Яцек Галиньский

Пани Зофья. У вас след от решетки

Kratki się pani odbiły

Copyright © by Jacek Galiński, 2020

Copyright © by Grupa Wydawnicza Foksal, 2020

© Мария Крисань, перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2024

Глава 1

Слова могут ранить. Это всякому известно, а вот о том, что творожным сыром с зеленью можно убить, знают немногие. Именно это в тот день и случилось.

Я к людям отношусь доброжелательно и с симпатией, хотя Боревич никогда не вызывал у меня добрых чувств. Не знаю, как ему удалось удержаться в полиции, где нужно все-таки обладать хоть каким-то интеллектом, чтобы не быть убитым до того, как заработаешь все эти надбавки и досрочную пенсию. Хотя, наверное, ума у полицейских все же немного, раз они хотят как можно скорее выйти на пенсию.

Пластиковая внутренняя обшивка машины скрипела так, словно национальный филармонический оркестр настраивал свои инструменты перед концертом. За окном было еще хуже. Позади нас исчезающий город уступал место хаотично разбросанным лачугам. Заросшее по обочинам и разбитое шоссе напоминало заброшенный королевский тракт. Чертова пастораль!

Я все еще не верила в происходящее. Я надеялась, что что-то произойдет, и мы не доедем. Однако ничего подобного не произошло.

В конце концов показалось свежевыкрашенное бело-красное длинное, приземистое здание, построенное безо всякого уважения к элементарным основам архитектуры. Мы свернули с узкой, покрытой выбоинами дороги на еще более узкую и покрытую еще бо́льшими выбоинами. По обе стороны от нас тянулось городское озеленение в варшавском стиле – заставленный машинами, разъезженный, грязный участок земли, который когда-то был газоном.

Мне было немного боязно.

– Придержите меня за руку? – спросила я.

– Сами справитесь, – ответил Боревич.

Я стала сжиматься, погружаться в себя, уменьшаться до микроскопических размеров. Мы остановились у въездных ворот. Подошел охранник, поговорил с Боревичем, посмотрел документы. Мне он ничего не сказал, потому что не видел меня. Такой я сделалась маленькой. А когда мы оказались на территории самой тюрьмы, я вообще превратилась в черную точечку.

Боревич заглушил мотор, повернулся и посмотрел на меня своим телячьим взглядом.

– Приехали, – объявил он.

– Может, вы – да, – ответила я. – Я – точно нет. Вы прекрасно знаете, что я здесь оказалась по ошибке.

– Так все говорят, – прокомментировал он, выходя из салона. – А тюрьмы переполнены…

Он обошел машину и открыл мою дверцу.

– Выходим, – сказал он.

– Нет.

Он рассмеялся.

– Вам не стыдно сажать в тюрьму невинных людей? – спросила я. – Я могла бы быть вашей матерью.

– Вот можно без этого. Я слишком хорошо вас знаю. Я не поведусь на это. На меня это не действует. Увы. Прошу извинить.

– Вот я и вижу, что вы совершенно лишены чувств. А еще вы так сильно растолстели после аварии!

– Нет, я не лишен чувств.

– Вы ведь понимаете, что меня незаконно арестовали? Разве вы не видите, что это несправедливо? Вы вообще знаете, что такое справедливость?

– Я знаю, что такое справедливость. И я тоже ее ценю.

– Правда? Вы можете это как-то доказать? Это просто слова или вы подтвердите это на деле?

Он отпустил дверцу.

Посмотрел в одну сторону, потом в другую.

Прошелся.

Вернулся.

Да, он явно был рожден не для балета.

– Я понимаю, что должен вас отпустить, – сказал он.

Он посмотрел на меня. Я на него.

Он тяжело вздохнул, выпрямился и снова огляделся по сторонам.

– Ладно, – сказал он.

– Правда?

– Да, но при одном условии.

– Вы не шутите?

– Я не шучу, но у меня есть одно условие.

– Конечно, я слушаю.

– Мы оба ценим справедливость превыше всего.

– Конечно, именно об этом я и говорила. Справедливость – это самое главное.

– И равное отношение ко всем.

– Насколько это возможно. Справедливость и равное отношение ко всем. Конечно, конечно…

– Поэтому, если я освобожу вас, мне придется освободить и всех последующих задержанных. Разве вы не понимаете? Справедливость и равное отношение ко всем.

– Конечно, я понимаю. Справедливость и равное отношение ко всем. То есть?! Кого вы хотите освободить?!

– Следующих арестованных и осужденных, которых я повезу в тюрьму.

Что с ним? Совсем мозги отшибло? Вроде серьезно говорит. Может, я его неправильно поняла? Мне пришлось это аккуратно уточнить.

– Совсем крыша поехала, что ли?! – воскликнула я. – Как вы себе это представляете?! Бандитов на улицу выпустить?! Преступников, извращенцев и педофилов?! Вместо того чтобы упечь их в тюрьму?! – Я схватилась за дверцу и потянула ее обеими руками. – Да идите вы к черту с таким правосудием! Головой об стену не бились?! Он будет вершить справедливость – Соломон нашелся!

– Выходите? – спросил он.

– Выхожу, выхожу, а с чего вдруг я не должна выйти? Достаточно вежливо попросить.

– Вот я и прошу.

– Вежливо?

– Да, черт возьми, вежливо!

– Пожалуйста. Я выхожу. Сложно было, что ли, сразу сказать?

Я вышла из машины.

– Не знаю, известно ли вам это, но вы жутко раздражаете, – добавила я. – Вам надо бы что-то с этим сделать, а то в старости будете просто невыносимы!

Оказавшись во внутреннем дворе, я обвела взглядом здания вокруг. Они были отгорожены от мира стеной, сеткой и мотками колючей проволоки, но казались мрачными не поэтому. Такое впечатление они производили, поскольку их развитие замерло пару десятков лет назад. Они походили на здания курортной зоны, когда-то полной людей и жизни, а сегодня угрюмой, вымершей, окаменевшей, покрытой слоями облезающей краски.

Два мира разделяла тройная тяжелая стальная решетка, открывающаяся с помощью электроники и находящаяся под надзором охранников.

Внутри все было еще хуже. Провинциальная школа-интернат. Старые, унылые, пованивающие помещения, которые к тому же не так-то просто покинуть. Они словно созданы по правилам причудливой геометрии. Пол, стены, коридор – все искривлено. И люди искривлены, даже улыбались они криво. Все здание существовало в абсурдной кривой реальности.

Боревич взял меня под руку и повел в небольшую приемную. За стеклом сидела совсем не толстая для своего возраста женщина в зеленой блузке. Она равнодушно поглядела на меня, а затем стала выставлять на стол разные предметы.

– Зубная щетка, порошок, паста, – перечисляла она, – мыло, кружка, тарелка и миска.

Я посмотрела на зеленую пластиковую посуду.

– Спасибо, но у меня нет собаки, – сказала я.

– Это для тебя, дорогая.

Она добавила страшное клетчатое одеяло. Узор не впечатлял. Прямо тюремная клетка «Бёрберри».

Мы пошли дальше.

В скромном кабинете за небольшим столом сидела миниатюрная блондинка без макияжа.

– Знаете, – обратилась я к ней, присаживаясь на шаткий деревянный стул. – Я хорошо знакома с госслужбой, так что, если у вас не хватает мест и придется ждать год или два, не беда. Я подожду.

– Не стоит беспокоиться, – ответила она.

– Трудно ожидать чудес, когда приезжаешь без предварительной брони.

– Что-нибудь для вас найдется, – продолжила она. – Огоньком балуетесь?

– Иногда, – ответила я.

– То есть интерес есть, да? – Она любезно улыбнулась.

– Я бы не стала утверждать. Однако бывают критические ситуации, из которых нет иного выхода. Но никто ни разу не пострадал. Как-то один бездомный немного обгорел, но кто виноват, что он устроился на ночлег в том мусорном баке?

Она посмотрела на меня, и улыбка медленно исчезла с ее лица.

– Я имела в виду сигареты, – заявила она.

– А, сигареты, – вздохнула я.

– Я определю вас в камеру с некурящими.

– Я бы предпочла одиночную.

– Простите? – спросила она удивленно.

– Мне не нравится, когда кто-то храпит и подолгу сидит в ванной, – объяснила я. – Думаю, вы понимаете, что значит стоять по утрам под дверью в туалет.

– Да, понимаю. Уверяю вас, здесь вам не придется стоять под дверью.

– Если только так. Во сколько приходить на завтрак?

– Еду разносят по камерам, – ответила она.

– Room service? Вот это да! – обрадовалась я. – А поблизости есть прогулочные маршруты?

– Есть один. Часто посещаемый.

– Может надоесть?

– Никто не жалуется. Наоборот, все хвалят.

– А туристический сбор есть?

– Нет.

– Нет, – повторила я. – А магазины в этом районе есть?

– Есть один на территории.

– Не нужно никуда ехать?

– Нет.

– Не нужно никуда ехать. А счета: электричество, вода, квартплата; взнос на капремонт, налог на землю…

– Все уплачено.

– Уплачено, – повторила я. – А ночной шум, вечеринки, драки?

– Отбой в восемь вечера. Тихо как в могиле.

– Тихо как в могиле, – повторила я. – Сортировка мусора?

– Нет.

– Опасные пешеходные переходы?

– Нет.

– Пристающие торговцы?

– Нет.

– Назойливые сектанты?

– Нет.

– Вы же не думаете, что я поведусь на это? – возмутилась я. – Скажите мне, в чем подвох?!

– Ни в чем.

– Я никогда не встречала такого таланта к продажам, как у вас. Да вы легко и кредит во франках впарите!

Она дала на подпись документы и указала на пустые места.

– Я так понимаю, что должна это подписать? Иначе никак? Не отвечайте. Я сама догадаюсь. Никак?

Препираться с ней было бессмысленно. Я все подписала и вышла.

Перед моими глазами сменялись один за другим странные образы: длинный коридор, двери, решетки, ворота, ключи, лестница вверх, лестница вниз, коридоры, двери, ворота, ключи…

Это напоминало слайд-шоу из чьих-то далеких путешествий, не очень удачного экзотического отдыха.

Решетки, ворота, ключи… решетки, ворота, ключи… решетки, ворота, ключи.

Узкий коридор уперся в помещение, напоминающее небольшую приемную. С одной стороны окно, с другой – ряд стульев.

– Сидите спокойно и ждите, – сказал Боревич. – Скоро за вами придет дежурный офицер.

Я не успела сесть, как к нам подошел человек и поклонился.

– Зофья Вильконьская? – спросил он.

Это был элегантный мужчина. Высокий, хорошо сложенный, с идеальной прической и загорелым лицом. Когда он улыбался, то выглядел лучше самого Анджея Лапицкого[1].

– Не сейчас. – Грубиян Боревич попытался от него отделаться.

– Я назначен защитником по этому делу, поэтому имею право общаться со своей клиенткой без каких-либо препятствий и ограничений. Пройдемте в кабинет, – сказал он.

Полицейский немного надулся, но речь адвоката, видимо, произвела на него впечатление, потому что он не стал протестовать, когда тот указал ему на дверь в небольшую комнату.

Мы оставили Боревича в коридоре.

– Я хотел бы вам помочь, – сказал мужчина, пододвигая ко мне стул.

– Кто вы? – спросила я.

– Простите, я не представился. Мачей Конрад Глист-Гноевский – младший. Адвокат.

Он протянул гладкую, ухоженную руку, украшенную золотым перстнем и такими же запонками.

– Зофья Вильконьская, – ответила я, крайне неуверенно пожимая ему руку.

– Я представляю юридическую фирму «Гноевский и партнеры». Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, – продолжил он. – Вы не должны были здесь оказаться.

Больше мне ничего не нужно было знать. Какой шик! Человек из высшего общества. Исключительно проницательный и умный мужчина.

Он обошел небольшой столик и занял место напротив меня.

– Вы вытащите меня отсюда? – спросила я. – Вас нанял мой муж?

– Все по порядку, – ответил он. – Не беспокойтесь ни о чем. Я займусь вашим делом. Это будет нелегко, хотя бы из-за личности прокурора.

– Мерзавца и негодяя! К тому же недомерка.

Адвокат сдержанно улыбнулся.

– Тем не менее, – продолжил он, – есть некоторый шанс, что в ходе процесса будут выявлены процессуальные ошибки и вас освободят.

Мама дорогая, какое я почувствовала облегчение! Вряд ли найдется человек, который бы ему не доверял.

– Ну что ж, приступайте к работе. Вы не представляете, какие здесь условия и люди!

– Конечно. Но прежде нам необходимо обсудить один деликатный вопрос.

– Я так понимаю, речь идет о вашем вознаграждении?

– Верно.

– С этим проблем нет. У меня есть пенсия.

Он улыбнулся.

– Рад за вас. Это очень важно. Тем не менее необходимо, чтобы вы понимали, что стоимость моих услуг, как и услуг моей фирмы, намного превышает финансовые возможности даже очень состоятельных людей. Можно сказать, что немногие могут позволить себе воспользоваться моими услугами. – Он просиял, демонстрируя идеально ровные и блестящие зубы. – Но все это пустяки. Мы наверняка найдем решение.

– Я могла бы занять несколько сотен злотых у сына, – предположила я.

– О, вот уже вам в голову приходят хорошие идеи, – сказал он. – Мы прекрасно с вами взаимодействуем. Это очень важно.

Он обвел взглядом комнату.

– Мне жаль, что я ничем не могу вас угостить.

– Ничего страшного.

– Видите ли, есть у меня один маленький недуг. Огромное желание помогать другим. У вас, наверное, тоже.

– В достаточно ограниченной степени, – вставила я.

– Тем не менее я надеюсь, что вы захотите мне помочь. Ничего особенного. Я и другие серьезные люди с добрым сердцем хотели бы помочь одной заключенной, но у нас нет с ней связи. Сами понимаете: бюрократия, помехи. Кроме того, она только что попала в тюремный лазарет, поэтому связь с ней в еще большей степени ограничена. Это одинокий, потерянный человек, нуждающийся в помощи. Так же как вы. Необходимо передать ей сообщение.

– Неужели вам некого попросить об этом?

– Конечно есть. Люди стремятся найти возможность оказать мне подобную услугу. Взамен я готов взять на себя безвозмездную защиту. Конечно, не лично, но могу вас заверить, что наши стажеры – самые трудолюбивые люди на свете.

– Я передам сообщение, – заявила я. – Ведь эта женщина в беде, как я. Своим альтруизмом вы пробудили и во мне потребность помогать другим.

Он широко улыбнулся и достал из кармана пиджака стильную перьевую ручку и написал что-то на листке бумаги.

– Передайте это Эве Новак. Как вы уже догадались, речь идет о словах ободрения и поддержки.

Я прочла:

«Дорогая Эва, мы всегда будем помнить тебя! Коллеги».

– Пожалуйста, запомните, – сказал он и убрал листок. – Это очень важно, и время поджимает. Вы должны передать послание как можно скорее. От этого зависит и ваше будущее. Надеюсь, вы это понимаете. Вы же не хотите, чтобы я предложил свои услуги кому-то еще?

– Конечно не хочу, – сказала я. – С чего бы мне этого хотеть?

– Никому ни слова, – твердо добавил он. – Это не шутка. Прошу четко это осознать.

– Да чтобы я раскрыла секрет?! Даже если они будут морить меня голодом несколько часов, даже если они не дадут мне положить сахар в чай… Я никому не скажу, только получательнице, заверяю вас. Но и вам следует поторопиться с помощью, потому что я не буду ждать здесь вечно.

– Мы защитим вас в суде. Вам придется потерпеть до этого времени и дожить до суда. Прежде всего, вы не должны попадать в неприятности. Не позволяйте, чтобы вами манипулировали. Вам здесь не место, вы не одна из них, вы одна из нас. Самое главное – держаться достойных людей.

Он встал, снова обошел столик и отодвинул от него стул, на котором я сидела. Находиться в обществе подобных людей – вот это я понимаю!

Мы пожали руки, он поклонился, и я вышла.

На этом приятные впечатления закончились.

Глава 2

Медленно, но неумолимо я начала осознавать, что все происходящее на самом деле происходит. Невозможно было от этого отгородиться, отстраниться, забиться куда-нибудь в угол и переждать. Теперь это касалось именно меня. Я годами боролась за то, чтобы на меня обратили внимание, и наконец получила его. Очень щедро, большое спасибо.

Мне нужно было как можно быстрее взять себя в руки и начать действовать, потому что все выглядело уже довольно серьезно. Эти люди были готовы действительно запереть меня здесь и не выпускать. Сделать меня представительницей гнилой интеллигенции!

Я оказалась в месте, где культурные люди не бывают. Если только они не знаменитости на закате своей карьеры. Если бы в клубе для пенсионеров выяснилось, что у меня был такой тюремный эпизод, я всегда смогла бы сказать, что это тренд. Твердо и уверенно заявила бы, что сейчас это в моде, как раньше – пластические операции и лечение от зависимостей.

Хотя мне удалось неплохо рационализировать проблему, я не смогла до конца сбалансировать свои эмоции.

Меня накрывало волнами жара и приступами паники. На ум приходили все эти садистки-надзирательницы, психопаты-охранники, насильники в ду́ше, грязные холодные подземелья из фильмов, и я подумала: почему именно таким должен быть мой чертов закат бытия?

Боревич привел меня в небольшой, скромно обставленный кабинет. Внутри была невысокая женщина в зеленой униформе и резиновых перчатках – надзирательница. Она равнодушно посмотрела на меня.

– Наконец-то хоть кто-то похожий на человека с мозгами, – сказала она. – Может быть, с вами не будет проблем.

– Со мной? Конечно не будет, – заверила я ее. – Почему со мной должны быть какие-то проблемы? Я даже не знаю, что такое проблемы.

– Это хорошо, вы себе даже представить не можете, какова нынешняя молодежь.

– О да, трудно не согласиться. Падение морали, никакого уважения. Никаких принципов. Озверение, темнота, дичь.

Мы мило улыбнулись друг другу.

– Вы немного похожи на мою свекровь, – сказала она.

– Надеюсь, она красивая женщина, – ответила я. – Не обижайтесь, но я действительно похожа не на кого попало, а на одну очень известную актрису. Вы, наверное, догадываетесь на кого.

– Она должна была приехать.

– Она, наверное, гордится своей невесткой. Такая важная работа, ответственная, низкооплачиваемая, идейная. И эта униформа так хорошо скрывает недостатки вашей фигуры.

– Да, конечно! Она вовсе не гордится мной. Напротив. Она ни разу здесь не была. Вроде как собиралась приехать, навестить, но ясно же, в чем причина. Контроль!

– Так, может быть, здесь она смогла бы получше вас узнать?

Она как-то косо поглядела на меня.

– Ну, ладно. Мило пообщались, – сказала Надзирательница. – Но не будем терять время. Раздевайтесь.

– Да, – согласилась я. – Здесь действительно душновато. Можно проветрить.

Я сняла свитерок, накинула его на плечи и уселась на стул.

– Если вас не затруднит, – добавила я, – я бы не отказалась от чая.

Она улыбнулась, но как-то неискренне.

– Раздевайтесь, – повторила она.

– А мне уже полегчало. Не стоит обо мне так беспокоиться.

– Догола.

– В смысле догола? – рассмеялась я. – По-моему, вы слишком много времени проводите в тюрьме.

– Раздеться! Присесть! Покашлять! – приказала она, повысив голос.

Я взглянула на нее, но увидела лишь каменное выражение лица.

– Ни за что, – ответила я. – Еще чего удумали!

– Тогда мне придется это сделать.

Я пожала плечами:

– Да пожалуйста, раздевайтесь, приседайте и кашляйте, раз вам так хочется.

– Мне придется вас раздеть!

– Что это вообще за фантазии?

– Я надеялась, что хотя бы с вами не будет проблем.

Она подошла к шкафчику, сняла трубку старомодного телефона и набрала номер.

