяет. И дальше, — продолжал он, как будто экзаменуя своего ученика, но тон профессора не оскорбил Каролиса: он сразу вспомнил университетские аудитории, рутину экзаменов и коллоквиумов, чудаковатых профессоров, больше всего влюбленных в свой предмет и думающих, что нет на свете ничего более значительного. — Пойдем дальше. Вопрос очень важный, но совершенно частный. Все говорят, — сказал профессор тихо, оглядываясь кругом, — что преподавание будет вестись на русском языке. Это правда?

— Какая глупость! — закричал Каролис. — Я вам говорю — это полная бессмыслица! Такие слухи распускают наши враги. Нет больше царизма, и нет царской политики, нет национального гнета. Есть новая политика — ленинская, есть дружба народов и полное их равенство. Надеюсь, вам понятно?

— Очень прошу меня простить, — немного испуганно сказал профессор, — очень прошу… Я заметил, что мои слова вас оскорбили. Прошу прощения, но мы, люди науки, не всегда смыслим в политике. Кроме того, я вам сказал то, что у нас в Паланге говорят все. Я вас предупреждал, что это в некотором роде Сугубо частный вопрос.

Охлажденный замечанием профессора, Каролис взял себя в руки и дал себе слово больше не горячиться.

— Это очень важный и не такой уж простой вопрос, как может показаться, — сказал профессор. — Я хочу вам объяснить. Мы все, старики, хорошо помним царское время. Вы, уважаемый, тоже, несомненно, знаете, по рассказам своего покойного отца, какое это было время. Насилие над нашим родным языком, запрещение печати, русификация… Вот чего опасается в данный момент наша интеллигенция.

Каролис внимательно слушал.

— Неужели вы думаете, профессор, — сказал он уже тише и как можно доброжелательнее, — неужели вы думаете, что мы, коммунисты, — люди без уважения к своей нации, языку, обычаям? Неужели вы думаете, что мы — люди без рода и истории? Правда, наша история теперь искажена, она написана по требованиям буржуазии и согласно ее интересам, но это еще не значит, что мы отказываемся от того, за что боролся наш народ, — от родного языка.

— Спасибо вам, большое спасибо, — сказал профессор, вскакивая с кресла и с чувством пожимая руку Каролису. — Если хотите знать, вы мне ответили на очень важный вопрос. Могу ли я ссылаться на ваш ответ, говоря со своими коллегами?

— Профессор, — сказал Каролис, — на меня ссылаться не стоит. Я рядовой человек. Я не большой авторитет. Вы можете ссылаться на учение марксизма-ленинизма и политику нашей партии. Это будет правильно и авторитетно.

Профессор снова сидел на месте и о чем-то думал. Казалось, у него есть еще какой-то вопрос, но он то ли не знает, как его сформулировать, и подыскивает слова, то ли просто не решается спрашивать. Наконец он, как видно, поборол себя.

— Нашу интеллигенцию пугает еще один вопрос. Разрешите быть откровенным?

— Несомненно. Говорите все, что думаете.

— У нас вызывает большое беспокойство вопрос свободы науки и, если хотите, совести.

— Если я вас правильно понял, профессор, вы боитесь, что вам придется преподавать археологию по указке свыше? Что вы будете говорить не то, что думаете, а то, что вам прикажут такие начальники, как, например, я? Верно? — сказал Каролис.

— Да, вы точно сформулировали мою мысль, — без улыбки ответил профессор.

— Но позвольте задать вам, профессор, вопрос, хоть это, может быть, и нескромно с моей стороны, — сказал Каролис. — Как вам кажется, вот в нашем университете, например, была до сих пор свобода науки и совести или нет?

— Я думаю, что на ваш вопрос можно ответить положительно, — быстро проговорил профессор.

— А я думаю — нет, — сказал Каролис, снова чувствуя, что начинает горячиться. — В нашем университете существует факультет философии и теологии. Его преподаватели могли свободно распространять все вам и мне известные свои идеи. У них была полная свобода. А можете ли вы представить, чтобы кто-нибудь с университетской кафедры излагал идеи марксизма? Где бы очутился такой смельчак?

— Но ведь это политика!

— А там не политика? Там чистая наука? Нет, я не могу с вами согласиться.

Профессор довольно долго молчал.

— У вас, молодой человек, оказывается, острый ум, как и у вашего покойного отца. Что ж, это хорошо, даже отлично. Но скажу откровенно — вы не совсем меня убедили. Вы берете крайние примеры. Но кроме них ведь существует и чистая наука. Какую политику можно усмотреть в археологии, или языкознании, или, скажем, в математике?

— Я не специалист по всем наукам, профессор, и мне трудно говорить об этих дисциплинах, — ответил Каролис. — Но я уверен, что буржуазия достаточно потрудилась, чтобы даже их подчинить своим нуждам. А почему бы так не поступить и трудящимся? Очень возможно, что существуют предметы и не идеологического характера, как, например, медицина, которую я немножко изучал… Но ведь есть разные способы ее применения, использования. Если у нас до сих пор лечится только тот, у кого есть деньги, то в Советском Союзе — вы, может быть, слышали? — всех лечат даром. Вот вам диаметрально противоположная политика.

— А наши больничные кассы?

— Какой вздор, профессор! Это только издевательство над трудящимися, больше ничего.

Профессор снова помолчал.

— Ну, а что вы скажете о свободе науки? — наконец спросил он.

— Вы — профессор, а я — студент, — сказал Каролис, — и это положение в нашем разговоре несколько ухудшает мои позиции. Но все-таки я хочу без оговорок высказать вам все, тем более что вы искренне желаете узнать мое мнение. По-моему, наука может быть свободной только в социалистическом обществе, где ее не заставляют служить классам эксплуататоров. Вот мое мнение, если хотите знать.

— Классам эксплуататоров? — пожал плечами профессор. — Неужели вы, положа руку на сердце, можете сказать, что, например, я всю свою жизнь служил эксплуататорам?

— На службе этих классов у нас, как и в каждой капиталистической стране, было все. Исключение составляли лишь те, кто тем или иным способом боролся против режима.

— Ну нет! — закричал профессор и, снова соскочив с кресла, нервно замахал худыми руками, торчащими из белых манжет. — Тут я с вами не могу согласиться, господин Карейва, не могу! Это я, значит, служил классам эксплуататоров, раскапывая курганы, читая студентам археологию?! Но ведь это смешно, уважаемый!

— Не так уж смешно, — сказал Каролис. — Даже совсем не смешно. Но разве что-нибудь значит ваш частный случай? Я совершенно уверен, субъективно вам самому всегда казалось, что вы излагаете истины чистой науки.

— Да, да, молодой человек, если вам угодно — истины чистой науки! — почти кричал профессор. Его голос поднялся до высоких нот и, казалось, вот-вот сорвется. — И если вы думаете… если думаете…

— Знаете, профессор, — как можно хладнокровнее сказал Каролис, — хотите или не хотите, в наше время существуют только два пути — все мы служим или пролетариату, или буржуазии. Когда это понимаешь, легче становится выбирать. Все дело в том, что третьего пути, о котором вы думаете, нет. Это особенно ясно сейчас, когда фашизм открыто угрожает человечеству, отбрасывая все иллюзии и формы буржуазной демократии, сжигая книги, уничтожая ученых и художников, думающих не так, как ефрейтор…

— Но у нас не Германия! — кричал профессор. — Она нам не образец!

— Вам, может, и нет, но кое для кого у нас она недавно была образцом. Однако вернемся к теме. Почему вам кажется, что отдать свой труд, знания, наконец, если хотите, и сердце трудящимся своей страны — это что-то дурное, унизительное для ученого?

— Я не то имел в виду! — отвечал профессор с таким же пылом. — Для кого я работал до сих пор, если не для трудящихся своего края? Это совсем не тот вопрос. Меня и других пугает иная вещь. Наука не может развиваться, если ею управляют сверху! Вот в чем все дело!

«Ага! — подумал Каролис. — Страхи те же, что и у людей искусства».

— Мне кажется, профессор, вы узко понимаете вопрос. Что значит — управлять сверху? Построение социализма, — а эта задача, несомненно, скоро станет и перед нами, — это плановый труд многих людей. Им руководит партия. Ученые вместе с другими людьми вносят свою лепту в общее строительство. Разумеется, здесь исчезает субъективный, анархический элемент, который кое-кому так полюбился. Но я думаю…

— Нет, нет и нет! — бегая по комнате, волновался профессор. — Вы меня не убедите! Что же, ученый в социалистическом обществе, по вашему мнению, должен стать обыкновенным винтиком машины, а не личностью?

— Но почему винтиком? Почему винтиком? — пытался прервать его Каролис.

Увы, это ему не удавалось! Профессор все больше горячился, говорил о свободе науки, которую, мол, никто не имеет права у него отнимать, о совести ученого, о несовместимости науки и политики. Он говорил долго, красноречиво и вдохновенно, словно чувствуя себя в аудитории, где за ним с уважением и вниманием следят влюбленные глаза студентов.

«Нет, мне его не убедить! Наивно было думать, что он мне поверит! Его мозг привык мыслить иначе, и понадобятся долгие усилия самой жизни, чтобы он стал смотреть на вещи с нашей точки зрения…».

Наконец профессор закончил свой длинный монолог, как показалось Каролису — настоящую апологию индивидуализма и субъективизма. Усталый и разгоряченный, утирая платком вспотевший лоб, он упал в кресло.

— Нет, нет, молодой человек, вы меня не убедили! — снова сказал он уже тихим, усталым, угасшим голосом.

— Что же, выходит, моя логика, для вас не имеет большого значения. Будем надеяться, что вас убедит сама жизнь…

Профессор, казалось, не заметил иронии в словах Каролиса, а может быть, притворился, что не заметил.

— Нет, вы меня не убедили, — повторил он. — Не убедили. Я принципиально за свободу науки, за полную ее независимость от политики.

С этими словами профессор покинул кабинет Каролиса.

«Крепкий старичок, — подумал Каролис, — настоящий орешек. И самое странное — он чистосердечно полагает, что в буржуазном университете служил чистой науке. Немало с ним еще придется повозиться, пока из головы все это вылетит. Да, орешек…»

Зазвенел телефон. Говорила Ирена. В ее голосе Каролис уловил интимную интонацию и поморщился. На ее вопросы он отвечал короткими, рублеными фразами, даже, как ему казалось, не совсем вежливо, а Ирена, словно не замечая или не желая замечать тона его ответов, говорила о том, как она соскучилась, как хочет его видеть. Ирена звонила с радио, и Каролис подумал: «Почему она, медик, занимается не своим делом? Но ведь и я… — сказал себе Каролис, — я ведь тоже…»

Каролису казалось, что то, что произошло между ними вчера, было давно, очень давно. А может, и совсем не было? Может, это только фантазия разгоряченного воображения? Нет, все-таки было, но уже со вчерашнего дня он не испытывал ни малейшей радости. Пожалуй, честнее всего было бы сразу дать понять Ирене, что не этого он ждал, что они ошиблись, что им надо было остаться близкими знакомыми, друзьями и не больше. Но неужели это можно сказать? Разве есть такие слова на человеческом языке?

Что он будет сегодня делать после работы? Ему вдруг что-то пришло в голову, и он солгал — после работы будет заседание. Надолго? Кажется, да. Но ведь вечером он может к ней зайти? Ну, хоть в одиннадцать, в двенадцать… Нет? Тогда она подождет в садике театра… Тоже нет? Голос Ирены заметно менялся. Наверное, она что-то начинала понимать. И, не желая продолжать, Каролис сказал:

— Прости, Ирена, но у меня посетители. Очень много посетителей.

Когда Каролис положил телефонную трубку, ему не стало легче. Кажется, Ирена очень обиделась. Он встал и, заложив руки за спину, заходил по кабинету. Потом вызвал курьера и сказал ему:

— Впустите, кто там по порядку…

Дверь открылась, в кабинет почтительно вошел директор одной каунасской гимназии. Каролис сразу его узнал — это был известный деятель, его портреты не раз помещались в официальной газете. Многие в Каунасе смеялись над его статьями, переполненными цитатами из Платона, святого Августина, сочинений Муссолини и «Майн кампф» Гитлера. Эти статьи должны были убедить литовскую общественность в величии фашистской доктрины. Напичканные цитатами статьи этого фашистского идеолога были водянистые, и читатели говорили, что он их пишет исключительно из-за гонорара и карьеры. Теперь этот человек, который неоднократно через газеты и с трибуны метал громы и молнии не только против коммунистов, к которым он требовал применить концлагеря и стерилизацию, но даже против крестьянских ляудининков (партия социал-демократов официально была закрыта, не играла никакой роли, и о ней нечего было говорить), — вот этот человек теперь стоял перед Каролисом. Это был здоровый, крепкий, еще не старый господин с седеющими висками, чисто выбритым двойным подбородком, небольшим животиком, свидетельствующим, что его хозяин любит поспать после обеда. Его светлые глаза спокойно смотрели на Каролиса, и в них можно было увидеть какое-то приторно-сладкое выражение, как у человека, привыкшего угодничать.

Первым желанием, возникшим у Каролиса, когда в комнату вошел этот человек, было показать ему на дверь. Но Каролис сдержался и, не протягивая вошедшему руки, пригласил его садиться.

Простое любопытство победило отвращение, и Каролис начал фразой, которую раньше не применял:

— Чем могу служить?

Фраза напомнила стиль, который еще недавно господствовал во всех учреждениях Литвы, и, наверное, придала бодрости посетителю. Он сказал:

— Вы, господин Карейва, меня, наверное, знаете. Нужно ли мне официально представиться?

— Нет, нет, что вы! Конечно, я немного вас знаю.

— Я — педагог, директор гимназии, хотя прежняя моя специальность — медицина, кажется, как и у вас… Но я очень полюбил свою новую профессию — воспитание деток, юношества и надеюсь, что со всеми своими знаниями и педагогическим опытом буду полезен новой власти нашего народа.

Каролис остолбенел. Неужели это тот человек, который еще так недавно высочайшими авторитетами считал Сметону, Муссолини и Гитлера?! Неужели здесь, перед его письменным столом, сидит человек, оплевывавший все, что хоть чуточку прогрессивно, требовавший жесточайших репрессий ко всем, кто думал иначе, чем он?

— Но ваши убеждения?.. — сказал Каролис.

— Вы говорите об убеждениях? Но ведь мы живем в динамическую эпоху, господин Карейва. Вы говорите о моих убеждениях, — повторил он, тыча себя пальцем в грудь. — Не стану скрывать, я был несколько иных убеждений, чем требует дух начинающейся теперь эпохи. Но ведь все эволюционирует, все меняется, или, как говорили древние философы, панта реи[21]. Ведь так, господин Карейва? Простите, но я все никак не могу привыкнуть называть товарищами вышестоящих лиц. — Он улыбнулся, решив, что удалось начать откровенный, дружеский разговор с Каролисом. — Естественно, что мои убеждения тоже эволюционируют и будут эволюционировать… Так или иначе, уже теперь могу вам сказать, что я совершенно лоялен к новому строю. Я бы хотел…

— Чего бы вы хотели? — спросил Каролис.

— Я бы хотел служить новому строю. Короче говоря, меня совершенно удовлетворила бы возможность остаться на старой службе, которую я люблю, которой, скажу не преувеличивая, отдал все свои силы…

— Вряд ли придется вам служить новому строю, — не смог сдержаться Каролис.

— Но почему, господин… товарищ Карейва? Я же решился…

— Знаете, что я вам скажу, — сказал Карейва, снова чувствуя отвращение к этому человеку. — Не я буду решать вопрос о вашей службе, но если вы думаете, что я поддержу вашу кандидатуру, то ошибаетесь. Вы же непримиримый враг всего того, за что мы боремся и к чему стремимся.

— Враг? — пожал плечами директор гимназии. — Какой же я враг? — улыбнулся он деланной улыбкой, чувствуя, что беседа по душам кончилась. — Враги, товарищ Карейва, удрали за границу вместе со Сметоной. Кто не хотел здесь оставаться, тот и удрал, а вы меня видите у себя в кабинете… Неужели вы думаете, что, например, считая себя врагом нового строя, я остался бы в Каунасе для бесед с вами? Правду говорю, господин Карейва: ваша власть сделает ошибку, если оттолкнет руку, которую вам протягиваем мы, старые специалисты.

— У вас грязные руки! — не выдержал Каролис. — Грязные, говорю я вам! — закричал он, уже не владея собой. — Полистайте газеты, почитайте, что вы там писали, — он весь дрожал от волнения. — Неужели вы думаете, что мы обо всем забудем?

— Ошибки, господин Карейва, ошибки. Я признаю. И если мне предоставят случай, то я верно буду служить новой власти… как пес… Поймите же: у меня семья, жена, двое детей, теща… Не так легко…

— Ничем не могу вам помочь, — холодно сказал Каролис. — Наша беседа окончена.

— Но, господин… товарищ Карейва, — бормотал под нос бледный директор гимназии, и Каролис видел, как дрожит его рука на столе, — простите, извините… недоразумение… Я никогда в глубине души не был фашистом… Может, я сделал ошибку… Но поверьте… Ваш отец…

— Разговор кончен, я вам уже говорил, кажется, — еще раз сказал Каролис и увидел, как его посетитель встал, умоляюще взглянул на него и, повернувшись, втянув голову в плечи, тяжелой походкой вышел из кабинета.

«А я напрасно, совсем напрасно погорячился! — упрекнул себя Каролис и, выбежав из-за стола, нервно заходил по кабинету. — Нет, нехорошо я поступил! Нехорошо!»

Но как надо было поступать, ему самому не было ясно. И это было хуже всего. «У меня нет опыта, вот в чем моя беда, — думал Каролис. — Теоретически, казалось бы, все ясно, а когда сталкиваешься с людьми, с жизнью… Эх, и не везет же мне! И нарком вряд ли остался бы доволен, если бы узнал, как я говорил с этим… Что-то не так, а что — и понять трудно. А может, я еще слишком мягко с ним?..»

Он посмотрел на часы. Через пять минут у наркома должно было начаться совещание. Он нажал звонок. Вошел курьер.

— Много ко мне?

— Еще человек двенадцать будет.

— Но сегодня у меня уже нет времени…

— Ничего, — ответил курьер, — подождут. Иные при той власти целыми месяцами ходили — и ничего. Привыкли.

Каролис хотел было поговорить с курьером о его недопустимом бюрократизме, но махнул рукой. Он вышел в коридор и, увидев очередь, сказал:

— Простите, товарищи, сегодня я никак не смогу вас принять. Пожалуйста, придите завтра.

Никто не возразил, и он направился в кабинет наркома, где уже сидело несколько человек. Нарком еще не начинал совещания — поджидал опаздывающих.

27

Эдвардас надел новый светлый плащ и шляпу, к которой еще не успел привыкнуть. Здороваясь со знакомыми, он уже который раз по ошибке подносил руку к полям, — как будто хотел взяться за козырек, — и это его смешило и раздражало. На перроне собралось немало знакомых журналистов, стояла группа бывших политзаключенных, пришли рабочие какой-то фабрики, незнакомые женщины принесли цветы. Явно беспокоясь, Эдвардас глядел по сторонам и искал кого-то глазами. Увидел Стримаса; тот приветливо на него посмотрел и кивнул. Это немного улучшило настроение Эдвардаса, но не совсем. Дату отъезда сообщили только утром, заграничный паспорт в гостиницу принесли час назад. Эдвардас никогда раньше не видел таких паспортов и, внимательно осмотрев каждую страницу, гордо положил его во внутренний карман пиджака.

…А ее все не было! Поминутно, нет, гораздо чаще, Эдвардас смотрел на дверь вокзала — до отхода поезда оставалось только двенадцать минут, а Эляны все не было! В конце перрона играл оркестр, сквозь толпу людей пробивались две маленькие девочки с большими охапками цветов. У одной цветы посыпались на землю, она испуганно закричала и, присев, торопливо принялась их подбирать. А Эляны все не было!

Утром ему не удалось дозвониться. Он остановил на улице машину и поехал на гору Витаутаса. Эляна ушла за молоком, Тересе сказала, что она вот-вот вернется. Но у Эдвардаса не было ни секунды времени; стоя в коридорчике, он набросал карандашом несколько слов и попросил Тересе передать записку Эляне, как только та вернется, а сам помчался на машине в Шанчяй — проститься с семьей, которая, оказывается, даже не знала, что он едет в Москву. Отец, прощаясь, долго тряс руку Эдвардасу, потом обнял его, пожалел, что по здоровью не может проводить отъезжающих, и советовал в Москве обязательно посмотреть не только Кремль, но и Охотный ряд, где раньше продавали битую птицу и зайцев, а теперь там, говорят, очень красивая улица. Мать обнимала сына, Бируте обязательно просила привезти из Москвы что-нибудь необычное, чего нет в Каунасе, а Эдвардас смотрел на часы и сидел как на иголках. Йонаса не было дома, о нем вообще сегодня ни у кого не было желания не только говорить, но даже вспоминать.

Прошло еще пять минут — Эляны все не было. Эдвардас уже хотел было бежать обратно в здание вокзала, к телефонному аппарату, но в это время дали сигнал отъезжающим занять свои места, и он поднялся в вагон, но не смог усидеть на месте, вышел и, встав на ступеньку, откуда был виден весь перрон, смотрел по сторонам. Увы, Эляны нигде не было. Паровоз загудел в последний раз, поезд уже тронулся, и тут он увидел ее. Эляна выбежала из дверей вокзала. Их глаза на мгновение встретились, она радостно подняла руку, как будто хотела что-то крикнуть, но снова ее опустила. Потом, увидев, что Эдвардас, как сумасшедший, машет ей свободной рукой, другой держась за поручень, она тоже начала махать и побежала по перрону к нему. Но поезд набирал скорость. Эляна стояла на перроне удивленная, запыхавшаяся, огорченная, что опоздала. Она долго махала вслед уходящему поезду, потом ее рука упала. Пыхтение паровоза и грохот колес медленно затихали, пока не заглохли в туннеле. А Эляна все стояла на перроне и радовалась, что никто не видит ее слез.

…Прошло три или четыре дня, и Эляна, вернувшись вечером домой, нашла толстый конверт, пришедший из Москвы. Она ушла в свой уголок в столовой, удобно уселась за низеньким столиком, зажгла лампочку с розовым абажуром, и на нее нахлынули воспоминания. Сколько мечтала она здесь об умершей матери, о примирении братьев, об отце, наконец, о себе и Эдвардасе… Эдвардас! Ведь это он, он! Она прижала конверт к груди, потом вскрыла его и вынула целую кипу исписанных листов. Да, это почерк Эдвардаса — крупный, четкий, смелый. Эляна придвинулась ближе к столику, обеими руками сжала виски и начала читать.

«Милая Эляна!

Кремлевские куранты пробили три, и, выглянув из окна, я вижу влажный асфальт, в котором, словно созвездия, отражаются огни Москвы. Так много этих огней и такие они яркие — и на небе, и внизу после недавнего короткого дождя! Я очень люблю этот ранний утренний час, когда дома и дворцы медленно выплывают из покрова ночи и вырастают на фоне неба, серые, розовые, зеленые — целая гамма красок и оттенков… Москва показалась мне удивительно красочной: рядом со светлыми, стройными, современными зданиями — памятники минувших веков, стены и башни, площади, сады, старинные особняки и церкви; живое прошлое столицы соприкасается с сегодняшним днем и незаметно входит, включается в него.

Нас удивило уличное движение в Москве — море машин и людей. Ты уже, наверное, по газетам знаешь, как встретили нашу делегацию на Белорусском вокзале. Кажется, вся Москва пришла нас встречать. Так интересно было смотреть на тысячи лиц и глаз, на развевающиеся знамена перед нашей трибуной, утопавшей в цветах! Я не буду тебе повторять те незабываемые слова, которых так много было сказано с обеих сторон в этот исторический день встречи Литвы с Москвой. Как сейчас вижу широкую солнечную улицу Горького, по которой к центру города едет колонна машин с нашими делегатами, а по обеим сторонам стоят тысячи тысяч москвичей. Они кидают нам живые цветы, цветы падают под колеса машин, цветут в волосах девушек и на груди мужчин… Так встречала Москва наших трудящихся.

Нас поселили в самом центре, в гостинице «Москва». Я живу в небольшой комнате на десятом этаже. Здесь радио, телефон, горячая и холодная вода. Ты понимаешь, почему я тебе об этом пишу, — у меня ведь никогда в жизни этого не было. Я только теоретически знал, что такие вещи бывают. На десятый этаж мы поднимаемся на лифте. К нему я тоже не привык. Вообще многое здесь, в Москве, для нас непривычно, ново и интересно…

Главное — удивительное, непередаваемое чувство: я — в сердце нового мира! Вчера после обеда я несколько часов бродил по городу, все шел и шел по улицам, по площадям, по бульварам. Было тепло, зеленели деревья, цвели цветы, и я смотрел на людей, на этих людей, которые совершили самую великую мировую революцию. Они очень простые, эти люди. Ничего героического нет в их лицах, они скромно одеты, но ведь они совершили грандиозный подвиг. Я подумал — наверное, и воины Спартака, и участники Французской буржуазной революции, и парижские коммунары тоже были очень простые люди, и только потом их окружили ореолом славы».

«Да, да, все это очень интересно, — с печалью подумала Эляна, — но почему он пишет как будто не мне? Ни слова обо мне. А я так одинока… У него своя жизнь — интересная, большая. А я… Кому я теперь нужна? Может, только Каролису. А Юргис… Милый Юргис, он как-то ближе стал для меня после смерти отца и когда Каролис вернулся. Он много работает, словно старается оправдать надежды Каролиса… А я одна… Из-за этих событий я забыла даже о своей дипломной работе. Надо прочесть так много книг! И вообще я занимаюсь пустяками, а кругом такое делается!.. Ну, нечего мне отчаиваться! Ведь Эдвардас обо мне помнит, он меня любит, он мне написал…»

И она принялась читать дальше…

«Эх, как серьезно я тебе пишу! Лучше расскажу о небольшом приключении. Спускался вчера в метро на эскалаторе. На ступеньку ниже стояла девушка, наверное твоих лет, с темными стрижеными волосами. Она обернулась ко мне, и я увидел ее карие глаза, длинные ресницы и крашеные губы. «Красивая!» — подумал я. Мы спустились вниз, в мраморный зал, и девушка села в вагон. Я вошел в тот же вагон, но она читала книжку и не обращала на меня внимания. Вместе мы проехали три остановки. Она вышла — и я за ней. Она подошла к киоску купить мороженое, невольно посмотрела на меня — и я как ни в чем не бывало тоже покупаю мороженое. В это время моя попутчица увидела свою знакомую, обе страшно обрадовались, о чем-то зашептались, захихикали, посмотрели на меня и, что-то напевая, пошли дальше, а я так и остался стоять ни с чем… Попробуй представить, как я выглядел! Наверное, не лучше влюбленного первокурсника».

«С каким восхищением он об этом пишет! — подумала Эляна, и ей стало неприятно, как тогда, в театре, когда Эдвардас ей и Ирене рассказывал о Шиленай. — Какая чепуха! Какая чепуха!» — думала она и никак не могла понять, что чепуха — то, о чем пишет Эдвардас, или ее мысли.

«Не сердись, Эляна, что я пишу тебе об этих мелочах. Может быть, тебе совсем не интересно, конечно, не интересно, и даже немного глупо. Но я написал, и уже поздно вычеркнуть. Вычеркни ты сама.

А если говорить серьезно, то знай, Эляна, что я о тебе думаю день и ночь, бесконечно тоскую по тебе, ты мой цветочек, дорогой, любимый мой, и я страшно хочу тебя видеть. Только тебя одну. До сих пор не могу понять, почему так глупо все вышло перед отъездом в Москву. Ведь только несколько минут нужно, чтобы мы встретились, но увы!.. Как жаль, что в Москве нет со мной тебя! Жди меня и люби меня. На улице совсем светло. Начинается новый день».

В самом конце письма было написано: «Это место я поцеловал».

И все. Но Эляне показалось, что она уже не одинока — с нею были слова Эдвардаса, его душа, его дыхание. Так много!

28

Новый день действительно начинался. Пранас Стримас встал с зарей и поднялся с белой, чистой, необыкновенно мягкой кровати. Вот уже несколько дней он в Москве и все еще не может к ней привыкнуть. «Господи, какая гостиница, какая комната!» — думал он, когда впервые здесь очутился.

Побрившись в ванной перед зеркалом под продолговатой матовой лампой, Стримас вернулся в комнату, повернул рычажок радиоприемника, и комнату заполнила неизвестная музыка. Потом пел мужской бас, потом мужчина и женщина попеременно сообщали известия.

Стримас уже несколько дней ездил и гулял по Москве, и все ему казалось сном. Разве не похоже на сон подземное путешествие в метро, когда выходишь на полных движения и гула станциях, которые бывают только в сказке? Разве не похоже на сон то, что они видели в театре, сверкающем зеленоватой позолотой и красным бархатом, где под потолком висят лампы, похожие на громадные золотые короны, и такой огромный оркестр, и волшебное пение, и удивительные декорации? Разве не было похоже на сон, когда он, Пранас Стримас, еще недавно бесправный батрак и узник фашистской тюрьмы, стоял в Мавзолее у гроба Ленина?

Время сегодня шло очень медленно. Стримас смотрел в окно на Охотный ряд, потом спустился вниз и бродил по уже знакомой улице Горького, все еще очень осторожно, с опаской переходя, где полагается, через улицу, инстинктивно стараясь не отставать от движущейся толпы.

После обеда, когда он снова спустился в вестибюль, почти вся делегация была в сборе. Все были взволнованы — каждый чувствовал значение этого дня. Пранас Зибертас, потерявший в буржуазных тюрьмах лучшие годы своей жизни — целых двадцать лет! — преждевременно поседевший человек со стальными глазами, гордо, как символ побед литовских трудящихся, Коммунистической партии, держал красное знамя, которое прятали от полиции и охранки, берегли в бесконечных боях литовского пролетариата против капиталистов и буржуазии. И Стримас с уважением посмотрел на болезненное, зеленоватое лицо Зибертаса и на знамя.

Был солнечный золотой вечер, когда делегация из гостиницы направилась к Красной площади. Впереди, подняв знамя, шагал Пранас Зибертас, а за ним шла вся делегация — пожилые, поседевшие в борьбе и страданиях борцы и еще молодые товарищи, только в последние годы включившиеся в революционную борьбу. Здесь были рабочие, крестьяне, старые революционеры. Женщины сегодня надели национальные костюмы — и это привлекало всеобщее внимание. И Стримас чувствовал себя неотъемлемой частицей этого коллектива, человеком, которому судьба дала большое счастье и большую ответственность.

Угасающий день сверкал золотом на высоких угловых башнях Кремля, лился прозрачно мерцающим потоком по Спасской башне, блестел, отражаясь в розовом граните Мавзолея и в глазах людей, которые шли мимо или стояли в длинной очереди. Переливались башенки и цветные окошки храма Василия Блаженного. Свет отражался в проезжающих машинах, от солнца поблескивали пряжки ремней шагающих мимо красноармейцев.

Делегация вошла во двор Кремля. Громадные здания и старинные церкви сверкали позолотой куполов и крестов. Слева зеленели елочки и цвели цветы. Над Спасскими воротами били куранты, а во дворе Кремля было необыкновенно тихо, и эту тишину едва нарушали шаги сотен людей, идущих, как и литовская делегация, на заседание Верховного Совета. Люди тихо беседовали между собой, и Пранас Стримас рядом с привычной уху русской речью слышал здесь непонятные слова других языков. Да и сами люди выглядели по-разному. Одни из них были одеты как рабочие — в зеленых гимнастерках и заправленных в высокие сверкающие сапоги брюках. Другие были в обыкновенных пиджаках, при галстуках. Третьи — в длинных халатах, в чалмах. Женщины — в ярких, красочных одеждах.

«Сколько здесь людей, сколько разных наций! — думал Стримас. — И разговор их не поймешь, и характер не узнаешь, а ведь все мы — одна семья, как говорят, все мы братья, и путь у нас один… Сумею ли я рассказать у себя в Скардупяй, что́ здесь видел? Трудно будет, ох, трудно! А ведь как будет всем интересно! Все, все надо запомнить».

Наконец делегация остановилась у дворца Верховного Совета. Громадная дверь распахнулась, и глазам открылась широкая, сверкающая белым мрамором и золотом лестница.