– Алло, – сказала она в трубку. – Говорит сержант Чаплиньская. Алло! Сержант Чаплиньская! Совсем оглох, что ли, черт возьми! Вызываю опергруппу «Антанта». Осужденная скандалит.

– Стоп, стоп, стоп! – воскликнула я, поднимаясь со стула.

Я хотела схватить телефонную трубку, но она заслонила аппарат своим телом.

– Да? – Она посмотрела на меня и прикрыла трубку.

– Я разве скандалю? – невинно спросила я. – Сразу вызывать опергруппу? Зачем? В этом нет необходимости. Пусть ребята отдохнут. Может, покушают…

– Вы разденетесь?

– Чем больше вы настаиваете, – начала объяснять я, – тем больше у меня возникает неприятных ассоциаций с домогательством.

Она положила трубку.

– Ну знаете что? В конце концов, мы же женщины. А как вы у врача раздеваетесь?

– Врач – это совсем другое дело. Он – мужчина.

– Давайте не будем затягивать. Я должна проверить, не пытаетесь ли вы что-нибудь пронести.

– Пронести? Как?

Она тяжело вздохнула, опустив взгляд ниже пояса моей юбки.

Я аж вспотела.

– Вы с ума сошли?! – спросила я. – Я что, себе туда что-то засунула?! Зачем?!

– Я много чего повидала.

– Как вы себе это представляете? Что у меня там может быть? Ножовка по металлу?

– Женщины провозят опасные инструменты, запрещенные предметы, наркотики…

– Может, у меня там вообще ларек с хозтоварами! – возмутилась я. – Кто знает? На самом деле проверьте, а то вдруг я спрятала и забыла! Память уже не та! Если вы найдете очки моего мужа, я буду вам бесконечно благодарна!

– Вы издеваетесь?

– Вы не представляете, как бедолага без них плохо видит! Он щурится вот так… – Я показала, как бедный Хенрик щурится. – Вот так щурится. И почти ничего не видит. Вы понимаете?

– Последний раз говорю, нечего надо мной издеваться.

– Да как можно? Мне вообще не до шуток. Я сейчас опишу вам очки: толстые стекла, полупрозрачная оправа и проволочные дужки. Наверняка вы их узнаете!

Она покраснела от гнева и протянула ко мне руки.

– Хватит уже! – крикнула она, хватаясь за пуговицы моей блузки.

Рванула.

Это насилие!

Цап! Не успела я опомниться, как мои зубы впились в ее пухлую ладонь!

В определенных местах и при определенных обстоятельствах человек перестает быть самим собой. Тюрьма, безусловно, одно из них. Озверение – очевидное следствие заключения человека в клетку. А если человека превращают в зверя, то неудивительно, что он кусается. О чем тут говорить? Особенно если кто-то внезапно и без предупреждения хватает вас за одежду.

– А-а-а! – воскликнула она, хватаясь за красный и довольно глубокий след. – Вы меня укусили!

– Это случайно. Нечаянно… – заверила я, пытаясь взять ее за ладонь, чтобы проверить, не слишком ли серьезная травма.

Она вырвалась и кинулась к двери, открыла ее и выглянула наружу.

– Куда он опять провалился? – мрачно спросила она. – Черт возьми!

Вернулась, громко хлопнув дверью, открыла шкафчик и начала в нем рыться.

– Это нападение на охранника! – кричала она. – За это полагается предупреждение!

Я посмотрела на нее в недоумении.

– Что? – Я прыснула со смеху. – Всего лишь предупреждение и больше ничего?! Уморили! Может, мне еще и дневник принести?

– Вы еще пожалеете об этом!

– Легкая царапина. Это даже укусом назвать нельзя, а как стонет. Позор!

– Я вызываю опергруппу! – пригрозила она, заматывая руку бинтом, который ей наконец удалось найти.

– Я подожду снаружи, – сообщила я. – Не буду вам мешать.

Я оставила свои вещи, откланялась, чтобы не показаться невежливой, и покинула помещение.

В коридоре никого не было. В самом конце, за тройной решеткой и стеклянной дверью я заметила молодую очаровательную охранницу и Боревича. Они беседовали и улыбались. Боревич курил сигарету. Позорище. В восьмидесятые годы мог бы курить. Тогда это еще не было вредно или смертельно опасно. Но сейчас?! Только самоубийца может курить сейчас, зная, что цена сигарет состоит почти исключительно из акцизного сбора!

Я поправила одежду, сделала глубокий вдох-выдох и решила спокойно уйти.

Вперед!

Я двинулась по коридору куда глаза глядят. Я не могла позволить запереть себя в клетке. Это был бы конец. Я никогда бы не увидела солнца, гор, лесов, лугов и всего остального; я бы и так никогда этого не увидела, потому что природа меня мало интересовала, но кто бы стал задумываться об этом во время панического приступа.

В такой момент сердце качает кровь так быстро, что она буквально кипит. Попади она сейчас в мозг – свернется словно молоко. Так что она туда не попадает, а не получающий достаточно кислорода и питания мозг перестает соображать. Неизвестно, что в такие моменты происходит с человеком. Наверное, он может выполнять только самые простые и примитивные действия. В моем случае это был побег. Мне повезло, я могла выкинуть что-нибудь и похуже.

Тогда я еще не знала, что поступила неправильно, но даже если бы и знала, то ничего не смогла бы с этим поделать. Вот уж кто мог, так это огромный мужик в форме, на которого я сразу же наткнулась. Я думала, что он меня не остановит, ведь кому какое дело до какой-то старушки. Я ошибалась.

– Добрый день, – сказал он, смерив меня взглядом с ног до головы.

– Добрый, добрый, – ответила я.

– Что вы здесь делаете?

– Иду.

– Куда?

– Домой.

– Что вы здесь делаете?

– Я… приехала…

– Проведать?

– Да! Именно так! Я приехала проведать свою невестку. Мы наболтались выше крыши. Она столько мне всего рассказала, а я ей. Это было очень мило. А теперь отойдите, потому что я тороплюсь.

– Только сегодня нет посещений, – сказал он, опираясь рукой о стену так, чтобы загородить мне проход.

Я посмотрела на него. Огромный-преогромный человек. Сколько же он, должно быть, ест! Проклятие для любой матери.

Если бы я должна была кормить такую глыбищу, то, наверное, пришлось бы купить поле картошки. И корову. Матерь Божья!

– Вы много едите? – спросила я.

– Много. Почему вы спрашиваете? – ответил он.

– Беспокоюсь.

– Большое спасибо. Я справляюсь.

– Не за вас, я беспокоюсь за вашу мать.

Он вздохнул.

– Что вы здесь делаете, раз сегодня нет посещений? – раздраженно продолжил он.

– Я пришла повидать свою невестку…

– Как вас зовут?

– Чаплиньская.

– Как?

– Чаплиньская! Мужик, ты что, глухой, что ли, черт возьми!

Он удивленно посмотрел на меня.

– О да, – сказал он. – Я слышал крики. Как раз шел посмотреть, что происходит у моей коллеги.

– А что там могло происходить? Моя невестка слишком бурно реагирует. Я пришла ее проведать, а она сразу говорит «контроль»! Представляете!

– О да. – Он начал заикаться. – Да, да, конечно.

– Ну что, достаточно этих расспросов? Вы довольны?

– Да. Полностью. Я вас не задерживаю.

– Спасибо.

– Не за что. Хорошего дня.

Он ушел.

Я была уверена, что он обернется. Мне нужно было скрыться из виду. Я взялась за ручку первой попавшейся двери. Заперта.

Вдруг я заметила нишу. В ней располагалась лестница. Я не знала, ведет ли она к выходу, но мне пришлось ею воспользоваться, потому что за спиной я услышала сержанта Чаплиньскую, которая вышла в коридор и начала сеять вокруг себя ненависть.

Сцена прямо из триллеров, которые крутят по субботам после двадцати трех. Темнота, холод, трубы на потолке и стенах. Грохот, стук и лязг. Запах сырости, гнили, грязный, липкий пол. Нетрудно было догадаться, что где-то рядом находится кухня. Я двинулась вперед.

Вдалеке послышался разговор. Точнее, это был монолог. Я подошла к широкой двустворчатой двери. Ее верхняя часть была застеклена. Эти круглые окошки были настолько грязными, что сквозь них почти ничего не было видно. Я заглянула внутрь. Две женщины за большим столом с оцинкованной столешницей готовили еду. Одна из них была колотая – вся покрыта татуировками, даже лицо. Похоже на фиолетовую мазню, как на последней странице школьной тетради. Вторая была бледной, с мешками под глазами, бритая наголо.

За кухней находилась прачечная. Дальше – часовня. Туда я и вошла.

За свою жизнь я видела много костелов, соборов, базилик и маленьких часовен. Но такого чуда еще не доводилось. Тусклый свет сиял над скромным, едва заметным алтарем, который едва помещался под трубами, проходящими через все помещение. С одной стороны – исповедальня, с другой – скамейки. На потолке душевые лейки, на полу старая банная плитка со сливной решеткой. Вместо окна – икона. Богоматери Котельной!

После сегодняшней порции треволнений я почувствовала себя немного уставшей. Бедро резко заболело, и я присела в исповедальне. Немного успокоилась. Я должна со всем справиться. О побегах из тюрьмы я знала все после просмотра двух фильмов. Один с Клинтом Иствудом, другой с Робертом Редфордом. Там показывали, что из любой тюрьмы можно сбежать. Для этого не нужно быть Клинтом Иствудом, Робертом Редфордом или любым другим американским актером. Все, что вам нужно, – это план. А это не так уж сложно. Сколько я их составила, работая в школе. Я вытянула ноги и закрыла глаза.

Но прежде чем я успела приступить к планированию, в часовню вошел ксендз. Крепкий, тучный, грузный. Таких я еще не встречала. Его огромный живот, казалось, свисал до самого пола. Чудо, что не оторвался. Такое телосложение было необычным, поскольку лицо его было худым и здоровым. Молодой мужчина лет сорока.

Он встал, переводя дыхание, и вытер пот, обильно выступивший на лбу. Заметив меня, он улыбнулся так, что я сразу поняла: ничего хорошего меня не ждет. Я должна была догадаться еще тогда, когда увидела, как порозовели его щеки, обнажились зубы и заблестели глаза.

– Дорогуша, как я рад тебя видеть! – воскликнул он. – Я уже начал опасаться, что никого не застану.

– Я тоже рада вас видеть, отец, – ответила я, полная надежды, что этот человек спасет меня. – Я оказалась здесь из-за большого недоразумения. Отец, вы должны выслушать меня.

– Всему свое время. Прошу поскорее мне помочь, потому что мне ужасно тяжело. Как будто сейчас все взорвется.

Я лишалась дара речи, когда он со страдальческим выражением лица погладил себя ниже пояса. Я уставилась на него, не в силах поверить в то, что вижу и слышу.

– Я не очень понимаю. Не могли бы вы объяснить, в чем проблема?

– А, вы же новенькая.

– Можно и так сказать.

– Ну да. Раньше мне помогала девушка, которая была в курсе. Какие у нее были руки! Но ты тоже справишься, дорогая. Нагнись или, еще лучше, встань на колени и расстегни пуговицы на моей сутане, потому что ты, наверное, видишь, что сам я не могу дотянуться.

– Фу! – возмущенно воскликнула я. – Как вы можете, отец?! Я не буду этого делать!

– Как это? А мне что делать? Я сам не справлюсь.

– Отец, простите, но это не моя проблема. Я не хочу больше этого слышать. Я ухожу!

– В конце концов, я это делаю ради вас.

– Ради нас?! Вы так думаете, отец? То, что мы в тюрьме, еще не значит, что мы в полном отчаянии.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Я не знаю, что сказать, – заметил он. – Вы меня сами просили…

– Может быть, и так, но не я.

– Ведь у вас тоже есть потребности. Это естественно. Такими мы были созданы. Основные потребности тела должны быть удовлетворены, и вы можете время от времени побаловать себя, позволить себе удовольствие.

При этом он так невинно улыбался, что стал еще более отвратительным и мерзким.

– Не могу поверить, что вы такое говорите! – Я покачала головой. – В каком ужасном месте я оказалась. Я перестаю понимать этот мир.

– Так что же мне делать? Может, мне каждый раз приводить служку, чтобы он освобождал меня от этой ноши?

– Матерь Божья, этого не может быть! В каком мире я живу?!

– Чего же вы хотите? Чтобы я вам заплатил?

– А вы могли бы?.. – Я на мгновение заколебалась. Всего лишь на мгновение, которое не имело значения.

– Еще чего! Конечно, я не стану платить! До чего мы докатились! – Он так возмутился, что покраснел, а его живот начал подпрыгивать. – Расстегни сутану и вытащи всё! – крикнул он. – Иначе я выдам тебя охранникам! Они уж о тебе позаботятся!

Я испугалась, но откуда мне было знать, что еще может со мной случиться? Наверняка станет только хуже. А это все-таки ксендз. В конце концов, он был не самым плохим мужчиной. Может быть, это даже не будет таким уж большим грехом.

И раз уж он собирался привести бедного служку, то я предпочла, чтобы он использовал меня. Такая уж я есть. Готова на всё ради других.

Я опустилась на колени и нащупала пуговицы, спрятанные в складках черной ткани. Пусть он не думает, что у меня пальцы окостенели!

Когда я расстегнула пуговицы, ксендз быстро ухватился за полы сутаны и раздвинул их в стороны. И моим глазам предстало зрелище, которое я никогда не забуду. Невероятно худые ноги – но это было ничто по сравнению с тем, что висело спереди.

Я никогда в жизни не видела столько такого добра! Я могла бы сию же минуту взять все это в рот.

– Как это прекрасно! – воскликнула я от радости.

– Поторопись, – сказал он. – Мне уже больно.

На меня смотрели два крепких налитых красных яблока.

Огромные, раздутые, выпуклые, набитые так, что вот-вот треснут!

Именно такими были хозяйственные сумки с продуктами из популярного сетевого магазина, подвешенные к его поясу. Развязать их было непросто. Под тяжестью товаров узлы затянулись так туго, что даже сильным пальцам было не справиться. Пришлось помогать себе зубами, хотя я не была уверена, этично ли это. Но раз уж он делал такие предложения, то наверняка не имел ничего против. Так что я вцепилась зубами в узел, и как раз в этот момент дверь часовни открылась.

– Извините, – сказала женщина.

Ксендз очень предусмотрительно накинул мне на голову свою сутану, но не знаю, удалось ли ему все скрыть.

Женщина удалилась стремительно – когда я обернулась, ее уже не было.

– Мы были на волоске, – произнесла я с облегчением.

Ксендз казался гораздо менее довольным. Он поглядел на меня с разочарованием, хотя я старалась изо всех сил. Когда я наконец освободила его от груза, он даже меня не поблагодарил. Отнес сумки в столовую, взял там огромную подушку и засунул ее под сутану. Тяжело вздохнул, закатил глаза, попрощался и ушел.

Меня ничуть не интересовало содержимое сумок. Что я – продуктов не видела? Я подошла к ним с полным безразличием. Присмотрелась. Когда думаешь о контрабанде, обычно представляешь себе плантацию конопли или пригородную лабораторию по производству амфетамина, раскрытием которых по праву хвастаются полицейские. Ничего подобного я не обнаружила.

Зато я увидела творожные сырки, йогурты, сосиски, сдобу, лоточки с голубикой и малиной, масляные булочки, краковский сервелат, дезодорант, порошок для стирки цветного белья при низкой температуре, две бутылки водки, несколько блоков сигарет и какие-то красочные таблоиды. Да, это явно не был уровень Пабло Эскобара. А может, и был. Какой уровень, такой уж и Эскобар!

Вскоре из коридора донесся звук. На удивление знакомый. Успокоительно-сладостный скрип несмазанных колес старого, проржавевшего корыта.

Мгновение во мне боролись страх и любопытство. Страх безоговорочно победил и приказал немедленно бежать, но человеку не пристало полагаться на примитивные инстинкты. Я решила дать шанс любопытству, которое, в конце концов, на протяжении веков толкало нашу великую цивилизацию к новым открытиям и прогрессу.

Спрятавшись в исповедальне, я ждала, а когда странные звуки приблизились, прижалась к деревянной решетке, чтобы разглядеть это стальное чудовище.

Дверь открылась, и я увидела причудливую машину. Платформа на маленьких колесиках, уставленная большими кастрюлями. Кто-то вошел в часовню. Бритая девушка с мешками под глазами. Я отступила вглубь. Она, однако, двинулась прямо ко мне. Но не могла меня видеть. Подошла и схватила сумки. Я не могла этого вынести. Я тоже схватила их. Девушка отступила. И стала вглядываться в темноту исповедальни. Было видно, что она напрягает зрение, пытаясь что-нибудь разглядеть. В конце концов ей это удалось, она презрительно посмотрела на меня и с удвоенной силой вцепилась в сумки. Рывком потянула на себя. Я тоже. Было понятно, что я не позволю забрать у меня эти сокровища, но тут из коридора послышался мощный мужской голос.

– Что ты там делаешь?! – крикнул он. – Попрощалась и вернулась к работе!

Достаточно было на мгновение отвлечься, как Бритая дернула так, что я не успела отреагировать. Она выхватила добычу, как гиена, и выбежала в коридор. Первым моим желанием было последовать за ней, но я тут же остановилась, опасаясь, что меня схватит охранник, который стоял рядом с Колотой в коридоре.

– Почему так долго? – спросил он.

Я отступила в глубину исповедальни.

– А вы что, торопитесь? – вмешалась Колотая.

– Не открывай рот, пока не спросили, – ответил он.

Они принялись толкать тележку. Должно быть, она была тяжелой, потому что сдвинулась с места только после того, как они навалились на нее всем своим небольшим весом. Металлические колеса завибрировали и со скрипом начали вращаться. Охранник поддерживал их мысленно и добрым словом.

Бритая снова посмотрела вглубь темной часовни. У меня не было ни малейшего желания интересоваться, кто она такая и что ею движет. С меня было достаточно, и я собиралась поскорее закончить свое и без того слишком долгое пребывание в этом постыдном и во всех отношениях разочаровывающем месте.

Я вышла из своего укрытия только тогда, когда услышала, как тихо закрылась дверь, а затем стихли звуки разговора.

На мгновение мне стало грустно при воспоминании о набитых продуктами сумках. Я слишком коротко была в их обществе. Мы не успели насладиться друг другом. Открыться, сблизиться, почувствовать, насытить чувства, испытать прекрасный восторг, а затем блаженный покой. Их пузатый вид, шелест фольги, запах дешевого пластика еще долго вызывали во мне ответную реакцию всех моих органов чувств. Меня трясло, как ребенка в «Детском мире».

Пора было уходить. Я дождалась, пока все звуки стихли, и вышла в коридор. Это место было не для меня. Другая реальность, не моя. Я была обычным человеком, прохожим, пассажиром общественного транспорта, а не преступником. Здесь было словно другое измерение. За пределами нашего мира. Я чувствовала и знала, что мне тут не место, что здесь должны быть другие люди. Не я!

От свободы меня отделяло одно препятствие. Это была тяжелая стальная тройная решетка с электронным замком и охранниками. Не было никакой возможности прорваться через нее. К этому тюремная служба, безусловно, была готова. Я должна была мыслить творчески. К сожалению, новых идей у меня не было. Вместо этого в голову пришла та, что и обычно.

Я направилась в сторону кухни, которая была естественным местом для всевозможных нештатных ситуаций. Заглянула в грязное круглое окошко двойных дверей и, убедившись, что внутри никого нет, решительно толкнула их. Они широко распахнулись, приветствуя меня на арене разрушения. Меня нельзя было винить в том, что неизбежно должно было наступить. В конце концов, ничего бы не случилось, если бы двери были закрыты.

Большой металлический стол располагался в центре довольно большого, выложенного плиткой помещения. Позади – четыре газовые горелки. На двух из них стояли огромные кастрюли. Я потрогала их – они были холодными. Я заглянула внутрь – пустые. Декор!

Это разозлило меня еще больше. Я включила газ и несколько раз нажала на электрическую зажигалку. Очаровательные маленькие голубые огоньки окружили чугунную горелку. Я огляделась и с ужасом поняла, что помещение было стерильно чистым. Немыслимо. Я никогда раньше не видела такой кухни. Это поражало, било в глаза, на это невозможно было смотреть. Должно быть, я пропустила эпизод, когда рестораторша Гесслер произвела здесь революцию! Но хуже всего было то, что здесь нечего было поджигать.

Идеальный план спасли старые фартуки, висевшие у двери. Я схватила их и бросила на горелку. Низкокачественная синтетика не загоралась, а тлела, источая ужасную и, вероятно, токсичную вонь. Отлично.

Теперь осталось затаиться в коридоре до сигнала тревоги и начала эвакуации. Решетки должны будут открыть. Иначе все погибнут. В суматохе пожара никто не обратит внимания на заблудившуюся старушку. Пожарные машины, кареты скорой помощи, тюремная служба – всеобщая паника. А ведь меня еще не внесли ни в какой тюремный список. Никто не мог знать, откуда я взялась. Это должно было сработать.

Черный дым собирался под потолком, и, когда он занял все пространство, оставалось только направить его в коридор. Я хотела схватиться за ручку… но ручки не было! Хитрое решение.

– Помогите! – Я кричала и била кулаками по двери. – Кто-нибудь, выпустите меня отсюда! Черт побери!

Странно, но на меня быстро навалилась усталость. Очень быстро. Я прикрыла рот рукавом, но дым был густой и не давал дышать. Я поехала по стене.

– Помогите, – тихо произнесла я, ложась на пол.

* * *

Последнее, что я увидела в клубах дыма, была фигура пожарного. В боевой форме, обвешанный снаряжением. Он был миниатюрный. Он склонился надо мной, и тогда я увидела его лицо… женское, красивое, с тонкими чертами и большими печальными глазами. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было тепло, но еще какие-то непонятные мне эмоции. Непостижимая тайна.

– Все будет хорошо, – сказала она ангельским голосом. – Ты пойдешь со мной.

– Я не встану, – ответила я.

– Я понесу тебя.

– Ты не сможешь.

– Ты меня не знаешь.

Она улыбнулась, и я почувствовала блаженство, спокойствие и безопасность, как в детстве, когда я приходила домой, где меня встречал запах оладий, которые жарила мама, и отец, читающий газету в кресле. От этого мне стало хорошо и тепло, и показалось, что я парю в воздухе.

Внезапно завыла сирена. Через минуту из коридора донесся стук тяжелых ботинок. Грохот выбиваемой двери. Громкие мужские голоса. Короткие нервные фразы. Кто-то схватил меня. Хлопок, и в долю секунды помещение наполнилось пеной. Вся моя работа насмарку!

– Вы ничего не помните? – спросил тот, кто нес меня на руках. – Как вы себя чувствуете?

Я не ответила. Я не могла перевести дыхание. Мои легкие сжались и склеились.

– Как вы сюда попали? – назойливо продолжал он расспрашивать.

– Хорошо, что мы вас нашли, – добавил другой, не менее обеспокоенный.

– Мы выведем вас на воздух.

Я внутренне улыбнулась. Они понесли меня по коридору. Сквозь прищуренные глаза я видела еще больше открытых решеток, ламп, дверей в кабинеты, несколько нервно двигающихся людей и приближающуюся стеклянную дверь, сияющую дневным светом.

Минуточку… Я подала знак рукой, что хочу что-то сказать. Офицер, несший меня, навострил уши.

– Где тот пожарный? – спросила я низким голосом.

– Какой пожарный? – удивился он.

– Маленький пожарный с грустными глазами.

– Такого здесь не было. Вам, наверное, показалось.

Меня положили на скамейку.

– Мы вызовем скорую помощь.

– Хорошо.

Несколько человек крутилось вокруг, но я не обращала на них внимания. Я подставила лицо солнечным лучам. Почувствовала тепло и свежий воздух. Я думала, что никогда больше не испытаю этого. Я улыбнулась и закрыла глаза. Как хорошо!

Я думала только о том, чтобы никогда больше не возвращаться сюда. Начать новую жизнь. Тихую и спокойную. Радоваться мелочам: птицам, солнцу, воде и воздуху. Пространству и свободе. Я не понимала, сколько у меня всего было. Не умела этому радоваться. К счастью, я смогла это осознать и теперь собиралась прожить остаток своей жизни счастливым и довольным всем человеком!

– Тут о вас спрашивают, – услышала я спокойный голос рядом.

– Как мило, – ответила я. – Мужчина?

– Да.

– Красивый?

– Не очень.

– Скорее всего, это мой муж Хенрик или сын.

Я хотела, чтобы они ждали меня у ворот, чтобы мы наконец были вместе и чтобы все закончилось хорошо. Я бы простила им все, в чем они провинились в прошлом, настоящем или чего еще не успели совершить. Мы могли бы начать все заново. Я открыла глаза, чтобы посмотреть на любимые лица этих моих недотеп и сказать им что-нибудь на ухо.

Но это были не они. Семь миллиардов людей в мире, и только он должен был стоять надо мной.

Боревич.

Мне стало дурно.

Сказать, что он нервничал, – все равно что ничего не сказать. Он был красный как рак, а на лбу выступила уродливая зелено-голубая жилка.

– Вы куда подевались? – пробормотал он, выпучив глаза. – Вас все искали. Даже не представляете, какой из-за вас поднялся шум.

Я осмотрелась. Все было не так. Здания, стена, колючая проволока, заключенные и охранники. Где ворота, где стоянка, улица, автобусная остановка, город, жизнь, свобода?!

– Не знаю, куда я подевалась. Я заблудилась. И мне хотелось бы знать, где я нахожусь.

– Вы находитесь на сборном пункте для эвакуации. Во внутреннем дворе тюрьмы. Начался пожар, и поступил приказ об эвакуации. Возможно, короткое замыкание.

– Да, точно, короткое замыкание, – подтвердила я.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Конечно нет. А что должно было со мной случиться?

Он посмотрел на меня, а затем застегнул наручники на моем запястье.

– Что вы делаете? – спросила я.

– Это для вашей безопасности, – ответил он.

– Немного туговато.

Он стал ужасно недоверчивым и неприятным, а такие люди обычно не вызывают симпатии.

Я была ужасно расстроена из-за неудавшегося побега.

У меня было так много планов. Я могла бы еще так многого добиться. Вся жизнь была впереди. Бесконечный океан возможностей, до которых мне нужно было только дотянуться. Но все это оборвалось в один миг, и мне пришлось вернуться в тесную реальность тюрьмы. Уничтожить шик, с которым я могла бы жить на свободе. Задушить цветок, который еще мог бы распуститься. Ни о чем я так не жалею, как о неиспользованных возможностях, растраченном таланте и преждевременно угасшей радости жизни.

Побег закончился провалом, но я хотя бы попыталась, и это уже что-то. Другие просто сидели сложа руки и ждали. Постыдная пассивность, безразличие, маразм и декадентство. Так ничего не добьешься. Я попыталась. Я была амбициозна, активна, креативна и предприимчива. Я не сдавалась и последовательно шла к своей цели. Это уже само по себе ценно. Если бы все вели себя так, как я, тюрьмы бы давно перестали быть переполненными. Они просто были бы пусты!

– Знаете что? – Я обратилась к Боревичу. – Со мной все-таки что-то не так.

– Вы хорошо выглядите, – ответил он.

– Я вижу туннель… свет в конце…

– Я вызову врача.

– Мне ждать его на таком холоде? Прошу отвести меня в лазарет.

Глава 3

У этого человека не было ни культуры, ни манер. Вместо того чтобы донести пострадавшую в серьезном пожаре, он заставил меня идти самостоятельно.

Когда мы дошли, я почувствовала себя странно. Очень неестественно. Все выглядело настоящим: врач, медсестра, операция, но чего-то не хватало. Некой возвышенности, магии этого места, куда нужно записываться за несколько дней и стоять в очереди с четырех утра. Когда голодный, измученный, с опухшими ногами человек наконец попадает к врачу, он осознает свою избранность. Он понимает всю значимость и особенность момента и места. Ему кажется, что он на аудиенции у Иоанна Павла II. Он смиренно и почтительно вступает в святилище медицинской службы, чтобы выслушать таинственные и непонятные слова оракула.

А здесь… Мы просто вошли. Позор.

Боревич провел меня в кабинет, в который не было ни единой, даже самой маленькой очереди. Он варварски лишил это место его уникальности и свел ритуал посещения к банальной беседе. Кому нужен такой прием у врача?!

Я с неудовольствием села на стул. В этом мире больше нет ничего святого.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил пожилой мужчина, взглянув поверх узких очков. – Вы можете свободно дышать?

– Доктор, – ответила я. – Мы ведь каждый день дышим копотью и бензопиреном. Я привыкла к этому.

– Я вас послушаю. Разденьтесь до пояса.

– Опять? Далось вам это раздевание.

Я посмотрела на женщину, сидящую на кровати, похожей на больничную койку. На ней была куртка, в руках она держала сумку.

– Как вас зовут? – спросила я.

Она обернулась.

– Можете не отворачиваться, – сказала я. – Это всего лишь осмотр.

– Не могли бы вы сосредоточиться и перестать вертеться? – спросил врач, пытаясь приложить стетоскоп к моей груди.

Женщина посмотрела на меня.

– Ответьте, в конце концов. Надо разговаривать с людьми.

– Мне нечего сказать преступницам.

– Мне тоже.

Она рассмеялась.

– Я – Зофья.

– Эва.

Мы улыбнулись и пожали друг другу руки.

– У вас проблемы со здоровьем? – спросила я.

– Я здорова, как Беловежская Пуща, – ответила она.

– Вы тоже невиновны?

– У прокурора зуб на меня. Вы не представляете, какой он мерзавец.

– Конечно. В конце концов, он же не просто так деньги получает. Но раз уж вы здесь, у него должен был быть повод.

– Он хочет, чтобы я дала показания по делу, которое он ведет.

– Так вот за что он вас запер?

– Он назвал это задержанием для получения показаний.

– Дайте согласие.

– Я согласилась, даже несмотря на то, что они могут найти меня в тюрьме. Прокурор, вероятно, сам не знает, что делает. Я не хочу говорить об этом. Это опасно.

– Тем более что вы можете остаться без поддержки. Вам не с кем поговорить?

– Вы шутите? Это ужасное место. Одни преступные элементы. Преступницы.

– Зная нашу систему правосудия, уверена, здесь много невинных людей.

– Я помню одну девушку. Наверное, я встречала ее в банке. Агнешка… фамилия на «Ф».

– Ну, вот видите. – Я улыбнулась. – Постепенно нужно открываться людям и позволять себе помогать. Люди доброжелательны.

– Я даже не знаю, она ли это, – продолжила она. – Здесь все выглядят иначе. Я не присматривалась. Я видела ее в душе. Мне кажется, она очень религиозная. Судя по разговору. У нее ужасное родимое пятно на теле. Точнее, на заднице. А может, это была не она. Я старалась не смотреть. Неважно.

– Легкие чистые, – сказал врач.

– Чистые легкие! С нашим-то состоянием воздуха?! – возмутилась я. – Вы вообще меня обследовали или просто слушаете женские сплетни?

– Отдохните и не переутомляйтесь, – добавил он. – Можете возвращаться.

Вот ведь специалист нашелся. При таком задымлении умереть можно было. Я встала и начала застегивать кофту.

– Все будет хорошо, – обратилась я к Эве. – И не надо бояться. Никто вас не найдет.

– Спасибо, – ответила она.

– Что у меня с головой? У меня же для вас сообщение.

– Сообщение?

– Адвокат попросил меня передать вам: «Дорогая Эва, мы всегда будем помнить о тебе. Коллеги». Мило, правда?

Она не обрадовалась. Наоборот, смотрела на меня так, словно я сделала ей что-то плохое. Она закрыла лицо руками и отвернулась. Видимо, не привыкла к доброжелательному отношению. Даже не сказала спасибо. Мне показалось, что она расплакалась. Я только начинала знакомиться с этим местом. Возможно, здесь все так реагируют.

Как бы то ни было, я прекрасно выполнила свою работу и надеялась, что адвокат так же хорошо будет заниматься моим делом. А в таком случае здешние проблемы меня вообще не должны волновать.

Я оделась и вышла.

За дверью ждал охранник. Боревич даже не попрощался. А ведь мы столько пережили вместе. Наверняка отправился за очередной старушкой.

Глава 4

Мне снова выдали полагающиеся в тюрьме вещи, внесли куда следовало, обыскали, пронумеровали, сфотографировали и зарегистрировали. Сил бороться у меня уже не было. Я чувствовала, что проигрываю. Меня бросили в машину, которой предстояло меня перемолоть и элиминировать. Система должна была работать.

Чурбан-охранник вел меня по широкому коридору. Он открыл окошко в одной из дверей и вставил ключ в замок. В этот момент к нему подбежал потный малый в сером пиджаке. Его трясло. Они отошли в сторону и какое-то время о чем-то тихо, но с напряжением говорили, то и дело бросая на меня взгляды. Вскоре вернулись.

– Пошли, – сказал Чурбан, беря меня под руку. Я не знала, куда мы идем, но мне это не нравилось. Я уже столкнулась здесь с насилием, несправедливостью и домогательством. Чего еще мне было ожидать?

Они открыли решетку, и мы перешли в другую часть коридора. У одной из дверей собралась группа охранников.

Они заглядывали внутрь. Комментировали.

Пытки. Они хотели сломить меня. Так должно было случиться. Это было очевидно.

Мы остановились у этой двери. Открыли ее и пригласили войти. Я посмотрела на них. Они улыбались как-то неискренне.

– Прошу, – сказал Чурбан.

– Не хочу, – ответила я. – Не пойду. Я ничего дурного не сделала. Это было непреднамеренно. Я увлеклась. Только один раз. Больше проблем со мной не будет.

Потный мужчина в серой куртке схватил меня за руку.

– Вы должны, – процедил он сквозь зубы. – Это важно. Скоро все закончится.

– Садисты! – завопила я. – Дегенераты!

– Пошла… В смысле входите, Вильконьская, – горячился потный мужик в сером пиджаке. – Ну, давайте!

Они втолкнули меня внутрь. Может быть, не слишком жестко для таких крупных мужчин, но все же. Насилие есть насилие, и не нужно обманывать себя и называть это как-то иначе. Один невинный толчок. Прощенный, забытый, замалчиваемый. Потом еще один, посильнее, и не успеешь оглянуться, как однажды очнешься в реанимации, и полицейский тебя спросит: «Как это произошло?» – но единственное, что в тот момент ему можно ответить, будет: «Не знаю как, но точно по моей вине».

Как только я оказалась внутри, они оставили меня и вернулись в коридор. Я огляделась. Именно этого я и боялась – такого тесного, уродливого, мерзкого места. Все было ужасно. Даже если учесть, что мне нередко приходилось бывать в весьма бюджетных заведениях. Было так ужасно, как я себе представляла, или даже еще хуже.

Помещение было слишком большим, без признаков уюта и лишенным всякой возможности уединиться. Ряд широких окон. Неизвестно зачем. Огромный, но совершенно плоский телевизор. Такой, который никто не сможет даже включить, не говоря уже о том, чтобы переключать каналы. Четыре широкие койки с покрывалами и подушками. Они такие большие, чтобы их приходилось застилать дольше. Еще люстры, ковры, картины, шкаф с книгами и играми, столики, шкафчики, комоды. Непонятно зачем и для кого. А на них вазочки, полные еды. Из радиоприемника доносилась заунывная мелодия, а от воздуха кружилась голова.

Три койки занимали опрятно одетые женщины. Они производили приятное впечатление. Сразу стало ясно, что здесь что-то не так.

Не раздумывая, я бросилась к свободной койке и закричала:

– Моя!

Захватив кусок территории, я огляделась в поисках провизии. Посмотрела на вазочки. Что за дела? Одни фрукты! Я посчитала. У одной из женщин в вазочке было на один апельсин больше.

Как раз в это время кто-то появился в дверях. Группа элегантно одетых женщин и мужчин со значками с эмблемами ЕС. Чурбан, потный малый в сером пиджаке и остальные стояли за их спинами, бледные и напряженные.

– It’s our basic, – объяснял потный малый в сером пиджаке. – Small but fair.

– Oh, no, – возразила чернокожая женщина в темно-синем костюме. – That’s nice, very nice!

– Yes, – вторил высокий светловолосый бородач. – Very well, very well.

Чернокожая женщина тепло улыбнулась мне. Я удивилась. Давно никто не проявлял ко мне хоть какой-то доброжелательности. Это был мой шанс. Возможно, последний. Если где и существует справедливость, так это в европейской колыбели цивилизации. Там я должна была искать понимания и помощи. Какой только народ на нас не нападал, никто не помогал нам, или помогал, но слишком поздно или недостаточно, все перевирали нашу историю или наши фамилии. Так что они были в долгу передо мной.

Я двинулась к двери, но на моем пути встала вазочка с лишним апельсином. Я хотела равнодушно пройти мимо нее. Хотела сделать вид, что не замечаю, что это меня не касается, не волнует. Но я не смогла. Было понятно, что если остался лишний апельсин, то его следует разделить на всех, но раз уж я хотела бороться за справедливость на международной арене, то должна была уметь бороться за справедливость и на местном уровне. Начать с малых, казалось бы, неважных вещей.

– Oh, she wants to say something, – произнесла чернокожая женщина в темно-синем костюме, указывая на меня.

– Let her speak, – с интересом добавил высокий светловолосый бородач.

Мне хотелось сказать что-то умное, громкое, чтобы тронуть их сердца, но вместо этого я просто схватила этот лишний апельсин и закричала:

– Ха! Мой!

В этот момент милые на первый взгляд женщины обнажили свою истинную алчную натуру. Набросились на меня как звери. Первой, словно леопард, прыгнула предыдущая обладательница сверхнормового апельсина. И тут все закрутилось. Остальные тоже перестали притворяться милыми и дружелюбными и присоединились к потасовке из-за одного несчастного апельсина. Началась настоящая драка.

– What are they doing? – удивился бородач.

– I don’t really know, – ответила испуганная негритянка. – But it seems like… they are fighting for food!

Вся группа иностранцев отступила от камеры с выражением смущения на лицах. Видимо, они не были должным образом подготовлены к столь значительным культурным различиям.

Подумаешь, немного потолкались, покричали, подергали волосы.

Как только Чурбану удалось нас усмирить, он, подобно библейскому царю, решил и нашу самую главную проблему. Он забрал у меня апельсин, вернее, то, что от него осталось. Таким образом произвел справедливый и очень простой раздел. Никто из нас ничего не получил.

Идеализм, который все еще глубоко сидел во мне, стоил мне очень дорого. Он погубил меня, как и многих идеалистов прежде. Если бы я не боролась за ту единственную неразделенную, символизирующую несправедливость часть, то наверняка съела бы все, что было в вазочке.

А еще оказалось, что я все-таки была права и это была не моя камера. А жаль, ведь я могла бы привыкнуть и смириться с нахождением в этом помещении.

Мы двинулись по коридору. Чурбан по очереди проводил каждую в ее камеру. Он подходил к стальной двери, неровно покрытой несколькими слоями краски. Двери были толстыми, выпуклыми и напоминали люк в танке или какой-то лаз. У них была забавная ручка, как у старого холодильника или автомобиля. Выглядело это так, будто за этими дверьми держат демонов, зомби или других киношных монстров, которые должны были биться в них со сверхчеловеческой и неиссякаемой силой.

Он откидывал заслонку глазка, заглядывал внутрь, вставлял ключ в замок и поворачивал его. Открывал дверь, заключенная входила внутрь, и мы шли дальше.