Стримас знал — было время, когда по ней ходили цари всея Руси. Конечно, царям и в голову не приходило, что по этой же лестнице через десятки лет придет решать судьбу своего народа, искать новых путей для него литовский рабочий, забитый, бесправный крестьянин и такой бедняк, батрак, как он, Пранас Стримас. И он шел, вначале немного смущаясь, потом все тверже ступая по ковру, и смотрел на золотые люстры, которые горели и теперь, днем, освещая громадную, во всю стену, картину, изображавшую какую-то битву давних лет.

Перед делегацией открылась анфилада огромных, светлых, удивительно красивых залов. Это было еще одно из московских чудес.

В этих залах, как рассказывали, веселился когда-то царский двор. А теперь тут ходят депутаты свободных народов. Открытые, угловатые, даже грубые, почти бронзовые лица, крепкие руки… В толпе Гедрюс показал Стримасу исследователей Северного полюса — высокого, с большой бородой академика Шмидта и приземистого Папанина. Здесь же были и знаменитые писатели — Алексей Толстой и Михаил Шолохов. Они вместе с другими ходили по белому Георгиевскому залу. Здесь можно было видеть известных во всей стране ударников промышленности и сельского хозяйства. Это действительно было собрание лучших людей великой страны, тех людей, которые отдали свои способности и труд на благо и во славу родины. Стримаса даже охватила робость. Но она исчезла, когда кругом он увидел дружеские любопытные взгляды — депутаты смотрели на группу литовцев, которые, наверное, немного выделялись своей внешностью и одеждой.

Наконец началось заседание Верховного Совета. Депутаты, собравшиеся в очень большом, удивительно белом зале, поднялись со своих мест и долгими аплодисментами встретили посланцев Литовского Народного Сейма, которые вошли в дверь справа и остановились, повернувшись к залу. Стримас смотрел на своих товарищей и видел двух мужчин, которые держали декларацию Народного Сейма — огромную книгу в красном переплете. Подальше стояла Саломея Нерис, а еще дальше за ней — Зибертас, всё с красным знаменем в руках, Диджюлис и другие. Входя в зал, Стримас успел кинуть взгляд на тут же, рядом, за плечами делегации, находившийся президиум и сразу узнал несколько человек, портреты которых видел в печати и на народных демонстрациях.

Руководители страны, встав вместе со всеми депутатами, заполнившими огромный зал, в глубине которого, за президиумом, стояла только статуя Ленина, долго, очень долго аплодировали литовской делегации. Стримас снова взглянул на Зибертаса и увидел, что в глазах старого революционера блестят слезы. Горло Стримаса тоже что-то сдавило, но он овладел собой и посмотрел в зал. У него были очень зоркие глаза, и на повисшем над залом балконе он увидел Эдвардаса — там, наверное, сидели гости и журналисты. Эдвардас аплодировал вместе со всеми и, кажется, смотрел прямо на него. Потом Стримас снова видел море мужских и женских лиц, аплодирующих рук, слышал возгласы на разных языках, приветствовавшие партию и руководителей страны социализма, а также литовскую нацию. Когда наконец овация смолкла, на трибуну за головами делегаций поднялся человек, исполняющий обязанности президента Литовской Республики, и начал речь.

Потом Стримас услышал свое имя. Он знал, что ему придется выступать, и, по правде говоря, уже несколько дней волновался, а ночью не мог спать, полагая, что ему мешают автомобильные гудки за окнами гостиницы. Он хорошо продумал свою речь и не боялся, что ошибется или запутается.

Правду говоря, узнав, что придется ехать в Москву и, возможно, говорить от имени крестьянства, еще дома, в Скардупяйском поместье, Пранас Стримас больше недели вместе с Антанукасом сидел короткими летними ночами у коптилки. Оба они думали, лепили фразу к фразе, и Антанукас писал и писал, а в следующую ночь они меняли почти все и снова думали о своей жизни, о товарищах-батраках, о крестьянах, о кулаках и писали заново. Это был тяжелый труд, но теперь Пранас Стримас уже знал всю речь наизусть.

Он встал со своего места. Поднимаясь на трибуну, Пранас Стримас снова увидел статую Ленина, и ему показалось, что Ленин одобрительно улыбается. Ведь Ленин любил простых людей, таких, как он, Стримас, всю свою жизнь он отдал за их освобождение. Когда Стримас поднялся на трибуну, он еще раз увидел перед собой громадный белый зал — перед ним сидели такие же, как он, простые люди, крестьяне, рабочие, — и вдруг почувствовал себя смелее. Он сам был членом этой великой семьи. Никакого значения не имело, что он — литовец, а они — русские, украинцы, узбеки, казахи, армяне… Все они люди труда, и это главное. Стримас начал говорить негромко и испугался, что, может быть, зал не слышит его. Рядом со Стримасом стоял переводчик, он переводил его слова на русский язык. Стримас рассказывал собравшимся о пути литовского крестьянина в последнем десятилетии, и его голос все крепчал. Он говорил о судах и торгах, об эмиграции в Бразилию, о вечно недоедающих детях малоземельных и безземельных крестьян, о преждевременной смерти детей и взрослых, о том, как помещики, кулаки безжалостно угнетали и эксплуатировали неимущий люд Литвы. Он говорил о тюрьмах, куда бросали всех, кто только осмеливался сопротивляться самоуправству капиталистов и помещиков, о газовых камерах, в которых отравляли крестьян Сувалькии, восставших против ненавистного режима. Он рассказывал о том, как на каждом шагу издевалась над крестьянином, унижала его фашистская власть, как разоренные крестьяне целыми семьями уходили нищенствовать или, подобно ему, становились рабами помещика. Стримас говорил, что лучшая часть рабочих и крестьян Литвы еще в 1918 году с оружием в руках поднялась за свою власть, за власть рабочих и крестьян, но была разгромлена и осталась в рабстве на долгие годы. «Но никогда мы, крестьяне и рабочие Литвы, — говорил он, — никогда, ни на один день, ни на одну ночь, не забывали, что есть в мире страна социализма, родина трудящихся, и ваш пример, дорогие друзья, звал нас на борьбу за нашу свободу».

В зале раздались аплодисменты, они катились дальше и ближе и снова дальше, как веселый гром весенней грозы над поднимающейся от зимнего сна, просыпающейся землей, которая скоро оденется зеленью цветущих лугов. На трибуне стоял простой человек, рядовой литовский крестьянин, потерявший свою землю в классовой борьбе, а теперь приобретший землю всей республики, недавно сброшенный на самое дно жизни, а теперь ставший крупным государственным деятелем, голос которого слышит не только вся Литва, от Вильнюса до Балтики, от Мажейкяй до Виштитиса, но и весь Советский Союз, тысячи городов, сотни тысяч сел и колхозов. Он снова говорил о несокрушимой дружбе трудящихся всех стран, о Ленине и его примере. Рассказывал о борьбе и труде людей своего края, об их несгибаемой вере в братство народов, сплотившихся в единой стране социализма, к которой теперь, по своему желанию и по своей воле, присоединяется и литовский народ. Слова Стримаса были удивительно простые, ясные, всем понятные, и они волновали всех. Это была поэма страданий и мучений, борьбы и великой победы одного народа, вылившаяся прямо из сердца малообразованного, но много вытерпевшего человека. С балкона следил за ним и Эдвардас, все больше восхищаясь этим человеком, который вышел из самых глубин народных и встал теперь впереди, чтобы всем открыть горе и радость народные. «Да, — говорил себе Эдвардас, — из таких людей вырастают народные певцы или вожди».

А Пранас Стримас все говорил, словно прислушиваясь к глубокой тишине, охватившей зал. Он видел перед собой сверкающие, как звезды, глаза людей, чувствовал их горячее дыхание. Он был частью этого огромного коллектива, этого бесконечно широкого соединения наций, народов и племен, маленькой частицей, которая дышит тем же воздухом, сердце которой бьется в такт со всеми этими рабочими и крестьянами, поднявшимися на исторический подвиг. И ему казалось, что он растворяется в этой массе, окончательно сливается с ней.

29

В Паланге Пятрас Карейва сразу заметил, что зеленые улочки курорта, как и всегда в такое время года, полны людей. Он шел, перекинув через руку плащ, а в другой руке держал маленький чемоданчик — это было все, что он привез из Каунаса с собой. Путешествие в автомотрисе не особенно утомило его, но все-таки теперь было приятно размять ноги. Пятрас встретил знакомых, но не остановился — хотел как можно быстрее быть на вилле, второй этаж которой они с Мартой снимали на весь сезон, если только не уезжали за границу.

Вот и укромная деревянная вилла, далеко от улицы, среди елей и сосен, зеленая, с белыми ставнями — наверное, весной ее покрасили. Марты, конечно, сейчас нет дома — погода хорошая, и в такое время дня очень приятно пойти в парк, на гору Бируте или Наглис. Она, несомненно, где-нибудь гуляет, а может быть, играет в теннис. Пятрас чувствовал, как он соскучился по ней за эти дни. Всегда так: когда трудно, когда мучат заботы, хочется, чтобы Марта была рядом. И хотя Марта, к сожалению, не всегда понимает его и сочувствует, что ни говори — семья большое дело. А может, она дома? Дверь со второго этажа на балкон открыта, там даже стоит полосатый складной стул, на котором она, наверное, недавно сидела.

Не увидев кругом ни живой души, Пятрас остановился под балконом и закричал:

— Алло! Марта!

Никто не ответил. Но его голос в вилле все-таки услышали, дверь отворилась, и в ней показалась хозяйка — уже немолодая, но еще со следами красоты барышня Виктория, получившая эту виллу в наследство от настоятеля Вайшвилы, у которого она до самой его смерти служила неподалеку, в одном из жемайтийских приходов. Теперь вилла давала ей средства к существованию. Барышня Виктория очень дорожила семьей Карейвы — и за комнаты и за пансион они платили аккуратно и не торгуясь давали деньги за весь сезон, хотя жили у нее не больше трех-пяти недель.

— О, господин Карейва! — сказала она. — Пожалуйста, пожалуйста, заходите!

Пятрас поцеловал ей руку и заметил, что Виктория выглядит несколько необычно — нервная, бледная, даже, кажется, заплаканная.

Она открыла дверь пустой стеклянной веранды и указала Пятрасу на плетеный стул у столика, где стояла вазочка с живыми цветами. Потом вошла сама, села перед Пятрасом и, глядя на него и вправду заплаканными глазами, спросила:

— Ради бога, господин Карейва, скажите, что происходит? Вы из Каунаса?

— Да, я прямо с автомотрисы.

— Тут ужасные вещи рассказывают. Никто не знает, что на самом деле… Инженер Варякоис, знаете, который у меня внизу жил, вчера уехал обратно в Каунас со всей семьей… пять дней только прожил…

— Я думаю, они преувеличивают, мадемуазель Виктория. Большевики, естественно, не всем приятны, но, насколько мне известно, пока они еще никому ничего плохого не сделали… Посмотрим, что будет дальше.

— Да, да… — кивала светлыми кудряшками барышня Виктория. — Тут такая неприятность… Прямо не знаю, как и сказать…

— Что-нибудь с женой? — побледнел Пятрас.

— Прошу наверх, — сказала барышня Виктория. — Прошу подняться. Она вам письмо оставила. Я не выслала, так и думала, что вы приедете.

По недавно вымытой, застланной дорожкой лесенке с белой легкой балюстрадой Пятрас взбежал наверх. Дверь была не заперта. Он вошел в светлую комнату, чуть затененную елями и соснами, стоящими у виллы со стороны моря. Через открытую дверь балкона Пятрас услышал прохладный шум волн, почти неслышный внизу. С балкона виднелось и море, шумящее и сверкающее, словно расплавленный, но прохладный металл, стеклянной стеной поднимающийся к горизонту.

В комнате все выглядело так, как будто еще час назад здесь была Марта. На столике, застланном клетчатой летней скатертью, лежал номер журнала «Науяс жодис» и стояла шахматная доска с неубранными фигурами. Наверное, Марта с кем-то играла. В пепельнице все еще лежали окурки. На веранде на складном стуле лежали пестрая подушка и курортная соломенная шляпа. Пятрас озирался в предчувствии чего-то плохого и наконец, устремив на барышню Викторию страшные, как ей показалось, налитые кровью глаза, закричал:

— Где письмо?

Барышня Виктория подняла шахматную доску и, взяв из-под нее письмо, дрожащей рукой подала Пятрасу.

— Я ничего не трогала, — почему-то объяснила она.

Все было кончено! Такой гнусной подлости Пятрас никогда от Марты не ожидал! Он понял все в одно мгновение, как только вскрыл письмо. Глаза еще не успели прочесть написанные карандашом строки, а он уже знал все. Она не писала, с кем уходит в Германию, но неужели ему не было ясно, что это тот, кто сидел в вагоне, когда она уезжала в Палангу?.. Пятрас очень хорошо помнил Стасиса Вирпшу. Этот мерзавец всегда откровенно и нагло ухаживал за его женой. Оказывается, Пятрас не без основания все время чувствовал к нему ненависть, ревность, бессильное бешенство. Наверное, в ту минуту он выглядел страшно, потому что барышня Виктория, пододвинув к нему стул, прошептала:

— Садитесь, господин Карейва… Успокойтесь… Я вам очень сочувствую.

— Когда, когда она ушла? — спросил Пятрас, кулаками подпирая голову и не поднимая глаз от стола.

— Вчера вечером, — ответила барышня Виктория. — После обеда они (она не сказала, кто «они», но Пятрасу было ясно) все в шахматы играли, а вечером, около одиннадцати часов, она со мной простилась, поцеловала и говорит: «Передайте моему мужу письмо. А вам, барышня Виктория, на память оставляю браслет», — и сняла с руки, знаете, этот браслет из слоновой кости, который и в прошлом году носила… Вот он, — сказала барышня Виктория, вынимая браслет из сумочки и кладя его на стол перед Пятрасом. — Может, вам он будет дорог как память…

Пятрас не поднял глаз и не посмотрел на браслет. Он ничего не сказал барышне Виктории. Он только вскочил из-за стола и забегал по комнате, по балкону и снова по комнате. Барышня Виктория принесла Пятрасу снизу стакан холодного домашнего кваса. Он выпил, поставил стакан на стол и снова ходил, снова читал письмо, потом скомкал его и швырнул на пол. Спустя некоторое время он поднял скомканное письмо, расправил и положил на стол, но больше к нему не прикоснулся.

«Вот я и похож на пошлого, глупого, обманутого мужа, героя неинтересного бульварного романа, — думал Пятрас. — Она убежала… Этот подлец, этот молокосос с большим самомнением показался ей достойнее, интереснее меня. А может быть, ей просто был нужен новый самец… Да, да, ей был нужен жеребец, этой немке, этой девке, которую я поднял из грязи и сделал одной из первых женщин Каунаса… Все они такие… все такие…»

Что делать дальше? Оставаться в Паланге? Нет, он не может жить здесь ни дня. Особенно здесь, в этих комнатах, в этой спальне за занавеской. Он отдернул занавеску. Прижавшись друг к другу, там стояли две голые кушетки.

— Одеяла она взяла с собой, — сказала барышня Виктория, и только теперь Пятрас заметил, что эта женщина все еще стоит в комнате.

Взяла… Наверное, лежат теперь под этими одеялами, развратничают, а он здесь… Что же ему делать, что делать? Вернуться в Каунас? В квартиру, где никто не ждет?.. Может, там его уже ищет новая, коммунистическая служба безопасности? Кто он? Сегодня так называемый господин Альбертас назвал его настоящим именем — немецким шпионом. Это очень жестоко, но все-таки правда. И от этого теперь никуда не уйдешь. «А Борхерт страшно нервничал, когда узнал, что в Каунас идут советские танки. Он лучше меня понимал, чем это пахнет, если в сейфе конторы Карейвы будут обнаружены некоторые документы. Наверное, не напрасно он так внимательно отбирал их и сжигал…»

Не все пути перед ним еще закрыты. Он, наверное, еще может перейти границу… Чтобы найти Марту?.. Нет, нет, он ее уже не будет никогда искать, даже если она вернется, будет целовать ему руки, ноги, он никогда, никогда не простит и не забудет то, что она сделала! Такие вещи не забывают и не прощают.

Но здесь ему не жить. Он не может оставаться среди этих новых людей. Между ними нет ничего общего. Ему надо перейти границу. Надо, обязательно нужно, как можно быстрее. Еще день-два — и будет поздно. А теперь, как ему говорил старый агент службы безопасности, дорога еще открыта. И он решил подождать сумерек — тогда будет безопаснее — и искать этого Велюонишкиса…

Проснувшись в Клайпеде, в комнате гостиницы «Виктория», в которой ему несколько раз приходилось останавливаться и раньше, когда Клайпеда еще принадлежала Литве, Пятрас Карейва почувствовал сильную головную боль. Он с трудом разомкнул запухшие глаза и на столике у кровати стал искать коробку сигарет, которую здесь положил, когда под утро входил в комнату.

Пятрас очень хорошо все помнил: господина Велюонишкиса — могучего лысого господина, который знал его, но откуда и как — непонятно; своего проводника за границу, которого ему дал Велюонишкис — худого, со впалой грудью, наверное чахоточного, — он курил без остановки и за все это время не сказал Пятрасу двух слов; напряженный момент, когда через лес у Нимерзате, даже не увидев пограничников этой стороны, он перешел рубеж. Немецкий пограничник передал Пятраса своему напарнику, который привел его в кирпичное здание пограничной службы. Здесь светила очень яркая электрическая лампа, на стене висел портрет Гитлера, а за столом сидел лейтенант и слушал по радио бравурную музыку из Берлина. Пятраса Карейву встретили довольно вежливо — лейтенант, наверное, сразу понял, что это важное лицо (в эти дни он их принял немало), предложил ему сигарету и, вытащив из радиостолика две рюмки, наполнил их из стоявшей там же бутылки «Асбах Уральт». Пятрас с удовольствием выпил и закурил, чувствуя своеобразное облегчение, которое всегда приходит к человеку, когда он после долгих сомнений принимает то или иное окончательное решение.

Лейтенант предложил ему заполнить анкету, взял документы Пятраса, и через полчаса легковая машина последней модели — он заметил марку и некоторые усовершенствования — уже везла его в Клайпеду. В окно машины он увидел на полях зенитные пушки, поднявшие кверху тонкие стволы. Пушки быстро исчезали в утреннем тумане. Уже светало, и Пятрас видел окопы, в них — большие полевые пушки, замаскированные сверху зеленым брезентом и ветками деревьев. Несколько десятков танков стояли один за другим у развилки дороги на Кретингу. «Ничто не кончилось, — подумал Пятрас, вспомнив господина Альбертаса. — Все только начинается». Ему стало холодно, может быть от утренней прохлады, и он вдруг начал жалеть, зачем приехал сюда. Но вернуться было поздно. А по правде говоря — и некуда. Дорога назад закрылась.

Показались предместья Клайпеды, казармы, потом вокзал; проехав немного по пустынной Лиепайской улице, машина повернула направо, потом налево и остановилась у гостиницы «Виктория». Пятрас вошел в вестибюль, заполнил еще одну анкету, и его провели прямо в комнату. Сопровождающий пожелал ему приятной ночи, потом поднял руку и, прокричав: «Хайль Гитлер!», ушел, а Пятрас лег и сразу заснул тяжелым сном усталого человека.

…Теперь он думал о своем положении. Немцы встретили его хорошо, и ему было ясно, что они так себя ведут с ним не только из-за красивых глаз. Наверное, они сразу сделали выводы из анкеты и пропустили его в Клайпеду. Встреча в Нимерзате и путешествие от границы до гостиницы «Виктория» явно показывали, что немцы считают его полезным для себя человеком.

Когда Пятрас Карейва кончил одеваться, в его дверь постучали. Он повернул ключ, дверь тихо открылась, и Пятрас чуть не вскрикнул от удивления — перед ним стояли министр с женой! Министр был все такой же маленький, толстый, лысый, его жена — такая же высокая, костлявая, с очками на мясистом носу. Оба они, казалось, страшно обрадовались, увидев Карейву, министр бросился Пятрасу на шею. Они поцеловались как старые друзья, потом Пятраса обняла министерша, и он почувствовал, как по его лицу бегут ее слезы.

Пятрас пригласил министра с женой в комнату. Они в изнеможении упали на кушетку и удивленно, все еще не веря своим глазам, смотрели на Пятраса.

— Боже мой, боже мой, ты посмотри только, Медардас, ведь это господин Пятрас! — волновалась министерша, сняв очки и утирая платком неудержимые слезы. — Господин Пятрас, вы же оттуда? Скажите, это правда — здесь рассказывают, что в долине Мицкевича…

— Что же, мадам, в долине Мицкевича?

— Виселицы. Говорят, виселицы стоят…

Пятрас махнул рукой.

— Какая чушь!

— Я вот тоже ей доказывал, а она все не верит, — вмешался министр. — Но послушайте, господин Карейва, это правда, что в Каунасе на прошлой неделе было восстание против коммунистов?

— Восстание? — еще больше удивился Пятрас. — Послушайте, кто же мог восстать? Вы же видели — этот так называемый народ только и ждал коммунистов. Это их власть.

— Кто ждал, а кто и не ждал, — снова заговорила министерша. — Боже мой, смотрю я на вас, господин Пятрас, и все не могу поверить… Вот-вот, — она снова вернулась к прежней теме, — вы говорите — народ… Но ведь, кроме этого народа, в Каунасе, в Литве есть и приличные люди. Говорят, были и убитые… Полковник Далба-Далбайтис, говорят, убит…

Пятрас криво усмехнулся и снова махнул рукой. «Дураки, — подумал он. — Неужели со временем я тоже стану таким кретином?»

— А что вы делаете здесь, в Клайпеде? — спросил он и сразу увидел разочарование на лицах министра и его жены.

— Да ничего, — виновато улыбнулся министр. — Вот сидим и ждем. Знаете, нам удалось вывезти капельку дорогих вещей, самую малость… И немецкая власть нам сочувствует. Я думаю, она и вас не оставит… Так вот и живем…

— Господин Пятрас, — министерша вопросительно смотрела на него сквозь стекла очков, снова надетых на мясистый нос, — господин Пятрас, как вы думаете, когда мы вернемся в Каунас? Герр Крамер — правда, вы, кажется, с ним незнакомы — утверждает, что уже скоро, но никто, никто, знаете ли, не хочет нам сказать…

— Думаю, что не скоро, — вздохнув, ответил Пятрас. Потом он подумал и добавил: — Мы можем вернуться только в случае войны, понимаете? Если между Германией и Советским Союзом начнется война.

— Но ведь это ужасно, господин Пятрас! — воскликнула министерша. — Но это ведь ужасно! Неужели нельзя как-нибудь иначе, без войны?

— Думаю, что нет, — коротко ответил Пятрас.

Все смолкли, словно столкнувшись с неразрешимой загадкой. Потом министр вскочил с кушетки, несколько раз пробежался по комнате, остановился перед Пятрасом, сидевшим у стола, и, указывая пальцем куда-то вниз, молвил:

— А я, детки, знаете ли, верю в наших патриотов. Они уже поднимали Литву ото сна во времена «Аушры». И теперь они… Конечно, против такой страны они одни ничего не сделают. Вот почему мы должны идти вместе с Германией. Но мы победим.

— Да, да, другого пути как будто и не остается, — ответил Пятрас.

С новой болью он вспомнил о Марте. Кстати, ведь он, этот негодяй, — племянник министра. Может быть, министр и его жена уже знают о всей этой истории… Где же он? Если бежал из Паланги, значит, скорее всего, тоже в Клайпеде?

Словно угадав его мысль, жена министра вдруг засуетилась:

— Господин Пятрас, я вижу вас одного… А где же госпожа Марта? Она осталась в Литве?

Пятрас стиснул зубы: притворяется министерша или действительно ничего не знает?

— Менее всего приятно, мадам, говорить о своих семейных делах, — сказал он, — но, если вы настаиваете, я вам сразу скажу: она вчера убежала из Паланги в Германию с… с известным вам Стасисом Вирпшей!

— Господи, господи! — закричала министерша. — Не может быть! Что вы говорите, господин Пятрас! Когда? Где? Как? Вы действительно сказали нам самую большую, поверьте, самую большую новость! Но как он посмел? Как он посмел, этот негодяй? Послушай, Медардас, как он посмел? — Она смотрела на мужа, который, услышав новость, только разводил руками, не зная, верить или нет. — Говорите, в Германию? Значит, он, наверное, где-нибудь здесь, тоже в Клайпеде, верно, Медардас? Поверьте, господин Пятрас, я ему, этому бесстыднику, уши надеру! Как это можно?.. Послушай, Медардас, надо тотчас же пойти к господину Крамеру — он уж наверняка знает, где Стасис. Я ему уши надеру, этому гадкому мальчишке!.. Ты только подумай, Медардас, подумай только…

Волнение министерши было слишком естественным, чтобы Пятрас мог сомневаться в том, что она и ее муж действительно ничего не знали. Все-таки странно, что они так быстро пронюхали, что в Клайпеду прибыл он, Пятрас Карейва, а ничего не слыхали о них… Наверное, Стасису Вирпше и Марте помог перейти границу кто-то другой, а не Велюонишкис: трудно представить, чтобы и Велюонишкис, которому все известно, ни слова не сказал Пятрасу. А может, он не знал, что с Вирпшей была его жена? Пятрас сам тогда ни о чем не спрашивал Велюонишкиса.

Так или иначе, Пятрасу и министру с женой вся история казалась довольно темной, и только Крамер, один только Крамер, как думала министерша, мог дать ответ, где находятся Марта и Стасис Вирпша.

— Да, да, надо идти к господину Крамеру, — повторяла министерша. — Вы с ним незнакомы, господин Пятрас?

— Впервые слышу эту фамилию, — ответил Пятрас.

— Так я вам скажу, — шепотом сказала министерша, осмотревшись, приложив палец к губам. — Только поймите — все строго entre nous[22], господин Пятрас! Господина Крамера мы вывезли из Каунаса по просьбе отца Иеронимаса. (Правда, вы его тоже, наверное, не знали? О, какие это необыкновенные люди, отец Иеронимас и отец Целестинас! Они взялись смотреть за нашим домиком, пока мы не вернемся в Каунас.) Представьте себе, когда мы уезжали из дома, подъезжаем к костелу Кармелитов, у ворот стоит элегантный господин и сморкается в белый платок (это был условный знак, нам отец Иеронимас объяснил). Это как раз и был, как оказалось, господин Крамер, которому как можно быстрее надо было уехать из Каунаса и из Литвы. Знаете, господин Пятрас, нам так везло, такая удача — доехали до рубежа у Кибартай и прекрасно перешли границу, только несколько чемоданов там осталось, потому что шофер, как только все понял, с частью вещей убежал. А мы, знаете ли, благополучно, и драгоценности тоже при нас… А господин Крамер очень был благодарен, и он сам нас вызвал в Клайпеду и временно поселил в «Виктории». Здесь, в городе, как раз находится его учреждение… Потом, говорил он, он отправит нас в Кенигсберг или Берлин.

— Какое учреждение? — спросил Пятрас, внимательно слушая болтовню министерши.

— Какое учреждение? — переспросил министр, давая понять, что на этот вопрос сам хочет ответить Пятрасу. — Трудно сказать, какое это учреждение. Но господин Крамер был в Литве, он хорошо знал некоторых наших правящих людей, сам жил там отшельником, чтобы меньше на глаза попадаться, вел с властями какие-то переговоры, он даже по-литовски немного говорит, конечно с акцентом, но не так уж плохо, и, когда так неожиданно изменилось правительство, ему угрожала опасность.

— Ага, я начинаю немного понимать, — поморщился Пятрас.

— Вот-вот, — говорил министр, несмотря на недовольный взгляд жены. — А здесь он, насколько можно понять, организовывает прибалтийскую эмиграцию.

— Ясно, — сказал Пятрас, — теперь мне совершенно ясно.

В это время в дверь снова постучали. Вошел вчерашний спутник Пятраса. Подняв кверху руку и вскрикнув: «Хайль Гитлер!», он вручил Пятрасу запечатанный пакет, снова повторил ту же церемонию и вышел из комнаты.

Пятрас вскрыл конверт. Это была короткая записка, написанная по-немецки, с подписью Крамера, приглашающая Пятраса сегодня же между двумя и тремя зайти к нему на набережную Данге, № 14.

— Может быть, от Крамера? Этого парня я где-то встречал, — сказал министр.

— Да, от Крамера. Он приглашает меня зайти, — ответил Пятрас.

— Какой человек, какой человек! — снова заговорила министерша. — Он вам, господин Пятрас, и о Марте и об этом гадком Стасисе все расскажет. Ему все известно. А я, Медардас, Стасису все равно уши надеру. Будьте спокойны, господин Пятрас. Пойдем, Медардас! Тебе обязательно надо перед обедом погулять. Хотя, знаете ли, господин Пятрас, кормят они ужасно плохо, — уже шепотом сказала она. — Wassersuppe[23], две картофелины, а мяса и хлеба почти не дают… И все страшно дорого. Но что поделаешь… Может, недолго…

Пятрас облегченно вздохнул, когда министр с женой вышли. Болтовня министерши его утомляла, но, с другой стороны, и несколько успокаивала. Даже очень хорошо, что он сразу узнал, с кем будет иметь дело, кто такой этот Крамер.

Голова все еще трещала. Пятрас Карейва вышел на улицу. И у гостиницы «Виктория», и на центральной Лиепайской улице было очень тихо, как будто Клайпеда, после того как ее покинули литовцы, совсем вымерла. Он шел по улице, смотрел на витрины, и ему казалось, что из этого когда-то богатого города вдруг исчезли хорошие товары и покупатели. Хотелось пить, но он вспомнил, что у него нет немецких денег. Когда часы показали ровно два, Пятрас миновал дом, где находилась редакция «Memeler Dampfboot»[24], и направился к речке Данге. Был теплый ясный день. Пятраса охватывало беспокойство, хотя он и старался владеть собой. Что будет дальше? Что он будет здесь делать, среди этих людей, таких чужих для него? Министр с женой ни словом не обмолвились о Клайпеде, которую, как ни крути, сам Гитлер, а не кто-нибудь другой, оторвал от Литвы, и вот теперь они здесь, у врагов, и какая судьба ждет Клайпеду и Литву, их самих, отколовшихся от своей нации, от своей земли?

По улице прошел отряд гитлерюгенда. Десяти-пятнадцатилетние мальчишки в полувоенной форме, с военной песней шагали мимо, печатая коваными сапогами шаг. Впереди шли барабанщики, они бойко били палочками. И грохот барабанов, и лающая песня вызывали неприятное чувство, как будто эти дети кого-то провожали на виселицу. По улицам шли редкие прохожие, они совсем не обращали внимания на этот отряд — наверное, привыкли.

В приемной у телефона Пятрас Карейва увидел белокурого завитого парня в форме войск СС. Пятрас предъявил ему записку Крамера, и эсэсовец пропустил его в просторный, светлый кабинет, окна которого выходили на речку. В окна светило солнце, большие белые квадраты лежали на ковре, а в простенке, в тени, сидел за столом еще не старый, довольно красивый, седеющий человек с твердыми стальными глазами, с глубоким шрамом под правым глазом. Он был в военной форме. Когда Пятрас Карейва вошел в кабинет, Крамер поднял голову, равнодушно, как показалось Пятрасу, посмотрел на него и указал на стул перед буковым письменным столом, на котором лежала кипа красных папок и стояла тяжелая мраморная чернильница с латунной пантерой.

— Герр Петер Карейва? — спросил он, вонзая в вошедшего холодный стальной взгляд.

— Я получил записку, наверное, с вашей подписью? — отвечая на правильном немецком языке, Пятрас протянул ему пакет.

Крамер взял пакет, повертел в руках и положил перед собой на стол.

— Вы хорошо говорите по-немецки, — одобрительно сказал он. Потом, помолчав, спросил: — Убежали от большевиков?

— Да. И хотел бы знать…

— Служили в армии? Летчик?

— Да. Но из армии я ушел…

— Знаю, — прервал его Крамер, и трудно было понять, допрашивает он Пятраса или пытается говорить с ним дружески. — У вас в Каунасе было представительство автомашин?

— Да.