Моя очередь неумолимо приближалась. Я чувствовала себя как ребенок в очереди к зубному. Чуда не произошло. Уже только вдвоем мы остановились перед следующей дверью.

– Пришли, – сказал он.

Я хотела сказать, что он ошибается. Но не смогла. Постепенно я начала понимать, что он мог быть прав.

Он откинул заслонку глазка, заглянул внутрь, вставил ключ в замок и повернул его.

Открыл дверь.

Больше ничего нельзя было сделать.

В камере размером с купе было душно, тесно и темно. Ее полностью занимали две пары зеленых двухъярусных нар, стол и умывальник. Не было ни одного свободного места на полу. На перилах, спинках и веревках, протянутых под потолком, висело выстиранное белье. Подоконник, столик, стул, умывальник, все горизонтальные поверхности были загромождены бутылками, банками, коробками, футлярами, косметикой и всяким хламом.

– Извините… – Я повернулась к Чурбану. – Но тут, очевидно, уже занято.

Он ничего не ответил. Аккуратно втолкнул меня внутрь.

– Моя просьба была рассмотрена? – спросила я. – Я просила одноместный номер.

Он захлопнул тяжелую дверь и повернул ключ.

В одном милая женщина из администрации была права. Очередь у дверей туалета здесь вряд ли возникнет. Но только потому, что здесь у туалета нет двери!

В этот момент что-то изменилось. Что-то закончилось и, к сожалению, что-то также началось. Меня закрыли в скороварке, стальная крышка которой была сконструирована таким образом, чтобы выдерживать огромное давление и температуру внутри. Ничто не могло вырваться наружу. Лишь шипение конденсированного пара, переходящее в свист, сообщало о том, что происходит внутри. Невидимые часы начали отсчитывать время до того момента, когда в плотно закупоренном сосуде закончится воздух.

Нет худа… По крайней мере, я знала, где умру, а это уже кое-что. Печально было бы покидать этот мир в красивой обстановке, среди любящих людей. Но покидать тесный чулан, заполненный неизвестными особами с криминальным прошлым, – это не печаль. Это облегчение.

Их было трое. Сидели на двух нижних койках. У каждой в руках была кружка с чаем и сигарета. Они молча глядели на меня.

Первая была спортивной. Со стройным телом. Если бы встала, очевидно, оказалась бы высокой. Со смуглым цветом лица ей не требовалось слишком много уходовых процедур и косметики, чтобы выглядеть достаточно хорошо. Холодный и пронизывающий взгляд заставлял человека чувствовать себя неуютно в ее обществе.

Вторая была еще дитя. Не знаю, было ли ей хотя бы лет двадцать. Маленькая, худенькая. Одежда на ней висела. Лицо серое, осунувшееся, но улыбчивое. Волосы неухоженные и непричесанные.

Третья мощная, огромная, пышная. Она одна занимала почти всю койку. Лицо у нее было нежное, ангельское, почти совсем не угрюмое. Она была единственной, кто давал хоть какую-то надежду на возможность человеческих отношений.

Войдя, я не сказала «добрый день». Мне казалось, что не стоит обманывать себя и быть вежливой с преступницами. Лучше было притвориться жестокой и безжалостной, стать похожей на тех женщин, которые ничего не говорят, только смотрят холодными, пустыми глазами, без малейшего сочувствия или какого-либо человеческого чувства.

– А поздороваться?! – возмутилась спортсменка.

– Хамка, – прокомментировала та миниатюрная неухоженная женщина.

Я почувствовала себя странно. Я не знала, что со мной не так. Незнакомое чувство. Только через некоторое время я поняла, что просто не знаю, что ответить.

– Где я могу присесть? – спросила я.

Они молча смотрели на меня. Затягивались сигаретами, прихлебывали чай и относились ко мне так, словно меня вообще не было. И все же я была.

Многое указывало на то, что в ближайшее время это состояние может кардинально измениться.

Я не могла представить, как мы проведем хотя бы один день в этой тесноте. Друг на друге, как в курятнике.

Это место напоминало больничную приемную. Тесно, душно, все нервничают и раздражены. Единственное отличие заключалось в том, что время от времени, довольно редко, кто-то из сидящих прерывает ожидание коротким визитом в кабинет. Потом они выходят и встают уже в другую очередь, где продолжают делать то, ради чего пришли в больницу, – ждать.

Между койками был проход в несколько сантиметров. Женщины садились по обе стороны, вытянув ноги вперед. С помощью такой оптимизации они занимали все пространство, и пройти было невозможно. Если кто-то хотел добраться до окна, двоим приходилось класть ноги на койки, а третьей – подниматься или отступать к двери.

Никто из них не шелохнулся и не сдвинулся с места. Я постояла немного, потом села на обшарпанный стул рядом со столиком. На нем лежали утюг с перегоревшим шнуром, фен, коробки с чаем – одна, две, три, пакет сахара, в нем засахарившаяся чайная ложка. Ни одного стакана. Вместо них зеленые пластиковые кружки. Одна зеленая пластиковая тарелка, на ней вторая зеленая пластиковая тарелка, на ней третья зеленая пластиковая тарелка…

Я почувствовала, что мои веки слипаются.

Странное место. Рельсы и поезда. Локомотивное депо «Гроховская». Это такое путешествие. Иду с вещами. На входе милые люди спрашивают билет. Они ворчат, что я так поздно пришла. Я понимаю, что поезд вот-вот отправится. Они проверяют багаж. Зачем? Наверное, какой-то закон ввели. Антитеррористический! Они забрали мою тележку! Я больше ничего с собой не взяла. Я ведь не знала, что мне понадобится для этого путешествия.

Вот и платформа. Одна, короткая, узкая.

Мы садимся в поезд с симпатичным проводником. Ищем свободное место. O! Спальное купе здесь тоже есть! Кушетка на несколько человек. Двухъярусные кровати, немного узкие, но спальные места есть. Одеяла не самые красивые, но для короткой поездки их вполне хватит. Полотенца с продуманным логотипом: СИЗО. Наверное, новый перевозчик. Я захожу в купе. Странно. Одни женщины. Каждая сидит на своей койке.

Я обращаюсь к пассажиркам. Не отвечают. Не хотят разговаривать. Мы трогаемся. Поезд идет медленно, как черепаха.

Меня разбудил щелчок замка и скрип двери. Наконец-то!

Я должна была сказать, что мне здесь совсем не нравится и я хотела бы подойти к стойке регистрации, чтобы попросить поменять номер, но охранника не было на месте. Он прятался где-то в глубине коридора, а в дверном проеме стояли кастрюли на колесиках и две женщины, которых я уже видела. Колотая и Бритая.

Я встала.

– Куда? – крикнула спортсменка. – А ну, села!

Я села.

Она медленно поднялась с койки и спокойным шагом подошла к двери. Три женщины встретились взглядами, как боксеры на пресс-конференции.

Заключенная передала свою зеленую тарелку, а Колотая положила ей несколько кусочков зельца, масло, немного творога, джем и помидор. Бритая исподлобья посмотрела в сторону коридора, затем наклонилась и подняла небольшой сверток, который затем передала спортсменке. Та быстро развернула упаковку и просмотрела содержимое.

– Здесь не все, – недовольно сказала она, переводя взгляд с Колотой на Бритую. – Где остальное?

– Хороший вопрос, – ответила Колотая. – Всем чего-то не хватает из товаров. Кому-то придется за это заплатить.

– Все выясним, – резюмировала спортсменка.

Они смотрели друг на друга с таким же презрением, с каким судмедэксперт смотрит на клиента.

– Разговорчики! – раздался мужской голос из коридора. – Работаем молча!

Спортсменка отошла спокойным шагом, покачиваясь из стороны в сторону, словно несла под мышкой два телевизора. Она вернулась на свою койку, словно ей было на все наплевать и ничто ее не волновало.

И пусть они делают со мной что хотят! Я не выдержала и как сумасшедшая бросилась к двери. Никто еще не приносил мне в комнату готовый ужин. Даже в санатории. Хотя, когда я еще преподавала в школе, был один ученик, у которого в конце года оценки были между двойками и тройками. Он приносил на урок и в учительскую кучу продуктов, потому что его родители ездили за товаром в Турцию. Кофе, шоколад, всевозможные лакомства. Мне тогда везло. Мои коллеги завидовали. Я, конечно, не повышала ему оценки, потому что он этого не заслуживал. Я хотела заставить его учиться, а не заниматься коррупцией. Я боялась, что он плохо кончит, и, к сожалению, так и случилось. Он был не очень умным и безнадежно ленивым. Не перешел в следующий класс. Едва окончил школу. Потом все стало еще хуже. Без образования у него не было шансов на нормальную работу и честную жизнь. Недавно я увидела его по телевизору. Он стал политиком.

– А ты куда лезешь? – спросила Колотая.

Остальных соседок обслужили передо мной. Зеленая пластиковая тарелка, зельц, масло, творог, джем и помидор. Бритая заговорщически поглядела в сторону коридора, передала сверток из рук в руки. Проклятия и жалобы.

– Ну вот, у нас в отделении появилась крыса, – констатировала миниатюрная неухоженная.

Та, что с добрым лицом и мощным телосложением, неодобрительно покачала головой.

Наконец-то подошла моя очередь.

– Да, вашего room service не дождешься, – сказала я.

– Ничего, сучка, тебя к порядку приучат! – усмехнулась Колотая.

– Сучка? – рассмеялась я. – Фу! Тоже мне оскорбление. Смешно.

Колотой было не смешно. Ее лицо исказилось в злобной гримасе. Но и это меня не впечатлило. В своей жизни я повидала немало подобных гримас. Однажды в клубе для пенсионеров я хотела выглядеть свежо и не надела очки. Я подала чай, и все ужасно скривились. Один начал плеваться, другому стало плохо. Кто-то обвинил меня в том, что я перепутала сахар с солью. К сожалению, в этот момент у нас выступал молодой поэт со своим дебютным сборником. Он неоправданно близко к сердцу принял реакцию публики. Неудивительно – в конце концов, он был впечатлительный. Недовольные мины, хмурые брови, плевки и сквернословие. Кто-то должен был предупредить его, что поэзия – это нелегкий кусок хлеба. Я не знаю, что с ним случилось потом. Возможно, он напился с друзьями, посмотрел какой-нибудь матч или сериал, переспал с кем-то или нет, а на следующий день пошел работать продавцом. Ему повезло. Когда-то таких возможностей не было, и неудачливые поэты бросались с мостов в реку.

Может быть, он напишет что-нибудь еще. Например, «Как я не стал поэтом». Я бы с удовольствием прочитала. Колотая тем временем завела руку за спину, вытащила из штанов забавный предмет, похожий на замотанную бинтом чайную ложку, и направила его на меня.

– Будешь надо мной смеяться?! Кишки вырву! – продолжила она. – Выпотрошу тебя, как кита! Отрублю голову! На куски порежу!

– Чем? – громко рассмеялась я. – Ложкой?

Я обернулась к девочкам, думая, что они тоже осознали огромный комический потенциал ситуации, но они просто сидели с широко открытыми глазами и разинутыми ртами. Сигарета выпала изо рта миниатюрной неухоженной. Она этого даже не заметила.

Колотая мгновенно подскочила ко мне. Одной рукой прижала меня к стене, а другой приложила к моей шее многофункциональный столовый прибор. Она посмотрела мне в глаза с очень близкого расстояния, и ситуация полностью утратила свой комический характер. Тогда я поняла две вещи. Во-первых, ложку можно было довольно эффективно заточить, что очень интересно и о чем люди в повседневной жизни не подозревают. Во-вторых, косметика и чистящие средства, должно быть, были очень ценным и дефицитным товаром в тюрьме.

Со мной могло произойти много чего нехорошего. Меня могли даже, согласно угрозе, расчленить и четвертовать, а учитывая размер потенциального орудия убийства, мне предстояла бы очень долгая и мучительная смерть. Однако этого не произошло. По крайней мере, в тот день.

За спиной Колотой появилась Бритая и начала настойчиво хлопать ее по плечу. Когда та обернулась, Бритая указала глазами на коридор, откуда доносился голос охранника.

– Разговорчики! – гремел мужской голос. – Работаем молча!

– Я до тебя еще доберусь! – выдавила сквозь стиснутые зубы Колотая.

– Доберусь? Я не очень понимаю, чего конкретно мне ждать, – заявила я.

– Узнаешь, сучка.

Она провела ложкой по моей шее.

Как же больно.

– Ты меня порезала! – крикнула я.

Колотая быстро вернулась к двери как раз перед тем, когда подошел Чурбан, встревоженный моим криком.

– Что здесь происходит? – спросил он неприятным голосом.

– Ничего, – ответила Колотая.

– Почему вы кричали? – Он поглядел на меня.

Все думают, что легко подавить свои эмоции и держать язык за зубами. Но это не так. Это легко только в том случае, если вы сами не были в такой ситуации. И вы не знаете, как это больно!

– Она на меня напала! – воскликнула я, указывая на Колотую.

– Я? – притворно удивилась та.

– Это правда? – спросил охранник.

– Да! – воскликнула я. – Она хотела меня выпотрошить, четвертовать, вырвать кишки и отрезать голову!

– Чем?

– Чайной ложкой.

– Ложкой? Где ложка?

– Что за беспомощность?! Только где и куда! Где ей быть?! В заднице! Дорогой многоуважаемый гражданин начальник, в заднице!

Он посмотрел на меня и тяжело вздохнул:

– Ох, Вильконьская, Вильконьская, я последний раз вас прощаю, потому что это ваш первый день. – Он посмотрел на остальных: – А вам вызвать опергруппу?

– Валяйте, – жестко ответила спортсменка. – Вы прекрасно знаете, что, если они войдут в камеру, мы им яйца оторвем.

Он покачал головой, как воспитательница детского сада непослушным детям, и вышел в коридор.

Зеленая пластиковая тарелка, зельц, масло, творог, джем, помидор. Бритая не стала заговорщически смотреть в сторону коридора, ведь охранник стоял совсем рядом, а протянула мне целую буханку хлеба. Кажется, он совсем не был просрочен. Сколько же он стоил? И какой мягкий! Даже мои мышцы были тверже.

Пока я размышляла, Колотая как бы ненароком задела мою тарелку так, что ее содержимое упало на пол.

На ее жутком лице засияла триумфальная улыбка.

– Зачем вы это сделали? – воскликнула я.

– Слижешь с пола, сучка! – Она рассмеялась.

Бритая обнажила зубы. Это вызвало во мне сентиментальные воспоминания – старые документальные фильмы о разрушенной послевоенной Варшаве. Среди серых развалин то тут, то там торчали жалкие огрызки разрушенных домов. Мечта любого дантиста.

Я наклонилась, чтобы поднять валявшуюся на полу еду.

– Правило пятнадцати секунд, – заявила я, подбирая зельц.

– Скорее трех, – ответила спортсменка.

– Только если считать по-собачьи!

Я подняла еду и вернулась на стул. Крепко прижала хлеб к груди.

– Мой, – объявила я. – Не дам вам ни кусочка. Вы его не заслужили.

Я взглянула на своих соседок. Они смотрели на меня странными глазами. Через какое-то время я заметила, что у каждой из них было по буханке.

По целой буханке на каждого. Каждый день. Никаких походов в магазин, никаких очередей, никаких денег. Они вообще понимали свое счастье?

Девушки из камеры расселись по койкам и вскрыли пакеты с хлебом. Спортсменка достала из своего кондиционер для волос, лак для ногтей и зубную пасту. Она была очень довольна.

Миниатюрная неухоженная достала бутылку водки. Она закрыла глаза и крепко обняла ее, как дитя, найденное спустя долгие годы. Легла с ней рядом, стала гладить и шептать ласковые слова.

Я в своем хлебе тоже кое-что нашла. Это была бумага. Письмо. Я была в восторге. Я открыла его. Как мило. Посмотрела на Бритую. Она многозначительно мне улыбнулась.

Я прочла.

«Ты вредная сучька, варофка. С завтрава будиш принасить мне тачьку сиг. А то здам, и здохниш!»

Что за письмо… Сплошные ошибки.

Тем не менее я улыбнулась.

Глава 5

– Ну ты жесткач! – рассмеялась миниатюрная неухоженная. – Интересно, это ты такая смелая или просто сумасшедшая? Чай будешь?

– Я – Мариолька, – добавила спортсменка. – А это Фляжка и Большая Элька.

– Зофья, – ответила я.

– Ну что ж, ништяк, – заключила Мариолька. – А теперь, прости меня, дорогая, но не мешай и бери тряпку.

– Почему я должна брать тряпку? – спросила я.

– Потому что я так сказала.

– Но это нечестно.

– Ошибаешься, очень даже честно. Потому что, видишь ли, дорогая Гражинка…

– Меня зовут Зофья.

– …мы уже убрались, теперь твоя очередь. И мы убираемся уже несколько месяцев, а ты ни разу, так что принимайся за работу, потому что ты в долгу перед нами!

– Нам нужен шнырь, – добавила Фляжка.

– Звучит неплохо. С удовольствием, – согласилась я. – А чем, собственно, занимается шнырь?

– Он убирает в камере.

– Правда?

– Да.

Странный тип людей. Они проводят весь день за столом не шелохнувшись, как вилы в навозе, и придумывают правила. В принципе неплохо, потому что правила в жизни нужны, но как их понять и запомнить?

Так сидеть неудобно, неэстетично и ужасно вредно для ягодиц. Я чувствую, что с этими преступницами будет нелегко. Мамочки, ко мне, порядочной женщине, все время цепляются.

– Начни с параши, – сказала Мариолька, указывая на туалет.

Я заглянула внутрь.

Вот так задачка. Всю мифологию пришлось бы переписать, если бы Авгий, желая унизить Геракла, поручил ему вместо конюшни чистить тюремный туалет!

Любой бы растерялся при виде кучи тряпок, порошков, жидкостей и ведер. Я потянулась к самой большой, когда услышала крик.

– Ты чего? Плитку протирать половой тряпкой? – крикнула Мариолька.

– Конечно нет! – ответила я надменно.

Я не собиралась ни к чему здесь прикасаться до конца своего пребывания.

Она подскочила и показала мне на трубу, идущую к бачку. Там висела еще одна тряпка. Мариолька угрожающе посмотрела на меня и ловко ее схватила. Налила в ведро воды, добавила средство и намочила тряпку.

– Ты даже с такой ерундой не справляешься? – прорычала она. – Смотри, а то я больше не буду повторять.

С достойным восхищения энтузиазмом она принялась за мытье пола. Когда плитка заблестела, она встала, выжала тряпку и отряхнула руки. Посмотрела на остальных девочек. Фляжка поджала губы и одобрительно кивнула головой. Большая Элька, конечно, сделала бы то же самое, но она, как обычно, рассеянно смотрела в потолок.

Мариолька вытерла лоб рукавом и, схватив другую, на этот раз красную, тряпку, принялась протирать стены и даже потолок.

– Ну что ж! – вздохнула она, закончив этот этап уборки. – Ты все запомнила?

– Конечно, а что здесь не запомнить? – ответила я. – Серая для пола, красная – для всего остального.

– Как для всего остального? – возмутилась она. – Хочешь красной тряпкой мыть парашу?!

Я в ответ выпучила глаза.

– Вот еще! – возразила я. – Ни в коем случае!

– Для уборки очка у нас есть Карл! – решительно заявила она.

– Какое счастье. Пусть теперь он помучается, – сказала я, присаживаясь на обшарпанный стул. – Интересно, кто этот бедняга и почему он должен чистить туалеты?

Все разразились хохотом.

– Это Карл! – сказала Мариолька, доставая туалетный ершик.

Она налила средство и стала чистить унитаз с большим мастерством, усердием и самоотдачей. Закончив, она до хруста выпрямила спину, вытерла вспотевший лоб и тщательно вымыла руки.

– А ты учись! – объявила она устало, но гордо. – Иначе до конца жизни только и будешь делать, что стоять и подавать тряпки!