— И вы оставили все — имущество, положение, жену? — в голосе Крамера звучало сочувствие, а может, насмешка — трудно было понять.

— Я хочу сказать, что…

— Я очень вам сочувствую, герр Карейва. Вашему положению не позавидуешь.

Оба помолчали. Казалось, Крамер о чем-то думает. Он протянул Пятрасу коробку сигарет. Они закурили. Пятрас чуть не поморщился — табак был очень плохой, наверное пополам с пропитанной какими-то химическими веществами бумагой.

— Вы интеллигент, герр Карейва, — наконец снова заговорил Крамер. — Позвольте говорить с вами откровенно. В двадцати пяти километрах от нас стоит Красная Армия. Там начинается другой мир — Азия.

— Однако, герр Крамер, — прервал его Пятрас, — с каких это пор Литва стала Азией?

— Прошу меня не прерывать, когда я говорю, — резко, по-военному сказал Крамер. — Я говорю о большевизме, для нас с вами не только неприемлемом, но и враждебном по своей природе. Вы понимаете? Я это называю Азией!

Пятрас молчал. Он чувствовал, что Крамер хочет дать ему понять, кто из них главный. Он, наверное, хочет, чтобы Пятрас осознал, что нет никакого смысла противоречить ему или иметь собственное мнение…

— В мире, или, вернее, в том пространстве, в котором мы с вами живем, герр Карейва, сегодня друг против друга стоят две доктрины — национал-социализм и коммунизм, — холодно, четко, как будто на трибуне, говорил Крамер. — Коммунизм рвется в Европу, принося туда азиатскую анархию, а национал-социализм стремится создать новую Европу, с новым порядком, которым будет руководить Адольф Гитлер.

— А малые нации? Литва? — почти закричал Пятрас.

Крамер улыбнулся холодной улыбкой.

— Ее судьба сама собою решится вместе с вопросом всего Восточного пространства.

— Но мне не ясно…

— Что не ясно? — приподнялся за столом Крамер. — Все ясно, герр Карейва. Если вы хотите найти свое место в новой Европе будущего, вы должны помочь фюреру, помочь рейху в его борьбе.

— Но ведь между Германией и Советским Союзом заключен пакт о ненападении…

— Я знаю. Но я знаю и то, что он не вечен. Вам ясно?

— Да, совершенно ясно. Я так и думал, — ответил Пятрас.

— Думать можно. Но говорить об этом не стоит. Вы офицер, и, полагаю, вам нет необходимости объяснять, что все, о чем мы здесь говорим, — тайна. За разглашение тайны рейх карает очень строго. Вы понимаете, герр Карейва?

— Да, я понимаю, — ответил Пятрас, чувствуя в словах Крамера угрозу.

— Тем лучше, — ответил Крамер, разглядывая анкету Пятраса. — Вы пишете, что оставили в Каунасе своих братьев и сестру. Правда ли, что один из ваших братьев — коммунист?

«О, здесь неплохо поставлена работа охранки!» — подумал Пятрас.

— Да, — ответил он спокойно. — Но я порвал с ним все отношения. Я — идейный враг коммунизма.

— Хорошо. Я вам верю. Такие случаи встречаются в семьях. А ваша жена? Вы пишете в анкете…

— Вы должны о ней знать. Она — немка по национальности. Она перешла границу на сутки раньше меня. Со своим любовником Стасисом Вирпшей.

— Перешла границу? В каком же месте?

— Я думаю, под Нимерзате или где-нибудь неподалеку — перед этим они находились в Паланге. Я приехал в Палангу позже и нашел только ее письмо. Их уже не было.

— У Нимерзате они не переходили, — сказал Крамер. — Но погодите, я проверю. Вчера мне сообщали о какой-то парочке… А вы приехали за женой?

— Нет. Я прибыл потому, что у меня не было другого выхода.

Крамер что-то записал в листке, вырванном из блокнота, нажал кнопку у края стола и подал листок вошедшему эсэсовцу.

— Ваших эмигрантов мы собираем в нескольких пунктах, — сказал Крамер, когда эсэсовец вышел. — Правительство Германии, несомненно, будет держать их до тех пор, пока они будут полезны. Не все приезжают к нам нагруженные имуществом и драгоценностями, поэтому мы вынуждены брать их на содержание.

— Мы будем благодарны государству, которое помогло нам в минуту несчастья, — ответил Пятрас.

— Это хорошо, — улыбнулся Крамер. — Нет сомнения, благодарность — хорошая вещь. Должен вам сказать, что я не совсем равнодушен к Литве. Я там жил. Вы, наверное, слыхали?

— Да, я знаю.

— Там есть хорошие люди. Мы с ними не должны прерывать связей. Они нам еще пригодятся. И я попрошу вас вспомнить адреса особенно активных врагов коммунизма. Мы найдем способы, чтобы связаться с ними.

«Он делает свое дело как настоящий немец — точно, аккуратно и с упорством, — подумал Пятрас. — Однако я попал в сеть, из которой, наверное, нелегко выпутаться, если только вообще…»

— В вашем учреждении работал Борхерт? — Крамер вдруг перешел к другой теме. — У вас были связи с нашей миссией, с Берлином?

— Да, — бледнея, ответил Пятрас Карейва.

— Ошень харашо, — сказал Крамер с сильным немецким акцентом и засмеялся. — Как бы вы отнеслись к предложению работать в военном лагере ваших эмигрантов?

— В лагере? Я хотел бы узнать, какая там работа…

— Работа простая: учить людей работать с парашютом (ведь вы — бывший летчик), с автоматом, револьвером, ручной гранатой, радиоприемником и передатчиком. У нас, конечно, есть свои люди, которые могли бы заняться этим делом. Но я думаю, что будет гораздо лучше, если ваши соотечественники услышат от инструкторов родную речь… Это имеет свой смысл. Вы знакомы с господином Бартлингом?

— Бартлингом? Нет…

— Господином Альбертасом, — кажется, он так назывался в каунасской службе безопасности? Он говорит, что вас хорошо знает.

— Господин Альбертас? Он здесь?

— Да, тоже у нас, очень недавно. Знаете, он весьма хороший специалист. Если он будет у вас преподавать методы разведки, вы согласитесь с ним работать?

— Я очень мало его знаю.

— Зато я его хорошо знаю. Могу вас заверить — он человек верный, с ним работать можно. И о вас он отзывался с лучшей стороны.

Было мерзко говорить с Крамером об Альбертасе, об этом работнике охранки, на которого Пятрас Карейва, предприниматель, известный и уважаемый в Каунасе человек, смотрел свысока и с презрением. Теперь им придется делать одно дело — и какое! Пятрас хорошо понимал, что перед ним сидит дьявольски хитрый, опытный немецкий разведчик, матерый шпион, диверсант, специально находившийся в Литве и строивший там свои козни, а теперь уже держащий в руках все нужные нити. Нет, не вырваться из его железных объятий! Это совершенно ясно. И нет никакого выбора. Придется делать то, что захочет он, Крамер, придется стать слепым орудием в комбинациях гитлеровской Германии. Да, это путь, который Пятрас Карейва начал не здесь и не сейчас, а там, в Каунасе, и который привел его в кабинет Крамера в оторванной от Литвы Клайпеде, который уводит его дальше, в лагерь таких же, как и он, эмигрантов… И он и его соотечественники дальнейшие свои поступки — да, надо прямо смотреть правде в глаза! — будут пытаться прикрывать любовью к родине. А в сущности, это будет борьба не за будущее своей страны, это будет не борьба, вдохновленная любовью к родине. «Но другого выхода нет, другого пути или пути назад уже нет», — мучительно думал Пятрас.

В кабинет вошел худой, бледный эсэсовец — не тот, которому Крамер вручил записку, — вскинув руку, щелкнул каблуками и, закричав: «Хайль Гитлер!», как заведенный механизм, выпалил:

— После проверки оказалось, что тот, которого, как я сообщал, при переходе границы застрелил наш часовой, и является Стасисом Вирпшей, о котором вы спрашиваете.

— Застрелил! — подскочил на стуле Пятрас Карейва, охваченный испугом, беспокойством и каким-то непонятным для себя самого удовлетворением.

В голове Пятраса мчались странные мысли. «Неужели и она? Неужели и Марта? Это было бы ужасно…» И против своей воли, на минуту закрыв глаза, он вдруг увидел ее чужой и такой близкой, страшно белой, с открытым ртом, он видел ее труп, лежащий на траве, и понял, как это ужасно.

— Ах, да, это тот… Теперь я понимаю, — просто сказал Крамер. — Он, знаете ли, глупо себя вел. Когда наш часовой приказал ему остановиться, он сунул руку в карман, часовому показалось, что это диверсант, который хочет вытащить оружие… Понимаете? Очень глупое поведение… Мне уже вчера сообщили, только я не поинтересовался, как зовут…

— Убит! — тихо повторил Пятрас Карейва, и ему показалось, что его голоса не услышал даже Крамер, но тот посмотрел ему в глаза и сказал:

— Да, убит. Из-за собственной глупости. А откровенно говоря, мне его жаль. Ведь это, кажется, тот самый молодой человек, племянник министра, который вернулся в Каунас после учебы в Италии? Я его не знал, но немножко о нем слышал, — говорят, он был довольно энергичный юноша. Очень жаль. Но ничего не поделаешь, не правда ли?

Пятрас ничего не ответил. Еще минуту назад он хотел кричать, вопить, спрашивать, где Марта, что с ней. Но теперь он молчал, смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Вдруг все стало для него пустым, серым, бессмысленным.

— Вас, думаю, интересует и судьба вашей жены? — спросил Крамер.

Пятрас поднял голову и на лице Крамера увидел какое-то подобие улыбки. Эта улыбка могла означать, что и Марту постигла участь Вирпши, а могла означать и совсем другое.

— Мне кажется, что я в свое время даже встречал вашу жену в одной небольшой компании в Каунасе. Она была блонд, очень красивая, правда? Восхитительная женщина…

Пятрас молчал. Он еще больше побледнел. Ведь Крамер над ним издевается… Может, было бы лучше, если бы с Вирпшей и она, и Марта… Тогда бы сразу кончился весь этот кошмар.

— Успокойтесь, герр Карейва! — уже веселее сказал Крамер. — С вашей женой ничего не произошло. Ведь правда? — обратился он к эсэсовцу, все еще торчавшему посреди комнаты.

— Да, все в порядке, — ответил эсэсовец.

— С ней ничего не случилось. Она у нас… Я думаю, она нам тоже пригодится. А вы можете идти! — вдруг резко сказал он эсэсовцу.

Тот вскинул руку и, четко повернувшись, вышел.

— Мне очень тяжело, — сказал Пятрас Карейва, опустив голову, вдруг чувствуя, что его жизнь окончательно разрушена. Он старался справиться со своим голосом, но никак не мог. Казалось, он вот-вот заплачет. «Неужели она мне все еще так дорога?» — подумал он. — Мне очень тяжело, господин Крамер. Я вам уже говорил, да вы и сами знаете — жена меня оставила… с ним, понимаете? Об этом очень трудно говорить. И я хочу сказать, что даже если она сама теперь… Но что я говорю? Ведь это вас не касается… — и он рукой закрыл глаза.

Крамер равнодушно взглянул на Пятраса Карейву, передернул плечами, минуту помолчал, потом холодно произнес:

— Я вас отлично понимаю, герр Карейва. Хорошо. Хватит об этом. В такое время, в которое мы теперь живем, лучше людям без семьи, которые ни к чему не привязаны… Но мы еще не закончили нашей беседы, герр Карейва, — как будто и не было всего предыдущего разговора, говорил Крамер. — Лагерь мы намерены открыть недалеко от Кенигсберга, там уже отвели казармы для этого. Люди, которые будут учиться в лагере, получат содержание и небольшое ежемесячное вознаграждение. Вас я хотел бы назначить начальником литовского отделения лагеря, а господина Бартлинга — вашим заместителем. Вы будете подчиняться только моим приказам. Вы согласны? Я бы советовал согласиться!

— Ваш совет — приказ для меня, — ответил Пятрас.

— Очень хорошо! Я начинаю узнавать в вас офицера. Поверьте, приходит эпоха военных. Такие люди, как министр со своей женой, которым я, конечно, благодарен за их помощь, оказанную мне в важный момент моей жизни… да, такие люди, как министр, который сегодня утром посетил вас в «Виктории», теперь уходят на второй план. Пусть пока что отдыхают. Придет время, и они принесут пользу Третьему рейху. Верно, господин Карейва? Итак, с этого дня я являюсь вашим начальником, я плачу вам жалованье и предоставляю все прочее… Думаю, что на этом мы и закончим наш первый разговор. Вот вам сто марок на текущие расходы. Завтра в девять тридцать я на своей машине буду у «Виктории». Мы возьмем господина Бартлинга — сейчас он еще отдыхает — и вместе отправимся посмотреть дом и местность, которые выделены для будущего прибалтийского военного лагеря. Вы согласны?

Пятрас взял сто марок, которые Крамер положил перед ним. Потом, больше ни о чем не думая, потрясенный до глубины души всем произошедшим, ответил:

— Согласен.

От взгляда Крамера не укрылось и то, что рука Пятраса дрожала, когда он брал со стола деньги.

— Вы, наверное, еще не успели выпить кофе, — сказал Крамер. — Прошу поесть, отдохнуть и чувствовать себя как дома. Клайпеду вы, конечно, неплохо знаете? Наверное, бывали здесь перед ее возвращением Германии?

Пятрас поднялся со стула, и комната закружилась вокруг него. В его сознании вдруг мелькнул Каунас, отцовский дом. Снова мучительно зашевелилось то, что, казалось, уже давно угасло и умерло… Эляна… Каролис… Нет, нет, теперь не время об этом…

Он открыл дверь и мимо завитого эсэсовца, дежурящего у телефона, вышел на улицу, одинокий, растоптанный, загаженный. Жаловаться некому. Он, Пятрас Карейва, — человек без родины.

30

А в семье Гедрюсов не все было в порядке. Далеко не все. Эдвардас сразу после возвращения из Москвы, поймав у вокзала первую попавшуюся машину, примчался в Шанчяй. «Будет неприятно встретиться с Йонасом, — думал он в машине. — С того памятного утра, когда я встретил его на Лайсвес-аллее пьяного… А может, ничего, может, все уже уладилось…»

Но, увы, не все было в порядке. Шанчяй еще спал, по проспекту Юозапавичюса бежали первые, полупустые автобусы. В свете утра серели заборы, женщина подметала улицу, мелькнула красная бензоколонка, зеленый киоск с фруктовой водой, маленькие садики манили утренней прохладой. Справа блеснул Неман — его закрывали жилые дома, склады, какие-то постройки. Эдвардас подъехал к дому. В огороде хлопотала мать. Она подняла голову, и Эдвардас сразу заметил, что глаза у нее грустные. Как всегда, при виде сына мать обрадовалась, ее лицо просветлело, даже появилась улыбка, но тотчас же исчезла, и Эдвардас увидел у краешков ее губ непривычные морщины. Мать казалась старше своих лет. Эдвардас прижал ее к себе, и она, не сдерживаясь, заплакала.

— Что ты, мама? Успокойся, не плачь, пожалуйста… Что с тобой?

— Отец снова болен, — сказала она. — И Йонас ушел.

— Куда ушел?

— Из дома. С отцом поругались.

— Что? Йонас все такой же?

— Хуже. Мне кажется, еще хуже, — ответила мать.

— А Бируте?

— Устроилась в магазин. Собирается на работу.

Эдвардас сразу понял — в семье не хватает денег. Он долго сидел в тюрьме, потом и Йонас, семья за это время наделала долгов. Теперь доходы Эдвардаса нерегулярны, мать отказывается взять у него сотню-другую, когда он получает гонорар. И Йонас, как видно, совсем не помогает дому.

В комнате Эдвардас увидел, что Бируте и отец тоже невеселы. Глаза у Бируте были заплаканные, покрасневшие. Она собиралась уходить. Отец лежал в кровати, небритая седая борода и седые волосы очень его старили.

— Уже вернулся? — увидев сына, отец явно повеселел и приподнялся на постели. — А мы здесь читали твои описания про Москву. Так что, значит, и в Кремле был, и Сталина видел?

— А как же, отец! Какой из меня журналист, если бы в Москве ничего не увидел! Я тебе «Золотое руно» привез.

— Спасибо, спасибо, сын, — ответил отец. — Наверное, замечательный табак.

Эдвардас роздал подарки. Отцу вручил пачку табаку, Бируте — шелковый шарф и духи, матери — платок. Конечно, подарки скромные, но у него в Москве, как на грех, было мало денег.

— Ой, мама, как тебе идет этот платок! — воскликнула повеселевшая Бируте. — И мой шарфик ничего, — сказала она, вертясь перед зеркалом.

— Табак, видно, хороший, — принюхиваясь к своему подарку, хвалил отец. — Медом, как из улья, несет! — и поставил желтую коробку на табурет у кровати, рядом с лекарствами.

— Отцу врач еще перед сеймом курить запретил, — как бы между прочим сказала мать.

— Ничего, мать, мы еще покурим, не бойся, — ответил отец. — И потанцуем, и споем.

Эдвардасу стало стыдно. Он даже не знал, что отцу давно запретили курить! Подарки, привезенные матери и Бируте, вдруг тоже потеряли свою цену в его глазах, — наверное, женщины просто не хотят его огорчать.

И все-таки он был счастлив — ведь он дома! В тюрьме ему казалось, что вот эта комната страшно высокая, а на самом деле он чуть не задевает головой за балку. Все как-то сжалось, уменьшилось. Родители ему всегда казались очень старыми: ведь сорок или пятьдесят лет — это не шутка! А оказывается, тогда они были молодые; только теперь начинают стареть.

— Что с тобой, папа? — сказал Эдвардас, садясь рядом с кроватью и всматриваясь в бледное лицо отца.

— Плохи мои дела, — ответил отец. — Здоровье, как говорят, пошатнулось.

— Но ведь в сейме ты так хорошо держался, и на митинге перед театром…

— Ты меня слышал? — обрадовался отец. — Да, помню, ты там стоял неподалеку. Ну, как? Ничего твой отец?

— Прекрасно. Правду говорю. Я тобой очень гордился и тогда, и позже…

— Может, и правду врачи говорят, что на одних нервах держался, — вздохнул отец. — А вот теперь, брат, на ногах не могу устоять, и с сердцем что-то неладное. Я все думаю, это сметоновские холуи мне почки отбили, вот поясницу и ломит. И ноги не хотят слушаться.

Отец поморщился и, помолчав, продолжал:

— И Йонас… Он тоже мне здоровья не прибавил.

— Не говори, отец, не волнуйся, — вмешалась Бируте. — Я сама расскажу Эдвардасу или мама.

— Ничего, — сказал отец, — начал — так кончу. Тяжело, когда родной сын становится тебе чужим.

— Успокойся, не надо, — сказала мать.

— «Успокойся», «успокойся»! Только и знаете! — в глазах отца мелькнуло раздражение, а может быть, и горе. — Казалось бы, всех детей одинаково растишь, одинаково хочешь людьми сделать, а глядишь — один человек человеком, а другой… Эх, и говорить не хочется.

— Знаешь что, отец, — сказал Эдвардас, — я же рос вместе с Йонасом, мы и в тюрьме вместе сидели. Он тогда держался отлично, ничего не скажешь. Он парень хороший, только воля, как мне кажется, у него слабая. А потом — товарищи его тянут, вот в чем вся беда. И как-то слишком легко он к жизни относится.

— Да, да, — согласился отец, — несдержанный он, распущенный. Вернулся, понимаешь, пьяный, как свинья, на сестру замахнулся, а когда я на него прикрикнул, он и на меня, на своего отца…

— Не надо, не рассказывай! — закричала Бируте и выбежала из комнаты.

— Брат о брате все должен знать, — ответил отец. — Не хочу я от него прятаться, понятно?

Мать тихо заплакала у печки, а отец упрямо продолжал невеселый рассказ:

— После того неудобно нам стало вместе жить. Как хочешь, а не мог я дальше это все переносить, крики эти его и пьянство. Он и ушел. Уже неделя, как глаз не кажет.

— Где же он живет?

— Бируте говорит — квартиру снял. Боюсь, недолго это протянется… Если захотелось пить и развратничать — деньги нужны…

— Он еще работает?

— Не знаю, как он там работает. А пропивает со своими дружками больше, чем получает…

— Знаете, я очень много думал об Йонасе. Мне кажется, что у него дурные друзья. Теперь всякие злые люди только и смотрят, как бы использовать нашу близорукость, а другие откровенно стараются нам повредить… Вот я и думаю, что Йонаса надо убрать из этого магазина. Я обязательно поговорю, где надо. Пусть вызовут Йонаса… Нельзя же смотреть, как он гибнет…

— Поговори, поговори, сыночек, — ответила мать, садясь рядом с Эдвардасом и поглаживая его руку. Ее глаза были полны слез.

А отец сказал:

— А мне надоело, откровенно скажу… Как постелет, так и выспится.

Мать собирала на стол.

— Мама, я только чаю выпью — и на работу. Я еще с редактором не виделся, — сказал Эдвардас.

— Всегда ты так, сыночек. Не успеет чаю выпить — и снова его нет. Забываешь нас, стариков.

В словах матери Эдвардас почувствовал справедливый упрек, и ему стало ее жалко.

— Что ты говоришь, мама? Это неправда, ведь я действительно очень занят. Мы новую Литву строим, социалистическую.

— А ты бы нам о Москве рассказал, — попросил отец. — Хватит этих моих разговоров. Говоришь, и в Кремле был? Ну, как там? Как наша делегация?

Эдвардас рассказывал о Москве, и отец его слушал с искренним удовольствием, только изредка прерывая своими замечаниями или воспоминаниями.

У собора Эдвардас выскочил из автобуса, и первый, кого он увидел, был Андрей Котов.

— Как хорошо, что я вас встретил! — воскликнул Эдвардас, здороваясь с Котовым. — Вот я и из Москвы.

— Значит, нашу Москву видели! — обрадовался Котов. — Как она вам понравилась? Рассказывайте, рассказывайте.

Эдвардас отвечал неохотно, и Котов заметил, что он невеселый.

— Что с вами, Эдуард Казимирович? Вы сегодня какой-то не такой…

— Эх! — махнул рукой Эдвардас. — Отец болен, с братом неприятности… Где тут все перескажешь!

Вдруг внимание Эдвардаса привлек какой-то парень. Идет, опираясь на тросточку. «Да ведь это же Андрюс!» Тут же, на улице, старые друзья обнялись и поцеловались.

— Андрюс, милый! — воскликнул Эдвардас. — Ну как ты? Как твоя нога?.. Только сперва познакомься с моим другом, подполковником Котовым. Он твой тезка, тоже Андрей… Помните, я вам рассказывал, — обратился Эдвардас к Котову, — как мы столкнулись с бандитами? Вот он и есть тот Варнялис, которому бандиты… Знаешь, — сказал Эдвардас и хлопнул себя по лбу, — чуть не забыл тебе сказать. Мы с товарищем подполковником были у тебя в Бразилке, с твоим отчимом разговаривали.

— Да, правда, — сказал и Котов. — Не назвал бы вашего отчима светлой личностью. Вот мать у вас прекрасная.

— Мне тоже неприятно, — покраснел Андрюс. — Мой отчим, скажу откровенно, это человек, погибший в классовой борьбе, товарищ подполковник…

— Ну, ничего, — улыбнулся Котов. — С вашим отчимом у нас была любопытная, сказал бы даже — принципиальная беседа. Что ни говори, человек несколько своеобразный…

— Знаете что, — перебил Андрюс, — в моей жизни сегодня самое большое событие. Можете меня поздравить. Мы переселяемся из Бразилки.

— Получили новую квартиру? — спросил Котов. — Я же говорил вашему отчиму, что обязательно получите, а он и верить не хотел.

— Да, вот как вернулся из Шиленай, в тот же день пошел в Центральный комитет комсомола, — горячо рассказывал Андрюс, — а они мне тут же предлагают квартиру. «Тебе, как жителю Бразилки, говорят, и пострадавшему в классовой борьбе, квартиру даем сразу, вне очереди. Какой-то Борхерт, говорят, неизвестно куда исчез, — бери, говорят, если понравится». Прихожу — квартира громаднейшая: две комнаты, кухня… И — боже мой! — какая мебель, посуда, и еще радио играет! Полная энциклопедия в шкафу. Мне даже как-то не по себе стало. За что мне такая квартира? Не привык я так жить. Но секретарь говорит: «Поживи и ты как человек. Видели мы твою лачугу — собаке в ней жить, а не людям». А другим дома выстроят — в Вилиямполе, в Шанчяй. Говорят, Бразилку скоро сносить будут. Вот что делает советская власть. Сегодня после обеда переселяемся в новую квартиру, а завтра… нет, лучше послезавтра, в субботу, у меня скромное новоселье. Приходите, пожалуйста…

— Но это неудобно, ведь у вас соберутся друзья, я только буду вам мешать, — сказал Котов.

— Что вы говорите, товарищ подполковник! Наоборот, для меня такая честь…

— Честь честью, — улыбнулся Котов, — а как вы, Эдуард Казимирович?

Эдвардас сразу согласился и сказал, что и Котову не стоит отказываться, если только время позволяет.

Андрюс был на седьмом небе от радости. «Представитель Красной Армии, — думал он. — И известный молодой поэт. Вот удивятся Юргила и Стримас! Ей-ей, сенсация!»

— Закуски и напитки, конечно, приносят с собой гости, — сказал Котов, подмигивая Эдвардасу, — а музыка — хозяйская.

— Ясно! А ты, Андрюс, не рассердишься, если я приду с девушкой? — спросил Эдвардас.

— Что ты говоришь! Конечно, нет. И вы, товарищ Андрей…

— Что касается девушки, то, к сожалению, здесь у меня никакой нет, — сказал Котов. — Моя — в Москве.

— Правда, ты же недавно из Москвы! — снова воскликнул Андрюс, посматривая на Эдвардаса. — Обязательно нам расскажешь, когда придешь. Вот будет здорово! Значит, ровно в восемь. И запишите адрес.

В субботу Андрюс Варнялис стал беспокоиться еще с утра. Переезжали они уже в четверг. Грузовик, который дали в комитете комсомола, даже в единственный рейс отправился почти пустой — не брать же прогнившую кровать или стол, ножки которого вбиты в глинобитный пол! Мать собрала одежду, сложила посуду, хотя Андрюс доказывал, что в новой квартире всего полным-полно.

Мать переезжала на новую квартиру без особой радости — думала, что хозяин еще вернется и выбросит их вон. Всю свою жизнь она жила как нищая, работая на чужих, и привыкла к мысли, что только господа могут жить красиво и в хороших квартирах, и теперь никак не могла понять, как это ее семья вдруг переселится в квартиру, устланную коврами, с платяным шкафом, с круглым сверкающим столом в столовой, над которым, как в костеле, горит люстра, с письменным столом у окна, с какими-то странными картинами на стенах. А отчим, узнав об этом, сказал:

— Мое дело — сторона. Барином я никогда не был и не буду. Начхать мне на все, если хотите знать, — и исчез из дому, даже не взглянув на новую квартиру.

— Ничего, ему понравится, вот увидишь, мама, — убеждал Андрюс мать. — Голову даю на отсечение, что понравится.

— Сыночек, снял бы ты эту, — сказала мать, показывая на висевшее в спальне изображение голой женщины. — И смотреть стыдно.

— Эта ничего, мама. Две я уже снял. Те были похуже…

«Кто был этот Борхерт? — думал Андрюс. — Если судить по оставшимся в квартире книгам, несомненно, немец». Кроме энциклопедии Брокгауза, несколько томов которой Андрюс уже перелистал, — там были занимательнейшие картинки и карты, — в книжном шкафу стояла книга в черном переплете с золотым тиснением — «Майн кампф» Адольфа Гитлера, были там и книги о Восточном пространстве, об исторической миссии германской нации, о расизме, о летчиках Рихтгофене и Лени Рифеншталь. Наверное, Борхерт их читал — некоторые места в книгах были отчеркнуты сбоку зеленым или синим карандашом.

На нижних полках лежали издания очень своеобразного характера. Открыв одну из этих толстых книг, Андрюс даже рот разинул: он увидел такие картинки, от которых его пот прошиб, и он, быстро захлопнув книгу, сунул ее обратно в шкаф. Взял вторую, третью — оказалось, все полны порнографических картинок. Книги были изданы роскошно, на дорогой бумаге. Как видно, наряду с интересом к Гитлеру и его теориям у хозяина этой квартиры была еще одна страсть.

Книги, особенно с нижних полок, стыдно было показать матери. Лучше Андрюс посоветуется с Эдвардасом, что с ними делать.

Даже поверхностное знакомство с квартирой сулило всякие неожиданности. Под радиоприемником «Телефункен» был, например, шкафчик, который Андрюс никак не мог открыть — не было ключа. С большим трудом отковыряв замок загнутой проволокой, Андрюс обнаружил в шкафчике бутылку кюммеля, две — «Асбах Уральт», а также две бутылки с высокими горлышками — в них был мозельвейн. Тут же, в шкафчике, на полочках стояли высокие, красивые рюмки — для вина и низкие, широкие — для чего-то еще.

«Еще одна страсть, — сказал себе Андрюс. — Наверное, этот Борхерт любил пожить. Здесь у него, конечно, бывали гости, думаю — женщины, первые красавицы Каунаса. Хорошая находка для новоселья, не придумаешь лучше».

Андрюс не подозревал, что в действительности Борхерт был маленький, тощий, сморщенный человечек в гуттаперчевом воротничке и вряд ли каунасские красавицы могли им заинтересоваться.

Затрещал звонок. Андрюс побежал открывать дверь. На площадке стоял красноармеец, он держал что-то в руках.

— Здесь живут новоселы? — весело спросил он.

— Здесь.

— Вам посылает это подполковник Котов, — сказал красноармеец, — прошу принять.

— А что это такое?

— Сам не знаю, — ответил солдат и улыбнулся всем бронзовым, немного монгольским лицом.

— Прошу передать подполковнику Котову мою благодарность, — сказал Андрюс.

Он взял у солдата тяжелый пакет и понес в квартиру.

— Что бы это могло быть? — сказал он, опуская пакет на столик в кухне.

Мать перерезала шпагат. Господи! Там были большие булки, рыбные и мясные консервы, банки с вареньем, колбаса, две бутылки грузинского вина «Цинандали», по бутылке водки и армянского коньяка «Арарат». В маленьких баночках с жестяными крышками находился незнакомый деликатес — черная и красная икра.

— Даю честное слово, мама, — сказал Андрюс, — новоселье у нас будет гораздо лучше, чем еще полчаса назад можно было думать. Это посылает тот подполковник Красной Армии, который с моим товарищем Эдвардасом был у нас в Бразилке, помнишь?

— А я думала, он тогда на нас рассердился. Отец так невежливо с ними…

— Ничего подобного, мама, не рассердился. Оба сегодня вечером будут у нас. И знаешь, мама, там еще полный шкафчик бутылок. Скажи, чем тебе помочь? Воды принести — не надо: сама течет из крана. А дров? Дров, кажется, тоже не нужно: сунь вот эту вилку в штепсель — и все закипит.

— А мне, сыночек, не по себе в этой квартире — и все. Не знаю: что это со мной такое? — сказала мать. — Жаль старую оставить, что ли…

— Бразилку тебе жаль оставить?! — воскликнул Андрюс. — Ты, наверное, шутишь, мама? Иначе я твоих слов не могу понять… Советское же время, пойми! В классовой борьбе мы, пролетариат, победили. Ясно?

…Первым пришел Юргила. Он с любопытством вытягивал свою короткую, крепкую шею и рассматривал комнаты. Подошел к книжному шкафу, долго смотрел на сверкающие корешки зеленых томов Брокгауза, потом взял один том, раскрыл.

— Люблю хорошие книги, — сказал он, ставя том на место. — На днях прочел «Как закалялась сталь» Островского. Ну, скажу я тебе, и книга! Вот что нужно читать нашим ребятам! Кстати, ты знаешь, в этом году уроки начнутся позже.

— Слыхал. А я за все лето о гимназии даже не подумал. Времени не было…

— Конечно. Все ясно… А как твоя нога? Срослась?