Они также решили поспособствовать моему личностному развитию, рассказав о хитрой логике других запретов и порядков, действующих в их клаустрофобном мире.

– Мы не держим обувь в лотке. Для этого есть полочка рядом с дверью, – начала перечислять Фляжка. – Хлеб мы храним в специальном пакете под столом. Шлёмки, бадьи, кругляки и весла держим в шкафчике для продуктов. Мы не пользуемся парашей, когда кто-то ест. Мы не ходим по продолу в шлепках. В носках по хате не разгуливаем. В продоле не едим, даже хлеба. Мы не оставляем парашу открытой…

На следующем правиле я перестала внимательно слушать, но мне показалось, что у говорившей просто дар и ей удался рассказ.

– Какая кровать свободна? – спросила я, потирая глаза.

– Для тебя есть пальма, – объяснила Мариолька.

– Что это значит? – спросила я.

Фляжка указала на койку наверху напротив себя.

– Я туда по такой лесенке не заберусь, – заявила я, – с моим больным бедром.

– Тогда у тебя проблема. У каждого своя! – сердито сказала Мариолька. – Мы к тебе были добры. Мы просили тебя заткнуться и взять тряпку. Но ты предпочла вывести всех из себя в первый же день.

Таким образом, остаток дня я провела на обшарпанном стуле.

Я решила больше с ними не общаться. Мне не нужно было ни с кем разговаривать, тем более с преступницами. Не мой уровень. Вот эта, например… Фляжка… лежала на койке и что-то разглядывала. Книгу!

– Что ты читаешь? – спросила я.

– Справочник, – бесстрастно ответила она.

– О чем?

– Как избавиться от упрямой старухи!

Они рассмеялись.

– Очень смешно, – ответила я.

– Я не смогла удержаться. У нас не так много книг. Иногда что-нибудь приносят, но в основном это классика, вроде «Побега из Шоушенка» или «Зеленой мили». А ты любишь книжки? Или просто лежишь перед телевизором?

– Я любила лежать перед телевизором, когда для его включения еще не нужно было быть программистом!

– Что ты сидишь на этом стуле? – Фляжка рукой поманила меня к себе. – Иди сюда. Поместишься.

Я присела, хотя между койками было столько же места, сколько в купе поезда. Когда я в последний раз ехала на поезде к морю, один парень, сидевший рядом со мной, всю дорогу спал, время от времени роняя голову мне на плечо. Только по приезде я заметила, что он вымазал мне всю куртку! Чертов верблюд!

– Если ты не будешь выделываться, то нам тут вполне нормально будет вместе, – сказала Мариолька. – Но если выкинешь какой-нибудь номер, то жизни тебе, сука, не видать.

– Я? – спросила я. – Да какой я могу выкинуть номер?

– Это хорошо, потому что люди тут никчемные. Воруют при любой возможности. А здесь никто такого не терпит. И мы не терпим.

– К воровству – терпения ноль.

– Я согласна. Полностью. Ноль терпения. Ни крошечки.

– Что еще за крошечки?

– Неважно. Просто с языка слетело. Ноль терпения.

– Правильно говоришь: ноль терпения. Хорошо, что ты это понимаешь, а то какая-то гребаная крыса спиздила почти всю еду из последней доставки! Представляешь! И пустую упаковку оставила, чтоб поиздеваться над людьми.

– Оскорбить их.

– Прям в лицо наплевать. Такое никто терпеть не будет.

– Она ксендзу отсосала и схуярила весь товар!

Мариолька посмотрела на меня с изумлением.

– Здесь еще не бывало такой шлюхи! – подхватила Фляжка. – Я в шоке, а ведь раньше это была приличная тюрьма!

Лучше было бы промолчать, но человеку свойственно ошибаться. Было уже поздно что-то менять. Тяжелая обстановка плохо повлияла на меня. Я перестала развиваться.

– Тоже мне, святоши нашлись! – возмущенно воскликнула я. – А вы не подумали, что, возможно, она просто была голодная!

– Да ладно? – ответила Фляжка. – Никто не может сожрать столько за раз! Она Годзилла, что ли?!

– Мы не можем это так оставить, – заключила Мариолька. – Передачки только раз в неделю. Посылка раз в месяц до пяти килограммов. Даже из обычного не все можно достать, не говоря уже о запрещенке. К тому же нельзя: если хоть раз дадим слабину, нас все будут грабить. Наказание должно быть показательным. Профилактическим.

– Может быть, еще и без права на защиту? – решила уточнить я.

– Конечно без. А то еще выкрутится.

– Сука должна страдать!

На всякий случай я старалась не встречаться взглядом с Мариолькой и Фляжкой, чтобы не выдать своего страха.

– Почему ты так смотришь? – спросила Мариолька.

– И глаза выпучила? – добавила Фляжка.

– Мы же ее не убьем.

– Смысла в этом нет.

– Мы ее побьем и изуродуем. Не напрягаясь. Стандартно.

Я машинально схватилась за лицо.

– Ай… – вырвалось. – Как вы ее изуродуете?

– Явно краше не станет. Есть много вариантов. Но лучше что-то простое, классическое и недорогое. Например, жуткий шрам.

– Сумасшедшие баландёрши и так ей отлично наваляют. Они могут глаз ложкой выколупать.

– Правда? – спросила я. – В это трудно поверить. Это, кажется, непросто.

– Они талантливые девочки. Поверь.

Почему-то мне стало зябко, и я затосковала по дому.

* * *

В этом маленьком помещении время тянулось невероятно долго. Идти было некуда. Даже если бы я хотела куда-то пойти. Я выбрала пятно краски на стене и смотрела на него, пытаясь придать ему какие-то знакомые очертания из внешнего мира.

Через некоторое время звякнул глазок, заскрежетал ключ, и дверь открылась.

– Вильконьская, – вызвала Надзирательница. – К старшему воспитателю!

– К Моисею? – спросила Фляжка.

– Вас не касается, – ответила Надзирательница.

– Почему именно к Моисею? – спросила я. – Он что, такой старый?

– Мы его так называем, – ответила Мариолька, – потому что за ним любая в огонь и в воду пойдет.

– Глупости.

У Надзирательницы все еще была перевязана рука. Видимо, укусы на ней заживали плохо.

– Вильконьская, на выход, – сказала она. – Я тут целый день ждать не буду.

Я вышла в коридор. Я впереди, она за мной.

– Я рада, что вы не стали распространяться об этом незначительном инциденте, произошедшем в самом начале нашего знакомства.

Мы обе посмотрели на ее перевязанную руку.

– Незначительный инцидент? – повторила она. – Вы вели себя как животное. И получили предупреждение, за которым может последовать наказание. Прокурор, ведущий ваше дело, проинформирован о случившемся. Он может попросить ужесточить приговор.

И так, мило беседуя, мы добрались до кабинета старшего воспитателя.

Я думала о том, как, должно быть, изголодались женщины, запертые в камерах, по мужчинам, раз им так понравился этот воспитатель. Я исходила из того, что он мог не отличаться красотой и что они преувеличили его достоинства. Что тут скажешь. После долгого пребывания в тюрьме их вкусы выглядели жалкими, хотя и вполне объяснимыми.

Надзирательница постучала и открыла дверь.

– Пожалуйста, заходите, – обратилась она ко мне.

Я так и сделала.

Ну что ж. Я не ошиблась. Мифологизированный сердцеед, кумир отделения на самом деле оказался коротышкой, не выше метра шестидесяти, одетым в совершенно лишавший его мужественности халат. И как будто этого было недостаточно, он как раз драил пол в собственном кабинете, стоя на коленях. Когда он поднялся, то посмотрел на меня мутным взглядом. Лицо у него было старое, дряблое, усталое, с сильно поредевшей и слишком отросшей щетиной. Ничего необычного, даже для тюремных условий. Влюбиться в такого невозможно, будь я даже распутной племянницей рядового депутата.

– Здравствуйте, пани Вильконьская, – внезапно раздался голос позади.

Он прозвучал как тяжелый медный колокол, от которого все мое тело пришло в резонанс. Я повернулась к нему и еле устояла, так у меня подкосились ноги.

В кресле за столом сидел полубог-получеловек с лицом Збигнева Водецкого[2].

– Садитесь, – сказал он, и мне показалось, что он поет мне со сцены в Ополе[3].

– А-а-а… – только и смогла я могла ответить.

– Благодарю вас. – Он повернулся, как оказалось, к женщине в халате, которая только что закончила мыть пол.

Она кивнула и ушла.

Я же, шатаясь, прошла несколько шагов и опустилась на стул напротив него.

Как же он был красив! Массивная, широкая челюсть, орлиный нос и острый взгляд, глубоко посаженные под мощными бровными дугами глаза. К тому же буйство вьющихся волос.

– Я все для вас сделаю, – вырвалось из моего горла. – Я буду докладывать о своих сокамерницах, записывать, что они говорят, приносить отчеты. Я уже могу рассказать вам о гнусных способах контрабанды косметики, еды и алкоголя…

– Стоп, стоп, хватит… – Он улыбнулся. – Спасибо за доверие, но я вызвал вас не за этим. Я не требую, чтобы вы докладывали о своих сокамерницах. Я разговариваю с заключенными напрямую и не принимаю во внимание сплетни, клевету или наветы.

Я удивленно посмотрела на него.

– Простите. – Я уже оправилась от первоначального шока. – Не знаю, что со мной случилось.

Несмотря на то что я встретила мужчину такой красоты, я все же вела себя достойно. Я сохраняла спокойствие. Другие, наверное, тут же захотели бы сесть к нему на колени и поплакаться о своей тяжелой судьбе. Это бессмысленно, стыдно и возмутительно, но, возможно, стоит попробовать. Вдруг сработает?

– Можно я сяду к вам на колени и немного поплачусь о своей тяжелой судьбе? – спросила я с глазами полными мольбы.

– Нет, пожалуйста, не надо, – твердо ответил он.

– Всего лишь на минутку. Я очень мало вешу. Вы даже не почувствуете.

– Мои контакты с заключенными ни на миллиметр не выходят за рамки вопросов по существу.

– О да, по существу. Конечно. Я просто хотела убедиться.

Всегда лучше спросить, чем потом всю жизнь грызть себя за то, что у тебя была возможность и ты ею не воспользовалась. Я сделала несколько глубоких вдохов и обмахнулась рукой. Я почувствовала, что постепенно ко мне возвращается самообладание.

– По существу, миллиметры и контакты, – с пониманием кивнула я. – Все ясно. Я уже прихожу в себя. Господь спустился с небес так неожиданно. То есть… Но пребывание в тюрьме – это все-таки шок. Мне уже лучше. Продолжайте. В чем дело?

– Вы должны понимать, что это место немного отличается от жизни на воле.

– Но эти различия совсем не велики.

Он недовольно посмотрел на меня.

– И находящиеся здесь люди тоже отличаются от тех, кого вы обычно встречаете на воле.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, ведь есть же те, кто забирает у народа миллиарды и ездит на лимузинах. По сравнению с ними те, кто здесь, – это так, мелочь. Их сложнее поймать за руку и что-то доказать, потому что они крадут наше общее имущество. Никого это напрямую не касается. Никого это даже не волнует.

– Я понимаю вашу точку зрения.

– Не могли бы вы хотя бы взять меня за руку?

– Нет, – твердо ответил он. – Я думал, мы уже это выяснили.

– Да, конечно. Я все понимаю. По существу, миллиметры и контакты… все понятно. Прошу, продолжайте, уважаемый… старший воспитатель…

Я взглянула на него так, чтобы показать, с каким интересом я слушаю его затянувшуюся и немного скучную речь.

– Пожалуйста, не провоцируйте заключенных, – продолжал он. – У некоторых из них большие сроки заключения. Тюрьма стала для них целым миром. Здесь у них нет ничего, кроме достоинства, положения среди сокамерников и их уважения. Если это отнять, у них ничего не останется. Они не позволят себя публично высмеивать, потому что это будет означать полную безнадежность, лишающую их всего. Я имею в виду инцидент во время вчерашнего ужина. Вы меня понимаете?

– Да, конечно, понимаю. А почему я должна не понимать? – спросила я, сидя на стуле и поправляя одежду. – Мы не очень хорошо начали наше знакомство. Я прошу прощения за свое прежнее поведение. Не знаю, что на меня нашло.

Он понимающе улыбнулся, перекладывая какие-то неважные бумаги.

– Я понимаю, – сказал он. – Все в порядке. Давайте просто забудем об этом.

Забыть? Я не это имела в виду. Зачем такие крайности. Сердца у него, что ли, нет?

– Я очень рада, спасибо. – Я улыбнулась. – Вы поете?

Его лицо помрачнело. Он покачал головой.

– Я слушала, слушала, о чем вы говорили, – твердо заявила я. – Я все поняла. Длительные сроки, мир за решеткой, положение в стаде, борьба за достоинство, но вы так похожи на Збигнева Водецкого… и этот ваш голос. Вы поете или нет?

Он поднялся, но петь не стал.

Зато указал мне на дверь. Хотя я прекрасно знала, где она находится. Он так много говорил о том, что не следует провоцировать заключенных, но, обозначив окончание нашей встречи таким драматическим образом, значительно повысил напряжение и поставил меня в ситуацию «сейчас или никогда».

– Благодарю вас за сегодняшнюю встречу, – сказал он. – У меня еще много работы. С вашего позволения, мы отложим этот разговор до следующего раза.

Следующего раза? Да меня через неделю четвертуют!

Я сорвалась со стула и двинулась вдоль стола. Я была уже на полпути к нему, когда он вытащил из ящика черный забавный баллончик – женщины носят такие в сумочках, когда возвращаются домой поздно вечером.

– Что вы делаете?! – закричала я. – Вы с ума сошли?!

– Поверьте мне, это лучшее решение.

Он действительно разозлил меня, но было уже поздно.

Я была слишком близко. Я уже не знала, хочу ли я его обнять или задушить. В тот момент это уже не имело значения.

Он брызнул, и мир исчез за зеленой дымкой.

Сначала я не поверила. Прохлада на лице словно морской бриз. Только потом адское жжение, стыд, смущение и бесконечное желание протереть глаза.

Он схватил меня под руку и вывел. Мои глаза слезились. Я ничего не видела.

За дверью меня уже ждала Надзирательница. Она ничего не стала спрашивать. Вероятно, не должна была.

* * *

Она отвела меня в камеру. Услышав щелчок замка и скрип петель, я вошла внутрь.

– Что случилось? – заботливо спросила Мариолька. – Тебе что-то попало в глаза?

– Да, – ответила я.

– Этим чем-то был перцовый баллончик?!

Они заржали.

Дверь за мной закрылась. Я протянула руку, чтобы продолжить идти на ощупь. Я добралась до умывальника и принялась промывать глаза.

– Подлые мерзавки, – сказала я им. – Вы не предупредили меня. Он просто брат-близнец величайшего певца!

– Тако Хемингуэя? – спросила Фляжка, разразившись хохотом. – Ты права! Мне даже в голову не пришло.

– Может, Эрнеста? – поправила я ее.

– Эрнесто Че Гевара? – вмешалась Мариолька. – Может быть, немного. Но не безумно.

– Что же это творится? – ругалась я, идя к койке. – Чтобы так запросто газом в культурного человека…

Фляжка подвинулась, и я села рядом с ней.

– Сделать тебе наколку? – спросила она. – У тебя настроение улучшится.

– Делай что хочешь, дочка, – ответила я. – Мне все равно. Вы меня достали.

– Она согласилась? – спросила Фляжка Мариольку.

– Вроде как да, – ответила та.

– Здорово! – Фляжка подпрыгнула от радости.

Она встала с койки, достала большую зеленую коробку и через мгновение вытащила что-то, напоминающее джойстик для игровой приставки. Да, подобные штуки способствуют развитию заболеваний позвоночника и кровеносной системы у играющих в них толстых деток, чьи родители трудятся на высокооплачиваемых и мозгозатратных должностях в банковском, телекоммуникационном и торговом секторах.

Ловким движением она сняла с устройства чехол и достала небольшую цилиндрическую деталь с двумя проводками. Куском проволоки она соединила ее с пластиковой ручкой. Всю конструкцию обмотала изолентой, добавила конец старого зарядного устройства и воткнула его в розетку у умывальника.

Раздалось жужжание.

– Что это?! – удивилась я.

– Машинка, – ответила обрадованная Фляжка. – Ты же согласилась. Будем набивать. Ты же сама этого хотела.

Она задрала рукава и показала мне карикатурные фиолетовые каляки на предплечьях.

– Пока что я умею набивать Геракла и Посейдона, – возбужденно продолжала она. – Кого хочешь?

Я в ужасе подняла глаза.

Посейдон, плывущий на пенистой волне, выглядел так, будто рекламировал порошок для стирки, а Геракл – препараты для потенции.

– Можно я еще немного подумаю? – спросила я.

– Подумай хорошенько, – ответила она. – Это важное решение. Ведь она останется до конца жизни.

– К счастью, это ненадолго.

– Но тебе ведь нравится? – спросила она с надеждой в глазах.

– Да ты настоящий Пикассо!

У Фляжки сперло дыхание, она схватилась за грудь и покраснела.

– Ты правда так думаешь? – восторженно пискнула она.

– Правда.

– Мариолька, ты слышала? – Она подтолкнула сокамерницу. – Я прям как Пикассо.

– Это она про твои партаки? – спросила Мариолька, листая глянцевый журнал двухлетней давности.

– Пикассо как живой, – заключила я. – Характерная декомпозиция. Кубизм в его аналитической фазе.

Фляжка бросилась ко мне.

Я не успела заслониться.

Ох, мамочки…

Она поцеловала меня в щеку.

Эх… Я посмотрела на нее. Мне стало как-то не по себе.

– А знаешь что, – сказала я, подумав. – Можешь набить эту татуировку, если тебе так хочется.

– Ты хорошо подумала? – спросила она серьезно. – Потому что она останется до конца жизни!

– До конца жизни? – рассмеялась я. – Даже не знаю, успею ли я ею насладиться.

Она приблизила машинку к моему плечу.

– Зоська, как тебя бить, у тебя одни кости, – сказала она. – Подними блузку. Наколем тебе на спине.

Так я и сделала. В это время Мариолька наклонилась к моему уху.

– Она всем одно и то же делает. Скажи, что хочешь чего-нибудь другого, – заговорщицки предложила она.

– У меня нет никаких идей, – ответила я.

– Ты такая воинственная. Может, бога войны? Как его звали?

Я передала это Фляжке, и она с большим энтузиазмом принялась за работу.

– Все, делаю, – воскликнула она. – Только не смотреть, меня это бесит.

Кололось, как свитер ручной работы из Закопане.

– Приятно, правда? – спросила Фляжка.

– Правда, – ответила я.

– Мы милые девушки, но хуже всего сидеть с преступницами, – продолжала Фляжка. – Например, с какой-нибудь сумасшедшей, которую взяли за убийство. А ты, Зоська, за что сидишь?

– Нет, нет, только не говори! – Мариолька подняла руку. – Мы с девочками из отделения поспорили на деньги. Редко к нам попадает кто-то, о ком никто ничего не знает. Большое событие.

Меня это даже не удивило. Я уже начала привыкать к популярности. Еще никогда в жизни я не вызывала такого интереса к своей особе.

– По мне, так ты – жена алкоголика и хама. Он тебя бил, хулил и насиловал. Ты запирала детей в комнате, чтобы они этого не видели и не слышали. Пока наконец однажды, скажем после пятидесяти лет…

– Пятидесяти лет? – с сомнением спросила Фляжка.

– А что? Что не так? – возмутилась Мариолька.

– Думаю, она бы уже привыкла к этому.

– К тому, что ее бьют?

– Ну да.

– А ты бы привыкла? – спросила меня Мариолька.

– Не знаю, – неуверенно ответила я. – Я не знаю, что бы сделала. Может, искала бы помощи у соседей, друзей, в группах поддержки.

– Не пизди! – завопила она. – Ты бы никому не призналась. Тебе было бы стыдно. Ты бы считала, что это только с тобой происходит. Он бы заставил тебя в это поверить. Он убедил бы тебя, что ты это заслужила, потому что ты никто. Он уничтожил бы твое чувство собственного достоинства, смешал бы с грязью, сровнял с землей. Через несколько лет ты бы поверила в то, что ты полное дерьмо. А дерьму помощь не нужна.

– Жуть какая, – ответила я. – Никогда бы не подумала, что Хенрик мог бы так со мной поступить!

– Никогда не знаешь человека до конца.

– Но Хенрик?

– Хенрик, Хенрик, да полным-полно таких Хенриков, которые поначалу милые, любящие, обещают всё, а потом из них лезет только самое худшее. Так ведь было, да? Он любил, обещал, осыпал тебя подарками?

– Так и было. Действительно было.

– Ну, вот видишь. Он такой же, как и все.

– Невероятно.

– Ладно, ладно, потом себя пожалеешь. Не ты одна была дурой и повелась на это. Я продолжаю…

– Да, что было дальше?

– Что значит – что было дальше? – ответила она. – Совсем того? Ты бы позволила унижать себя пятьдесят лет? Конечно, ты бы убила.

– Я убила… Хенрика…

– Да ладно! – вмешалась Фляжка. – Зофья не такая уж старая!

– Спасибо, дорогая. – Я улыбнулась, поправляя волосы. – Ты очень милая.

– Ей лет сорок, не больше. Она просто наркоманка. Поэтому так выглядит.

Однако меня еще можно чем-то удивить!

– Я в этом разбираюсь, – продолжала Фляжка. – У меня был знакомый, рок-гитарист. Он тоже выглядел как старик, а ему было едва за тридцать. Героин. Сами поглядите: бледная, худая, щеки впалые. Она принимала наркотики с детства, прошла три или четыре реабилитации и детоксикации. Иначе давно бы померла. Она влюбилась, как глупая девчонка, хотела его вытянуть, но вместо этого он втянул ее. Какое-то время все было хорошо. Потом она начала барыжить сама, потому что у него уже была судимость. И в конце концов она попалась.

Все вопросительно посмотрели на Большую Эльку. Она ничего не сказала. Хотя бы она.

– Тогда выкладывай, – приказала мне Мариолька. – Кто ты такая? Что за сумасшедшая извращенка?

– Я пенсионерка, – ответила я.

– Ого! Неплохо! – восторженно воскликнула Фляжка, подпрыгивая на койке.

– Круто, но я не знала, что вас сажают.

– А до того, как ты так опустилась, чем-нибудь занималась?

– Или ты всегда была такой?

– Я преподавала в школе, – ответила я.

– Да ладно, не пизди!

– Что ты преподавала?

– Не говори! Дай угадаю. Физру?

– Польский язык.

– Так ты его, значит, хорошо знаешь!

– Скажи что-нибудь… на учительском.

– Так, дети, достаем двойные листочки, пишем диктант, – произнесла я добрым и спокойным голосом.

Тату-машинка чуть не выпала из рук Фляжки. У Мариольки расширились глаза и открылся рот.

– Вот это да, – начала она.

– Крутяк! – добавила вторая.

– Меня прям затрясло! Смотри, у меня мурашки.

– Респект! Да с тобой рядом спать страшно.

– Ну а за что тогда тебя могли посадить?

– Ты, а может… – начала было Мариолька, но тут же прервалась, подозрительно прищурившись. – Но с нами они бы так не поступили. Им пришлось бы с нами поговорить. Хотя бы спросить. Предупредить.

– Охуеть, – добавила Фляжка, прикрывая рот. – Невозможно.

– Ты детоубийца?!

Я понятия не имела, о чем речь, но мне показалось, что детоубийца – это неплохо. Они будут меня бояться, и я займу более высокое положение в камере. Дети всегда меня боялись. Да. Я была упертая. «Детоубийца» звучало неплохо. Появилась возможность, и ею нужно было сразу воспользоваться. Зофья «детоубийца» Вильконьская!

– Ты убила собственного ребенка! – нахмурилась Фляжка. – Невинное создание?

– Ты не переживешь и ночи, – добавила Мариолька, пронзив меня диким взглядом.

– Да вы что? Конечно, я его не убивала. – Я категорически отвергла предположение. – В конце концов, надо быть дурой, чтобы стать детоубийцей.

Они смерили меня взглядом, вероятно, не зная, можно ли мне доверять.

– То есть я еще не убила его. Потому что вполне возможно, что я убью его, как только выберусь отсюда!

Они рассмеялись.

– Детоубийцам в тюрьме приходится нелегко, – уже спокойнее сказала Мариолька. – Бывает, что утром находят такую висящей на решетке.

– Самоубийство, естественно, – добавила Фляжка.

– Конечно, конечно.

Они недоверчиво смотрели на меня, ожидая, похоже, какого-то очередного заявления или свидетельства с моей стороны.

– Даже не знаю, что вам сказать, – наконец выдала я.

– Может быть, правду? – предположила Фляжка.

– Правду? – спросила я. – Вас интересует правда?

– Не глупи! Конечно нет. Но должно быть смешно.

– Я убила, но… чистильщика… вроде как… якобы. Я сама не знаю. Ладно, с меня хватит! – Меня достало то, что постоянно приходится выкручиваться. – У меня больше нет сил на это! Делайте со мной что хотите! Я просто невиновна!

– Все как у нас, – перебила Мариолька.

– Именно, – добавила Фляжка. – Мы думали, может, хоть ты настоящая преступница. Ты немного на нее похожа. Такая женщина-мафиози. Ну, понимаешь.

– Значит, и вы, – я указала на каждую по очереди, – невиновны?

– Не совсем так, – объяснила Фляжка. – Случай Большой Эльки более сложный.

– Неоднозначный, можно сказать, – добавила Мариолька.

– Она была многообещающей баскетболисткой, – продолжала Фляжка. – У нее были задатки, может быть, даже талант и, конечно, трудолюбие и целеустремленность. Уже в лицее она добилась успеха на общенациональном уровне. Она была разносторонней, интеллектом и пониманием игры она не уступала профессионалам. Писали о том, что у нее есть шанс играть в Европе, но внезапно все закончилось. Все исчезло, не успев начаться, навсегда, как женский оргазм. Как сон. Полиция, обвинение, суд, пресса. «Задушила подушкой собственного тренера». Никого не волновало, что этот ублюдок издевался над ней – девочкой-подростком.

– Она не сказала родителям? Она не ушла? – спросила я.

– Но это был ее отец.

– Она не выдержала и задушила его. Пока он спал.

Убила. Отняла священный дар жизни. По статистике, в Польше ежегодно убивают восемнадцать миллионов свиней. Невинных созданий. Трудно понять, почему Большая Элька должна была сесть в тюрьму на долгие годы за то, что убила всего одну!

– Будешь кофе? – радостно воскликнула Фляжка.

– Так у вас есть кофе? – ответила я.

– Конечно. А ты думаешь, куда попала? Ты нас за кого держишь? Это богатая камера.

– У нас есть все. Все, что хочешь. Все, чего душа просит. Кофе, чай, косметика, сладости.

– К тому же у нас единственных в отделении герметичное окно, – добавила Мариолька. – Разве ты не заметила, что у нас девятнадцать градусов!

– А и правда теплее, чем дома, – подтвердила я.

– Только туалетной бумаги не хватает. Когда тебя выведут из камеры, обязательно отмотай где-нибудь.

Фляжка отложила тату-машинку, спрыгнула с койки и выдвинула из-под нее коробку, полную всякого добра.

– Я могла бы съесть печенье и выпить кофе? – спросила я недоверчиво. – Как в первоклассном кафе?

Они посмотрели на меня с улыбкой.

– Конечно. И даже лучше, чем в первоклассном кафе.

– Потому что в приятной компании, – вмешалась Мариолька.

– Угощайся. – Фляжка протянула мне пакет с домашней выпечкой. – Я поставлю воду.

Глаза у меня заслезились. Наверное, что-то попало. Много поднялось пыли. Вдобавок печенье сильно крошилось. И чуть ли не каждое второе было подгоревшим.

Фляга посмотрела на меня.

– Боишься бить татуху? Не дрейфь, – сказала она. – Немного поболит, но зато как красиво будет!

Она взяла со стола фен и ловким движением открутила от него шнур питания. Мариолька вытащила из матраса Большой Эльки стальную пружину и протянула ее сокамернице. Та примотала к ее концам медные провода от шнура фена. Вынула из розетки зарядное устройство от татуировочной машинки и подключила самодельный кипятильник, предварительно поместив пружину в банку с водой. Таким банальным и простым способом менее чем за сорок минут мы сварили четыре кружки кофе.

Аромат старых отсыревших зерен витал в воздухе, напоминая мне о лучших временах, проведенных в учительской. Мариолька и Фляжка рассказывали тюремные истории, а мне… а мне было чертовски скучно.

Нас прервал звук брякнувшего глазка, щелчок замка и открывающаяся дверь.

– Вильконьская, – позвала Надзирательница. – К прокурору!

Она вывела меня в продол и закрыла камеру. Задав направление, она пропустила меня вперед. В дежурке никого не было. Она открыла решетку и провела меня к выходу из здания.

Я давно не видела солнца. Оно ослепило меня. Было прохладно и ветрено. Я отвыкла, потому что через относительно герметичное окно в камере дуло все же чуть меньше.

Мы подошли к административному зданию. Здесь снова был мрачный, унылый, холодный, провонявший, небрежно покрытый многими слоями краски кривой коридор. Пол, стены, двери и люди. Все кривое.

Встреча с прокурором проходила в небольшом кабинете. Он ждал меня. Не встал, когда я вошла, и не поднял глаз от бумаг.

Маленький, толстый, лысый, в обтягивающей рубашке. Она была ему так тесна, что там, где между пуговицами рубашка расходилась, вылезал живот. Бледный и волосатый. Матерь Божья, почему я должна на это смотреть? Ведь это нарушение запрета двойного наказания.

– Ну что, доигрались? – вздохнул прокурор. – Оно того стоило?

– Добрый день, – ответила я.

– Вас обвиняют в убийстве. Вы это понимаете?

Я не ответила.

– Вы признаете вину?

Именно так, наверное, чувствовали себя у доски мои не подготовившиеся к уроку ученики. Даже если бы я знала ответы, было очевидно, что он все равно сделает со мной все, что захочет, и это плохо для меня закончится.

– Я бы хотела снова увидеть своего адвоката, – наконец сказала я.

– А у вас есть адвокат?

– Есть, но у меня нет с ним связи. Мне ведь даже не разрешают звонить.

– И как же вы с ним свяжетесь? – Он насмешливо хмыкнул. – Ну как?

– Не могли бы вы мне помочь?

– А я похож на Армию спасения, уважаемая? Похож? Если вы признаетесь, все пройдет быстро. Срок не будет коротким, но в вашем случае срок наказания не имеет большого значения. Думаю, вы и сами это понимаете, правда?

Я села, хотя он и не предложил мне сесть.

– Видите ли, – начала я. – Я верю в справедливость.

– Да, это очень интересно, – ответил он. – Но зачем вы мне это говорите? Давайте вернемся к теме – к вашей ситуации.

– Это как раз связано с моей ситуацией. Я надеюсь, что в ходе судебного процесса мне удастся доказать свою невиновность и что будет вынесен справедливый приговор.

Прокурор рассмеялся, посмотрел на меня, откинулся на спинку стула и поводил глазами, словно подыскивая слова.

– Вы меня развеселили. Большое вам спасибо, потому что у меня сегодня поганый день, – сказал он. – Мне вспомнилась моя юность. Даже детство. Из-за этой вашей наивности. Вы считаете, что задача суда – выносить справедливые приговоры?

Он встал, поправил брюки, засунул руки в карманы и продолжил говорить, небрежно опираясь на старый шкаф:

– Суд, моя дорогая, – это ведомство, задача которого решить, есть ли возможность вас осудить, и если да, то на каком основании.

– Адвокат будет защищать меня.

– Вы слишком много смотрите телевизор. Не будет никаких пламенных речей, игры на эмоциях и тому подобной чепухи. Все, что может сделать адвокат, – это указать на процессуальные ошибки. Это ваш единственный шанс, но я бы не стал на него слишком рассчитывать. Можно и просчитаться.

– Я не боюсь вас. Вы хотите запугать меня. Я буду защищать себя в суде.

– Может быть, и так, но кто знает, когда состоится суд? Я хочу быть уверен, что обвинительное заключение будет составлено безупречно. Разумеется, из уважения к вам. К сожалению, это требует времени. Вам придется подождать. Как минимум несколько недель, возможно, месяцев, не лет, хотя кто знает. Я искренне надеюсь, что вам удастся пережить это время в добром здравии и что вы не попадете ни в какие неприятности, которые полностью сведут на нет ваши усилия по освобождению.

Он закончил свою тираду улыбкой, лишенной искренности.

Мне следовало бы уйти, но я опрометчиво положила ногу на ногу, и она занемела.

– Вам нравится находиться в заключении? – продолжил прокурор. – Думаю, нет. Вам не разрешают звонить, встречаться с семьей, а ведь ваш муж нашелся. Вы сможете увидеться с ним через несколько дней. Как только будет вынесен приговор. Признайтесь же.

Я посмотрела на него. Он откинулся на спинку стула и развалился как шимпанзе, не в обиду этим очаровательным и умным созданиям.

– Что скажете? – спросил он, глядя мне прямо в глаза. – Обдумали? Хотите что-то сказать?

– Да, – ответила я.

– Очень хорошо, – произнес он с торжествующим выражением на лице. – Я слушаю. Смелей. Говорите.

– У вас, случаем, нет туалетной бумаги? – спросила я.

Он прыснул кофе на бумаги, лежащие на столе. Это были важные бумаги.

– Рулон, может, два, – добавила я. – Для сокамерниц.

Прокурор поперхнулся. Прикрыл рот рукой и попытался откашляться.

Он сильно покраснел, а кашель пугающе усилился. Стал надрывным и раздражающим. Только поэтому я встала, подошла и довольно сильно похлопала его по спине.

– Хватит! – крикнул прокурор.

Но я не расслышала, поскольку он сильно кашлял.

– С ума сошли?! – крикнул опять. – Черт возьми! Это нападение!

– Что вы на меня орете?! – возмутилась я. – Я же вам помогаю!

Я стукнула его еще раз, чтобы подчеркнуть свою правоту. Он резко повернулся, чтобы мне было труднее бить его по спине.

– Вы сильно напряжены! – взволнованно заявила я. – Из вас ненависть так и плещет! Что вам это даст?! Диабет и гипертонию вы себе уже обеспечили! Инсульт или инфаркт! Сколько же матери хлопот будет, а!

– Вы так думаете? – с яростью спросил прокурор.

Весь раскраснелся, встал.

– Я хочу что-то изменить! Даже если мне придется сдохнуть, – кричал он, брызгая слюной во все стороны, – я отправлю таких, как вы, туда, где им самое место! И остальных тоже! Чертовых бандитов, воров в дорогих костюмах!

У него началась такая одышка, что ему пришлось расстегнуть воротник.

– Успокойтесь, а то вы и вправду еще того, – сказала я.

– Я не успокоюсь!

Он стукнул кулаком по столу.

– Мерзкий мир жуликов, предателей и гнусных преступников!

Он посмотрел на меня налитыми кровью глазами, так что мне стало нехорошо.

– Я уничтожу это место, сотру его в порошок и вышвырну вас всех, как паразитов, – медленно процедил он, словно настоящий безумец.

– А что случилось? – спросила я. – Вы съели что-то несвежее в магазине?

– Кто-то заставил замолчать ключевого свидетеля на моем процессе, – процедил он сквозь зубы. – У меня под стражей находится ключевой свидетель, которого я заставил дать показания. Изолированный.

Он стукнул кулаком по столу так, что на нем все подскочило и зазвенело.

– Твою мать! – закричал он. – Им удалось добраться до нее! И запугать!

– Это действительно возмутительно, – признала я. – Я, конечно, как и вы, потрясена! И возмущена!

Он откинулся на спинку стула, отвернулся и прикрыл глаза рукой. Тем не менее казалось, что он смотрит на меня сквозь раздвинутые пальцы.

Несчастный неудачник.

Похоже, у него не было ничего, кроме служебных дел, с которыми, судя по всему, он справлялся не очень хорошо.

– Я найду предателя. Я выслежу его, – с ненавистью произнес он. – Он будет гнить в тюрьме. Никакого суда. Никто ему не поможет. Он умрет в одиночестве.

– Вы так проницательны. Удивительно, что вы не знаете, что есть еще один человек, который мог бы как-то помочь этому вашему делу, – заметила я.

Он посмотрел на меня сквозь пальцы.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

– Это не имеет значения. Здесь все всё знают. Кроме вас!

– Что это за человек? Ведь здесь сплошные отбросы и дегенераты. Тут нет финансовых акул и мафиози.

«Больше никто не был в этом замешан. Я знаю всех. Кто еще может что-то знать?» – спрашивал он сам себя.

– Хорошо, хорошо… Говорите! Она может дать показания? Кто это? Вы знаете, кто это?

– Пока не знаю, но смогу установить и привести ее к вам. Вы ведь понимаете, что после этого мне не дадут здесь жить?

– Помогая обвинению, вы докажете, что являетесь нравственным, честным и достойным доверия человеком, который может ожидать суда на свободе. Я заменю нахождение под стражей на домашний арест.

– Я бы предпочла, чтобы обвинения были сняты.

– Не выставляйте систему правосудия на посмешище.

– Да что вы, как можно!

– Вы должны найти ее! Вы понимаете? Должны! – распалялся он. – А если вы меня подставите, знайте, что ее жизнь будет в моих руках. Я любого могу переселить в старое, неотремонтированное помещение без отопления. Некоторые не выдерживают таких условий. Такова, к сожалению, наша реальность. Мне самому от этого больно. Но что поделать. У тюремной службы не хватает средств. Вы можете идти.

Никакой благодарности. Даже спасибо за то, что я спасла ему жизнь.

После встречи меня забрала Надзирательница. Она не произнесла ни слова, не улыбнулась при виде меня, хотя и не стала кричать или угрожать, что было приятным разнообразием. Она повела меня в сторону нашего здания, а своим молчанием дала понять, что ждет от меня развлекательной беседы.

– Кто такая Агнешка Ф.? – спросила я.

– Я не разглашаю информацию о заключенных, – ответила она.

– Скажите мне, и я открою вам секрет своей стройной фигуры.

Она подняла брови.

– Спасибо, мне это не нужно, – ответила она.

– Вы так думаете? – спросила я, оглядывая Надзирательницу сверху донизу. – Эта Агнешка религиозная?

– Если вы спрашиваете про Бернадетту, то я бы не советовала сближаться с ней. Все хотели бы восстановить справедливость, но для этого существует суд. Она получила тот приговор, который получила, и вам следует с этим смириться. Вы уже были в бане? – спросила Надзирательница.

– У вас здесь есть баня?

– Нам пришлось переоборудовать баню в часовню, но мы приспособили для этого другое помещение. В любом случае, я думаю, вы заслужили помывку.

– Конечно заслужила.

Мы дошли до камеры. Надзирательница посмотрела в глазок и вставила ключ в замок.

– А что это за диета? – обратилась она ко мне. – Я так, из любопытства спрашиваю. Это же не очередное голодание на тысячу калорий?

– Очередное, очередное, но не на тысячу калорий, а на тысячу злотых в месяц. Вместе с оплатой счетов за квартиру и лекарствами.

Я зашла в камеру только для того, чтобы взять полотенце. К счастью, все они были одного цвета. Зеленые. Если я потеряю свое, то смогу взять чужое и настоять на том, что оно мое. Я взяла полотенце и вышла в коридор.