— Да. Только вот когда много хожу или перед дождем…

— Такое дело, естественно, легко не проходит. Кость, наверное, задета… Я тебе не рассказывал — кажется, в гимназии у нас будет своя комсомольская ячейка. Андрюс, ты когда-нибудь думал, что мы сможем собираться открыто, свободно и не придется нам больше бояться шпиков? Черт подери, и не верится!

— Многому трудно сразу поверить, Винцас. Если бы мне еще два месяца назад кто-нибудь сказал, что мы переселимся в эту квартиру…

— А кто здесь раньше жил? — спросил Юргила.

— Какой-то гитлеровец. Смотри, какие тут книги…

Кто-то стучался в дверь. Андрюс побежал открыть. Перед ним стоял Антанас Стримас.

— Входи, входи, Антанас! — обрадованно закричал Андрюс. — А ты в другой раз не стучись, нажимай звонок, понятно? Здесь звонок устроен.

— У тебя уже есть кто-нибудь? — спросил Стримас, осмотревшись в передней.

— Нет, только Винцас Юргила. Я тебя с ним на улице знакомил, помнишь?

— Знаешь, я так одет…

— Ну что ты, Антанас! — сказал Андрюс. Стримас ему очень нравился с первой же встречи. — Не обращай внимания на буржуазные предрассудки!

Стримас поздоровался с Юргилой. Ребята еще мало были знакомы, но Стримас знал, что Юргила — лучший друг Андрюса, а Юргила столько наслышался об Антанасе от Андрюса, что тот ему казался настоящей романтической фигурой, почти героем, в одиночку вступившим в борьбу со сворой обезумевших охранников.

— Как экзамены? — спросил Юргила, посмотрев на застегнутый до самой шеи полосатый домотканый пиджачок Стримаса со слишком короткими рукавами.

— Повезло! — засиял Стримас. — Вчера результаты объявили. Хотел сегодня, пока уроки не начались, домой съездить, но вот товарищ Андрюс…

— Ну нет, новоселье обязательно надо отпраздновать!

«Говорить или не говорить? — мучительно раздумывал Андрюс, беспокойно расхаживая по комнате. — А что, если Эдвардас и подполковник не придут? Нет, это невозможно, они обязательно придут, я знаю…»

Громко затрещал звонок.

— Это они! — воскликнул Андрюс и бросился к двери.

Да, это были они! В пестром легком платье удивительно красивая, светлая и тоненькая девушка подала Андрюсу руку.

— Мне Эдвардас так много о вас рассказывал… — сказала она, и Варнялис от волнения покраснел. Он вспомнил, как еще перед выборами, перед поездкой в Шиленай, Эдвардас звонил из редакции какой-то девушке — конечно, этой, теперь ясно как день.

— Эляна Карейвайте, — просто сказала она.

За ней стояли Эдвардас и подполковник. Эдвардас тоже держал в руке пакет.

— Это для твоей мамы, — сказал он на ухо Андрюсу.

— Спасибо. Не стоило… — еще больше краснея, сказал Андрюс. — И вам спасибо, товарищ подполковник. Нам так неудобно… Вы такой добрый, что мы прямо не знаем…

Подполковник хлопнул Андрюса по плечу:

— Все в порядке, все в порядке, мой друг…

Гости прошли в столовую.

— Отчим дома? — снова шепотом спросил у Андрюса Эдвардас.

— Нет. Второй день не показывается…

— Что это вы там все шепотом, хотела бы я знать? — шутливо сказала Эляна.

— Это наш секрет, — ответил Эдвардас. Потом осмотрелся в столовой. — А знаешь, неплохо жил этот немец. Мебель солидная. Ковер, люстра… Посмотри, Эляна, — узнаёшь?

— Кажется, Бёклин? — сказала она, взглянув на картину: смерть играла на скрипке, а на столе перед ней стоял череп. — Я его не люблю.

— Я сниму, — услужливо сказал Андрюс, — если вам не нравится…

— Нет, нет, пусть висит. Но сам мотив — скрипач, смерть — я хотела сказать…

— В этой квартире вообще много странного, — сказал Андрюс. — Вот здесь, в шкафу, большой выбор фашистской литературы, сочинения Гитлера…

Вошла мать Андрюса — очень худая, плоскогрудая женщина с выцветшими волосами, одетая в свое лучшее платье.

— Господи, сколько гостей! — сказала она.

— Это все мои друзья, мама, — сказал Андрюс. — Пожалуйста, будьте знакомы.

— А я пойду помогу вам на кухне, — сказала Эляна и, не считаясь с ее протестами, пошла вместе с ней.

Снова затрещал звонок. Неужели отчим? Эдвардас заметил, как побледнел Андрюс. Что же это? Ведь гости уже в сборе. Однако Андрюс как ни в чем не бывало подчеркнуто спокойно пошел открывать дверь. «Что будет, то будет», — подумал он и решительно повернул ручку.

Дверь открылась, и он увидел двух молодых девушек. Одну из них он знал — это была комсомолка Даля из женской гимназии. Вторая, еврейка, была ему незнакома. Даля держала в руке букет цветов. Она быстро, как будто выучив заранее, сказала:

— Нас прислали из ЦК комсомола поздравить вашу семью. Нам сказали, что вы из Бразилки переселились в эту квартиру. И, говорят, вам еще ногу…

— О господи, весь город уже знает! — сказал Андрюс. Он смотрел в большие синие глаза Дали и не мог сдержать улыбки. — Заходите, пожалуйста…

— А это товарищ Фрида Бергайте, тоже комсомолка, — сказала Даля.

— Я знаю товарища Варнялиса, — смело ответила Фрида и крепко пожала ему руку. — Вы же в позапрошлом году мне давали уроки литовского. Забыли? Правда, я тогда была такая замухрышка, настоящий воробей. Неужели не помните?

— Теперь припоминаю, — сказал Андрюс, стукнув себя пальцем по лбу. — Ваш отец — сапожник, на Укмергском шоссе живет?

— Он самый.

— Вот и хорошо. Заходите.

— Нет, мы только вручить вам букет — и обратно, — сказала Даля.

— Нет, нет и нет! Я вас не выпущу. У нас сегодня новоселье. И гости интересные, — Андрюс подмигнул. — Вот увидите, девушки. Пожалуйста.

Уговоры подействовали, и девушки наконец согласились и присоединились к гостям. Цветы поставили в высокую хрустальную вазу — ее принесли из спальни и водрузили посередине стола.

— Как видите, наша компания неожиданно увеличилась, — сказал Андрюс. — Вот еще два товарища, комсомолки. Кто не знаком, прошу познакомиться.

Мать Андрюса и Эляна принялись накрывать на стол. Варнялис не помнил, чтобы в его жизни на столе когда-нибудь стояла такая красивая посуда, столько напитков и еды, чтобы у них за столом сидели такие интересные, прямо необыкновенные люди! Как все прекрасно!

Во дворе было еще светло, дверь на балкон распахнули, и видны были утопающие в садах новые дома на склонах Жалякальниса, а еще дальше, на самой горе, — громадное, красное, недостроенное здание костела Воскресения с громоздкой башней, похожей на высокую печную трубу.

Гости уселись за стол, и Котов сказал:

— Надо избрать тамаду.

— Объясните, пожалуйста, что значит тамада, — обратилась к подполковнику Фрида.

— Это грузинское слово. Ну, руководитель стола, что ли.

— Вы, вы будете тамада! — закричали гости.

— Ладно, согласен, — ответил подполковник. — Прошу наполнить рюмки. Вам вина, Елена Михайловна? — обратился он к своей соседке. — А вам, Эдуард Казимирович? Тоже вина? Погодите, какая это бутылка?

— Это немецкая, — сказал Андрюс. — Мы еще не пробовали. Посмотрим, что это такое.

— Я предлагаю выпить всем мужчинам по рюмочке водки. Вы согласны?

— Откровенно говоря, — ответил Юргила, — я водку не пью из принципа.

— Я тоже, — поддержал его Стримас. — Что-нибудь полегче можно?

Подполковник улыбнулся.

— Тогда вина. Это легкий напиток. Пожалуйста, передайте мне высокую рюмку. Вот эту. А мы, я думаю, — обратился он к Андрюсу и Эдвардасу, — все-таки попробуем московской, а? За нашу дружбу!

— Валио! Валио! — раздалось за столом.

Зазвенели поднятые рюмки, и все выпили до дна, кроме девушек, которые только пригубили.

Эдвардас рассказывал о Москве. Молодежь слушала затаив дыхание. Ведь он тоже герой: подумать только — был в Мавзолее, в Кремле!

— Подожди, — сказал Юргила Стримасу. — Твой отец ведь член делегации сейма и тоже был в Москве?

— Да, и он был, — скромно ответил Антанас.

«Нет, как ни крути, а есть вещи, которым можно завидовать», — подумал Юргила, а Даля спросила у Эдвардаса:

— Третьяковскую галерею вы видели?

— Как же, видел. К сожалению, только на бегу. Знаете, то сюда, то туда целый день, и времени не хватило.

Зазвенели ножом о тарелку.

— Прошу тишины! — сказал Котов. — Слово получает наш товарищ, виновник сего торжества Андрей Варнялис.

Андрюс встал. Его лоб от волнения покрылся испариной. Рукой отбросив вверх непослушные волосы, он начал высоким голосом:

— Товарищи! Не хочу говорить речей, но мне весело, чертовски весело сегодня.

— Не говори такие слова, — прошептал Юргила, — это не к лицу комсомольцу.

— Не важно, — отмахнулся Андрюс. — Не важны слова, важно, что сегодня удивительный праздник. Я даже не думал. А так получилось потому, что вы все такие замечательные люди, мои друзья… и подруги… все… Понимаете, вот почему. А за то, что мы теперь уже не рабы и весь наш народ, победивший в классовой борьбе, тоже, то я хотел бы поднять бокал за Красную Армию, понимаете, и за ее представителя, который почтил нас присутствием. Можете ли вы представить, товарищи, чтобы сюда пришел подполковник сметоновскои армии, а? Я не могу. А товарищ Котов не только пришел, он вообще наш друг. И мы, если придется, в одном окопе… Мы обещаем, даем слово комсомольца… Правильно я говорю? — обратился он к друзьям.

— Правильно! Правильно! — воскликнули Даля и Фрида.

— Мы согласны, — сказал Юргила.

А Стримас тихо, еле слышно, добавил:

— Дело ясное.

— И я предлагаю выпить за Красную Армию, — кончил свою речь Андрюс.

Все выпили. За столом становилось все веселее. Эдвардас захотел чокнуться с матерью Андрюса, которую никак нельзя было усадить за стол. Потом он поднял за нее бокал. Подполковник Котов признал, что вначале как тамада совершил ошибку — первый тост надо было поднять за хозяйку дома. Тут Фрида закричала:

— Песню! Давайте споем песню!

Песня звенела во всей квартире, лилась на уже потемневшую улицу, и было в ней столько души, веры, гордости за свою новую, великую родину, за новую, советскую жизнь!

После ужина Андрюс подошел к Эдвардасу и Эляне и сказал:

— Я хотел с вами посоветоваться, товарищ Эдвардас. Здесь этот немец немало книг оставил. Куда их девать?

— Покажи. Интересно!

Андрюс открыл шкаф. Полистав фашистские книги, Эдвардас сказал:

— Мусор. Надо просто выбросить. Куда их еще девать?

На одной из полок, за книгами, он заметил изящную кожаную папку. Вытащил ее, раскрыл и увидел каллиграфически написанный адрес:

«Своего уважаемого сотрудника Адольфа Борхерта, празднующего 50-летие со дня рождения, искренне поздравляет и глубоко благодарит за безупречную работу в фирме по торговле автомобилями, одновременно выдавая денежную премию в размере месячного жалованья, Пятрас Карейва».

— Ты видел эту папку? — спросил он Андрюса.

— Нет, а что там?

— Пустяки. Я хочу взять ее на память.

— Хорошая кожа, да? Возьми, если хочешь, — ответил Андрюс. — Пригодится для рукописей. Подожди, я тебе заверну.

— Нет, я сам заверну, вот в газету.

Юргила подошел к радиоприемнику и долго вертел ручку — надеялся поймать хорошую музыку. Вдруг, на волне Каунаса, в комнате резко прозвучал голос диктора:

— Сообщают, что после того, как недавно английская авиация произвела бомбежки над Берлином, Гитлер, отвечая на нападение, дал приказ своей авиации, и сегодня семьсот немецких самолетов атаковали Лондон. Англичане снова трижды за ночь бомбардировали Берлин. В обеих столицах Европы разрушено много домов и начались гигантские пожары. Количество человеческих жертв неизвестно.

В комнате все смолкли. Эдвардас посмотрел на лицо Эляны и увидел, как оно изменилось, словно окаменело, только испуганные глаза смотрели на него.

— Два мира, — сказал Котов. — Там огонь, а у нас тишина и спокойные звезды над крышами. Знаете, товарищи, сегодня звезды удивительно прекрасны.

— Скажите, — почти закричала Эляна, охваченная тревогой, — они к нам не прилетят?

— Мы стоим на страже границ нашей родины, — коротко ответил подполковник.

— Послушайте, товарищ подполковник, — сказала Даля, стараясь рассеять неловкую тишину. — Красная Армия ведь непобедима, правда? Мой брат теперь в Красной Армии, он раньше служил… — почему-то начала рассказывать она, но, увидев кругом серьезные взгляды, остановилась.

— Да, — задумчиво сказал подполковник, — наша армия непобедима. Она может проиграть отдельные битвы, но войну — никогда.

Принесли кофе. Эляна сидела грустная и уже не помогала больше матери Андрюса хозяйничать. Шоколадный торт, подарок Эдвардаса и Эляны, теперь занимал на столе почетное место. Андрюс откупорил коньяк.

Хотя дверь в прихожую была закрыта, гости услышали стук у входной двери. Андрюс вздрогнул. Это он! Отчим! Что делать? Не впускать? Нет, нельзя. Он будет стучать, пока ему не откроют. А потом…

Пока Андрюс думал, что делать, в прихожую побежала мать. Через минуту дверь в столовую распахнулась и на пороге появился отчим Андрюса. Он был без фуражки, его густые волосы спутались в беспорядке. Он обвел гостей веселым взглядом, потрогал рукой давно не бритую, поросшую золотистой щетиной щеку и звонким, ясным голосом сказал:

— Добрый вечер всем здесь собравшимся от Стяпонаса Брички! Это мое имя и фамилия.

— А, это вы, мой друг, — сказал Котов, вставая из-за стола и протягивая ему руку.

Заметив Котова, Стяпонас на минуточку призадумался, силясь что-то вспомнить, почесал макушку и наконец подал ему руку.

— Прошу прощения, — сказал он, — в тот раз я, знаете ли, не сдержался. Характер у меня такой — очень быстро в голову ударяет, а потом уж держись… И у вас прошу прощения, — сказал он Эдвардасу, протягивая и ему руку. — Не сердитесь?

— Нет, — ответил Эдвардас. — Я уж и забыл.

— Садитесь, отец, — сказал Андрюс, придвигая к столу стул. — Прошу. Вот наши гости, мои друзья… Очень хорошо, что вы вернулись, отец…

— Кому хорошо, а кому и нет, — загадочно ответил Стяпонас, усаживаясь на предложенный стул. — Кому хорошо, а кому и нет, — повторил он с угрозой.

— Как ваше самочувствие? — сказал подполковник. — Вы, конечно, выпьете с нами? Вот коньяк — напиток, как говорят, благородный.

— Выпить-то мы выпьем, — ответил Стяпонас Бричка. — Почему бы не выпить, если на столе стоит? А насчет самочувствия — это другой вопрос.

— А именно?

— Что именно? Как именно? — спросил Стяпонас уже с некоторой злостью. — Можете меня поздравить: я — советский пролетарий, безработный.

— Ты снова потерял работу? О господи! — развела руками мать Андрюса. — Ты ведь говорил…

— Опоздал на полчаса — и выгнали, суки. Правды нет. А я кто — пес или пролетарий, а? Отвечайте, кто бога любит! — крикнул он и так ударил кулаком по столу, что все бокалы зазвенели. — Ну, кто я такой?

Стяпонас сгорбился, рукой закрыл глаза. Он был пьян. Было удивительно, как он еще держался на ногах и узнавал людей. Теперь он выступил перед собравшимися во всем своем убожестве: давно не чесанные волосы свалялись, потрепанный спортивный костюм разорван, руки в грязи. От него несло кабаком.

Девушки испуганно смотрели друг на друга.

— Успокойся, мама, — сказал Андрюс, вскакивая со своего места и становясь рядом с нею. — Завтра… завтра мы все узнаем, как было, понимаешь… А теперь его надо в постель.

В это время Стяпонас Бричка отвел руку от глаз и посмотрел на собравшихся затуманенным, уже явно пьяным взглядом. Заметив наполненную рюмку, одним махом выпил ее, потянул носом воздух и сказал:

— Не останусь я здесь! Буржуя из меня хотите сделать, а я буржуем быть отказываюсь! Барами хотят сделаться моя жена и мой пасынок. А я на всех бар… — и он сказал непристойное, грязное слово.

— Отец… что ты говоришь?! — еще больше бледнея, воскликнул Андрюс.

— Пойдем домой, — тихо сказала Эляна Эдвардасу. — Ты видишь, какой он…

Бричка услышал.

— Никуда вы не пойдете, понятно? — крикнул он. — Должны выпить с главой дома или нет?

— Конечно, конечно, — сказал Эдвардас. — Выпьем.

Стяпонас Бричка дрожащей рукой, обливая стол, сам наполнил себе рюмку, чокнулся с Эдвардасом — почему-то подняли рюмки и все остальные — и опрокинул в рот.

— Вот это я понимаю, вот он мне друг! — сказал Бричка. — А все остальные — свиньи. И моя жена — свинья, и пасынок — свиненок. Понятно? Я не буржуй. Мне начхать…

Андрюс долго сдерживался. Он сосчитал в уме до ста, но все-таки его прорвало, и, весь дрожа, он закричал:

— Ты не имеешь права! Кто тебе дал право так вести себя с мамой? Это мои гости. Если тебе не нравится… Я не позволю! И таких слов чтобы больше… И квартира… Я сам эту квартиру получил… Для мамы и для себя… А если тебе не нравится… Ты не имеешь права, ты — деклассированный элемент, если хочешь знать, вот кто ты…

— Ну-ну-ну, песик, тю-тю-тю! — начал издеваться Стяпонас Бричка. — Заткнись, а то я тебе покажу классированный элемент!

Он потянулся за бутылкой. Котов не успел схватить его за руку. Бутылка взметнулась и звякнула о дверцу книжного шкафа. Стекло треснуло, бутылка разбилась, осколки полетели на пол.

— Спасите! — закричала Фрида.

А Даля дернула ее за руку и зашептала:

— Молчи! С ума сошла?!

Эдвардас и Котов схватили Стяпонаса за руки, но тот с удивительной силой отшвырнул их. На помощь друзьям бросились и Стримас с Юргилой, но Стяпонас Бричка уже стоял у двери в прихожую.

— Подавитесь, сукины дети! — закричал он, тараща пьяные глаза. — Не прошу я вашей милости! Подавитесь тут все…

Он выскочил из квартиры и, спотыкаясь и сквернословя, побежал по лестнице. Потом внизу хлопнула парадная дверь.

31

О какой замечательный, какой удивительный был этот лес! Стволы огромных сосен, позолоченные солнцем, были похожи на трубы гигантского органа. Рыжий мох застилал песчаную землю, и в лесу, на опушке, было тепло и сухо. Зашумели зеленые верхушки: ольхи, березы, рябины — и снова стихли, словно прислушиваясь к лесному разговору; отрывистый хрустальный звон невидимых колокольчиков перемежался с протяжными и чокающими звуками. Только поначалу казалось, что в лесу тихо, — в нем ворковали и чирикали, свиристели и щебетали синицы и зяблики, пеночки и певчие дрозды. После городской суеты, после учреждений, редакций, базаров лес оживлял и радовал своей зеленью, звуками, запахами, опьянял беззаботностью, и трудно было поверить, что в мире столько красоты. Здесь нашли они ту романтику, которая говорит с тобой из каждого пня, из каждого ствола, из каждой шишки, рассказывает запахом смолы и муравейников, гроздьями рябины, серебряными каплями воды в ручейке, струящемся по зеленоватым и рыжим камням.

Казалось, они все еще стоят на палубе белого пароходика, который лютым зверем завывает на каждой остановке — его голос долго гудит среди круч. С самого Каунаса по обеим сторонам тянулись зеленые берега Немана еще в голубоватой утренней дымке, и в голове звучали строки:

Прекрасен Неман предрассветный,

Когда, торжественно горя,

В волнах зажжет свой свет заря,

И чистый воздух чуть заметно

На гладь лазурную струится

Так тихо… Слышится, как птица

Коснулась паруса крылом…[25]

Эдвардас громко продекламировал эти стихи и посмотрел Эляне в глаза. Эляна ничего не ответила. Теперь они были уже не на палубе, а прямо по мху шагали по опушке леса. Пароходик снова взвыл, возвещая, что уплывает дальше. Они повернулись к Неману, улыбнулись, помахали рукой своим попутчикам. Эдвардас и Эляна остались одни на целый, целый день! Это было счастье! И главное — у этого счастья не было предела: ведь вечер был где-то очень-очень далеко, или, точнее говоря, его совсем не было. Действительно, может ли быть вечер у такого воскресенья, когда они наконец на весь день — вместе?

— Ты знаешь, чьи это стихи? — сказал Эдвардас, взглянув на девушку.

— Разумеется. В гимназии учили, — ответила она.

— Тогда — чьи? Скажи.

— Что «скажи»? Не придирайся, Эдвардас. Неужели ты думаешь, я могу поверить, что это твои стихи? Ты о природе не пишешь. Все твои стихи — о революции.

Эдвардас засмеялся несколько смущенно, даже немного обиженно.

— Ну нет. Только, знаешь, наши газеты теперь других не печатают, — серьезно объяснил он. — Время такое. Нужна новая тематика. А вообще я думаю, что нельзя без природы, без любви, без человеческих чувств.

— Я тоже так думаю, — согласилась Эляна.

Эдвардас остановился, прислушался.

— Ты слышишь? — сказал он. — Это иволга. Говорят, она кричит к дождю.

Эляна тоже прислушалась, взяла Эдвардаса за руку и сказала:

— Не думаю, что иволга. Потом — у нас плащи. Станем под деревьями и не промокнем.

Долго шли они через лес. Эдвардас держал в своей большой, крепкой руке маленькую ладонь Эляны и думал, что этот мягкий, теплый комочек, который, кажется, вот-вот вздрогнет и упорхнет у него из ладони, похож на птичку, — и это было очень хорошо. Он повернул голову и снова увидел профиль Эляны, золотистые волосы, густой и легкой волной падающие на шею, такие же золотистые брови над синими, скорее голубыми, даже зеленоватыми глазами. «Сколько раз поэты сравнивали глаза с синевой неба… А все-таки синева глаз другая. Я никогда не видел глаз таких, как небо. У Эляны глаза немного зеленоватые, иногда такой кажется вода. А может, такой цвет у звезд?» Вдруг он поймал взгляд Эляны, и ему показалось, что этот взгляд зовет его. Он хотел ответить, но Эляна опустила глаза и долго шла молча. Потом она серьезно сказала:

— Я иду и думаю. Знаешь, в этих стихах, да и в каждом настоящем произведении искусства подобраны такие звонкие, простые слова, звуки, краски… Как они рождаются? Что их призывает к жизни?

— Что? — переспросил Эдвардас и задумался. Эляна смотрела на его лицо. Вот такое лицо Эдвардаса — серьезное, даже немного суровое, с небольшими морщинками на высоком лбу — ей очень нравилось. — Я тоже иногда об этом думаю. Может, я ошибаюсь, Эляна, но мне кажется: ничего нельзя создать без глубокой, большой, пронизывающей всю душу, потрясающей всего человека любви, без тоски, боли, ненависти — без больших чувств. И чем глубже чувствует художник, тем сильнее он говорит нашему сердцу. Я еще только в самом начале своего пути. В тюрьме я немало пережил. Нам иногда бывало дьявольски трудно за каменными стенами, когда за окном и весна, и солнце, и птицы. Правда, я тебе уже об этом рассказывал. Тогда я писал и чувствовал, что нахожу новые слова для своей тоски, и тогда впервые понял, что я хочу и могу быть поэтом. А когда нас выпустили на свободу, и теперь, когда я был в Москве, увидел эти улицы, башни, Мавзолей, о которых я столько мечтал, я снова написал несколько страниц. Не знаю, будет ли это волновать других, но я старался вложить в них всю свою душу, всю любовь. Ты понимаешь?

«Почему я так много говорю о себе? Как будто я тот самый великий художник, чье слово волнует человеческие сердца?» — подумал Эдвардас и, взглянув на Эляну, сказал:

— Прости, Эляна. Я, кажется, слишком много наболтал — и все о себе самом, как будто я сам тот поэт.

Эляна ничего не ответила; может быть, она его осуждала, а может, думала совсем о другом и он просто не понимал, о чем она думает. Они вышли на лесную полянку, пестреющую красными, белыми и голубыми цветами. Трава здесь уже порыжела, ее никто не косил, цвели поздние цветы, и было очень сухо. Полянку полукругом обступили корабельные сосны и зеленые-зеленые ели, а дальше, там, где стояли грабы и бредины, лес темнел и спускался вниз — наверное, в опасное болото.

Эдвардас бросил плащи, лег навзничь в траву. Эляна села рядом с ним и, сорвав порыжевшую травинку, пощекотала его ухо. Некоторое время он лежал не двигаясь, раскинув в стороны руки, чувствуя под собой нагретую землю, потом почесал ухо и снова смотрел в небо, охваченный глубоким спокойствием.

— Смотри, Эляна, какое смешное облачко ползет по небу, — сказал он, косясь глазом в ее сторону, и заметил ее руку с травинкой. — Ах, вот ты как? Ну, я тебе покажу!

Эдвардас схватил Эляну за руку. И она ждала, что снова будет как в тот вечер, когда он провожал ее домой, — он обнимет ее, поцелует… Но Эдвардасу, казалось, лень было двигаться, и он снова смотрел в небо.

— Знаешь, Эляна, это облачко похоже на птичью голову… Нет, я ошибся. У нас когда-то в гимназии преподавала немецкий старая дева. Мы ее называли Кукук, она была чем-то похожа на кукушку. И это облачко ее напоминает, ее профиль…

— Я вот буду такая, — нарочно сказала Эляна. — Конечно, когда постарею. Ты знаешь, я следующей весной сдаю государственные. А куда мне идти, гуманитарной студентке? Я буду учительницей, знаешь, такая — в очках, похожая на кукушку, буду править тетради, журить детей, что не слушаются…

Эдвардас сел. Он смотрел на порозовевшее лицо Эляны, на ее глаза, такие синие и зеленые, как неизвестные цветы.

— Да, да, — сказал он. — Только ты будешь похожа не на кукушку, а на моего любимого, доброго голубя. Я держал когда-то, еще гимназистом, двух голубей на чердаке, их потом кошки съели… Целую неделю плакал, не мог о них забыть. Самые красивые, самые нежные птицы… Вот какая ты будешь.

— И меня кошки съедят?

— Что ты! Я буду с тобой и никому не дам тебя в обиду. Понимаешь?

Он снова лег навзничь. Высоко над ним простиралось глубокое, бесконечно синее небо, по которому медленно, клочками ваты или льна, проплывали облака. Удивительно хорошо лежать здесь, и смотреть в пространство, и чувствовать, что тут же рядом сидит она, Эляна…

— Знаешь, Каролис уезжает в Вильнюс, — наконец сказала Эляна.

— Надолго? — спросил Эдвардас. — Его посылает комиссариат? Мы сейчас редко с ним встречаемся. Все некогда. А мне так часто его не хватает! Люблю я этого горячего человека.

— Нет, весь наркомат просвещения туда переводят. Неужели ты не слышал? Тебе ведь раньше всех все должно быть известно — журналист все-таки.

— Ах, правда, я совсем забыл… Значит, вы остаетесь одни с Юргисом?

— Да, наш дом пустеет. И мне иногда становится так печально, что я места не нахожу. Ведь я, Эдвардас, еще помню свою маму. Потом ушел Пятрас, умер отец, теперь уходит Каролис. И я во всем доме остаюсь совсем одна, только с Юргисом и Тересе. Я иногда хожу по пустому кабинету отца, листаю его книги, смотрю на его портрет, недавно законченный Юргисом, и кажется, что одна моя жизнь уже прошла, что я страшно старая, а начнется ли новая жизнь — неясно, неизвестно. И все так неясно. Там, на Западе, идет война. Немцы, кажется, бомбардируют Лондон, а англичане — Берлин. Страшно, Эдвардас… Я иногда целыми ночами не могу заснуть. Берлин ведь рядом. До него от Каунаса и шестисот километров не будет. А самолет сколько летит в час? Двести? Триста? Недавно мне снился сон: летела огромная жар-птица, и везде на ее пути падали мертвые люди, горели дома, увядали сады, валились обгоревшие деревья. Скажи — не коснется ли нас эта птица своими пламенными крыльями? Скажи, Эдвардас, — ты ведь много знаешь.

— Не знаю, Эляна, — ответил Эдвардас тихо, не двигаясь, все еще всматриваясь в синее небо. — Никто не может предсказать будущее.

Далеко, еле слышно, прокатился гром. Эляна вздрогнула.

— Слышишь? Как будто далекие удары войны… Может… — сказала она.

Эдвардас сел и прислушался. Ничего больше не было слышно. Он посмотрел в глаза Эляны — они потемнели, в глубине их прятался страх.

— Успокойся. Тебе только показалось. Я даже думаю, что это не гром, а просто по опушке прошел ветер.

Эляна улыбнулась.

— Как хорошо ничего-ничего не думать, отдаться вечному движению природы, которая баюкает тебя, как младенца… Как хорошо утонуть в ней, слиться с этими деревьями, травой, мхом и чувствовать себя частицей природы, воздуха, солнца, ветра… И не думать о войне…

— Меня тоже иногда охватывают такие мысли. И все-таки все мы — дети этой земли, наше сердце любит и страдает, тоскует и жаждет, наши руки работают, ноги ходят по земле, и мы не можем выключиться из повседневной жизни даже на день, на час, на короткое мгновение.

Эляна сидела задумчивая, погрузившись в себя, и казалось, она совсем не слышит слов Эдвардаса.

— Когда я была маленькая, — сказала она, — мне казалось иной раз, что я не девочка, а цветок пиона, и было страшно, что я так и останусь цветком. А потом я снова чувствовала себя маленьким человечком, мне становилось легче, страх проходил, и раз мама мне сказала: «Элянуте, ты моя хорошая девочка, ты всегда будешь девочкой, а не цветком пиона». И мне стало очень хорошо.

— Интересно, какая ты была в детстве? Я помню тебя два, три, кажется, даже четыре года назад, но какой ты была совсем маленькой — никак не могу представить.

— Я была толстушка, понимаешь — круглое личико, надутые губки и вся кругленькая. Мне кажется, я тогда была очень смешная.

— Смешная?

— Да.

— Почему смешная?

— Не знаю. Бывают ведь смешные дети… А ты какой был?

— Я знаю только, что страшно любил лазить на деревья, на заборы. Однажды отец меня высек — стащил с крыши, где я решил прогуляться. Потом — я был драчун. До сих пор помню, как на льду подрался и вернулся домой с окровавленным носом. Вот какой я был.

— Да, мальчики всегда дерутся, — сказала Эляна. — Знаешь, а Каролис никогда ни с кем не дрался. Он любил спрашивать, спорить, но не дрался. Он всегда был такой задумчивый. Я его хорошо помню. А Юргису, наверное, лень было драться. Мне кажется, вот Пятрас мог быть драчуном.

— Пятрас? А где теперь Пятрас?

— Не знаю, Эдвардас. Мы так отошли друг от друга за эти дни! Я даже думаю, что его и в Литве уже нет.

— Да?

— Наверное, он уехал в Германию.

— Знаешь, Эляна, если это так — он поступил глупо. Он ведь офицер?

— Бывший летчик.

— Ну и что же? — Эдвардас даже сел. — Многие литовские офицеры, по крайней мере самая честная их часть, сегодня служат в Красной Армии. Они не повернули оружие против своего народа, и народ принял их искренне, с распростертыми объятиями.