На помывку позвали Мариольку, Фляжку и Большую Эльку. Они не обрадовались.

– А нам обязательно? – спросила Мариолька.

Надзирательница положила забинтованную руку на дубинку, прикрепленную к поясу, отчего желание сходить в баню усилилось.

Грязнули.

– Может, стоит чем-то обработать, – сказала я, глядя на повязку. – А то занесете инфекцию. Вам следует заботиться о своем здоровье.

– Не играйте со мной в игры, – спокойным тоном сказала Надзирательница, закрывая за мной дверь. – Я могу сделать ваше пребывание здесь очень неприятным. Несколько дней в карцере, и вы превратитесь в свою собственную тень.

– Извините, но угроза какая-то не слишком страшная. Мне угрожали гораздо более красноречиво и доходчиво, используя при этом возможности голоса, мимики и жестов. Оригинально, креативно и широко.

– К карцеру ничего добавлять не надо. После него люди и посильнее в себя не приходят. Каждому случается проснуться ночью с черными мыслями, а прогнать их не получается. Именно так выглядит время в карцере. Эти мысли приходят и не уходят. Нет для человека ничего страшнее, чем его собственные демоны.

Под такую приятную беседу мы добрались до бани. Вернее, до ванной комнаты. На этот раз Надзирательница вспомнила о хороших манерах и пропустила меня вперед.

Помещение было небольшим, плитка не очень опрятная, немного заплесневелая. Одна завернувшаяся в полотенце женщина уже скандалила. Я не поняла из-за чего. Некоторым невозможно угодить. У меня и дома ванная была не больше.

– Заходите, – сказала мне Надзирательница.

– Не ждать, пока место освободится? – спросила я.

– Заходите, я включаю воду. Если вы останетесь в одежде, то будете ходить в мокрой.

– Да что это такое! – возмутилась я. – Это ведь никакая не баня!

– Именно! – поддакнула женщина, уже стоявшая под душем. – Что это за условия?! Я напишу жалобу!

– В бане теперь часовня. Заключенные сами попросили, – сказала Надзирательница. – Включаю!

– Одну минутку… – сказала я, быстро раздеваясь. – Может, обычная кабинка, а может, чуть больше.

Я бросила одежду на скамейку, когда Надзирательница с издевательской улыбкой повернула вентиль и из шланга, который она держала в руках, дала залп холодной водой.

– Твою ж маааать! – заорала женщина. – Она ледяная!

Я не совсем поняла, в чем дело.

– А ты! – Она посмотрела на меня. – Почему ты не кричишь?!

– Я никогда не кричу в душе, – удивленно ответила я.

– Вода ж ледяная!

– Да ладно. У меня дома такая же. А напор слабее.

Надзирательница через какое-то время вроде даже подкрутила воду. Я намылилась, потерлась и ополоснулась, а женщина все кричала.

Воспользовавшись моментом, я немного откинулась назад и посмотрела, нет ли у нее на известном месте вышеупомянутого пятна.

Она улыбнулась мне, а затем проверила, нет ли у меня пятна там же.

– Хочешь, я сделаю тебе приятное? – спросила она.

– В каком смысле? – ответила я.

– Не притворяйся. Мы здесь одни, и у нас есть свои потребности, в конце концов. Физические. Это близость, прикосновение, релакс, расслабление.

– Раз уж так, то я буду рада, если ты помассируешь мне ноги.

– Чего?

– Отвали, извращенка!

Если бы я была более внимательна на уроках самообороны в клубе для пенсионеров, я могла бы успешно противостоять агрессии, выставив ломающий позвонки блок или сделав удушающий захват. К сожалению, приходивший к нам инструктор оказался совершенно не способен передать свои знания. У него были красивые глаза и мужественный взгляд, а научиться боевому искусству, постоянно глядя кому-то в глаза, невозможно.

Его звали Сэнсэй. Фамилии у него вообще не было. Просто Сэнсэй. В этом убедился один из пенсионеров, который постоянно лез вперед, со всеми знакомился и ко всем подлизывался. На первой же встрече он спросил Сэнсэя, можно ли перейти на «ты». Тот согласился, очаровательно улыбаясь.

– Меня зовут Стефан! – возбужденно крикнул он, пробежав через полкомнаты с протянутой рукой.

– Приятно познакомиться, – ответил инструктор. – Зови меня Сэнсэй!

К сожалению, все хорошее заканчивается слишком быстро.

Надзирательница выключила воду, и женщина перестала кричать, затем завернулась в полотенце и, стуча зубами и трясясь, выбежала в коридор.

– А вы чего ждете? – спросила Надзирательница.

– Для меня слишком коротко, – ответила я.

– Прошу выйти. Здесь очередь.

– На душ Шарко и криотерапию всегда очередь.

– Вы получите еще одно предупреждение.

Через минуту вошла следующая в полотенце.

– Да вы вся синяя, – сказала она.

Лицо у нее было вполне обычное, но глаза – холодные, дикие и зловещие, как у сотрудника налоговой инспекции.

Надзирательница включила холодную воду.

– Ай, сука! – закричала она, когда Надзирательница направила на нее ледяную струю. – Холоднее, чем обычно!

Я же приступала к рутинным следственным действиям. Ничего. Увы, даже родинки.

– Заимею тебя! – прорычала женщина.

– Заимею? – спросила я. – Может, отымею?

Мы переглянулись. И несколько растерялись.

– Немного неловко вышло, – сказала я.

Мне показалось, что не очень вежливо поправлять незнакомого человека.

– Нет, нет, порядок, – ответила она. – Именно это я и имела в виду.

– Для лучшего понимания стоит некоторые идиомы употреблять в словосочетаниях. Так они будут нести бо́льшую смысловую нагрузку, кроме того, в словосочетании они проявят себя ярче.

– Я это знаю.

– Попробуйте, – предложила я.

– Заимею тебя со всех сторон! – решительно ответила она.

– Не заимею, а отымею, остальное гораздо лучше. Ну, если только речь не идет о том, чтобы использовать глагол «иметь» в значении владения, но я так понимаю, что речь идет об обладании, а именно грубом сексуальном насилии, изнасиловании, верно?

– Конечно! Речь идет о насилии, изнасиловании и доминировании, а не о каком-то сочинении на уроке польского языка!

– Ну да… Я понимаю, но подумала, что вы могли ошибиться, и хотела дать вам повод ретироваться.

– Это еще зачем?

– Как зачем? Вам не кажется, что я немного стара для этого? То есть, конечно, я не старая. Но видите ли… Убийство, кража – еще ладно, но нападение по сексуальным мотивам… Хорошенько подумайте.

– Мне это не мешает.

– Правда?

– Мы в тюрьме. Думаю, ты видишь, что выбирать не приходится.

– Действительно.

– И поскольку ты старая, то и спрос с тебя не велик.

– Только не старая, хорошо? Только не старая!

Она угрожающе посмотрела, и меня вдруг озарило.

– До меня дошло! – довольно заявила я. – Мы же в тюрьме. Значит, ты, должно быть, одна из тех криминальных гениев с восхитительным умом серийного убийцы, чью эмоциональную лабильность пытаются показать авторы фильмов и романов!

– Что ты пиздишь?! – прорычала женщина. – Сказок начиталась?! Я просто убийца. Была б на воле, убила бы тебя, твою семью и твоих авторов. Ты что, никогда жертвой насилия не была?!

– Была, конечно была, – ответила я. – Почему сразу не была?

– Если ты видишь в этом что-то вдохновляющее или романтичное, то ты ебанута больше, чем я!

– Да так, просто с языка слетело. В развитых обществах читают и смотрят много детективов.

– Почему?

– Может быть, от скуки.

– Ладно, ладно, закончила чирикать? Я могу начинать?

Мы переглянулись. Она была воплощением зла. Истинного зла.

– Нет, – ответила я.

– Как нет? – переспросила она, сбитая с толку.

– Легко, – уверенно ответила я. – Ведь суть изнасилования заключается в отсутствии согласия жертвы. Если бы я дала согласие, это был бы просто секс, конечно, я говорю чисто гипотетически и не думаю, что ты именно это имеешь в виду.

– И что же я, по-твоему, имею в виду?!

– Знать бы! Может быть, у тебя есть потребность доминирования. Не пойми меня превратно. Я не осуждаю. Ты хочешь показать, что можешь властвовать, что в тебе есть своя ценность, своя правда, что ты можешь навязать свою волю. Но если кто-то слабее тебя? Ну погубишь ты слабую, беззащитную старушку. Толку-то. Надолго тебе этого не хватит.

Женщина уставилась на меня, и ее лицо словно стекало вниз. В какой-то момент мне стало совсем неприятно на нее глядеть. Рот искривился, подбородок задрожал, и, наконец, она разрыдалась.

– Я ничтожество! Я ни на что не гожусь! – Причитания пробивались сквозь слезы.

Она повисла у меня на плече, плакала и шмыгала носом. Я не очень понимала, что делать в этой ситуации.

– Я уже не могу даже ни на кого напасть в душе!

– Неправда. Ты не размазня. Возьми себя в руки, – сказала я, гладя ее по голове. – Ты еще не раз на кого-нибудь нападешь.

– Но я совсем не страшная! – продолжала рыдать она. – У меня ничего не получается!

– Ты была очень страшной, уверяю тебя, – ответила я. – Тебе просто нужно обогатить свой словарный запас и следить за грамматикой.

– Ты думаешь? – Она немного успокоилась.

– Конечно. Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. Ты еще будешь наводить ужас в душе. Если заскрипишь зубами, сожмешь кулаки и сморщишь нос! Как я, смотри. Девки от тебя с криком побегут.

– Потому что это ужасно подрывает уверенность в себе, понимаешь? Можно я хоть побью тебя? Я бы почувствовала себя лучше.

– Нет, и речи быть не может. Ты и так уже все испортила сегодня. Всеми этими слезами и тем, что расклеилась. Ты же сама понимаешь. Словарный запас. Так дальше нельзя, иначе у тебя будут проблемы с любым нападением. Не ломай комедию. Ты сама должна это почувствовать.

Она вытерла слезы, погляделась в запотевшее зеркало и собрала вещи.

– Слушай, – обратилась она ко мне.

– Да? – ответила я.

– А ты могла бы мне помочь?

– С чем?

– Ну, с этими фразами, идиомами и всем остальным.

– Может, тебя еще к выпускным экзаменам подготовить? – Я рассмеялась.

– А ты можешь?! – Она вытаращила глаза от удивления.

– Ну, может, и могу, но зачем тебе это?

– Ну может, когда-нибудь… когда я выйду… я смогу найти работу…

– А, работу. Я поняла. Но сейчас не нужны навыки, чтобы получить работу. И тем более образование. Оно может даже помешать.

– Правда?

– Ты слишком долго сидишь. Мир изменился. Глупость стала добродетелью. Для глупых существуют специальные газеты, телепрограммы и даже политические партии. Ты себя найдешь.

– То есть? Ничего не делать?

– Конечно! Моя падчерица занимается бизнесом. Выбивание долгов, взыскание долгов и тому подобное. Я тебя порекомендую. У тебя хорошие перспективы. Сделаешь карьеру.

– Правда?! – Она схватила меня за руку. – Не знаю, как тебя благодарить!

– Ну же, ну же! Перестань! – прикрикнула я. – Не сутулься! Как ты стоишь! Ты что сгорбилась?! А ну расправь плечи! Дома чтобы написала две страницы слова «отыметь». И без ошибок!

Она посмотрела на меня как овца, которой объясняют таблицу умножения.

– Неважно, – сказала я. – Кстати. Не могла бы ты сделать кое-что для меня? Это важно. Я ищу одного человека.

– Еще чего?! – возмутилась она. – Я те не шестерка!

И вышла.

Таким образом я допросила все отделение. Я сделала все, что могла. Налюбовалась на задницы больше, чем директор академического театра. Это была нелегкая и не очень приятная работа. Большего сделать я не могла, потому что пальцы уже начали терять чувствительность от холода. А Надзирательница исписала целую страницу в своем блокноте предупреждениями за неповиновение.

Когда я вернулась в камеру, Фляжка занялась татуировкой.

– Вскипяти воду, – сказала ей Мариолька. – Я не могу слышать, как она стучит зубами.

– Видно, ты любишь мыться, – заметила Фляжка.

– Я хотела со всеми познакомиться, – ответила я.

– Со всеми не познакомишься. Не все моются.

– Как?! – воскликнула я, вскакивая с койки. – Тогда какого черта я мерзла в этой ледяной воде, как дурочка!

– Есть разные отклонения, – охотно стала объяснять Фляжка. – Бернадетта, например, не мылась с тысяча девятьсот шестидесятого года. Тогда она еще была на свободе, конечно.

– Прекрати. Закрыли тему, – вмешалась Мариолька.

– А вот… – Я хотела расспросить еще.

– Хватит. Не будем о ней больше говорить, а то мне прям плохо делается, – закончила она разговор.

Фляжка, как и просили, запустила свою кофейную мануфактуру и приготовила божественное варево. В мире не было миллионера, который чувствовал бы себя лучше, чем я в тот момент. Никакие деньги в мире не могли дать столько радости, сколько запах и вкус кофе на изголодавшихся и посиневших от холода губах. Я чувствовала себя божественно. Я ничего не имела, но всем обладала.

– У тебя есть мечты? – спросила я Фляжку.

– Не вопрос, – ответила она. – Мне взамен ничего не надо.

– Да чтобы я?.. С чего ты взяла? – удивилась я. – Я спрашиваю, потому что хочу сменить тему. Я больше не могу слушать твои криминальные истории.

– Конечно, у меня есть мечты, – сказала она.

– Какие?

– Да что говорить, глупые и труднодостижимые.

Наверняка она мечтала о воле. Это желание так же глубоко въелось в нашу национальную идентичность, как и способность ее терять. В личной жизни так же. Меняя один хомут на другой, каждый твердит, что превыше всего ценит свободу.

– Мечты всегда кажутся глупыми, – сказала я. – Но они важны. Расскажи.

– Я бы хотела, чтобы та, что моет полы в продоле, несмотря на неоднократные напоминания, забыла бы вытереть их насухо. И чтобы в тот день там прошел Чурбан, поскользнулся и упал на Надзирательницу, а та не удержала бы равновесия и, чтобы тоже не упасть, схватилась бы за Моисея, и они бы все рухнули, разбив себе лбы.

– В принципе, ты предупреждала… – сказала я, не в силах скрыть, что мне стало неловко. – Можешь не продолжать, если только у тебя не найдется каких-нибудь неглупых желаний.

– Я бы хотела отправиться в путешествие…

– Отлично.

– Дальнее. Я слишком долго сижу за решеткой. Я хочу все изменить. Понимаешь?

– Очень умно. Куда бы ты хотела поехать?

– В Черск.

– Мама дорогая, в Черск? Зачем?

– Ты что, глупая? Разве ты не знаешь, как там хорошо? У них небольшие камеры, большой актовый зал, можно заниматься в мастерских, ходить на занятия. В продоле висят три телефона, так что можно звонить сколько угодно. Вот уж где жизнь.

– Это правда, – подтвердила Мариолька, отпивая из кружки. – Правда.

– А ты, Мариолька? – спросила я. – У тебя есть мечты?

– Конечно есть, – ответила она. – В детстве я ходила за грибами. Я бы хотела пойти в лес.

– Да, вот и бывший спикер сейма на грибах специализируется, – заметила я.

– У него хорошо выходит? – спросила Мариолька.

– Да не то слово! Целый военно-транспортный самолет вызвал, когда по грибы в лес пошел!

– Это ж сколько надо было чистить. Жена небось злилась.

Я вздохнула. Сиделось хорошо. Я забыла о боли и о том, что Фляжка все это время трудилась над моей татуировкой.

– Не вертись, – сказала Фляжка. – Я уже заканчиваю.

– А ты, Гражинка… – начала Мариолька.

– Зофья.

– Чего бы ты хотела в жизни?

– Уж и не знаю, – ответила я. – Может быть, спокойствия.

– Зачем тебе спокойствие? Оно надоест. Ты начнешь что-то придумывать, искать и впутаешься в неприятности или подсядешь на наркотики. Спокойствие опасно. Люди ищут эмоций, переживаний, они смотрят фильмы, читают книги не для спокойствия, а чтобы что-то происходило.

– Я хотела бы знать, ради чего все это, – сказала я. – На самом деле. Действительно ли поиск счастья – единственная цель человека? Ведь оно недостижимо. В конце этого пути ничего нет. Выгорание, разочарование, пустота, крах… и тюрьма.

– Тем не менее нужно искать смысл жизни, – ответила Фляжка. – Только где? Наверное, не в торговом центре.

– Может быть, в тюрьме, – заметила я.

– Ну ты что? – возмутилась Мариолька. – Нужно менять мир к лучшему. Но стоит ли он того? Для кого? Для глупых, завистливых, жадных людей, которые будут эксплуатировать или уничтожать твой труд?

– Может быть, нужно найти свое собственное место на земле, создавать его и заботиться о нем. Узнавать людей. Идти им навстречу, переживать что-то вместе. Нет ничего более увлекательного, чем интересный человек.

– Я закончила! – перебила Фляжка.

Мариолька наклонилась и посмотрела на мою новую татуировку.

– Ну как? – спросила я.

– Что за хрень?! – Она рассмеялась.

Я испугалась, вскочила и подошла к зеркалу.

– Ты же сама сказала, – неуверенно пояснила Фляжка, – нужен Марс!

Я почувствовал жжение в носу, потом в глазах. Я не ошиблась в ней. Красиво наколотый шоколадный батончик. Только настоящий художник мог так идеально и глубоко передать мой характер!

– Придумать для тебя крутое погоняло? – воскликнула ликующая Фляжка. – Как насчет Бритвы?

– Да ладно, – прокомментировала Мариолька. – Это старомодно.

– Ты права, – признала она. – Филишейв, Джилетт или Уанблейд!

– Я слышала, что у одного преступника был отличный псевдоним, – сказала я. – Колбаса.

– Неплохо, но тебе совсем не идет.

– Скорее «Сухая вавельская», «Кабанос» или «Краковская сыровяленая».

Я решила, что в конечном счете мы на чем-нибудь сойдемся.

* * *

Правду говорят – тюрьма меняет людей, ломает даже самых сильных и высасывает из них жизненные силы. К счастью, во мне жизненных сил было предостаточно. Зачастую мне казалось, что даже слишком много, и уж точно гораздо больше, чем в других. Тем не менее я решила заняться физической подготовкой. Набраться сил. Привести себя в порядок!

У меня было полно времени, энтузиазма и ежедневный рацион в тысячу калорий! Мне казалось, что за несколько недель я превращусь в большого, мускулистого чернокожего мужика!

Я натянула штанишки, закатала рукава и, полная позитивной энергии и боевого духа, обратилась к своим сокамерницам:

– Где у вас тут тренажерка, худышки?

Они рассмеялись.

– Что вас так развеселило? – спросила я.

– Ты выглядишь нелепо.

– Это импровизированный спортивный костюм.

– Ты выглядишь так, будто твою квартиру затопило. И тренажерки здесь никогда не было.

– Как это? Вообще? Ни кардио, ни total body condition, energy fitness, magic bar, body pump? Вообще ничего? Йога, табата, зумба… Я не могу в это поверить. Как можно настолько не заботиться о себе?!

Они смотрели на меня, как дети беженцев на рекламу Lego. Сильно разочаровали. Своей косностью, еще большей, чем в доме престарелых.

– Давайте, девочки, встали! – Я хлопнула в ладоши, чтобы их взбодрить. – Я не собираюсь терять форму из-за того, что вы такие ленивые.

– Это глупо. Отвали, – сказала Мариолька.

– Встали, раз-два! – настаивала я. – Я знаю, что вы сможете!

Верхняя койка заскрипела, и Большая Элька без капли грации спустилась вниз.

– Раз-два, делаем приседания, – скомандовала я. – Давайте познакомимся с нашим телом. Немного исследуем его!