— У Пятраса свои убеждения. Ему было непонятно и чуждо все то, что у нас в последнее время происходило. Я точно не знаю, но как-то чувствую, что он уехал в Германию. У него немка жена, ты знаешь?

— Тогда понятно. А все-таки жаль. Я его близко, правда, не знал, но он мне казался ничего себе.

— Да, он был интересный человек. Только упрямый, очень упрямый. Каролис тоже упрямый, но он теплее, а Пятрас, ты знаешь, как из камня. Однажды я даже подумала, что он, например, может застрелить человека. Знаешь, после смерти отца он так спорил с Каролисом, что казалось, он способен на все…

— Неужели? Тебе так показалось?

— И хорошо, что он уехал. Он не мог здесь жить. Он был непримиримым врагом всего, что любите и во что верите и ты и Каролис.

— А ты?

— Я тоже.

Эляна долго молчала.

— Я думаю, мы должны быть совсем-совсем откровенными, правда? — сказала она и посмотрела прямо в глаза Эдвардасу.

— Конечно.

— Тогда я тебе скажу, что ваши идеи меня очень привлекают. Люди — братья, общество — без классов, без противоречий. В коммунистическом обществе все будут не такие, как мы. Они будут красивые и здоровые, смелые и светлые — без предрассудков, без мелочных чувств, как античные герои, только без мести, ревности, ненависти. Удивительно, правда? Но вот осуществление этих идей меня пугает, Эдвардас. Пока, казалось бы, только мелочи, а сколько людей у нас в нашем Каунасе уже охвачены страхом, даже паникой! Жалуются, что товары дорожают, что в квартирах их стараются уплотнить, что дома будут национализировать, и сотни разных слухов. Наконец, тюрьмы… Раньше в них сидели вы, а теперь сидят другие.

— Но здесь существенная разница, Эляна, — сказал Эдвардас, прерывая ее. — Это совершенно разные вещи. Есть трудящиеся и есть эксплуататоры. Все дело в том, кто кого, кто наверху, кто внизу, кто в тюрьме, кто на воле…

— Правда, Эдвардас. Но я беру с чисто человеческой стороны. Я знаю, в России революция потребовала много жертв. И вот я иногда думаю: стоит ли этих жертв все то, чего до сих пор добились? Объясни мне, Эдвардас, ты ведь больше знаешь, ответь мне.

— Как же мне тебе объяснить, Эляна? — Эдвардас заговорил с жаром. — Революцию делают миллионы людей, а не отдельные личности. Личности, правда, руководят, но они не могут поднять революцию. И никто не спрашивает, нужно или не стоит делать революцию и сколько она потребует жертв. Один строй отживает и рушится, на его месте рождается другой. Старые силы сами не уходят из жизни, их нужно уничтожить силой, другого пути нет, понимаешь? И смешно думать, что сразу, как только свергнут старый строй, начнется рай и никому из тех, кто раньше жил в удовольствии и без забот, не наступят, как говорят, на мозоль. Еще не было в мире революции, которую бы делали в белых перчатках. Это сложный процесс, он касается миллионов людей, всех людей, и кто не идет с революцией, тот идет против нее, и события топчут его и выбрасывают вон. Правда, это строгая и даже жестокая логика, но она такая, и другой быть не может. Неужели эксплуататор отдаст тебе без борьбы, без насилия свою фабрику, банк, поместье? Никогда не отдаст. И вот — для воплощения замечательной идеи приходится применять насилие. Без насилия не обойдется, потому что нужно разгромить тех, кто мешает осуществить эту идею. Понятно?

— Наверно, моя беда в том, что я не умею думать, — сказала Эляна. — Я только чувствую. Но скажи: социализм ведь должны создавать самые честные, самые лучшие люди? А неужели ты не видишь, что рядом с ними уже выплывают на поверхность всякие приспособленцы, мелкие воришки и жулики, которые думают только о собственной выгоде? Ты знаешь, и Каролис мне рассказывал, и другие говорят. Тебе самому, конечно, известны десятки таких случаев.

Эдвардас покраснел. Он явно начинал горячиться.

— Неужели ты думаешь, — сказал он, — что после введения социалистического строя все люди, которые десятилетиями страдали от прошлого, от собственности, всяческих жестокостей и извращений, сразу изменятся? Нет, они долго останутся такими, какими были. Волна революции вместе с героями и борцами поднимает на поверхность, увы, и темную, мутную пену. Но это еще не означает, что волна не принесет влаги для сохнувших без дождя полей. Пена осядет и исчезнет, а влага будет питать растения, и они поднимутся к солнцу.

— Как хорошо, что я могу говорить с тобой. Я сильнее с тобой, понимаешь? — сказала Эляна, не вынимая своей руки из его ладони.

— Эляна, милая, неужели мы можем жить иначе?

— Я так часто обвиняю себя, — сказала Эляна. — Кто я? Человек, который любит мечтать, но, наверное, не умеет ничего делать. Когда вокруг столько работы…

— А, ты об этом? — сказал Эдвардас. — Но университет… Ты обогнала меня… И братья — ты ведь им и сестра и мать. Это уже очень много.

— Правда, Эдвардас? Ты меня оправдываешь?

— Несомненно. Хоть и оправдывать здесь нечего. Тебе надо кончить университет, а потом…

Вдруг Эдвардас и Эляна увидели белочку. Она сидела на задних лапках в нескольких шагах от них и с интересом смотрела на них своими маленькими глазками, как будто удивляясь, что на полянке, где она сотни раз прыгала одна, появились незнакомые существа, какие-то великаны. Но эти великаны, наверное, не страшные — она прыгнула еще ближе, и теперь ясно было видно, как, к чему-то принюхиваясь, двигается ее маленький носик. Эдвардас, не стерпев, протянул руку, пытаясь поймать белочку, но она встряхнулась и убежала вверх по медному стволу сосны.

— Ну зачем ты ее испугал, Эдвардас? — сказала Эляна и, смахнув со лба прядь волос, посмотрела на него полным упрека взглядом.

Тогда Эдвардас не выдержал, наклонился к ее прохладным губам, и она прильнула к нему.

Потом они посмотрели друг на друга — взволнованно, немного стесняясь. Оба встали и снова пошли в лес молча, все дальше и дальше, не боясь заблудиться, и то входили в мрачную, темную чащу елей, то снова находили сухую поляну, полную солнца и теплого мха. Было душно и жарко. Загремел гром — уже ближе, — и теперь его расслышали оба.

— Ну, говорила я? — наконец сказала Эляна. — Будет гроза!

— А я думаю вот там — видишь, на берегу речки, где песок — разжечь костер.

— Нет, нет, не надо костра. Здесь же запрещают жечь огонь. Здесь лес, понимаешь?

Но Эдвардас не слушал Эляну. Он бегал по траве, собирал хворост, прошлогодние шишки и обсохшие веточки сосен, принес упавшее с дерева синее шелковистое птичье гнездо и все это свалил на песок. Жаркий, почти невидимый огонь затрепетал на сухих сучьях, и вдруг забил вверх густой желтый дым. Присев на корточки, они смотрели в огонь. Эляна зеленой еловой веткой управляла горящим костром. Снова сверкнула молния. Загремел гром, и, подняв головы, они увидели громадную черную тучу, которая уже обложила южную часть неба. Деревья в лесу все еще стояли неподвижно, как бы затаив дыхание, и кругом дрожало жаркое марево.

— Нас застанет гроза, — сказала Эляна.

— Мне теперь тоже так кажется. Но смотри — здесь тропинка, она, наверное, ведет к жилью, — сказал Эдвардас, только теперь заметив утоптанный мох и дальше — утрамбованный босыми ногами песок. — Надо потушить огонь, и тогда посмотрим, куда поведет нас тропинка.

И он быстро и ловко принялся за дело. Эляна удивилась, как быстро Эдвардас завалил песком костер. Она носила в пригоршнях воду из речки и поливала дымящие головни. Эдвардас кидал на них песок, пока огонь не был потушен.

— Меня всегда волнует огонь, — сказала Эляна. — Может быть, и наши праотцы ему поклонялись потому, что он очищает землю: в огне сгорает все, что умерло, высохло, в чем больше нет жизни.

Снова блеснула молния, словно разрубая небо пополам, коротко ударил гром, эхо прокатилось по лесу. Черная, темная, как ночь, туча висела уже над головами. Жутко зашумел лес, упали первые, холодные, крупные капли, и снова все смолкло. В просветы между елями и соснами туча, обложившая весь край неба, казалась темно-синей, и в левом ее углу от неба к земле зигзагом пробежала молния. Наконец дождь хлынул целым потоком, в лесу стало почти темно. Накинув плащи, Эдвардас и Эляна бежали по лесной тропинке. Под широкими лапами елей дождь хлестал не так сильно. Но молнии все еще рассекали небо острыми длинными мечами, — казалось, невидимая рука чертила на черной мраморной доске непонятные письмена. Эляна сняла туфли, взяла их в руки и тихо притаилась в темноте под большой елью.

— Нет, нет, пойдем дальше. Здесь где-то должна быть деревня, — сказал Эдвардас. — Ты не боишься?

— Страх не поможет, — просто ответила Эляна. — Иди сюда, под ель, а то промокнешь.

— Нет, пойдем дальше.

Эдвардас и Эляна вышли из-под укрытия и побежали по тропинке. Тропинка вскоре превратилась в небольшую дорогу, на которой отчетливо виднелись следы колес. Перед ними открылся лесной луг. На лугу стояли копны сена. Подставив дождю спину, спокойно паслась пестрая корова.

— Видишь, я был прав, здесь должны быть люди, — сказал Эдвардас.

— Только никого что-то не видно…

Дождь лил с неба неудержимым потоком, на лугу около копен уже собралась большая лужа. По дорожке прыгали капли, и мутная вода неслась куда-то вниз. На другой стороне луга Эдвардас и Эляна увидели дощатый сарай. Они перебежали луг. Дверь сарая легко открылась, и они наконец очутились под крышей. Половина сарая была завалена сеном, а в другой лежал инвентарь — грабли, лопаты, борона, плуг, даже, неизвестно для чего, ось телеги с двумя колесами. Они уселись в углу на сухой плетеной циновке. От бега оба запыхались и согрелись. С Эляны струями стекала вода. Эдвардас отряхнулся и провел рукой по мокрым волосам.

— Вот так приключение! — сказал он со смехом. — И самое интересное, что мы в этом сарае можем просидеть до вечера. Откровенно говоря, я бы не прочь поесть. А ты как?

— До вечера дождь перестанет, — ответила Эляна. — Грозовые тучи быстро проходят. Но обсушиться не мешало бы. Я вся промокла.

— И у меня голова промокла, как веник, — сказал Эдвардас.

Теперь он был какой-то особенно забавный и милый. Эляне хотелось его поцеловать, но она не решалась.

Дождь действительно быстро прошел. Молнии сверкали уже далеко, где-то над Неманом. Эдвардас открыл дверь, и они увидели справа ясную, синюю полосу неба. Еще капало, воздух стал прохладнее, и кругом все было зелено, удивительно зелено и прохладно. На лугу замычала корова.

— Куда мы теперь пойдем? Все-таки хочется обсушиться, — сказала Эляна, всматриваясь в прояснившееся небо.

— Раз тут корова, значит, и люди должны быть неподалеку, — сказал Эдвардас. — Пойдем.

Они вышли из сарая и, скользя, зашагали босиком по глинистой дорожке. Сквозь сосны засияло небо, и они вышли на опушку, заросшую красным клевером.

— Вот приключение, Эдвардас! Будет о чем вспомнить. Посмотри, а вот и сказочная избушка, — сказала Эляна, показывая на новый деревянный домик с зелеными ставнями, некрашеный, крытый соломой. — Я уверена, что мы здесь найдем добрую лауме[26].

Они открыли калитку и вошли в небольшой двор. Под окнами цвели цветы, дождь прибил их к земле. За домиком виднелся молодой яблоневый сад. Кругом не было ни души.

И только когда Эдвардас вошел на застекленную веранду, дверь открылась и на пороге появилась женщина средних лет. Она приветливо посмотрела на них и сказала:

— Жаль, что не успели под крышу. Мне уже утром казалось, что будет гроза. И душно, и тучи валили с юга… А теперь придется сушиться, ничего не поделаешь.

— Да, если можно… — сказала Эляна. — Оказывается, наши плащи — хоть выжимай…

— А как же, такой дождь! — сказала женщина. — Пожалуйста, пожалуйста! И ваш муж тоже промок. Ну, ничего, у меня обсохнете…

Эдвардас посмотрел на Эляну. Их глаза встретились. Эляна еле заметно улыбнулась. Вот как? Эта женщина приняла их за мужа и жену? Ну что же, что́ поделаешь, решили они, может, и не стоит исправлять ошибку?

Из сеней они вошли в очень чистую, светлую комнату. Домик был срублен из новых бревен, еще не оштукатурен, из щелей между бревнами торчал мох. В комнате стояли небольшой столик, деревянная городская кровать, кушетка; в зеркале отражались освещенные солнцем яблони в саду и край синего неба. Сразу стало хорошо, как дома, и Эляна сказала:

— У вас очень уютно.

— Это комната дочки, — ответила хозяйка. — Она учительница в Каунасе. Вот когда приезжает…

— Ваша дочь в Каунасе? — спросил Эдвардас, рассматривая развешанные на стенах фотографии.

— Теперь нет. Она с детьми в лагере. Моего мужа сюда недавно лесничим назначили. Он без леса — как без рук. Приехали мы сюда месяц назад, и мужу так понравилось, так ему здесь хорошо показалось… И нам с дочкой это место понравилось. Красиво здесь, правда?

— Очень красиво, — ответила Эляна.

А Эдвардас добавил:

— Удивительно! Какой лес! Мы его, кажется, весь прошли. Мы на пароходе из Каунаса, — почему-то объяснил он.

— О, вы довольно много прошли! — сказала женщина. — До пристани отсюда не меньше семи километров. Вы бы лучше переоделись, — обратилась она к Эляне. — Я принесу дочкин халатик. А вам, — обратилась она к Эдвардасу, — сама не знаю, что дать.

— Не стоит, и так высохну, — ответил он. — Спасибо.

— Нет, я вам дам рабочие штаны мужа, в которых он в саду копается.

Женщина вышла.

— Какая хорошая женщина! — сказал Эдвардас.

— Да. Очень. Я же говорила — попадем к доброй лауме.

— И такая смешная, — думает, что мы женаты…

— Знаешь, так неудобно! Я никак не сумела ей сразу сказать…

— Какая разница? Еще интереснее.

— Ты так думаешь? — и Эляна засмеялась.

В это время женщина вернулась с красным халатиком и штанами в руках.

— Вам, наверное, будет в самый раз, — халатик она подала Эляне. — Моя дочь одного с вами роста. Вот, пожалуйста. А я пойду приготовлю что-нибудь горячее. Так и простудиться не долго. Переоденьтесь. А вот это вам, — она дала Эдвардасу штаны и снова вышла.

Эдвардас был такой смешной, когда держал в руках широкие рабочие штаны, что Эляна не выдержала и поцеловала его.

— А теперь не смотри, отвернись, — зашептала она, и Эдвардас почувствовал у самого уха ее горячее дыхание.

Ему тоже захотелось поцеловать Эляну, но она вырвалась.

— Нет, нет, не надо… Еще войдут…

Они быстро переоделись, и обоим стало страшно весело и смешно. Эдвардас заметил, что в углу стоит патефон, и поставил вальс.

— Ты в этих штанах похож на крестьянина, — сказала Эляна.

— А ты в халатике мне немножко напоминаешь мадам Дюбарри.

— А ты ее видел?

— Представляю.

Они обнялись и начали танцевать. Эдвардас через плечо Эляны увидел себя и ее в зеркале. Да, он был похож на крестьянина, а она в этом красном халатике и в шлепанцах, которые все время слетали с ног, казалась еще красивее, еще милее, чем всегда. Эдвардас танцевал босиком.

— Ты хорошо танцуешь, — сказала она. — Я даже не знала, что ты умеешь танцевать.

— Многого ты не знала обо мне, Эляна. Узнаешь больше — увидишь, что я не такой уж плохой. И тогда…

— Что тогда?

— И тогда скажешь: «Как жаль, что я развелась с таким хорошим мужем…»

— Не надо так шутить, — серьезно сказала Эляна. — Помнишь, мы договорились никогда не разлучаться…

— Правда, Эляна. И сегодня первый день, когда ничто, даже дождь и гром, нас не разлучило.

— И еще добрая лауме нас приняла в свою избушку.

Пластинка кончилась.

— Мне не надо бы танцевать, — сказала Эляна.

— Правда, тебе, может быть, не стоило, — сказал Эдвардас. — Но ничего, мы же танцуем только так, чтобы согреться.

Женщина принесла белую скатерть и застелила стол.

— Пожалуйста, пожалуйста, играйте, — сказала она.

— Мы даже танцевали, — сказала Эляна. — Чтобы согреться.

— И знаете, теплее стало. Даже жарко… — добавил Эдвардас.

— Ну и хорошо, — сказала женщина. — А вашу одежду я возьму в кухню, повешу у теплой печки.

— Она удивительная, — сказала Эляна, когда женщина снова вышла из комнаты, — правда, Эдвардас?

— Да. Она удивительная. И ты удивительная. Ты — самая удивительная во всем, во всем мире — в Советском Союзе, в Германии, в Индии…

— Ты же там не был и не видел. Там много прекрасных женщин. Особенно, я думаю, в Индии.

— А ты — самая удивительная, Эляна. Понимаешь? Я говорю серьезно. Я говорю очень серьезно. Я тебя люблю. Если бы ты знала, как я тебя люблю! И мне очень хочется тебя поцеловать.

— Нет, нет, Эдвардас, не нужно!

— Мы ведь муж и жена…

— Тем более. Муж и жена целуются редко. Потому и мы не должны, понимаешь?

Дверь снова отворилась. Хозяйка принесла еду — плетеную корзинку с черным хлебом, масленку со свежим маслом, деревенский сыр с тмином, малосольные огурцы и небольшой глиняный кувшинчик с медом. Потом она ушла и вернулась со сверкающим кофейником.

— Ешьте, гости дорогие, — сказала она, — что бог послал… Знаете, мне так приятно, что вы тут очутились… Муж из Вильнюса вернется только во вторник, и я тут одна как перст…

— Это мы счастливые, что нашли крышу! Не знаем, как благодарить за ваше гостеприимство, — сказал Эдвардас. — А я, признаюсь, проголодался как волк, — добавил он, садясь за стол. — И моя жена, думаю, не меньше.

Эляна посмотрела на него непонятным взглядом — не то осуждая, не то благодаря его за эту маленькую ложь.

— Да, мой муж не может жаловаться на аппетит, — сказала она, как ей показалось — довольно внушительно.

— Молодые люди, — объяснила женщина. — И дорогу немалую проделали.

Вдали снова загремел гром.

— Эдвардас, давай побыстрей поедим и побежим обратно, — встревожилась Эляна. — А то мы и в Каунас сегодня не вернемся. — Она встала из-за стола и подошла к окну. — Видишь, снова собираются тучи.

Вскочил и Эдвардас. Да, за садом, который теперь весь был залит золотым вечерним солнцем, снова медленно поднималась грозовая туча. Отразилась в зеркале и сразу угасла далекая молния, не скоро отозвался гром, далекий и еще совсем неясный.

— Не успеете, — сказала женщина. — В дороге снова попадете под ливень. И куда вам, в конце концов, спешить? Ваши вещи еще не просохли. Поешьте, отдохните. Который теперь час? — спросила она, увидев на руке Эляны часики.

— Скоро шесть, — ответила Эляна.

— Последний пароход отходит в половине восьмого, — сказала женщина. — Ничего не поделаешь, придется ночевать у меня. Что же, прошу. Одному могу постелить на кровати, а другому — на кушетке. Когда к дочке приезжала подруга, они вот так обе и спали.

— Нет, нет, нам нужно домой… — волновалась Эляна.

Но туча угрожающе повисла на краю горизонта — там, далеко за садом, на юго-западе; она росла медленно, еле заметно. Молнии сверкали уже ярче, и гром, как деревенская телега по камням, прокатился по небу.

— Ах, боже мой, как мне нужно домой…

— Что же поделаешь… Завтра пораньше встанете, после грозы погода будет, конечно, хорошая, вот и приедете…

— Я думаю, хозяйка права, — сказал Эдвардас голосом, не допускающим возражения. — В редакции мне нужно быть только вечером, значит, впереди у нас целые сутки… А тебе не так уж важно…

Эляна с искренним укором посмотрела на него, но Эдвардас сидел за столом серьезный, нахмуренный, он намазывал на хлеб масло, резал сыр и смотрел, как Эляна наливает ему из кофейника горячий кофе, а потом из маленького кувшинчика — молоко. Теперь он был похож на главу семьи, который, хочешь или не хочешь, должен сам решать все семейные проблемы.

— Ну и хорошо, — сказала хозяйка. — Пожалуйста. Я сплю в том конце, самой будет спокойнее, когда знаешь, что дома живой человек.

Когда хозяйка вышла, Эляна вскочила со стула, подбежала к Эдвардасу, схватила его обеими руками за уже немного просохшие растрепанные волосы и тихо заговорила:

— Как ты смеешь?! Как ты смеешь, я тебя спрашиваю?! Как это мы будем спать в одной комнате? Что ты придумал?

— Ничего я не придумал. Мы — путники, застигнутые бурей. Ты будешь спать в кровати, я — на кушетке. Или наоборот. Выбирай. Вот и все.

— Ну, смотри у меня! — грозно сказала Эляна и крепко его поцеловала.

Гром загремел ближе. В комнате становилось все темнее. Казалось, уже настал вечер, один из тех осенних вечеров, когда солнце быстро гаснет, хмурое, мрачное небо опускается до самой земли и идет дождь — назойливый, однообразный, скучный до отвращения, до зубной боли. Но на дворе еще было лето, в боковом окне на север синело небо и виднелись стволы сосен, облитые золотом солнца, хотя яблони уже метались под порывами ветра, ероша мокрые листья, и яблоки начали падать с деревьев.

Наверное, этот день так и кончится. А завтра с самого утра они пойдут через лес на пристань и вернутся в Каунас.

— Если ты сердишься, я с тобой больше не буду разговаривать, — сказал Эдвардас.

Кушетка была короткая, лежать, согнув ноги, не особенно приятно, но он вспомнил тюремные нары и улыбнулся в темноте. Хорошо бы всю жизнь пролежать так удобно, на белоснежной простыне, под легким одеялом! Как мало нужно человеку и как быстро он становится счастлив! И как быстро перестает он ценить это счастье!

Довольно долго на севере, у Немана, еще сверкали зарницы, но теперь их уже не было видно. Сквозь занавески лился в комнату звездный свет, — а может быть, это взошла луна. Воздух был прозрачный и удивительно легкий, он струился из открытого окна, и казалось, в крови еще сверкают отблески угасших молний. Совсем не хотелось спать. Пахло озоном, пахло яблоками из сада, жидкая сосновая смола была разлита за окном. Эляна ничего не ответила Эдвардасу, и ему показалось, что она обиделась. Но вдруг его снова охватила радость. «Она тут, — подумал он, — рядом, теплая, удивительная, таинственная, непостижимая и такая близкая».

— Мне немножко прохладно, — услышал он. — Я все-таки прикрою окно.

Он повернул голову. Эляна стояла перед зеркалом и, кажется, поправляла волосы. «Что она может видеть в зеркале?» — подумал он. Она была вся белая, а может быть, розовая, как цвет яблони. Эдвардас встал и подошел к ней. В мерцающем свете он увидел в зеркале смутное ее отражение. Он обнял ее сильными руками. Она повернулась к нему, удивительно, неизъяснимо милая, и у него закружилась голова. Ему было немного стыдно, но когда он понял, что Эляна не отстраняется от него, а прижимается еще крепче, он поцеловал ее в губы, потом поднял и понес туда, где она раньше лежала. Теперь он перестал думать, он только слышал свое и ее сердце, и это было так ново, неожиданно, неведомо, что перед этим потускнело все, что он чувствовал раньше, звезды за окном вспыхнули теплым пламенем, и он увидал зрачки ее глаз. Никогда ни одна женщина не была так близка и дорога ему.

32

Эляна жила в волшебном, заколдованном мире. Она ходила по комнатам, долго стояла перед зеркалом, и ей было странно, что эта синеглазая белокурая девушка с загорелыми руками — она сама… «Нет, нет, — думала Эляна, — не может быть…» Ведь он целовал эти глаза, и губы, и волосы, и грудь. Его руки обнимали эту тонкую, может быть слишком тонкую, талию. Тело еще чувствовало его ласки, голова кружилась от невиданного счастья. Эляна улыбалась, разглядывая себя. И как удивительно — ведь никто в мире не знает, что́ случилось в воскресенье! Может, кое о чем догадывалась только добрая лауме, больше никто. В понедельник они с Эдвардасом проснулись поздно. Она, правда, открыла глаза гораздо раньше, и ей страшно хотелось поцеловать его — в шею, в висок, в губы, — но она не смела пошевелиться: пусть поспит еще хоть десять, хоть пять минут! Наконец Эдвардас тоже проснулся и улыбнулся удивленно, словно впервые увидел Эляну, — в его глазах еще были темные тени ночи, — и снова прижал ее к себе. А в окна уже смотрело солнечное утро, и Эляна сказала:

— Закрой глаза и повернись к стене — я буду одеваться.

Она накинула на плечи красный халатик и открыла окно. Далеко, в деревне, залаяла собака, потом заржала лошадь. В комнату ворвался воздух, благоухающий цветами, яблоками и небом. Вскочил и Эдвардас. Они умывались у колодца, брызгались водой, смеялись.

А хозяйка дома — она несла дрова из кладовой — сказала:

— Почему так рано, гости? Надо бы еще поспать.

Хозяйка улыбалась, и они снова увидели седую прядь, падающую на висок.

…Дома Эляна нашла одну Тересе. Она горячо ее поцеловала, как будто вернулась из далекого путешествия:

— Какая я счастливая, если б ты знала, Тересе!

— Слава богу, слава богу, Элянуте! — ответила Тересе. — А я так беспокоилась, думала: где вы? Все нет и нет… Ночью уснуть не могла. Чуть что стукнет — все думала: это вы возвращаетесь…

— Куда же я могла исчезнуть, Тересе?

— Мало что могло быть… После смерти профессора вы всё бывали такая печальная, как тучка. А сегодня, я вижу, глаза как солнышки. А господин Каролис все такой озабоченный, задумчивый…

— В нашем доме, Тересе, снова становится немного веселее… Каролис, говоришь, озабочен? У него много работы… И не целый день он озабочен… Я тебе давно хотела сказать, Тересе: ты должна называть нас товарищами, а не господами. Понимаешь? Теперь такое время.

Тересе ответила:

— Что вы говорите, Элянуте? Нет, это уже нет! Хоть убейте! Какие мы товарищи? Вы — господа, а я свое место знаю.

— Кто работает, тот не господин, — сказала Эляна. — Каролис работает, Юргис тоже. Я, правда, еще студентка, но в будущем году тоже буду работать. Я буду учительницей. А господами теперь называют только тех, кто ничего не делает и еще других эксплуатирует. Ты понимаешь, Тересе?

— Как были вы барышня, так и остались. И ничего тут не поделаешь.

— Почему ты такая упрямая, Тересе? — засмеялась Эляна.

Тересе помолчала, потом упрямо ответила:

— Старого человека не переделаешь. Старое дерево ломается, а не гнется, — и открыла дверь в кухню.

— Нехорошо, Тересе, нехорошо! — сказала вслед ей Эляна и, улыбаясь, вышла из столовой.

Она прошла в кабинет отца. На стене висел портрет, и Эляна сразу увидела знакомое, дорогое лицо, седые волосы, острый взгляд, устремленный вперед. Она села в кресло, где он сидел, когда уже был болен, но еще мог ходить, и думала, как хорошо, глубоко Юргис понял отца. Правдах эскиз в комнате Юргиса был еще лучше. Юргис теперь довольно часто приглашал Эляну наверх, в свое ателье, и ей было бесконечно дорого доверие брата. Наверное, ему нужно поделиться с кем-нибудь своими мыслями. В последнее время он много работает, из городе возвращается оживший, изменившийся.

— Не знаю, что со мной, Эляна, — сказал он однажды, когда в вечерних сумерках она сидела у него и смотрела на букет цветов, изображенный на полотне. — Я тебе сейчас кое-что покажу из той поездки в Жемайтию, когда Каролис выбирал место для новой школы. Мы там видели, как люди собирались делить землю. Знаешь, слишком редко мы, художники, общаемся с самой жизнью. В этом Каролис, хочешь или не хочешь, прав. Я всего несколько раз был в деревне — и господи… Сколько новых впечатлений! Какие лица! Посмотри.

Он взял блокнот, где карандашом было набросано свыше десятка крестьянских лиц. Хотя рисунки делались в спешке, они Эляну удивили — так много было в них выразительности и характерности.

— Замечательно, Юргис! — искренне сказала она.

— Не знаю, что́ из этого выйдет, но мне хочется попробовать, я хочу писать картину, где были бы люди, их мысли, их чувства, — говорил Юргис. — И природа — поля, деревья, избы с соломенными крышами и небо, наше синее, удивительное, бесконечно глубокое небо.

— Я очень рада, Юргис, — сказала Эляна. — Я всегда знала, что ты очень талантливый… Удивительные лица в твоем блокноте! Твои прежние картины тоже очень хорошие, только, знаешь, не всегда там была душа человека. Может быть, я непонятно говорю, но ведь без человеческой души искусство мертво. Конечно, ты и раньше… Вот эскиз папиного портрета, потом этого рабочего, знаешь, который приходил к тебе позировать и от чахотки умер, эта уличная девушка… И твой «Каунас после дождя» мне очень нравится…

Юргис долго молчал. Он ходил по ателье и несколько раз зажигал трубку. Потом он остановился и посмотрел на Эляну своими синими добрыми глазами.

— Ты меня, понимаешь, Эляна, — сказал он. — Ты очень метко сказала. Я ищу человека и даже знаю, где́ его найти… Оказывается, он — всюду, вокруг нас, он ходит, дышит, разговаривает, он полон радости и надежд, этот человек. И наше время, как-то особенно умеет обнажить его сущность. Оно вскрывает лучшее. Я как-то по-новому увидел наших людей и в Каунасе. В новом ракурсе раскрылись их красота, тяга к свободе и эта неудержимая весенняя сила! Ведь это, скажу я тебе… это заражает! Да, да, заражает, как всякое большое и искреннее чувство… Я начал тут одну картину, когда-нибудь тебе ее покажу. Пока еще рано. Наверное, это будет долгая и нелегкая работа. Много людей, много лиц, света, движения. Но если она у меня выйдет, Эляна, если только выйдет… Понимаешь, это будет, как теперь говорят, большой шаг на моем пути. Это будет ступенька вверх. И если это произойдет, я буду благодарен новому времени. Так или иначе, Эляна, наши дни вдохновляют художника, а это уже много, во всяком случае — для меня.

Эляне показалось, что в душе Юргиса что-то сдвинулось, что он ближе теперь к ней и Каролису. Невидимые узы должны снова сблизить оставшихся членов семьи. Как хорошо! Правда, Пятраса нет, все-таки его жаль, и никак нельзя забыть тот ужасный последний разговор на веранде. Но какое счастье, если Юргис и Каролис будут любить друг друга и ее, а она будет любить их обоих! Ведь ясно, что не может быть семьи, где людей ничто не объединяет и они чужие, как враги. Есть же такие семьи, где все — как ростки одного растения, где каждый сочувствует и горю и радости другого.

Эляна заметила на столике альбом, открыла его и увидела незнакомую девушку. Долго смотрела она на пепельные волосы и светлые глаза, на угловатую линию плеч и длинные руки; почти на каждой странице альбома повторялось это лицо, сделанное акварелью или просто набросанное карандашом, и Эляне казалось, что она уже где-то его видела. Она вспомнила, что эскизы похожи на подругу Юргиса Жанну, о которой он ей рассказывал и показывал фотографию. Эляна подумала, что Юргис, наверное, очень любил эту девушку, если даже теперь все еще рисует ее, и спросила:

— Это Жанна, да?

Прищурив глаза, Юргис издали посмотрел на Эляну, на открытый альбом, немного смутился и сказал:

— Нет… нет… В конце концов, это не важно. — Он подошел к Эляне и мягко взял альбом у нее из рук.

— Не Жанна? Тогда скажи, Юргис, кто она? Она тебе нравится?

Юргис улыбнулся.

— Все будешь знать — скоро состаришься. Не будь слишком любопытной… Это моя ученица.

О, как хорошо Эляна понимала Юргиса! Она подняла глаза и посмотрела на стоящий у стены эскиз отцовского портрета. Сказала бы она отцу все откровенно, что было между нею и Эдвардасом? Наверное, сказала бы. Это был единственный человек, которому можно было признаться во всем. Он все понимал. Но понимал ли он, о ком она тосковала, когда Каролис был в тюрьме?..

Эляна спустилась в его кабинет, там все оставалось по-старому. У стен простые деревянные полки, уставленные книгами. Литовские, русские, немецкие, французские корешки… «Стихи и рассказы лучше раскрывают человеческую душу, чем любой научный трактат, — говорил он, — а человеческая душа — важнее всего. Нет ничего страшнее, чем не понять ее и погубить». Вот стоит его старый, перевезенный еще с прежней квартиры письменный стол, на стене висит маленькая акварель — уже давно нарисованный Юргисом портрет Эляны; тогда Юргис был еще учеником художественного училища, а она — гимназисточкой с косичками и удивленным выражением лица. Висит здесь и фотография матери, — мама еще молодая, и в ее глазах, губах, линии шеи очень много сходства с Эляной.

И снова мысли возвращаются к Эдвардасу. В тот день, и ночь, и на следующее утро, возвращаясь на пароходе, они очень мало говорили о любви. Они говорили обо всем — о политике, искусстве, о Немане и его берегах, о солнце, о будущем, и о «Тихом Доне» Шолохова, и о том, как они когда-нибудь вместе поедут в Москву, и в Ленинград, и на Кавказ, где скалы, гранаты и солнце, вечное, жаркое солнце, снежные горы, виноградники и люди, замечательные смуглые люди… И, говоря об этом, они чувствовали, насколько они близки, ближе, чем отец и ребенок, чем брат и сестра. Такими близкими могут быть друг другу только муж и жена. Она теперь вспомнила, что Эдвардас назвал ее своей женой. Она ничего ему не ответила, только преданным, полным любви взглядом посмотрела на него, — она донимала, что теперь никто на свете не сможет их разлучить. Так странно было думать, что у нее муж, как у взрослой женщины, и она гордилась этим и чего-то боялась.

Боялась? Нет, не боялась. Она только гордилась, и радовалась, и ждала телефонного звонка. Тогда дом наполнится им, Эдвардасом, и она забудет обо всем, будет пить его голос, как вино, и ее сердце затрепещет, как птичка, раскрывшая крылышки для первого полета, объятая удивительной радостью и чувством свободы, соблазном неведомого путешествия.

Теперь Эляна почувствовала всю красоту жизни. Раскрылось то, что только смутно предугадывалось в детских снах, проснулось спящее сердце, а мир все такой же таинственный, только в тысячу раз лучше.

Может быть, у нее будет ребенок? Она теперь ничего не боится — пусть он растет, маленький и теплый, у нее под сердцем, пусть он придет в этот мир как большое счастье, как подарок судьбы, и с ней навеки будет его отец, Эдвардас.

Эляне хотелось куда-то идти, дома ей становилось тесно: казалось, тут, между стенами, медленно задохнется и заглохнет ее новое, большое счастье.

Смеркалось. Наконец Эдвардас позвонил. От его голоса у Эляны захватило дух, бешено заколотилось сердце. Он идет на какое-то собрание… Но он думает только о ней, только о ней… «И я, Эдвардас», — сказала она. Когда его голос исчез, ей на минуту стало грустно, но она не разрешила себе грустить. Внезапно ей захотелось пойти в город.

На Лайсвес-аллее она увидела Ирену. Та уже издали ее заметила и тоже ей обрадовалась.

— Зайдем к Конраду, — сказала Ирена, — выпьем кофе, поговорим.

Эляна сразу заметила, что Ирена не совсем такая, как раньше. Погасли веселые искорки в ее темных глазах, в теплом низком голосе уже при первых словах прозвучала непонятная печаль, губы складывались в едва заметную гримасу боли.

Они сели за столик, заказали кофе. Оркестр играл «Персидский базар». Ирена нервно курила и наблюдала за Эляной. Эляну, казалось, переполняла радость, светилась в ее глазах, в приоткрытых губах, в улыбке. Лампа освещала ее сзади, лицо было в тени, и она сама знала, что сегодня особенно хороша, словно видела свои горящие щеки, сияющие глаза, пронизанные светом волосы. Все мужчины на нее смотрели, она это чувствовала, даже не оглядываясь, — она смотрела только на бледное лицо Ирены. А та угадала, что Эляна любит и сама любима, что она бесконечно, невыразимо счастлива и никак не сможет посочувствовать ей, отвергнутой и оскорбленной.

Да, ее отвергли и оскорбили. Разве Каролис не дал ей понять, что он не хочет с ней встречаться? Вначале она не понимала. Они ведь были так близки! Он стал ее избегать. Она так унижалась, просила — он снова к ней пришел, такой холодный, суровый, неразговорчивый, и она видела, что ее слова и даже самое ее присутствие его тяготят. На мгновение все как будто вернулось. Ирена была в его объятиях, она целовала его волосы, губы, но даже тогда, когда людей уже ничто не разделяет, Каролис был далек от нее. Наверное, никогда, никогда не встретятся дороги их душ, потому что даже тропинки к его душе у нее не осталось. Его сердце, на минуту приоткрывшееся, снова наглухо закрылось — печально и непостижимо. Все было кончено, все кончено, но Ирена не хотела верить. Она не могла отказаться от Каролиса, она его любила, она хотела его видеть, целовать, знать, где он и что делает, и, ослепленная своей любовью, она звонила ему по телефону, писала безумные письма, преследовала его… А Эляна помнила только о своем счастье, ничего не подозревала. Она смотрела на Ирену и видела, как сверкают ее черные волосы, отливающие синевой, как влажно сверятся широко открытые темные глаза. Наконец Ирена сказала:

— Я много пережила, Эляна. Я много боролась: за испанцев, за счастье нашего народа — все за других. Теперь я попробовала начать борьбу и за свое счастье. Не знаю, хорошо ли это. Иногда я боюсь, что это эгоизм.

— Ну что ты! Мне кажется, чем больше будет в мире счастливых людей — конечно, не за счет других, — тем будет легче, — сказала Эляна. — Вот почему я не могу осуждать человека, когда я вижу, что он счастлив.

«Нет, нет, — подумала Ирена, — она совсем меня не понимает. И трудно на нее сердиться. Мы теперь живем в разных мирах. Она — любима, я — не любима».

— Я переезжаю в Вильнюс, — заговорила Ирена на другую тему.

— С Каролисом? Я знаю, что Каролис туда переезжает со своим наркоматом.

— Нет, я уеду раньше, примерно через неделю, — сказала Ирена, словно не заметив намека Эляны. — До сих пор я работала всюду — в горкоме партии, на радио, даже в газете. Теперь я снова буду работать по специальности.

— Я даже не знаю… — сказала Эляна.

— Только самым моим близким друзьям известно, что у меня за специальность, — сказала Ирена. — Я ведь врач, Эляна. В Москве закончила институт. Правда, раньше в Литве мой диплом лучше было не показывать — все равно никуда с ним не пустят. Можно было и в охранку угодить. У меня была большая практика еще там, в Испании. Нелегкая практика, по правде говоря. Теперь я снова начинаю — меня назначили главным врачом больницы.

— Такую молодую! — удивилась Эляна.

— Я рада, если тебе так кажется, — ответила Ирена, — ты знаешь, я уже не такая молодая. Но это ничего. Теперь ведь такое время, что каждый чувствует себя молодым, кто только участвует в жизни, кто любит труд, борьбу, творчество. Это общая черта нашего времени. Вся страна молодая.

— Это правда, — сказала Эляна. — Ты правильно сказала:

— Я уже была в Вильнюсе, видела больницу. Условия ужасные. Больные лежат в коридорах, на лестничных площадках, как в войну где-нибудь недалеко от передовой. Врачей мало — никто не хочет работать в больнице, гораздо выгоднее заниматься частной практикой. В хирургическом отделении пусто — нет самой необходимой аппаратуры. Ох, придется крепко взять их в руки, иначе ничего не выйдет!

Эляна увидела, как Ирена сжала маленький кулак, потом пальцами другой руки смяла в пепельнице выкуренную сигарету. Она не сказала, кого собирается взять в руки, но в ней чувствовались такая воля и духовная сила, что сразу верилось — она наведет порядок всюду, где только пожелает.

— Да, я их возьму в руки, — повторила она. — Они у меня попляшут! Будет у меня порядок!

Как и раньше, Эляну удивляло и восхищало, что Ирена такая волевая, самостоятельная и все-таки такая женственная. Кто бы сказал, что это она под вой гранат и бомб перевязывала раненых на поле боя! Трудно было ее представить и в аудитории университета, а тем более в лаборатории, в анатомичке, — казалось, она создана для радостной жизни, для спокойного отдыха на солнечном морском пляже, среди деревьев и цветов парка, а не для борьбы, страданий, горя и крови.

— Могу тебе признаться, Ирена, что с первого же дня, помнишь, когда ты зашла ко мне, — сказала Эляна, — ты мне кажешься какой-то необыкновенной, героической и непонятной, даже загадочной женщиной.

Ирена печально улыбнулась, покачала головой и закурила новую сигарету.

— Ты ошибаешься, милая, — ответила она. — Во мне так мало героического и таинственного. Я очень простая, если хочешь знать. Я женщина, как и ты, — с женским сердцем, чувствами, слабостями. Особенно остро я поняла это теперь, недавно…

— Но ведь ты была на фронте…

— Ты думаешь, Эляна, я была Не такая, как все люди? Думаешь, я не дрожала, когда стучали фашистские пулеметы, думаешь, мне не становилось дурно, когда я видела кровь, слышала хрип умирающих? Поверь, это не большое удовольствие даже для сильного мужчины, а что уж говорить о нас, женщинах! Времена теперь жестокие. Я хотела закалиться, понимаешь, ничего не бояться, научиться смотреть на раны, на кровь, смешанную с грязью, на смерть — и побелить эту смерть. Смерть — это фашизм, а социализм — жизнь, вот что я поняла. В Испании все только начиналось. Я не пророк, но мне кажется, что это теплое и удивительное лето, полное надежд, — только затишье перед бурей. А буря слышна днем и ночью, достаточно только включить радио. Она в воздухе, как наэлектризованная туча. И я радуюсь своей специальности — она еще пригодится.

— Неужели это правда, Ирена?! — с ужасом воскликнула Эляна, думая только об Эдвардасе. — Неужели все-таки будет война? Я каждый день об этом думаю, слежу за каждым словом знающих людей, понимаешь, я хочу что-то отгадать, прочесть в глазах, иногда я не сплю целую ночь, смотрю в темноту, слышу, как тяжело стучит сердце. Неужели и над нашими городами завоют сирены, неужели и на наши дома будут падать бомбы, как в Берлине и в Лондоне? Какой ужас! Скажи мне, Ирена…

Ирена закашлялась, подняла голову, посмотрела на Эляну. «Бедняжка! Боится за Эдвардаса», — подумала она и сказала:

— Успокойся, Эляна. Ты должна понять, что существуют вещи сильнее нас. Если после затишья нагрянет мрачная буря с молниями, огнем, пожарами и дымом, мы ни на минуту не забудем — в конце концов победит справедливость, победит истинный гуманизм. В это я верю больше всего. И все мы, мужчины и женщины, у кого только есть сердце, голова и руки, будем бороться, чтобы солнце вернулось после бури и чтобы временное затишье стало длинным, бесконечным летом. И тогда, если будем живы, может быть, мы найдем и свое счастье.

— Если будем живы… — словно эхо, повторила Эляна.

— Что бы ни было, — сказала Ирена, — все равно останется народ. Он не может погибнуть. Он вечен, как стремление к свободе. И не могут погибнуть те, кто отдает за свободу свою кровь и жизнь. Ты думаешь, испанские республиканцы погибли? Они живы, их время еще настанет…

— Ты говоришь очень красиво, — сказала Эляна, глядя на длинные пальцы Ирены, держащие чашку, — но я скажу откровенно — мне все равно страшно, и никто, никто не может мне помочь…

Ирена молчала. Потом Эляна спросила:

— Откуда у тебя берется такая сила и такая вера? Скажи мне.

Ирена ответила просто:

— Я немножко знаю нашу страну и наших людей — вот и все.

— Когда я с тобой, — сказала Эляна, — я всегда становлюсь смелее. И я меньше боюсь жизни и будущего. Ирена, скажи мне: какая она — жизнь? Я ее еще так мало знаю. Иногда она такая замечательная! Правда, что она страшная?

— Нет, милая, — взволнованно сказала Ирена. — Жизнь удивительна, она неповторимо прекрасна. Я часто думаю: если она иногда кажется серой, надоедливой, монотонной — в этом виноваты только мы. Мы не замечаем, как много вокруг нас добрых человеческих лиц, сколько зелени, какая синева неба, какой шум моря. До сих пор жизнь была тяжелой потому, что одни были хозяева, а другие — рабы. Мы боремся за новую жизнь, и она будет волшебно прекрасна. Не спорю, не сразу, только после огромных усилий, но я верю, верю — за такую жизнь стоит пожертвовать собой!

— Теперь я понимаю, Ирена, почему именно тебя, а не другую женщину, полюбил Каролис, — тихо сказала Эляна.

Ирена снова подняла глаза на Эляну, подумала: «Она ничего, ничего не понимает. Она ничего не знает», — и, сдерживая слезы, сказала:

— Знаешь, мне кажется, он совсем меня не любит.

— Не может быть! — воскликнула Эляна.

— Он меня не любит. Хочешь, я тебе скажу все: я ужасно несчастлива.

Она повернулась к стене, чтобы никто не видел ее лица.

Эляну поразили эти слова, ей все вдруг стало ясно.

— Господи, Ирена, неужели это правда? Может, ты ошибаешься, может, тебе так показалось? Ты такая удивительная, такая сильная… Каролис…

— Нет, нет! И вообще — я слишком разоткровенничалась, Элянуте. Только, ради бога, не проговорись ему… Это было бы страшно… Я не знаю, что бы случилось, если бы он узнал, что я тебе…

Она посмотрела на взволнованное лицо Эляны — тень тревоги и сочувствия прошла по нему. Но эта тень ничего, в сущности, не изменила. Губы, глаза, смущенная, полная гордости и ожидания улыбка говорили: все, что не касается ее, Эляны, проходит мимо, а она звенит изнутри собственным счастьем.

Эляна повернула голову и за столиком в углу кафе увидела Юргиса. Перед ним сидела большеротая девушка с пепельными волосами, удивительно похожая на эскизы и акварели в альбоме. «Это она, это она!» — подумала Эляна, и ей стало страшно интересно, словно она вдруг отгадала нерешенную загадку. Она хотела что-то сказать Ирене, но сдержалась, снова взглянула на столик, на Юргиса — его лицо было очень серьезно, даже мрачно, а девушка с пепельными волосами, похожая на Жанну с фотографии, улыбалась ему широким ртом, и в ее глазах светилось восхищение. Потом она засмеялась, наклонилась к Юргису и о чем-то быстро, горячо заговорила.

33

Еще в ночь памятной перестрелки Доленга понял, что самое время удирать подальше, за Неман, в Дирвяляй, где он тоже когда-то работал управляющим у директора одного каунасского банка, Лёнгинаса Клиги. Конечно, было бы странно, если бы директор там сидел в такое время. Наверное, убежал, притаился вроде Карейвы, забился в щель, его и с фонарем не сыщешь. Не было сомнения, что и в Дирвяляй батраки успели создать свой комитет, а может, власть прислала комиссара и все только и ждут, когда можно будет землю делить. Значит, и там обстановка неблагоприятная. Это было совершенно ясно, но Дирвяляйское поместье манило Доленгу, как манит в бурю старого моряка знакомая тихая гавань. И вот Доленга шел ночью напрямик, через поля, по межам, мечтая об этой спокойной гавани и ругая сообщников, которые испугались первых трудностей и спрятались по домам. Зачем сидеть дома? Все равно их переловит по одному этот черт Виткус! Не хотел бы он попасть в его лапы или в когти старого знакомого, скардупяйского Стримаса. Все они — настоящие большевики, без ненависти думать не могут о приличных людях, таких, как Клига, Карейва, наконец, как он, Доленга… «Стримаса еще можно понять — он по нужде стал батраком, он ненавидит богатых, которые отняли у него землю, — но что нужно этому собачьему доктору? Чего носится со своими выборами, с политикой да еще револьвером размахивает? Ну, дудки, не у него одного есть револьвер! Настанет еще время — сведем счеты!» В этом не сомневался ни один из тех, кто собирался тогда у Ядвиги Струмбрене.

Ядвига Струмбрене… Ничего бабенка. Жить бы у нее еще полгода, если б не это несчастное происшествие. Когда он ночью прибежал из Скардупяй, Ядвига сразу его приняла. Ей Доленга показался героем, которого преследуют враги. Ядвига Струмбрене всегда была неравнодушна к романтике. С мужем, служащим маслобойни, очень прозаической личностью, она не могла ужиться, два года назад развелась и тосковала по новому герою, но в тусклом быте местечка Шиленай таких, к сожалению, не было. Сама она служила в канцелярии прогимназии, надеясь найти желанного героя среди педагогов. Но одни были женаты, другие за кем-нибудь ухаживали, третьи, наконец, просто не интересовались прелестями Ядвиги. И вот на горизонте неожиданно вынырнул Доленга.

Сейчас Доленга понял, что они вели себя слишком нагло. Они забыли, что настали другие времена. Правду говоря, он должен был сразу протестовать, когда Ядвига начала принимать у себя тех дураков — бородатого козла и толстяка красномордого. Оба они, правда, входили в союз шаулисов, но кого там не было, в этом союзе? Из всей компании, которая в тот злополучный вечер собралась в квартирке Ядвиги, один Алоизас Казакявичюс, учитель прогимназии, чего-то стоил. И радио слушает, и связи кое-какие у него есть — он поминал, что убежавшие в Германию литовцы, наверное, готовятся к решительному моменту. Этот Алоизас Казакявичюс явно был из правых, он поддерживал тесные связи с местным настоятелем и даже с каунасскими монахами, раза два упомянул какого-то отца Иеронимаса. Да, это парень с головой. Конечно, он и листовки писал. А сама Ядвига… Доленга ценил ее чисто женские свойства, а не политическую смекалку и такт. Вообще собираться у нее, когда большевики готовят свои выборы, было преступлением. Если борьбой против большевиков действительно руководит бывший начальник шаулисов Йовайша, как дал тогда понять Алоизас Казакявичюс, то он, узнав о происшествии, их не похвалит… Нет, нет, ясно как день, за такие дела не похвалит…

Уже рассвело. Далеко на юге неярко блеснула дымчатая лента Немана. Шел дождь, ноги Доленги скользили по траве, он опирался на вырезанную в кустах можжевеловую палку. На правом берегу Немана по дороге, несмотря на дождь, люди ехали голосовать в Вилькию. Вереницей тянулись телеги, украшенные ветками деревьев, цветами и красными транспарантами. Надписей нельзя было разобрать. Было слышно, как молодежь поет. «Чего они распелись, гады? — с бешенством подумал Доленга. — Чего так развеселились? Ведь Литвы больше нет, как говорит Алоизас Казакявичюс. А они, сволочи, радуются». Честно говоря, и ему, Доленге, Литва до сих пор мало была нужна. Ведь кто он, в сущности, такой? Мать была литовка, в Муснинкай у нее были домик, огород и корова. Отец говорил больше по-польски и хвастался аристократическим происхождением. Когда отец умер, Адомас окончил начальную школу и несколько лет служил у агронома в Стефановском поместье, присмотрелся к ведению хозяйства, и это ему понравилось. Агроном уехал, а помещица-полька ему, еще сравнительно молодому парню, поручила обязанности управляющего. И он справился с ними. Потом он очутился в другом конце Литвы — в Сувалькии, у Лёнгинаса Клиги, в Дирвяляйском поместье, и оттуда через несколько лет, не договорившись насчет жалованья, переселился в Скардупяй. Еще в Дирвяляй он записался в союз шаулисов. Соответствующие учреждения поручили ему тайно следить в Скардупяй за настроениями батраков — за это он получал месячное жалованье, хотя батраки, особенно Стримас, каким-то образом пронюхали об этом и возненавидели его. А при чем тут ненависть? Ведь должен быть порядок. Неужели можно позволить, чтобы батраки устроили настоящее коммунистическое гнездо, читали большевистские прокламации и объявляли стачки? Доленга успокоился, когда Стримас наконец очутился там, где давно было его место. Тогда и остальные прикусили язык. А теперь все летит вверх тормашками, Стримас на свободе, и ничего доброго от этого не жди.

Дождь усиливался, надо было искать крышу. День Доленга просидел в покинутом сеновале. Потом спустился к реке, нашел лодку и уже в сумерках, когда дождь утих, переправился на другую сторону. Еще оставалось около пяти километров, но теперь он шел по знакомым тропинкам и совсем повеселел, хотя и не знал, осталась ли на месте Аполлония. Возможно, что за эти несколько лет, пока он не был в Дирвяляй, Аполлония еще больше потолстела, но, надо полагать, все-таки не забыла ночей, проведенных с ним, с Доленгой. А может, завела другого? Может, куда-нибудь переехала? Разные сомнения начали омрачать Доленгу, но другого выхода не было, и часа через два, уже ночью, он подошел к Дирвяляйскому поместью. Наверное, вспомнив те поздние вечера, когда он сидел у Аполлонии и ел ее маринованные грибки, дьявольски вкусный винегрет, рольмопсы, запивая все это водкой «Тряёс дявинярёс» или доброй лимонной настойкой, Доленга вдруг почувствовал зверский голод. Ведь только утром он рискнул зайти в избушку бедняка, и старуха, оставшаяся дома (вся семья уехала в Вилькию голосовать), налила ему в глиняную миску кислого молока и дала горбушку хлеба. Больше он сегодня ничего не ел.

Наконец Доленга перелез через мокрый забор и очутился в знакомом саду Дирвяляйского поместья. Вот дорожка, которую под его присмотром батраки разбили, когда еще он здесь работал. Вот расщепленный грозой тополь — он помнил тот летний день, когда в тополь ударила молния. Среди деревьев показался белый маленький домик. Когда-то старый хозяин, живший в поместье до Лёнгинаса Клиги, устроил здесь кладовую, держал лопаты, грабли, лейки, садовые ножницы, вазоны для цветов. Клига сложил печку, пристроил кухоньку, вставил окна и поселил здесь свою родственницу Аполлонию, которая служила в поместье кухаркой.

К белому домику Доленга приближался с предосторожностями, прислушиваясь к каждому шороху. Честно говоря, Аполлония, если только она есть, не должна на него сердиться: он же тогда далеко уехал, переселился на другую сторону Немана, и лишь потому их дружба прервалась. Он обещал вернуться, и вот он возвращается — правда, при несколько странных обстоятельствах.

Он стоял у окошка домика, где была комнатка Аполлонии, и постучал по-старому — три коротких удара, — как он делал когда-то поздними вечерами. Никто не ответил. Он видел, что на окне висит вязаная занавеска и стоят горшки с комнатными цветами. Наверное, все те же флоксы. Он обошел домик кругом, прислушался к тишине сада, взглянул на проясняющееся небо, светлеющее в переплете деревьев, и вернулся к окну. Снова постучал по стеклу суставами пальцев, и на этот раз внутри что-то зашевелилось. В окне он увидел неясную белую тень. Открылась форточка, он услышал сонный голос:

— Кто там?

— Это я, Аполлония! Я, Адомас!

— Какой Адомас? Носит тут дьявол среди ночи!

— Не узнаешь, Аполлония? Я, твой Адомелис, к тебе вернулся… Помнишь, обещал ведь…

Голос за окном смолк. Наверное, Аполлония думала.

— Адомас? — спросила она, наверное все еще не веря своим ушам. — Адомас? Откуда ж ты?

— У меня беда, Аполлония. Беда к тебе пригнала. Открой дверь — расскажу.

Аполлония снова долго думала.

— Подожди, свечку зажгу, — наконец сказала она.

— Не надо, не зажигай, — зашептал Доленга. — Я — тайно. Меня никто не должен видеть.

— Ну, хорошо, иди к двери, — сказала Аполлония.

Адомас хотел было обнять Аполлонию на пороге домика, но не разобрался в темноте и наступил ей на шлепанец.

— О, Иисус Мария… — застонала Аполлония. — На мозоль…

— Не сердись, Аполлония, — сказал Доленга, целуя ее жирную, тяжелую руку. От Аполлонии пахло хорошим, ароматным мылом и теплой периной.

— Завесь окно, — зашептал он. — А потом зажги свечу.

Аполлония поставила на столик свечу, заперла на крючок дверь и, удивленно тараща сонные совиные глаза, села на краешке кровати против мокрого и грязного гостя, усевшегося на венский стул. Она была в папильотках, в полосатом халате, столь знакомом Доленге.

— Ну, Аполлония? — сказал наконец Доленга, беспокоясь, почему она ничего не говорит. — Не ждала меня, что ли?

— И ждала, и не ждала, — сказала она, увиливая от прямого ответа.

— А я, как видишь, вот и вернулся.

— Вижу, — ответила она одним словом.

— Ты не подумай, Аполлония, что я о тебе забыл, — сказал Доленга, почему-то роясь в карманах. — Ты у меня все в глазах стояла. Далеко жил, за Неманом, а бывало, кого только с той стороны встречу, так и спрашиваю, что слышно в Дирвяляй, и все о тебе думаю…

Он смотрел на Аполлонию. Нет, она еще не стара, ей, наверное, около сорока, но Доленга не ошибся, с того времени, как он ее не видел, она, уже и тогда кругленькая, теперь стала толстухой, и свеча освещала ее красное, жирное лицо с тройным подбородком, ее совиные синие глаза под светлыми, невидимыми бровями, громадную грудь и толстые, тяжелые руки. Одной рукой она подперла голову, и пальцы ее походили на жирные колбаски. Нет, нельзя сказать, что Аполлония особенно привлекательна. Нет, нет, ничего такого, что было у Ядвиги Струмбрене, в ней нет. Когда-то, пожалуй, и можно было с Аполлонией, пока Доленга не видел никого получше, но теперь… И все-таки, хотя и очень странно, его судьба, его будущее, может быть даже жизнь, теперь в руках этой женщины.

— Что мужчина, что пес — оба брешут. Не верю тебе, — четко сказала она низким голосом.

— Не веришь? Аполлония, как ты можешь не верить своему Адомелису? Помнишь, Аполлония, как мы тут вдвоем ночи напролет… Скажу тебе: никогда ни одна женщина…

Доленгу прошиб пот. Неужели она действительно изменилась, не верит в его слова? Неужели она его не спрячет? Но вот она встает, ищет ключ, открывает шкафчик и вынимает тарелку с куском дичи. На столик ставит масло, сыр, хлеб.

— Покушай, — говорит она. — Проголодался, наверное…

— Спасибо, дорогая, — Доленга не мог сдержаться и прямо рукой схватил ножку птицы. — Проголодался как пес. Понимаешь, вчера ночью меня чуть не подстрелили.

— Кто?

— Большевики, кто же еще! Они знают, что я им враг. Они костелы собираются разрушить, ксендзов всех зарежут, — он вспомнил, что Аполлония всегда была богобоязненной. — И Литву они упразднят, по-литовски запретят разговаривать, — намазывая хлеб маслом, рассказывал Доленга. — А выпить нечего? Бежал — во рту пересохло.

Аполлония вынула из шкафчика пузатую граненую бутылку и поставила на стол. Поставила две зеленые приземистые рюмки. «Все те же!» — просияв, подумал Доленга. Рюмки напомнили ему проведенные здесь вечера.

— А ты не выдумывай, — сказала Аполлония, наливая в рюмки какую-то настойку, — У нас на этой неделе было собрание. Все объяснили. И учитель говорил, и агроном, и из Каунаса приезжали. Не так страшен черт, как его малюют. Землю же людям дадут. И никаких костелов не будут разрушать, понятно?

— Землю! Землю! — передразнивал Аполлонию Доленга. — Чью землю будут давать? Пятраса Карейвы, Лёнгинаса Клиги и других. А Клига же твой родственник.

— Родственник! — зло сказала Аполлония. — За три года жалованье не плачено. Тоже мне родственник!

— А ну их! — сказал Доленга, стараясь не показать, как удивили его эти слова. — Выпьем, что ли? — Он поднял рюмку, и Аполлония увидела знакомый серебряный перстень с черепом. — А я вот буду бороться за свободу Литвы, — добавил он.

Крепкий напиток горячей струей пробежал по телу. Выпила и Аполлония, чокнувшись с ним, — это был добрый знак, он показывал, что Аполлония хоть и ворчит, но понемногу отходит.

— Может ли быть, — сказал Доленга, покончив с птицей и поглядывая на женщину, — может ли быть, Аполлония, что ты — с большевиками?

— Ни с большевиками я, ни с кем там еще, — ответила Аполлония. — Ничего они плохого не сделали, эти большевики.

— А я? Я же к тебе прибежал прятаться. Вот попаду в их лапы — кончена моя жизнь, Аполлония. Они меня к стенке поставят — и пиф-паф. Ясно? Не поцеремонятся…

— За что это они так с тобой, Адомелис? — уже помягче заговорила женщина, снова наливая рюмки. — Что ты им плохого сделал?

— Плохого? Ничего. Как будто только за плохое люди плохим воздают… То-то и есть, что за хорошее, а не за плохое. Я всегда ненавидел большевиков, еще при Сметоне. Шаулисом был. Вот и ненавидят меня, как патриота. А где господин Клига?

— А я откуда знаю, где этот подлец? — сказала женщина. — За три года жалованье не плачено. Наверное, в Пруссию удрал, а может, в Каунасе шляется, бог его знает.

«Странное дело, — подумал Доленга, — я решил произвести впечатление на эту дуру, рассказывая о жестокостях большевиков, а у нее, видите ли, свои философии. И Клигу ненавидит. Раньше ни слова против него не говорила… Известно — боялась, а теперь, видите ли, никого не боится, свободу почувствовала».

— Послушай, Аполлония, как ты думаешь устроиться, если господина Клиги не будет, а? — спросил Доленга, выпив еще рюмку.

— Я-то не пропаду, — сказала Аполлония. — Дело же знаю. Мне уже предлагали место в ресторане в Вилкавишкисе. И в Кудиркос Науместисе место есть. Не пропаду.

— А знаешь, Аполлония, хочешь или не хочешь, мне обязательно надо у тебя пожить. Может, месяц, а может, и два — не знаю. Меня теперь разыскивают. Если найдут…

— Живи, коли хочешь, — сказала Аполлония. — Поселись вон в той комнатке. Туда никто из чужих не ходит.

— Послушай, Аполлония, — сказал Доленга, снова хватая ее большую, жирную руку. — А как с радио? У тебя, кажется, был, помнишь, такой аппаратик, с наушниками?

— Радио у меня есть, — ответила Аполлония. — И прошлым вечером слушала — очень красиво пел какой-то артист. Как раз и батареи новые мне привезли. Знаешь, Йонас Валинчюс — он у нас в поместье на все руки мастер.

— Отлично, — сказал Доленга, целуя руки Аполлонии. — Очень хорошо. Понимаешь, мне важно знать, что делается на свете. Ведь будет война, слыхала?

— Люди всяко говорят, а я не верю — и все, — сказала Аполлония. — Кто тут у нас будет воевать? Воевать — воюют, только не у нас.

— Кто будет воевать? — усмехнулся Доленга. — Гитлер будет воевать. Он выгонит отсюда большевиков, и снова будет по-старому.

Аполлония недоверчиво посмотрела на Доленгу.

— У нас люди войны не ждут, — сказала она. — Зачем эта война? Теперь людям будет легче жить.

«Снова за свое! — думал Доленга. — Странная баба, ей-богу… Однако не стоит с ней ссориться».

— Ну, так я тебе постелю там, в той комнатке, на кушетке, — сказала Аполлония и зевнула.

— Нет, нет, Аполлония, — сказал Доленга, — ты уж не беспокойся. Я так к тебе спешил… Ты ведь не забывала своего Адомелиса?

И, обняв широкие плечи Аполлонии, он поцеловал ее. Аполлония не сопротивлялась. Потом он задул свечу.

Адомас Доленга жил у Аполлонии в свое удовольствие. Целыми днями он спал, ел цыплят, пил чай, свежее молоко и недели через две стал грузным и сонным. Чувства Аполлонии, не было никакого сомнения, снова возродились, и она, как видно, делала все, чтобы только ее Адомелис был доволен и никуда больше не убегал. Лежа на кушетке во второй комнате, которую Аполлония, уходя из дому, запирала на ключ, целыми днями он слушал радио. Приемник, правда, был очень плохой. Доленга слышал почти один только Каунас. Музыка помогала убивать время и, как он говорил, успокаивала нервы, но известия его не радовали. Из Каунаса много передавали о Народном Сейме, о демонстрациях, он узнал, что его враг Пранас Стримас заседает в Каунасском театре; потом говорили о Москве, о сессии и все чаще — о разделе земли. На Западе шла война, но о войне в Литве ничего не было слышно. И это иногда прямо-таки бесило Доленгу.

Гнуснее всего, что он был отрезан от всего мира. Он знал, что в Литве, несомненно, даже совсем недалеко, может быть тут же, в Дирвяляйском поместье или окрестных деревеньках, есть враги новой власти, которые теперь сидят тихо и выжидают, пока смогут выйти на дневной свет и предъявить счет кому полагается. Доленга не сомневался, что это время приближается, но ему становилось все тяжелее ждать. Если бы он мог связаться хоть с таким умным человеком, как Алоизас Казакявичюс (если тот еще не попал в руки большевиков), было бы совсем иначе. Тогда сразу бы узнал, что делать, и эта сытая, но нудная жизнь кончилась бы. Ведь правда, он живет, как в тюрьме. Аполлония даже его горшок сама во двор выносит. Он уже совсем отвык ходить — в комнатке так мало места. Правда, Аполлония изменилась в лучшую сторону. Ежедневная пропаганда Адомаса делала свое, Аполлония наконец убедилась, что большевики — звери. Если они хотят поймать и расстрелять ее Адомелиса, это действительно страшно, страшнее всего, и она не может их любить, хотя они разделят поместья и совершат другие добрые дела для простых людей, как тогда рассказывали на собрании.

Наконец и жизнь в запертой комнате, и цыплята, и ласки Аполлонии так надоели Доленге, что он все чаще подумывал о побеге. Может быть, лучше всего унести ноги куда-нибудь в Вильнюсский край? Но куда? В Муснинкай мать все еще была жива, но туда его не влекло — мать жила с огорода и коровы, а он уже привык к жизни получше. Там найдется несколько друзей детства, только связи давно порвались, и вряд ли можно их наладить заново. Чего доброго, беднота в Муснинкай тоже поддерживает большевиков. Даже наверняка поддерживает, — почему бы им не поддерживать? Еще меньше привлекало Доленгу его старое место службы — там ведь тоже, конечно, собираются делить поместье, а хозяйка, как он слышал, умерла еще в прошлом году. Друзей там у него не было, батраки его не любили, потому что он, хоть и был тогда еще совсем молодым, чтобы угодить помещице, заставлял их работать как полагается.

Нет, нет, все пути отрезаны, надо подумать, как на долгое время устроиться в этих местах. Во-первых, ему нужно наладить связь с кем-то из здешних деятелей подполья — с Йовайшей, с Казакявичюсом, с отцом Иеронимасом. Но увы, только Казакявичюса он знал ближе, и то в последнее время, когда жил у Струмбрене. Однако ведь Йовайша должен был его помнить — он не раз бывал в Скардупяй, даже продал мерина Пятрасу Карейве. Доленга несколько раз возил из Скардупяй лен на его фабрику. Наконец, Йовайша может его помнить по союзу шаулисов. Конечно, это человек совсем иного склада, чем Пятрас Карейва. В нем нет ничего барского. Но Йовайша сразу понравился Доленге: изворотлив как уж, и, наверное, дьявольски хитер. А выглядел он, как помнит Доленга, совсем молодым, хотя, как рассказывали, уже отслужил в армии и поработал в полиции начальником участка. Когда-то он или, точнее говоря, его отец имел у Немана среднее хозяйство — около двадцати га. Сын докупил еще столько же, потом приобрел у Соломонскиса фабрику, а недавно и электростанция в Шиленай перешла в его руки. В последнее время он стал начальником шаулисов всего округа. Особенно он выдвинулся, как говорили, после того, когда его превосходительство президент республики, путешествуя по Литве, остановился и изволил отобедать в его хозяйстве, на самом берегу Немана, хотя тут же, рядом, было и местечко Вилькия. Ходили слухи, что Йовайша при нужде ехал прямо в Каунас к Сметоне и, играя с ним в карты, обсуждал различные дела.

Через Аполлонию Доленга старался собрать необходимые сведения. Но все они были невеселые. Он узнал, что после той ночи арестовали Ядвигу Струмбрене. Веселее стало, когда Аполлония ему сообщила, что его помощник по Скардупяй Зупкус удрал из бани, в которой его заперли, и все говорили, что его выпустил Деренчюс-кузнец, плохо ладивший с большевиками. На допросе Деренчюс, говорят, ни в чем не признался, и его отпустили, но все-таки Зупкус на свободе, и это уже доброе предзнаменование. Правда, у этого растяпы ум как у курицы, Доленга никогда его особенно не ценил, но все-таки лучше, что он убежал. Доленга узнал, что сразу после выборов посадили владельца магазина и этого красномордого толстяка. Можно было ожидать, что они выдадут и Казакявичюса, но оказалось, что тот еще ходил на свободе, — как видно, арестованные держали язык за зубами. Не зря Казакявичюс сразу, очутившись у Ядвиги Струмбрене, взял руководство в свои руки и заявил, что каждый, кто выдаст любую тайну — фамилию участника, или то, о чем говорили, или вообще что-нибудь, того ждет смерть. Он упомянул и Гитлера, который ввел в Германии хорошую дисциплину. Эти слова, как видно, были не лишними.

Никто не знал, где Йовайша, но даже Аполлония была уверена, что он где-нибудь здесь, неподалеку. Она получила от Доленги задание — обязательно узнать об Йовайше побольше и, если только будет возможно, его одного проинформировать, что Доленга жив и готов бороться за родину и очень хочет увидеться с Йовайшей, но никоим образом никому не говорить, где он, Доленга, прячется. И Доленга обрадовался и испугался, когда Аполлония ему сообщила, что Йовайша в субботу поздним вечером будет его ждать в Лепалотай, у Раугалиса. Она подала Доленге записку, написанную карандашом малограмотным почерком на листке от школьной тетради. Там говорилось, что надо верить словам подательницы записки. Записка была подписана: «Ванагас». Это была кличка, которую получил Зупкус еще в сметоновской охранке. Доленга обрадовался: значит, Зупкус о нем не забыл! О свидании он сообщал очень хитро: не упоминал в записке фамилии, местности, дат — все это Аполлония сообщила на словах.

— Ты его видела? — обрадованно спрыгнул с кушетки Доленга.

— Видела, — ответила Аполлония.

— Где?

— Запрещено говорить.

— Даже мне?

— Даже тебе запретили. Если кому скажу, сказали — пристрелят. Понимаешь? Божье наказание мне с вами!

— Доброе дело делаешь, Аполлония. Родину спасаешь. Мы за родину боремся.

— Чтоб только беды на свою и мою голову не накликали, — ответила Аполлония, с подозрением всматриваясь в Адомаса.

— Спасибо тебе, Аполлония! Век не забуду… Ей-богу, — и Адомас, потянув Аполлонию за руку, усадил ее рядом на кушетку. Она надоела Доленге до черта, охотно бы он ее послал куда-нибудь. Но он погладил ее волосы и сказал: — А когда снова будет наша власть, когда мы большевиков отсюда выгоним, тут мы и поженимся, Аполлония… и уедем отсюда… Откроем магазин или столовую… Вот увидишь…

Аполлония ничего не ответила. Уже не в первый раз Доленга говорил с ней об этом, еще тогда, когда она была помоложе, а он жил в Дирвяляйском поместье. Хоть ей и трудно было поверить его словам, но она словно ожила, даже щеки у нее порозовели, и, посмотрев на Доленгу, она сказала:

— А тебе, Адомелис, лучше бы у меня сидеть и не вмешиваться… Так мне неспокойно, иную ночь все ворочаюсь, никак не засну… Бог знает, что еще будет…

— Нет, нет, Аполлония, без этого я не могу жить.

…Лепалотай находились за Неманом. Доленга хорошо знал усадьбу Раугалисов. Уже почти в сумерках он переправился с каким-то пареньком на ту сторону на лодке. Наверное, Доленга выглядел опрятно, — Аполлония вычистила и отутюжила его одежду, утром он побрился, — и парень, внимательно рассмотрев его в вечерних сумерках, сказал:

— Простите, это вы будете новый скардупяйский учитель?

— А что?

— Моя сестренка пойдет в Скардупяй.

— Да, да, братец, угадал, — ответил Доленга.

— И пешком все ходите?

— А что? Мне недалеко. Из Каунаса приехал на пароходе, был еще у родных за Неманом — вот и задержался.

— Ясно, — ответил паренек, и его лодка скользнула на низкий песчаный берег.

Выбравшись из лодки, Доленга спросил паренька:

— А лодку здесь оставляешь?

— Здесь, а где еще?

— Смотри украдут.

— Нет, — ответил паренек, — кто тут будет красть?

— Ну бывай здоров. А как сестренку звать?

— Аушряле, — ответил паренек.

— Хорошо, пускай приходит в школу.

Ночь была темная, дул холодный ветер, и Доленга подошел к дому Раугалиса в такое время, которое можно было назвать поздним вечером. Когда он подошел к калитке, в темноте раздался тихий, но строгий окрик:

— Стой! Куда идешь?

— Пригласили, — ответил Доленга.

Часовой ничего не сказал. В темноте показался другой человек и бросил:

— А, знакомый… За мной!

Они миновали сад. В деревьях шумел ветер, где-то неподалеку закаркала ворона. Доленга увидел неяркий и холодный плеск воды в пруде. За садом был двор, и спутник Доленги через него направился к жилому дому.

— За мной! — повторил он, повернувшись к нему. Доленга остановился, вдруг почувствовав нужду.

— Подожди, я сейчас…

У дверей избы стоял еще один часовой. Он, наверное, узнал спутника Доленги и пропустил их. Дверь отворилась, Доленга вошел в просторную избу с занавешенными окнами, увидел за столом и на скамьях с десяток человек и сразу узнал Йовайшу, стоявшего в конце стола. Только теперь Йовайша был не в форме шаулисов, а в простом гражданском костюме и казался очень бледным, а на усталом лице мрачно сверкали глаза. Узнал Доленга также двоих сыновей Раугалиса, Казакявичюса, Деренчюса из Скардупяй и двух бывших полицейских местечка Шиленай в штатском. Вначале он не заметил Зупкуса, который сидел на конце скамьи, в тени.

— Садитесь, — сказал Йовайша, увидев вошедшего, и его голос прозвучал как команда.

Доленга хотел поздороваться со знакомыми, но понял, что это не к месту, и сел на скамью рядом с Зупкусом.

— Наше собрание, как и все, что мы делаем, является военной тайной, — резко сказал Йовайша. Наверное, он только начинал речь. — Помните, что болтливость, неосторожность — самые большие наши враги. За разглашение тайны, даже самой незначительной, которое может нам повредить, мы будем карать смертью.

В избе молчали. Доленга вздрогнул, по спине пробежали мурашки. Нет сомнения, что этот человек, если будет нужно, выполнит свою угрозу, не моргнув глазом.

— Наше положение ясно, — говорил Йовайша, опустив глаза вниз, словно читая невидимый документ, лежащий на столе. — Мы будем бороться против власти большевиков до победы. Наша борьба была бы бессмысленной, и я первый приказал бы ее прекратить, если бы у нас не было надежды на выигрыш. Вождь нации, как вам известно, отступил из Литвы, — сказал он тихо, с особым уважением. — Я уверен, что за рубежом он сидит не просто так — он будет организовывать борьбу за свободу Литвы. За границей, особенно в Германии, в настоящий момент немало наших братьев. У нас есть сведения, что они организуются, учатся владеть оружием. В решающий момент они вступят в борьбу вместе с нами.

Доленга наконец улучил минуту и пожал Зупкусу руку. Тот явно обрадовался, увидев своего старого друга. Заметив, Что Деренчюс и старший сын Раугалиса курят, он вынул пачку папирос и предложил Доленге. Доленга с удовольствием затянулся.

Увидев вспышку спички, Йовайша поднял глаза, но ничего не сказал курильщикам.

— Всеми способами мы должны собирать оружие и прятать его от вражеского глаза, — продолжал он. — Могу вам сказать, что усилия наших единомышленников, кажется, скоро увенчаются успехом и мы организуем доставку оружия из-за границы. Мы должны бодрствовать и ждать решающего момента. Какой это момент? Теперь уже ясно, что Гитлер раньше или позже начнет войну против большевиков. Когда это произойдет? Это тайна, которую мы узнаем, когда будет нужно. День падения большевиков станет днем нашей свободы. И мы должны готовиться к нему.

Два десятка глаз смотрели на Йовайшу как на пророка.

— А как же готовиться? — спросил старший сын Раугалиса.

Не поднимая глаз и не изменяя голоса, Йовайша сказал:

— Кто только может, должен жить явно, не прячась. Например, как мне кажется, господину Казакявичюсу или Раугалисам, которых никто не трогает, прятаться не стоит. Другое положение с теми, у кого есть серьезные причины уходить в подполье. Я имею в виду Доленгу, Зупкуса, наконец, себя. Нам угрожает прямая опасность, мы не можем появляться на виду у всех. Как готовиться? Поддерживать связь с руководством. Вызывать в нации настроения, враждебные большевизму. Объяснять, что большевики разрушат наше хозяйство, ограбят страну, уничтожат веру, запретят наш родной язык. Землю они теперь отнимают у богатых и дают бедным. Надо объяснять нации, что все отнимут у всех, что придется есть похлебку из общего котла.

— А это правда? — спросил кто-то, и, повернув голову, Доленга заметил, что это младший сын Раугалиса.

— Когда говорю я, — явно нервничая, сказал Йовайша, — прошу меня не перебивать. Могу вам сказать, что большевики готовят Литве погибель. Вот что важно. Все пригодится для борьбы с ними, во что только поверят наши люди. Вы должны учиться пропаганде у доктора Геббельса. Вам ясно? Все средства хороши, если только они приносят пользу.

«Хорошо говорит, дьявол, — подумал Доленга. — И все правда. Нечего с ними цацкаться…»

— Сталкиваясь с людьми, мы должны объяснять, — говорил дальше Йовайша, — что большевики недолго будут буйствовать в нашей стране, что война неизбежна. Кого только можем, будем привлекать на свою сторону. А всяких местных коммунистиков и еврейчиков надо брать на заметку. Когда придет решающий час, они ответят за свои преступления. Как ответят? Очень просто. Лучший ответ им будет тот, который в Германии уже дал Гитлер: пуля в лоб — и в яму. Пусть они не думают, что мы с ними будем церемониться.

С последними словами Йовайши Доленга чуть не подпрыгнул от радости. Ведь Йовайша угадал его мысли! О, как будет приятно вывести на базарную площадь и поставить к стенке сукиного сына Виткуса, из-за которого ему теперь приходится прятаться! Неужели Виткус его пощадит, если где-нибудь встретит? Как собаку убьет. Но и его самого еще ждет собачья смерть. Или с каким наслаждением он сам, собственными руками, ликвидировал бы такого негодяя, как Стримас! И евреев, да, этих мерзавцев (хотя Доленга не мог вспомнить, что они ему плохого сделали), и их надо приструнить. Да, Йовайша — голова! Сразу видно, у кого ум и кулак!

Доленга видел, как при последних словах Йовайши загорелись глаза бывших полицейских, как беспокойно заерзал на месте Казакявичюс. Рядом с Доленгой странно захихикал Зупкус, — было неясно, обрадовали или напугали его слова Йовайши.

Йовайша кончил говорить. Вытащив из кармана платок, он тонкими, длинными пальцами утирал вспотевший лоб и руки. Красноватый свет керосиновой лампы падал на него, и Доленге померещилось, что у Йовайши руки в крови. Стало немного жутко. Когда Йовайша спросил: «Может, будут вопросы?» — некоторое время все молчали. Потом поднялся младший сын Раугалиса, насколько помнит Доленга, его звали Зенас.

— Вы говорили, — смело сказал он, — что вся наша надежда на Гитлера. Но мы знаем, что он захватил нашу Клайпеду. Даст ли он Литве свободу? Это один вопрос. И второй. С коммунистами идет большая часть населения Литвы. Придется их всех расстрелять?

Вопросы прозвучали смело и нагло. Все ждали ответа Йовайши. А Йовайша сидел в конце стола и смотрел на парня тем же мрачным, усталым взглядом, и трудно было понять, что он думает. Больше вопросов не было, и Йовайша снова встал, начал объяснять глуховатым, усталым голосом. Он объяснял долго, твердя все то же: Гитлер, конечно, разгромит большевиков, а уже дело самих литовцев позаботиться о своей судьбе; если литовцы помогут Гитлеру создавать новую Европу, то и он, мол, не сможет не признать за ними права и т. д. и т. п. В объяснениях Йовайши все почувствовали что-то запутанное, но никому даже и не хотелось, может быть кроме этого единственного парня, узнать о планах Гитлера в отношении Литвы. На второй вопрос Йовайша ответил, что он сомневается, так ли уж много людей в Литве верит большевикам. Ему кажется, что большевики своими красивыми обещаниями, конечно, многих соблазнили. А насчет счетов — конечно, придется свести счеты с самыми горячими сторонниками большевиков, «а другие испугаются и сами падут перед нами на колени и попросят прощения», — сказал Йовайша. Йовайша еще добавил, что мысли, которые высказал этот юноша, показывают, что большевистские идеи отравляют даже лучшую часть патриотической молодежи. Если он узнает, что такие настроения проникают глубже в среду борцов против большевизма, то он подумает, какие меры нужны, чтобы их подавить.

Сверкнув холодными глазами, Йовайша снова сел.

В избе чувствовалась некоторая разрядка. Все уже дурили, разговаривали друг с другом. Поднялся и Йовайша. Он подошел к Доленге, подал ему руку и спросил, как он поживает. Доленга коротко рассказал, как он убежал из Шиленай. Оказывается, Йовайша знал обо всем этом довольно подробно, но долго ничего не слышал о дальнейшей его судьбе. Он хотел поговорить с Доленгой наедине, и они отошли в сторонку.

— А как ты думаешь, кто все-таки выдал? — спросил Йовайша.

— Не знаю. Но владелец магазина и этот хуторянин вообще держали себя крайне глупо. Наверное, на их след напал Виткус со своими помощниками.

— Да, Виткус в Шиленай делает что хочет, — тихо проговорил Йовайша. — Я даже думал…

— Мне кажется, господин начальник, — сказал Доленга, внутренне содрогаясь, — теперь для этого самое время.

Прищурив глаза, Йовайша долго смотрел на Доленгу, что-то напряженно прикидывая, потом, пожав ему руку своей влажной крепкой ладонью, сказал:

— Это дело нам еще придется хорошенько обмозговать.

— Слушаюсь, господин начальник! — бледнея, ответил Доленга, но голос его не дрогнул. — Если придется…

34

В просветах туч все чаще голубели куски чистого, словно умытого, неба. Еще не кончилось лето, но уже чувствовалась и осень: воздух стал прохладнее, трава местами пожелтела, и на деревьях в саду налились поздние яблоки и груши, под листьями засинели сливы. Взошло солнце, и все засверкало, ожило. Заблестели лужи на дворе поместья, капли дождя на ветках, посветлели окна батрацкой, и радостно засияли глаза людей, собиравшихся у помещичьего дома. Приехавшие вечером землемеры еще спали, но люди в прошлую ночь не смыкали глаза, они были охвачены беспокойством, всем казалось, что, пока землемеры спят, случится что-то непоправимое и они сами будут виноваты, что проспали.

Пранас Стримас подошел к помещичьему дому.

— Ну что, мужики, землю будем делить? — весело спросил он, увидев в толпе Белюнаса, Билбокаса и других членов земельной комиссии.

— А что, — хитро подмигнув, ответил Белюнас, — Литва же советская, как-то и неудобно оставлять поместья целыми. Говорят, в Советской стране поместья уже не в моде. Правду говорю? Как ты там, в Москве, слышал?

— А наш барин-то растаял, только его и видели, — сказал дед Билбокаса, маленький седой человечек, опираясь обеими руками на суковатую яблоневую палку — он только недавно встал после болезни.

— Ха-ха-ха! — засмеялись люди.

— Только вот землемеры у нас какие-то баре, любят подольше поспать, — заметил кто-то, и снова все засмеялись.

— Ждем людей из волости, — добавил младший Билбокас. — Говорят, доктор Виткус приедет.

— А, Виткус, верно, — подтвердил и Стримас. — Он же председатель волостной земельной комиссии.

Солнце поднималось выше, день становился по-летнему жарким. Собиралось все больше народу. Не только батраки Скардупяйского поместья, но и бедняки из Лепалотай, Трибарчяй и других окрестных деревень сегодня спешили сюда — приехавшие из Каунаса землемеры должны были разделить и поместье Карейвы, и землю, отрезанную у местных кулаков.

Во двор поместья вкатилась бричка, запряженная пегой лошадкой. Это была та самая бричка, на которой Антанас Стримас когда-то привозил из Шиленай двух приятелей — Эдвардаса Гедрюса и Андрюса Варнялиса. Антанаса в Скардупяй уже нет, он уехал учиться в Каунас. Сейчас из брички вышел врач Виткус. Никто здесь еще не забыл той ночи, когда Пранас Стримас привез его к рожающей жене только что умершего Виракаса. Жители поместья уже знали, что Виткус сам был родом не из помещиков или кулаков, а из бедных, что он простой, добрый человек, хотя и кажется порой мрачным, даже сердитым, и это создало ему хорошую репутацию не только в Скардупяй. Все смелее стали приходить к нему в местечко женщины с разными недугами, они несли и вели к нему больных детей, и очень часто доктор, узнав, что пациентки нищие, не только не брал денег, но еще из своего кармана давал на лекарства. Несколько раз он был и в Скардупяй и сам говорил жене, что тут у него есть хорошие друзья.

Комиссия собралась в столовой помещичьего дома. Батраки Билбокас и Белюнас, а также бедняки Драугялис и Гайлутис, входя в комнату и увидев там большой ковер, который Стримас велел положить в этот день «для торжественности», долго вытирали ноги. Им страшно хотелось курить, но они стеснялись и ждали, когда закурит Виткус или Стримас. Но, как нарочно, ни один из них не курил. Каким порядком делить землю, много раз уже было говорено еще перед возвращением Стримаса из Москвы. Людям уже снилась та земля, они делили ее, советовались, кто и какие получит участки. И вот этот день настал! Все ждали и не могли дождаться, когда землемеры кончат завтрак. Наконец дверь отворилась, и вошли два землемера, покуривая сигареты. Тут закурила вся собравшаяся раньше компания, и столовая Карейвы сразу наполнилась густым дымом.

Землемеры рассматривали разложенный на столе план поместья.

— Значит, поместье принадлежало тому Карейве, что в Каунасе держал представительство автомобилей? — спросил один из них, тощий, седой, длинноносый.

— Вот-вот, этому, — одновременно ответили Билбокас и Белюнас.

— А его самого тут нет? — спросил тот же землемер.

Собравшиеся засмеялись.

— Ищи ветра в поле… — сказал Драугялис.

А Гайлутис высоким, бабьим голосом добавил:

— А кто его знает, может, он у этого своего Гитлера, как люди говорят. Да ну его, обойдемся…

— Что же, будем без него мерить? — спросил другой землемер, помоложе.

И старший согласился:

— Как будто бы…

Все вышли во двор.

Винцас Белюнас и Микас Трячёкас страшно обрадовались, когда младший землемер предложил им все время быть неподалеку, и они шествовали по двору, таща на себе инструменты. Следом за ними, разговаривая, шли члены комиссии и землемеры, а дальше толпой валили взволнованные крестьяне — мужчины, женщины, дети.

За поместьем, на пригорке, землемеры установили теодолит и принялись за работу.

— Бабы, мужики! — закричал Гайлутис, подбрасывая фуражку кверху. — Скоро отрежем первый кусок пирога! Валио! Валио!

Его клич подхватили другие.

— Но-о-о, Сивка, — понукал старик Трячёкас, с трудом поспевая за плугом, который легко тащила по поверхности земли кобыла. — Но-о-о, видишь, что тут делается!

Сивка кивнула головой, как будто соглашаясь. Она радостно взмахнула хвостом, отгоняя слепней, и протяжно, звонко заржала.

— Стойте, стойте! — бежали от поместья девушки. — Лошадь цветами украсим!

Трячёкас придержал кобылу.

— Что правда, то правда, девки, — сказал он. — Такой день… Без этого не обойтись. Вот за уздечку засунь, только смотри, чтоб Сивка георгин не слопала… И вот сюда, за упряжь…

— Это правильно, — сказал и старик Билбокас, вслед за всеми приковылявший на поле. — А то праздник сегодня уж очень большой.

— Ребята-бесенята, — вдруг закричал Белюнас, — а где же колышки? Забыли, что ли?

Ребятишки помчались обратно в поместье и вскоре притащили полные охапки беленьких, новых колышков.

По указаниям землемеров, работники поместья забивали колышки ровной линией через целину, затканную ковром маленьких белых колокольчиков. Над ними жужжали пчелы. Дальше темной зеленью выделялось большое поле озимых. Высоко в голубом небе, посветлевшем после ночного дождя, приветливо звенели запоздалые жаворонки.

— Меняется свет, — рассуждал старик Билбокас, опираясь на суковатую яблоневую палку и мигая против, солнца светло-синими глазами из-под седых бровей. — Помню, еще при пане Скотницком — я тогда малышом был — люди говорили, что все перевернется… А моего отца пан еще сек… При лошадях отец работал, вечная ему память, царство небесное, с рысаком не справился — тот барича на землю сбросил, так и шмякнулся барич.

— А сколько тебе лет, отец? — закричал старику в ухо высокий землемер.

Старик, не моргнув глазом, ответил:

— Девяносто шестой вот стукнет, сынок.

— И не надоело жить, дед?

— Теперь-то что, живи на здоровье, как говорят, когда землица своя будет. Я вот весь век о своей землице думал… Другие получили, а моему отцу, вечная ему память, не дали, говорят: «При лошадях, а не у земли работал, не дадим…» Так и были мы вечными батраками. А теперь — живи себе на здоровье… Власть теперь наша, сынок, вот что.

Стримас улыбнулся: «Хорошо, — подумал он, — очень хорошо, если даже такой старик понимает, что власть теперь не барам, а нам, простым людям, принадлежит».

Билбокене спросила старика:

— Может, устал, дед? Домой отведу, отдохнешь…

— Что тебе в голову взбрело, сноха? — ответил он. — Они землю делят, а я в такой день дома буду сидеть? Мне сегодня тут — как на престольном празднике. Сердце радуется, а ты говоришь — домой, доченька…

— Ого, — сказала одна из крестьянок, — он еще нас всех переживет! Это не мы, теперешние люди. Сила другая… Мафусаил…

Через целину уже побежали белые колышки. Стримас смотрел на людей и видел, как серьезно они следят за всем, что происходит. Правда, здесь собралось много лишних, они могли бы заниматься и другим делом, но Стримас не решался что-либо им сказать — очень уж важное событие в их жизни.

Трячёкас уже провел по отмеченному месту первую, прямую, еще блестящую сырой землей борозду — новый рубеж, который отделял от помещичьей земли первый участок.

— А чей это будет участок? — спросил старик.

— Надо бы дать его Виракене, — сказал врач Виткус. — Ей и ее детям. Как думаете, товарищи?

— Вот спасибо, господин доктор! — ответила из толпы Виракене.

В это время какой-то человек, пробираясь через толпу поближе к землемерам, быстро заговорил:

— Я не согласен! Не могу согласиться! Виракене — вдова, землю не обработает, а в моей семье трое мужчин, если считать вместе с сыном.

Это был кузнец Деренчюс, сильный мужик с большой лысой головой и крупными руками. Он жил рядом с поместьем в отдельном доме и, как все знали, хорошо ладил с Доленгой.

— Этот участок надо мне дать, а не какой-то бабе.

— Я тоже за Виракене, — сказал Стримас, зло посмотрев на Деренчюса. — Между прочим, Деренчюс, как нам известно, землю никогда не обрабатывал. Он всегда был при кузне. Там пускай и останется.

— Ах, вот вы как?! — закричал Деренчюс. — Все против меня! А я тоже подал прошение. И семья трудоспособная. Есть у меня право или нет, хотел бы знать?

— Комиссия обсуждала ваше прошение, — ответил ему Виткус, — и не нашла нужным удовлетворить. Вам понятно?

— Жулики! — закричал Деренчюс. — До сих пор молчали, а теперь сообщаете, что не сочли нужным… Я в уезд пожалуюсь, до Каунаса дойду. И не думайте — найду правду, это вам не сметоновское время…

— Ты бы лучше молчал, Деренчюс. А кто был другом Доленги? Ты! Оба за Сметону агитировали, в одну дуду дули! — закричал Трячёкас.

— Гнать его туда, где раки зимуют! И Зупкуса он из бани выпустил! — выкрикнула в толпе какая-то женщина.

Деренчюс поискал глазами, кто это против него кричит, но женщина, как видно, уже спряталась за спинами. Обращаясь к сыну, стоявшему рядом, Деренчюс со злостью сказал:

— Пошли, здесь нам нечего делать. Пошли домой. Пусть они своей землей подавятся. Еще посмотрим, как долго будут ею управлять. Колхоз, тоже мне!

— По словам — Соломон, а по делам — баран, — бросил кто-то ему вслед.

Отец впереди и сын сзади, огибая поместье, направились к кузнице.

— Вот гад какой! — закричал Винцас Белюнас, сбивая фуражку на затылок. — Еще и грозится! Трусов нашел! А мы не такие трусливые.

— Ну, так что, мужики, согласны, чтобы участок отдали Виракене? — громко спросил Стримас, оглядывая толпу.

— Согласны! Согласны! — в один голос ответили все.

— Но помните, что мы должны будем помочь Виракене и работой и семенами. Она же не виновата, что у нее муж умер. Мы, мужики и бабы, — коллектив, понимаете? Раньше говорили: «Каждый — за себя, а бог — за всех». А теперь мы говорим: один — за всех, все — за одного. Согласны, товарищи?

— Согласны! — снова отозвались люди. — Поможем Виракене! Конечно, поможем!

— Ну и хорошо. А кому отрежем второй участок?

— У Виракене участок неплохой, — серьезно сказал Билбокас. — В долу, не раз сам здесь пахал. А следующий пойдет немного под горку, суглинок. Тоже земля — пальчики оближешь. Так, может, товарищу Стримасу ее отдадим? — обратился он к собравшимся.

Стримас так глянул на Билбокаса, что тот сразу понял, что опростоволосился.

— Я не согласен, — сказал Стримас. — Участок тут хороший, с лугом, а земли, кажется, ровно десять гектаров, не так ли? — обратился он к землемерам. — Вот и землемеры говорят, что тут замечательный участок. Я и думаю, возьмем и передадим его тому, у кого семья побольше. А вы как думаете?

— У Белюнаса, у Белюнаса большая семья! — раздались голоса.

Белюнас, стоя рядом со Стримасом, удивленно смотрел на всех, не понимая, почему Стримас отказался от такого хорошего участка.

— Я тоже так думаю, — сказал Стримас. — А ты, Белюнас, что скажешь?

Белюнас взглянул на соседей и почесал в затылке.

— Бери, бери, коли дают, — торопливо заговорила Белюнене, костлявая женщина, держа на руках младенца, запеленатого в пестрый платок. Вцепившись в ее юбку, рядышком стояли еще двое ребятишек, босые, в выцветших рубашонках, а сзади толпились дети постарше, все беленькие. — Бери, коли Стримас говорит. Он тебе худого не пожелает!

— А я что? — Белюнас повернулся к жене. — Дураков нет от хорошей вещи отказываться. Эх, и поживем же мы теперь на своих, а не на барских хлебах! — Он не мог устоять на месте от радости. — И сад заведу, и пчелы у меня будут. Люблю пчел, понимаете? — словно с вопросом обратился он к собравшимся.

— Когда мед будешь собирать, не забудь меня, Белюнас, — усмехнулся Виткус. — Люблю свежий мед в сотах…

— Белка на дереве, а он уже горшок на огонь ставит, — сказала Белюнене. — Не слушайте его, доктор, — обратилась она к врачу Виткусу, — он всегда такой, голова у него только на выдумки и годится. Что ни взбредет…

— Любил и я пчел, вот когда еще молод был, — сказал старик Билбокас, прислушавшись к разговору. — Только в мое время они в дуплах водились. Бывало, пойдешь в лес — так и жужжат пчелки в верхушках деревьев… А липовые леса тогда до самого Немана тянулись. Пан запрещал мед выбирать, вот этот Скотницкий, что людей сек, — его был лес… А мы все равно мед собирали, ничего не смотрели. Пан приказал, и лесник Герулевич стал в нас стрелять. Моему дружку Мотеюкасу хлоп в ногу — и прострелил кость. Вот как было, дети. А при Сметоне…

— Любопытно, любопытно! — сказал младший землемер. — Записать бы эти рассказы да напечатать в Каунасе, в газетах.

— Ох, много знает наш старик, любо послушать, когда рассказывает, — сказала Билбокене. — Всякие истории знает… Расскажи, старик, как вы из Змеиного дола чертей выгоняли…

Стримас смотрел, как идет работа, одним ухом прислушивался к рассказам старого Билбокаса и улыбался. Не раз он уже слышал его рассказы и все-таки мог еще слушать и слушать. Никогда нельзя было отличить, где правда, где выдумка, — так ловко рассказывал обо всем старик.

Землемеры перенесли свой теодолит на новое место. Трячёкас прокладывал уже неизвестно которую борозду — теперь он пахал через пшеничное поле. С этого поля батраки уже убрали хлеб и свезли на гумно, решив после молотьбы разделить зерно и солому по числу работников.

День был теплый и спокойный. Выстроившись на межах, деревья бросали короткую тень, показывая полдень.

— Эх, мне провести борозду, что ли! — сказал Стримас, принимая из рук Трячёкаса рукоятки плуга.

И, нагнувшись вперед всем своим крупным телом, он шагнул за плугом, чувствуя, как земля сама отдается его любящим рукам.

С холмов уже убрали хлеб, только огороды рядом с поместьями зеленели темными заплатами. По большаку прогремела бричка, и было неясно, проехала она мимо или там, за пригорком, повернула в аллею, ведущую в Скардупяй. С холма виднелась башня шиленайского костела. Спокойствие окутывало осенние поля. У Змеиного дола крупными гроздьями алели рябины, и кое-где над ржищем сверкали предвестники бабьего лета — серебряные нити паутины.

Стримас прокладывал борозды и думал, что сегодня вечером обязательно надо будет пригласить в помещичий дом батраков… нет, не батраков, а крестьян — с сегодняшнего дня они ведь настоящие трудовые крестьяне — и поговорить с ними, как жить дальше.

И в тот миг он увидел дочь. Марите в последнее время сильно вытянулась — за хлопотами отец этого даже не заметил, — теперь она бежала к нему, длинноногая, в красной кофте и коротковатой зеленой юбке. На бегу колотились о ее грудь тугие черные косы. Марите остановилась поодаль и, приложив ладони ко рту, закричала:

— Отец! Домой иди! Гости приехали!

— Какие гости? Чего им нужно? — крикнул в ответ Стримас.

— Тебя… Говорят, дело есть.

Стримас передал плуг Трячёкасу и отправился в поместье.

Во дворе, неподалеку от батрацкой, стояла легкая бричка, запряженная бойкой лошадкой, но вокруг никого не было видно.

— Где же гости? — спросил Стримас у дочери.

— Наверное, в дом зашли, — ответила дочь. — Втроем приехали.

— А кто они такие?

— Сам увидишь.

Стримас открыл дверь и сразу, как будто его по голове ударили, остановился у порога. Он увидел Раугалиса. С ним приехали оба сына. Раугалис сидел на скамье, положив на стол шляпу, широко расставив ноги, и покуривал маленькую прямую трубку. Старший сын сидел рядом, а младший, красивый, смуглый, лет двадцати парнишка, стоял и смотрел в окно. Когда Стримас открыл дверь, Раугалис поднял голову и уставился на него маленькими черными глазками.

— Я узнал, — сказал Раугалис так тихо, что даже странно стало Стримасу, который прекрасно помнил сильный, зычный голос этого человека, — я узнал, Стримас, что ты теперь председатель земельной комиссии. А врач Виткус, как мне сказали, в волостной комиссии. Это верно?

— Верно, — ответил Стримас и почувствовал, как задрожали его руки. Подумать только — он пришел к нему, этот человек, который столько лет топил его, расставлял ему сети, давал взаймы и сдирал бешеные проценты, который мучил его, пока в конце концов не отнял землю и дом!

— Вот что, дети, — сказал Раугалис, — идите погуляйте. У нас с соседом серьезный разговор.

Сыновья Раугалиса вышли из избы.

Стараясь скрыть свое волнение, Стримас сел на скамью. Сапоги Раугалиса были в пыли, костюм потертый, но добротный, еще ни разу не заплатанный, и Стримас, посмотрев на свои домотканые штаны, подумал, что напрасно не надел лучший, купленный в Москве костюм. Он вспомнил все обиды, нанесенные ему Раугалисом, и снова проснулась ненависть, годами разъедавшая сердце, как глубокая, гниющая рана.

— Я с сыновьями приехал, — тихо сказал Раугалис, — чтобы ты, сосед, сразу видел, какое дело. Видишь, парни на загляденье. Адольфас вернулся из армии, в этом году женю. Вот и хочу ему отрезать от своей земли двадцать гектаров. Понимаешь?

— Ну что ж, режь, если хочешь, — мрачно сказал Стримас.

Раугалис помолчал.

— Резать-то я бы отрезал, — наконец сказал он, — была бы моя воля. Но знаешь, сосед, времечко изменилось. Теперь ты все можешь, а я — нет.

— Небось думал, что всегда будешь делать, как тебе заблагорассудится? — процедил Стримас.

Раугалис продолжал:

— Не думал, что настанет время, когда придется у тебя просить… милости. Знаю, что я тебе не товарищ.

— Правильно говоришь, Раугалис, — сказал Стримас. — Товарищем ты мне никогда не был.

— И все-таки, как видишь, я к тебе приехал. Хочу, чтобы установленную властью норму — тридцать гектаров — оставили мне, а остальную землю — по двадцать гектаров разделили между Адольфасом и Зенасом. Понимаешь?

— Понимать-то я понимаю, — ответил Стримас. — Тебе, выходит, обмануть власть рабочих и крестьян захотелось? С первых же дней хочешь ей очки втереть, а?

— Напрасно, сосед, горячишься, — сказал Раугалис, раскуривая потухшую трубку. — Зачем такие слова — «обмануть», «очки втереть»? Дело-то ведь простое. Какой тут обман? Ну, возьмут мою землю другие — чем они будут ее обрабатывать, хотелось бы знать? Ведь и тягло нужно, и инвентарь. А где они семена достанут?

— У тебя не попросят, — как показалось Раугалису, зло и сурово сказал Стримас.

Раугалис затянулся, выпустил из ноздрей дым и продолжил:

— Давай поговорим, Стримас, как люди, как добрые католики. Зачем вам так мельчить хозяйство? Голода, вот чего вы дождетесь! Пока что вы хозяев обираете, потом еще колхозы устроите, насильно всех сгоните к одному котлу за похлебкой. И зачем все это? Литва голода не знала, у всех хлеб был.

— Да, — сказал Стримас, глядя прямо в глаза Раугалису, — ты, Раугалис, никогда голода не видел. А знал ты, как жили в твоей деревне те, у кого земли поменьше? Которые спину гнули на тебя, на Квядараса и на других богатеев? Что́ их дети ели? Снятое молоко да мякину — и то не всякий день. О мясе я уж не говорю — целыми месяцами не видели. В тряпье ходили, от зари до зари работали, чтобы такие, как ты, были сыты. Скажешь, не правда? Скажешь, я вру?

Раугалис поднялся со скамьи.

— Ну, хорошо, что было, то прошло, — сказал он. — Может, и ты кое в чем прав, сосед, хотя я своих работников никогда голодом не морил. Кто у меня работал, тот и ел и одевался. А теперь коротко скажу. Ты, Стримас, нынче все можешь. О тебе в газетах пишут. Будь человеком, помоги. Знаешь что — если хочешь, возьми у меня эти двенадцать гектаров, которые я тогда отобрал у тебя за долги. Даром отдаю. Заплатить не потребую. Только другие оставь. Как брата, прошу, сосед. Пойми — нелегко мне, старику, перед тобой тут… Будь человеком, сосед, — оба же католики, перед богом отвечать придется. От смерти под горшком не спрячешься.

Стримас чуть не рассмеялся.

— О боге вспомнил? — сказал он. — Поздновато, сосед! Вот когда меня из дома выгонял, надо было о боге помнить.

Он видел, как сейчас: Раугалис стоит у его порога, расставив ноги в блестящих сапогах, и, почему-то не решаясь войти в избу, говорит: «Что поделаешь, сосед… Все в руце божьей. А земля и изба теперь мои. И попросил бы тебя, сосед, в три дня отсюда выселиться, потому что избу я продал на снос, за ней из местечка Розенас приедет, а пахать уже мои мужики посланы. Ты не сердись, Стримас, все в руце божьей, без бога и волос не упадет…»

Теперь Раугалис говорил:

— Ну как, не согласен? Все двенадцать гектаров хоть сегодня бери. Я знаю — как ты скажешь, так другие и сделают. Теперь тут все тебя слушаются, а в Шиленай — Виткуса. Я знаю. Если хочешь, могу еще и деньгами сотню-другую добавить.

— Сотню? — не выдержав, закричал Стримас. — А может, тысячу? Может, несколько тысяч? А?

Раугалис попятился к двери и зашипел:

— Нате, подавитесь, подавитесь моим по́том! Только это еще не конец… Еще увидишь!

Потом Стримас услышал, как он звал сыновей, и вскоре за окном по вымощенной части двора прогремела бричка.

Марите вошла в избу.

— Знаешь что, отец, — подняла она к отцу синие доверчивые глаза, — старший Раугалис, Адольфас, мне не очень нравится. А вот Зенас — замечательный парень. Такой шутник — прямо ужас! В воскресенье в ихней деревне будет вечеринка. Зенас меня приглашал. Пустишь, отец? — и, не дождавшись ответа, спросила: — Что с тобой? Может, Раугалис снова что-нибудь плохое сказал?

Стримас ничего не ответил дочке и вышел во двор. Была пора обедать, но с полей еще не возвращались, даже землемеры, городские люди, и те забыли о времени. Марите удивленно передернула плечами, забросила на спину косы, подумала: «Наверное, что-нибудь серьезное…» — и стала собирать на стол.

35

Если ты не хочешь тенью пройти через жизнь, ты должен мучиться и радоваться, любить, думать, действовать, трудиться и создавать», — писал в своей тетради Эдвардас.

«Перед нашим поколением встала великая задача — построение социализма.

Еще недавно, когда мы с Каролисом сидели в тюрьме, эта задача казалась нам обоим простой и легкой, хотя теоретически мы и знали, как она сложна. Казалось, достаточно выйти на свободу, казалось, достаточно свергнуть буржуазный строй — и потом, как говорят в народе, все пойдет как по маслу. Энтузиазма у наших рабочих, крестьян и части интеллигенции хоть отбавляй. Но я очень быстро почувствовал силу старых предрассудков, темноты. Это страшная сила, удивительно живучая. И по-звериному жестокая.

Прошла целая неделя, но я до сих пор не могу оправиться от потрясения.

Меня вызвали в редакцию очень рано, в необычное время. Когда я открыл дверь, только рассветало.

Мне дали машину и приказали как можно быстрее поехать в Шиленай. Редактор сразу не сказал, что там. Но у него так дрожали руки, что я понял — там случилось что-то очень страшное, — и сам спросил:

— Товарищ редактор, что там?

— Сегодня ночью убили врача Виткуса.

Я застыл на месте. Виткуса! Нет, нет, неправда!.. Я вспомнил этого хмурого, но такого душевного человека, вспомнил, как он нас встречал, как мы у него завтракали. Несколько дней назад я его видел в Каунасе. Не может быть! Это какая-то ошибка или недоразумение. Виткуса любили люди. Грабители? Но ведь у врача не было никакого имущества, это все знали…

— Мне только что сообщили. Поезжайте туда, посмотрите, — сказал редактор.

И я поехал.

Уже совсем рассвело. Когда машина поднималась на гору за Вилиямполе, взошло солнце. Мимо летели дома, деревья, телефонные столбы, и я чувствовал, как торопливо, мучительно, беспокойно бьется мое сердце. Курил сигарету за сигаретой. Нет, нет, это, несомненно, недоразумение! Вот приеду — и выяснится, что это ошибка, что редактора ввели в заблуждение…

Когда мы въехали в местечко, показалось, что жизнь здесь идет, как обычно, только на улице, у дома, в котором жил врач, собирались люди. Меня кто-то узнал и без слов пропустил вперед. Открыв калитку, я вошел в садик и по знакомой дорожке, выложенной цементными плитами, пошел к дому. Милиционеру, который стоял у двери, показал удостоверение от газеты, тот внимательно посмотрел на меня, что-то подумал, спросил:

— Товарищ из Каунаса? — и пропустил.

Он еще добавил:

— Комиссия только что ушла в волость…

Комнаты, очевидно, остались нетронутыми. В прихожей, где когда-то нас встретила жена врача, теперь на полу лежала женщина. Вначале я ее не узнал. Она лежала ничком, странно скрючившись, откинув в сторону правую руку, и в лужице крови валялся маленький металлический подсвечник, а рядом с ним — свечной огарок. Лица женщины не было видно, но я понял, что это жена врача. Ее, скорее всего, разбудил ночью стук в дверь, и ей показалось, что кто-то приехал звать врача к больному. Света, наверное, не было (когда мы с Андрюсом жили в Шиленай, свет постоянно гас и после часа ночи вообще не горел). Женщина, наверное, зажгла свечу и пошла открывать дверь, и тут… боже мой, боже мой! Я смотрел на ее труп, и у меня все холодело внутри. Не видно было, куда и чем ее ударили, но ее желтый халатик слева весь был пропитан кровью, лужица крови запеклась на полу.

Я поднял голову и тут же, за открытой дверью, увидел окровавленный топор и труп небольшой, наверное двенадцатилетней, девочки. Девочка лежала навзничь, и под ее темными, растрепанными, а может быть, на ночь распущенными волосами виднелась ужасная рана. Один глаз остекленело смотрел в пространство, а другой был залит кровью. Тут же рядом лежал Леонас Виткус. Я его сразу узнал. Он был полуодет, одна нога в шлепанце — наверное, услышал у двери шум, вскочил с кровати и пытался одеться. Теперь он тоже лежал навзничь, и через прорубленную топором рубашку были видны две большие раны: один раз ударили по правой руке, выше локтя, и почти ее отрубили (Виткус, наверное, пытался защищаться, подумал я), а другой удар попал в плечо, перерубил кость и глубоко вошел в грудь. Лужи крови на полу, обрызганные кровью стены — все это до сих пор стоит у меня перед глазами, и я жалею, что вошел в дом… А иногда мне кажется — я должен был войти, обязательно должен был все увидеть, чтобы это навеки оставило след в моем сердце и никогда, ни днем, ни ночью, не позволяло мне забыть, чего мы, наш народ, наши люди, еще можем ожидать от врагов трудящихся.

Я вышел на воздух, прислонился к косяку, чтобы не потерять сознание. Закурил сигарету — стало немного лучше, хоть все еще кружилась голова. На улице уже собралась целая толпа, и два милиционера тщетно просили людей разойтись. Тут же я увидел Пранаса Стримаса, очень бледного.

— Я прямо из Скардупяй, — сказал он. — Ужас какой, господи!.. Говорят, топором всех…

— Да, топором, — ответил я. — Там все трое лежат…

— У них была в гостях сестричка докторши… Выходит, и ее… — сказал Стримас.

Мы пошли к волостному правлению. На базарной площади встретили мужчин, которые несли к дому врача три гроба. Да, вспомнил я, в магазине всегда был запас гробов… В правлении мы застали комиссию. Она уже кончила свою работу. Обстоятельства выяснились. Убийца был, наверное, один и ночью убил всех троих топором, но ничего не взял.

— Можно строить предположения, что это убийство имеет политическую подоплеку, — коротко и официально объяснил мне председатель комиссии, вопросительно посматривая на нас сквозь толстые стекла очков.

Когда мы со Стримасом вышли из волостного правления, он сказал:

— Предположения строит! Да тут же все как на ладони… Мерзавцы! Видите, товарищ Эдвардас…

— Борьба только начинается, — сказал я. — Помните, перед выборами мы завтракали у врача и говорили…

Я вернулся в Каунас. В вестибюле гостиницы я сразу увидел сидящего спиной ко мне молодого человека в плаще. Он читал газету «Тарибу Летува». Перед ним на столе лежала светлая шляпа. Я подумал, что человек чем-то похож на моего брата. Я взял у портье ключ, хотел как можно быстрее пройти в свою комнату, и вдруг человек повернул голову в мою сторону, наши глаза встретились. Я не ошибся, это действительно был брат!

Я сразу заметил, что брат сегодня как будто трезв, чисто выбрит и кажется даже помолодевшим. Наверное, он хотел со мной поговорить, и мы поднялись по лестнице в мою комнату.

— Я пришел извиниться перед тобой, Эдвардас, — сказал он и вопросительно посмотрел на меня. — Я очень плохо вел себя с тобой, с отцом…

— Забудем это, Йонас, — сказал я. — Будем надеяться, что этого больше не случится… А отца ты видел?

— Я прямо из дому, — ответил брат. — Я снова живу дома.

Эти слова меня очень обрадовали. Значит, помирился с отцом, со всей семьей, подумал я, и, конечно, потому что он… да, конечно, он снова наш Йонас, тот, кого мы все так любили! Стараясь забыть все то, что еще стояло у меня перед глазами, я хлопнул брата по плечу и сказал:

— Я очень рад, Йонас… Очень…

Некоторое время он молчал. На его лице я увидел шрам, которого раньше, внизу, не заметил — наверное, там было темно, — и вспомнил нашу несчастную встречу на Лайсвес-аллее. Забыл ли это Йонас? Он сказал очень просто:

— Ты помнишь, Эдвардас, на заседании Народного Сейма я тебе говорил, что кое-кому даже враги теперь кажутся братьями?

— Помню, — ответил я. — И знаешь что, Йонас… — Я снова подумал о шиленайской трагедии и вдруг захотел рассказать ему все.

Но он не дал мне закончить.

— Вот такой дурак был и я, — сказал он.

— Ты?! — воскликнул я. — Но ведь ты, Йонас…

— Знаешь, мне казалось, вот наша власть, за которую мы боролись, — вот все наконец наше. И теперь можно себе кое-что позволить, понимаешь? — говорил брат. — Когда меня назначили заведующим магазином, меня сразу окружили такие типы… Только теперь мне стало ясно. Один хочет угостить «по дружбе», второй в пивную тянет… Отказаться как-то неудобно. А они только и думают, как бы тебя скомпрометировать.

— Скомпрометировать? — удивился я.

— Конечно, скомпрометировать. Теперь я все прекрасно понимаю, Эдвардас. Одни просто жулики, а другие — враги нашего строя…

— Что ж ты все там, с ними, работаешь?

— Нет, позавчера меня перевели на завод. А перед тем вызывали в партию… Ну и досталось мне там! Здо́рово! Вспомнить стыдно… Но они правильно, я все понял: ведь нельзя так поступать, как я… Я дал честное слово… И я так рад, Эдвардас, что меня перевели на другое место: работа мне известна, кругом хорошие ребята, нет больше этих жуликов…

— А в магазине все в порядке?

— Моя вина, что позволял себя за нос водить. А преступление совершить — нет, Эдвардас, ты же меня знаешь… этого я не могу.

Я посмотрел брату в лицо — и поверил. Да, я знал, он мог ошибаться, поддаваться чужому влиянию, но сам он, конечно, нет, он не мог… Наш отец, кажется, слишком это все принимал к сердцу. И Бируте…

— Значит, тебя ни в чем больше не обвиняют, Йонас?

— Нет, нет, будь спокоен. Дали мне в партии нахлобучку — правильно сделали. Но теперь я дал честное слово… понимаешь, Эдвардас, честное слово рабочего… и я это слово сдержу.

— А что дома? — спросил я. — Отец так сильно переживал!

— Я знаю, — ответил Йонас. Некоторое время он снова молчал, словно о чем-то раздумывая. Потом сказал: — Дома — ничего. Отцу лучше, утром он — представь только — сам встал с кровати, по комнате ходил. Мама тоже ничего, довольна, что буду жить дома.

— Хорошо, Йонас, очень правильно, — сказал я. — Очень правильно. — Я обнял его и вдруг почувствовал, что от него пахнет водкой. — Йонас, что ты мне тут рассказываешь… Ты же опять выпил, — рассердился я и оттолкнул его от себя.

— Что ты, брат, разве я пьян? — ответил он. — По одной мы с отцом на радостях, правда, опрокинули. Но с тем все покончено, не бойся…

Йонас улыбнулся, помолчал и потом сказал:

— Сегодня суббота. Помнишь, иногда субботний вечер мы проводили дома… Как ты думаешь, может, и сегодня?

Он смотрел на меня таким добрым, таким знакомым взглядом, что я тут же решил — действительно, можно бы этот вечер провести дома.

— Обязательно приеду, Йонас. Только ты смотри у меня… Больше ни капли, понимаешь? А теперь прощай! Может, я вам вечером смогу все рассказать. Ужасный случай… Одного товарища убили…

Я поднял телефонную трубку, набрал номер и сразу услышал тихий, милый голос. Это была Эляна.

Не знаю, что ждет меня в будущем, но я, несмотря на все, очень счастлив. Считают, что о счастье трудно говорить, и я сам вижу — не хватает слов записать здесь то, что чувствую. Таким прекрасным мир казался, только когда передо мной и моими товарищами открылись ворота каунасской каторжной тюрьмы. Тогда я увидел толпу и сразу понял, что эти люди нам не враги, не мучители, что это наши друзья. Помню, на улице у ворот тюрьмы меня обнял пожилой человек, и я почувствовал, как по моему лицу текут его слезы. Кто-то дал мне тогда букет пионов, и мне было неудобно с ними стоять. Меня обняла какая-то девушка. Я отдал ей пионы, и кто-то сразу сунул мне новый букет.

Мне кажется, я никого до сих пор не любил. Неужели можно назвать любовью мимолетные влюбленности, которые бывают у каждого студента или даже гимназиста? Я люблю, люблю так, как никогда еще не любил, и знаю, что эта любовь — благословение всей жизни, она будет сиять вечно и никогда не кончится.

Я знаю, что тут же, в моем городе, живет другой человек, который всей душой, всем телом, как и я его, любит меня. Я хочу найти хоть несколько слов, чтобы рассказать обо всем этом. Но таких слов, кажется, нет.

Я просыпаюсь рано утром, если только не приходится работать ночью, и первая моя мысль, пока еще не открыл глаз, — о ней. Встаю — и мне так хорошо, что хочется петь. Я чувствую себя страшно молодым и легким. Иду бриться и смотрю на свое лицо — немного смешное, «мужицкое», как сказал один товарищ по университету, на мои глаза непонятного цвета, и мне не ясно, как могла полюбить такого парня такая удивительная, такая восхитительная, такая хорошая девушка. Я ее вижу не каждый день, но мы разговариваем по телефону; я звоню ей чаще всего из автомата, чтобы посторонние не видели, как я волнуюсь. Иногда она приходит ко мне в гостиницу. Иногда я захожу к ней. Моя профессия требует движения, я должен все время разъезжать по Литве, по местечкам и деревням, иногда проходят два-три дня или целая неделя, пока мы встретимся. И каждая наша встреча — это новое счастье, всегда короткое, даже слишком короткое, но такое большое…

На днях я вернулся из Вильнюса. Все чаще наши мечты летят в долину Нерис, где, озаренный солнечными лучами, нестареющей красотой цветет наш вечный город. Когда мы встретились, гуляли по дубовой роще и смотрели на залитые солнцем столетние дубы, я сравнивал их с колоннами Вильнюсского кафедрального собора. И Вильнюс вставал в моем воображении музыкальной симфонией, полной солнца и теплого ветра, и запаха цветов, и шелеста лип и каштанов, а над крышами, колокольнями, костелами, над прозрачным течением Нерис и Вильняле вершиной симфонии поднималась гора Гедимина.

Эляне я поверил тайну, о которой пока не хочу говорить никому. Издательство предложило мне подготовить мою первую книгу стихов. Стоит ли упоминать, что целую ночь после этого я не мог заснуть! Вначале согласился, а потом снова пошел к редактору и сказал, что представить сборник смогу только будущей весной, потому что, мне кажется, все, что я до сих пор написал, еще недостаточно самостоятельно. Конечно, я не сказал, что так кажется и Эляне. Редактор немного удивился.

— Не все молодые поэты настолько требовательны к себе, — сказал он, похвалил меня и на прощанье долго тряс руку.

Так или иначе, скоро исполнится еще одна моя мечта. И я понимаю, что дорогу в жизнь для меня открывает только он, только этот строй, который мы так просто называем советским. И до меня жили и писали поэты. Даже очень хорошие поэты, у которых мне долго придется учиться. Но каким тяжелым был их путь! Сколько поэтов умерло от туберкулеза, в безвестности и нищете! А мне сразу протягивают руку и говорят: «Держись крепко и смело иди вперед! Смотри, какой широкий и светлый путь! Если ты остановишься или поскользнешься, сам будешь виноват».

И я хочу, всей душой хочу идти по этому пути.

Хорошо, что Эляна нравится моей семье. Это был такой хороший вечер. Все старались быть внимательными к Эляне. Мать взволнованно утирала слезы и повторяла: «Моя сноха…», и я не удивился, что Бируте, которая обычно с таким трудом сходится с людьми, с Эляной была веселой и разговорчивой.

Я очень люблю то место горы Витаутаса, откуда открывается такой удивительный вид на Каунас. У самых ног лежит серая масса собора с византийскими куполами, уходит на запад Лайсвес-аллея, пестреют бесконечные крыши над улицами Гедимина, Мицкевича, Даукантаса. Так хорошо смотреть на эти крыши, я ведь очень хорошо знаю город — еще мальчуганом разведал все переулки и дворы. На юге в голубой дымке лежит Неман, Зеленый мост, по которому идут поезда, а еще дальше — холмы Верхней Фреды, поросшие деревьями, кустарником и травой. Отсюда легко угадать место, где, по выражению Адама Мицкевича, Неман за руинами каунасского замка обнимает Нерис. И когда перед заходом солнца я стоял на этом месте с Эляной, мы снова говорили о будущем. Я ей рассказывал, что, мне кажется, советский строй нам достался легко и за этот строй нам еще немало придется бороться с врагами, реки крови прольются, пока мы укрепим этот строй и построим социализм. Эляна спросила меня, неужели недостаточно тех мучений, которые наши лучшие люди уже перенесли в камерах охранки, в тюрьмах, концлагерях. Она вспомнила гибель семьи Виткуса, о котором и я в это время думал. Я подумал еще о войне, которой нам, наверное, не удастся избежать, и сказал:

— Годы, которые наступают, потребуют от нас много душевных сил и неслыханного физического напряжения. От всех. От русских, литовцев, украинцев, — понимаешь, от всех советских людей. Хватит ли у нас сил, Эляна?

Она посмотрела на меня очень серьезно и, немного подумав, ответила:

— Думаю, хватит. Я верю в тебя, Эдвардас. Но и у меня — хватит.

По листве деревьев, словно летом, зашумел быстрый дождь. Туча не закрыла солнца, и казалось — с дождевыми каплями падают, журчат, поблескивают и пенятся на дорожках парка солнечные лучи, весенним ручьем мчатся по песку у наших ног.

— Дождь! — весело сказала Эляна, поправляя рукой намокшие волосы. — Какой хороший дождь, Эдвардас!

Она посмотрела на меня искоса, на ее влажных от дождя губах я увидел улыбку. Вдруг вспомнилось воскресенье, когда нас в лесу застала гроза… Я смотрел на повеселевшее лицо Эляны и понимал, что и она думает о том же.

— Дождь… — сказал я. — Да, какой хороший дождь!

Словно пытаясь поймать сверкающие капли, она протянула вперед ладони. Капли все еще падали, а мы смеялись и шли вперед, в радостную, манящую даль».

ОТ АВТОРА

«День рождения» представляет собой первый роман задуманной трилогии и отображает исторические события 1940 года в Литве — крах буржуазного строя, установление советской власти. Время это было весьма сложным и трудным: на Западе уже развернулась вторая мировая война, развязанная наглым агрессором, ближайшим западным соседом Литовской Республики — фашистской Германией. В этом первом романе я пытался показать борьбу прогрессивных сил литовской общественности, видевших в СССР воплощение лучших чаяний народа, против правящей клики, готовой предать страну Гитлеру в обмен на сохранение частной собственности и своих привилегий. В центре романа — рождение Советской Литвы в условиях напряженной международной обстановки при активной поддержке Советского Союза, который незадолго перед этим возвратил Литве древнюю ее столицу — Вильнюс.

Читателю нетрудно убедиться, что дальнейшее развитие выведенных в романе характеров не только возможно, но и кажется необходимым. Война, жесточайшая гитлеровская оккупация, гибель примерно пятисот тысяч человек при трехмиллионном населении республики, героическая борьба лучших сынов литовского народа за освобождение отчизны вместе со всем советским народом — вот события, определяющие судьбу героев «Дня рождения», которым будет посвящен мой следующий роман. В этом романе мне хочется показать, что освобождение Советской Литвы было крупнейшей в истории победой литовского народа, подлинным спасением не только от социального и национального рабства, но и от физического уничтожения нации.

Послевоенные события в Литве, отличавшиеся большой остротой классовых столкновений, подъем и расцвет республики в семье советских народов составят фон и содержание третьего романа. По моему замыслу, все три романа в целом должны представить читателю художественное изображение жизни Литвы в последние десятилетия.

В настоящее время я работаю над вторым романом трилогии.

Примечания

1

После буржуазной земельной реформы центры поместий продавались богатым чиновникам и дельцам.

2

Шанчяй — рабочий район Каунаса.

3

«Неделя» (нем.).

4

Homo homini lupus est — человек человеку волк (латинск.).

5

Сборник рассказов Пятраса Цвирки.

6

Рабочие районы на окраинах Каунаса.

7

Так называли крестьян, получивших землю после буржуазной земельной реформы.

8

Союз шаулисов — реакционная военизированная организация, служившая опорой фашистской власти.

9

Таутининки — националистическая правящая партия в буржуазной Литве в период 1926—1940 гг.

10

«Аушра» (1883—1886) — литовский либеральный журнал.

11

Пусть воюют другие (лат.).

12

«Вайрас» — журнал партии таутининков.

13

Ганнибал у ворот (лат.).

14

Псевдоним С. Нерис в подпольной коммунистической печати буржуазного времени.

15

Перевод В. Державина.

16

Да, большое спасибо, госпожа! (нем.)

17

Неизбежное зло (лат.).

18

Да здравствует жизнь! (лат.)

19

Неолитуаны — фашистская молодежная организация.

20

Конец (лат.).

21

Все течет (греч.).

22

Между нами (франц.).

23

Жидкий суп (нем.).

24

«Клайпедский пароход» (нем.).

25

Стихи литовского поэта Э. Степонайтиса. Перевод Й. Капланаса.

26

Лауме — мифическое существо, фея литовских сказок.

Content

День рождения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

ОТ АВТОРА

Примечания