Она встала напротив меня, поставила ноги вместе и вытянула руки перед собой. Не успела она ничего сделать, как к ней подошла Мариолька.

– Приседания, говоришь? – спросила она с таким лицом, словно собиралась доказать, что любое упражнение выполнит лучше.

– Сначала я, – сказала я. – Потом вы. Подберите тот тип дыхания, с которым вам комфортно! Подтяните животы!

Я вытянула руки перед собой и посмотрела на них.

– Подстрахуйте меня, – скомандовала я. – Согните ноги в коленях! Дышим глубоко!

Они подошли и придержали меня.

– Крепче. – Я была немного раздражена. – Я могу упасть. Вверх, вниз, вверх, вниз, отлично! Четыре, три, два! Все внимание на ягодицы! Все внимание на живот!

Они крепко обхватили меня за плечи, и я медленно согнула дрожащие колени.

– По-моему, у тебя не слишком хорошо получается, – сказала Мариолька, напрягаясь и надувая щеки.

– Я еще разогреваюсь, – ответила я. – Сейчас разойдусь. Вверх, вниз, вверх, вниз! Вверх – вдох! Вниз – выдох! Четыре, три, два! Шея свободна! Терпим!

Они крепко держали меня, поднимали вверх, а потом опускали вниз.

– Теперь вверх! – снова скомандовала я, сделав глубокий присед. – Сильно! Выдох, выдох! Живот напрягаем!

– О господи, – простонала Мариолька, подтягивая меня вверх.

Большая Элька свистела от напряжения.

– Видно, что вы не в форме. Задыхаетесь, как старухи, – заметила я. – Если почувствуете напряжение в шее, поверните голову влево, вправо и вернитесь в исходное положение! Спину держим ровно! Животы подтянули!

Следующие упражнения я выполнила без особых усилий. Давненько у меня так хорошо не получалось, поэтому я решила ускорить темп.

– А теперь быстрее! Раз-два! Каждый раз сильно напрягаем ноги!

– Господи, Зоська, мы не справимся… – простонала Фляжка.

– Я знаю, что у тебя получится! У тебя отлично получается! Пять, четыре, три, два, последний раз! Замечательно!

Они опустили меня вниз, а потом подняли вверх. Я чувствовала силу! Энергию! Мощь!

– И даже больше! Вы можете это сделать! Пять, четыре, три, два! Преодолеваем себя! Последний! Отлично!

И я снова согнула колени, а затем медленно вернулась в вертикальное положение. Сила!

– А теперь тянем руки, тянем ноги, тянемся всем телом. Все молодцы! Вдох носом, выдох через рот. Погладьте себя по животу, поздравьте себя с хорошей тренировкой, отлично все получилось!

Я гордо выпрямилась.

Они едва стояли на ногах. Фляжка была бледная, Мариолька – фиолетовая, Большая Элька – вся мокрая.

– Ладно. У меня перерыв, – сказала я, вытирая выступившую на лбу капельку пота. – Теперь ваша очередь!

Они смотрели на меня с недоверием.

– Минуточку, – сказала я, разводя руками. – Я что, одна тренируюсь? А вы? За работу!

Они посмотрели на меня, вытаращив глаза, а потом вернулись на койки. Сопя и ворча что-то под нос, дождались вечерней проверки. Невероятно, насколько они были слабыми и ленивыми.

Мы вышли в продол, Мариолька назвала количество человек в камере, мы ждали, пока Надзирательница закончит считать и можно будет вернуться на свои койки.

– Займи мою шконку, – сказала мне Фляжка.

Мариолька удивленно посмотрела на нее. Большая Элька, ясное дело, никак не отреагировала.

– Только помни, – продолжила она. – Как только ночью услышишь над собой скрип пружин, сразу вставай и буди меня. Я не шучу.

Опять эти бредовые тюремные правила.

– Да, конечно, – кивнула я. – Именно так я и поступлю. Не беспокойся. Мой сон чуток, как у принцессы.

Вскоре выключили свет.

Я отвернулась к стене и натянула на себя одеяло. Возможно, оно было не самым приятным на ощупь, а узор наверняка придумывал дальтоник, но, в конце концов, в темноте все равно не разглядеть цвета. И холод ощущался, причем гораздо сильнее, чем днем. Ночью появляется холод изоляции, отчуждения и заброшенности. Холод одиночества. К тому же казенное одеяло, как его здесь называли, было годным, потому что среди всех его недостатков у него было одно большое преимущество, гревшее душу. Оно было бесплатным!

– И не волнуйся, Зоська, – сказала Фляжка.

– Когда мы поймаем эту крысу, все вернется на круги своя.

– Улучшится снабжение и контакты с сиделицами.

– Мы будем жить как дамы высшего света. Вот увидишь.

Вот ведь, только мне удалось найти спокойное место для жизни с регулярным питанием и медицинским обслуживанием, как что-то снова пошло не так. Меня пробрала такая дрожь, что никакое, даже самое идиотское одеяло не могло бы ее унять.

Глава 6

В ту ночь я не могла уснуть. Мне не давало покоя то, что должно было произойти во время завтрака. Бритая собиралась донести на меня из-за пары ванильных сырков с йогуртами, упаковки сосисок, сдобы, лоточка голубики с малиной, двух масляных булочек и увесистого куска краковского сервелата – неплохого, хотя и жестковатого. Как будто такое могло быть поводом для скандала. Тоже мне, творожно-ванильные преступницы!

Всякий раз, закрывая глаза, я думала о том, как они будут четвертовать меня чайной ложкой. Ведь это займет целую вечность!

Как бы то ни было, приближался тяжелый день, поэтому было неплохо выспаться и набраться сил и бодрости. К сожалению, не удалось.

Стоило мне закрыть глаза, как я почувствовала, что задыхаюсь. Мне не хватало воздуха взаперти, в заключении, за стенами, решетками, в этой маленькой камере на затхлом матрасе под вонючей подушкой.

Я открыла глаза, но ничего не увидела. Кто-то ужасно тяжелый сел на меня и придавил подушкой. Я вздрогнула и попыталась до него дотянуться, но не смогла.

Внезапно он отпустил меня.

– Прости, – сказала Фляжка, обнимая Большую Эльку, сидящую на мне с подушкой в руках. – Я не проснулась. Может, это из-за смены койки. Теперь все в порядке. Ш-ш-ш…

– Ложись спать, – сказала сонная Мариолька Большой Эльке. – Ложись спать. Это не твой муж. Его нет в живых.

Большая Элька встала и, утешаемая соседками, забралась на свою койку.

– Прошу прощения, – обратилась я к ним. – А я что – пустое место? Меня тут чуть не задушили. Неужели никому нет дела?

– Ты же хотела спать внизу, вот и наслаждайся, – ответила Мариолька. – Чем мы еще можем помочь?

Я не выспалась, но не из-за страха, неуверенности или кошмаров. Меня мучили сокамерницы. Обвиняли меня в том, что я якобы храплю, пыхчу и скрежещу зубами во сне. Они утверждали, что вообще не могут заснуть из-за меня. Они измучили меня тем, что то и дело будили, причитая и ворча. Известный стереотип подтвердился. Ночи в тюрьме были невыносимыми.

Утром мои сокамерницы выглядели ужасно. Серые уставшие лица с мешками под глазами. Неудивительно, ведь вместо того, чтобы спать, они только и делали, что издевались надо мной. И поделом им.

Фляжка уже проснулась.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Пишу, – ответила она.

– Заявление на апелляцию?

– Текст для блога.

– Можно посмотреть?

Я протянула руку к стопке бумаг. Она отдала их мне с неохотой.

Через некоторое время я вернула их обратно.

– Это нечитабельно, – заявила я.

– Слабо? – спросила Фляжка.

– Не знаю. Я не могу расшифровать. Прочти вслух.

Она взяла листки и начала что-то робко бормотать себе под нос.

– Громче! – попросила я.

– Еще одна ночь прошла. – Она начала читать, неуверенно глядя на меня.

– Продолжай. Чего ты ждешь.

– Я заставляю себя открыть глаза, – продолжала она. – Я знаю, что окружающая меня реальность будет такой же, как вчера и неделю назад… Кроме дат, ничего не меняется. Одни и те же недоевшие мне лица. Они вызывают во мне агрессию. Они испытывают мое терпение, которое всегда оставляло желать лучшего.

Я встаю.

По дороге к раковине хочу включить чайник. Воды опять нет. Какой долбоеб не налил чайник?! Сколько раз просить надо?! У меня больше нет сил повторять одно и то же снова и снова.

Что за камера? Одни чудилы, людишки из желудей и спичек. Здесь все происходит «как-то само». Если что-то не так пошло, все сразу: «Это не я», «Я не знаю, оно само».

Я сама наливаю воду. Чайник поставлен, кофе насыпан. Это мое время.

Чудилы дрыхнут.

Я наслаждаюсь тишиной. Пока она есть.

Умываюсь. Всматриваюсь в зеркале в свое лицо, которое через мгновение спрячу под маской. Я натягиваю ее каждое утро, хотя она и сильно жмет. Она отталкивает, и вот поэтому мне с ней по кайфу. Мне нравится быть нелюбимой. Это моя защита.

У меня есть несколько приятельниц. Может, даже подруг. К сожалению, мне достаточно пальцев одной руки, чтобы их пересчитать, но, как говорится, качество важнее количества.

Глядя на себя, я думаю, что, несмотря на уходящее время, я все еще симпатичная женщина и не выгляжу на свой возраст. Говорят, что каталажка останавливает время. От этой мысли мне становится легче.

Марафет наведен, постель заправлена. Кипящая вода говорит, что пора залить кофе. Обожаю его запах.

Я стараюсь вести себя тихо, чтобы как можно дольше наслаждаться тем, что я наедине с собой. Нет у меня желания их слушать или глядеть на их кривые рожи.

Я упиваюсь минутами, которые принадлежат только мне.

Со стаканом в руке я стою у окна. Бодрящая прохлада сентябрьского утра хлещет меня по лицу. Я ничего не вижу, потому что кто-то когда-то решил вставить в окна плексиглас.

Я пью кофе и думаю о людях, которые свободны, но чувствуют себя порабощенными множеством ежедневных забот, – как же я им завидую! Я бы хотела пожаловаться на работу или на то, что приходится под дождем выгуливать пса. Я мечтаю сходить в магазин, приготовить ужин, убраться в доме, погладить, хотя ненавижу глажку.

Я бы хотела усесться за кухонным столом с кружкой кофе и бездумно глядеть в окно.

Чудилы еще дрыхнут, и я могу побыть еще сама собой.

Я наслаждаюсь тишиной. Пока она есть.

– Хорошо? – спросила она, закончив.

Я проснулась. Протерла глаза и огляделась.

– Что случилось? – спросила я.

– Я прочитала тебе свой текст, – раздраженно ответила Фляжка. – И спросила, он хороший?

– Отличный, – решительно ответила я. – На самом деле отличный.

Она улыбнулась.

– Мне продолжать писать? – спросила она с энтузиазмом.

– Нет, нет, – ответила я. – Не нужно. Этого объема вполне достаточно. Отлично усыпляет.

* * *

В тот день мне на удивление не хотелось есть. У меня не было аппетита, и я не ждала появления Колотой и Бритой с полевой кухней.

– Какая скука, – заметила я. – Дома тоже совершенно нечего было делать, но, по крайней мере, можно было выглянуть в окно и посмотреть, чем заняты остальные.

– Что ты несешь? – вскипела Фляжка. – Масса всего происходит. Ты даже не представляешь, что только что произошло!

– Что именно?

– Сегодня утром пришел транспорт из тюряги Грудзёндз.

– Ага.

– Приехала классная баба – у нее можно все обо всех узнать. Кто, где и за что сидит. Класс!

– Матерь Божья, и какое мне до этого дело?

– А тебе что, на это наплевать? – разочарованно спросила Фляжка. – Разве тебе не интересно, как дела у знакомых?

– Разве похоже, что у меня могут быть знакомые преступники? – удивилась я.

Они странно посмотрели на меня.

– А мы тебе типа не ровня? – спросила Мариолька. – Мадам с высшим образованием…

Я посмотрела на них. Они были недовольны. Фляжка довольно театрально поджала губы и подняла брови. Мариолька начала щелкать пальцами.

– Я? Да вы что?! – пылко стала я отрицать. – Разве я сказала, что у меня нет знакомых преступников? Конечно есть.

– Ну, похвалилась бы, что ли, – со вздохом произнесла раздосадованная Фляжка.

– Сейчас, как же их звали…

– Мы ждем, мы ждем, – добавила Мариолька.

– А, ну да! – радостно воскликнула я. – Голум! Страшный головорез, как из «Темной звезды», мерзкий и опасный, наводил ужас на всю округу. Глаза огромные, навыкате, длинные редкие волосы, сквозь тонкую прозрачную кожу проступают голубые вены…

– Ты все выдумала. Это же персонаж из фильма.

– Да, конечно! Ни из какого не из фильма! Это мой сосед Стефан Подгурский.

Сокамерницы переглянулись.

– Неужели на такую роль взяли бы поляка? – спросила Фляжка.

– Может, им был нужен кто-то нелепый, – ответила Мариолька.

– Да ты, Зоська, знаешь важных людей, – впечатлилась Фляжка.

– Конечно знаю, – гордо ответила я. – А почему бы и нет? Да мы с ним на ты, я его Стефеком называю, а однажды он пригласил меня к себе на кофе.

Они вытаращили глаза.

– Вот те раз, – сказала Фляжка. – И что? Ты пошла? Он приставал к тебе в бассейне? Принуждал к разным сексуальным действиям?

– Нет. Ничего подобного. Меня тогда похитил другой бандит. Еще хуже. А Голума в конце концов арестовали.

– Я бы тоже хотела, чтобы меня когда-нибудь пригласил к себе американский актер.

– Он никакой не американский актер, а поляк, – вставила Мариолька. – Ведь о нем все только и говорят. Снимал фильмы в Америке, матери приводили к нему домой своих несовершеннолетних дочерей, чтобы он фотографировал их в нарядах, а потом обвиняли его в надругательствах.

– Ну что ты, это совсем другой человек, – поправила я ее. – У Голума нет дома с бассейном, а я не умею плавать. Кроме того, он не режиссер, а учитель географии на пенсии из Варшавы.

– Не знала, что пенсионеры такие хардкорные… – сказала Фляжка. – Учитель…

– Еще скажи, что баба из тюряги Грудзёндз его знает.

– Знаешь, у нас тут не то чтобы было чем развлечься, но зато мы знаем все громкие дела. Его не обвиняли в убийстве?

– Возможно.

– Пустяковое дело. Ничего интересного. Превышение необходимой самообороны. Получил пару лет. Ничего особенного. Подает прошение об условно-досрочном освобождении. Если это тот твой, то он работает на кухне. Судя по всему, неплохо готовит.

– Хорошо, если бы ни у кого в этой тюряге Грудзёндз не было непереносимости лактозы, потому что он может только творожники печь, и ничего больше. Впрочем, какой уж он там мой? Просто сосед. Я его почти не знаю… А что за девица – Эва Новак?

– Скукотища, – вмешалась Мариолька. – Ограбление банков, вымогательство, действия в составе организованной группы. Огромные деньги и важные люди, но никто их не трогает, потому что все повязаны.

– Неужели у нас здесь в отделении есть кто-то, связанный с подобным делом?

– Конечно есть! Разве ты не видишь, какие мы влиятельные и богатые?! – рассердилась Мариолька. – Хватит уже порядочным людям мозг ебать!

Разговор прервал звук открываемого глазка и щелчок дверного замка. Я похолодела. Даже забыла спросить, что это за вагон соломы и откуда его взять.

В волнении я схватила девчонок за руки.

– Не слушайте их! Это неправда! – заявила я. – Вы должны мне верить! В конце концов, вы со мной не первый день знакомы! А со вчерашнего дня! А это уже что-то значит!

– Что с тобой? – спросила Фляжка.

– Не дури, это всего лишь завтрак, – добавила Мариолька.

Они слезли со своих коек и странно поглядели на меня. Я же, не вызывая никаких подозрений, спряталась под одеяло, сделав вид, что меня нет в камере.

Дверь открылась, но в коридоре рядом с кухонной тележкой стояла молодая брюнетка с прямыми волосами. Она ничем не напоминала своих предшественниц.

– Привет, Люцина, – обратилась к ней Фляжка. – Где девочки?

– Неделя одиночного заключения за поджог тряпок на кухне.

– Это они?

– Говорят, что нет.

– Тогда кто?

– Откуда мне знать.

– А они знают?

– Похоже.

– Жестко будет, когда выйдут через неделю.

Зеленая пластиковая тарелка, что-то вроде зельца, масло, творог, джем, помидор.

– А к тому же еще эта кража.

Следующая Мариолька. Зеленая пластиковая тарелка, что-то вроде зельца, масло, творог, джем, помидор.

– Будет заварушка.

И Большая Элька. Зеленая пластиковая тарелка, что-то вроде зельца, масло, творог, джем, помидор.

– Вильконьская, – раздался издалека голос Надзирательницы. – Отказ от еды – это бунт. Хочешь в изолятор?

Фляжка подошла ко мне и положила руку на одеяло, под которым я спряталась.

– Что происходит? – спросила она. – Тебе страшно?

– Нет, конечно, я не боюсь, – ответила я. – Чего мне бояться? Просто у меня сегодня такой ленивый день, и я, пожалуй, останусь в постели, под одеялом, выпью чашку чая и посмотрю какой-нибудь сериал.

– У всех иногда бывают минуты слабости, – продолжила она теплым голосом. – Все будет хорошо. Все боятся этих двоих. В этом нет ничего постыдного. Они полные уебища. Под наркотой с детства, причем на клубных. У них мозги настолько проебаны, что они вообще берегов не видят. Но как только они найдут виновную в поджоге, краже и карцере, эта сука за все заплатит, и станет тихо. Будет хорошо. Вот. Тебе уже лучше?

– Думаю, да, – ответила я.

– Точно?

– Да, ты меня очень успокоила.

Она медленно стянула с меня одеяло.

– Иди поешь, – сказала она мне. – Какого ты сегодня вероисповедания?

– Не поняла вопрос, – ответила я. – Наверное, того же, что и вчера.

– Э-э-э… это глупо. Ты так и будешь есть одно и то же?

– Поменяю. С завтрашнего дня я перехожу в иудаизм. Шакшука – это круто.

– Я – в ислам. Хумус хуевый, но все равно лучше, чем зельц.

Я встала.

Подошла к новой баландерше, стоящей в дверях.

Она улыбнулась.

– Тогда я, может… – начала я.

– Религиозные закончились. Сорри, – ответила она. – Остался зельц.

Я лишь вздохнула.

Зеленая пластиковая тарелка, что-то вроде зельца, масло, творог, джем, помидор.

Я вернулась к себе.

Девочки разорвали пакеты с хлебом. В них не было спрятано ни косметики, ни водки. В моем хлебе тоже не было ничего, кроме хлеба, но для меня этого уже было более чем достаточно.

Я подумала, что стоит разумно спланировать последнюю неделю своей жизни.

Глава 7

Жизнь за решеткой течет медленно. Бывало худо, бывало еще хуже. Я не жаловалась, потому что здесь все жаловались, а я никогда не любила следовать общему тренду. Вот почему я обрадовалась, когда представилась необычная возможность совершить увлекательное, захватывающее путешествие. Мы услышали возбуждающее умы и вселяющее надежду слово «прогулка».

Это лучше, чем если бы бомж подарил мне лимузин. Мне было любопытно, увижу ли я деревья, чем будет пахнуть в воздухе, будет ли солнце, будет ли свежо. Как же мне было все интересно в этом мире! Я хотела увидеть еще столько мест: реку Вислу, парк Лазенки-Крулевске, гипермаркет «Теско» и очистные сооружения в Чайке.

Мне очень хотелось на эту прогулку. Выйти на свежий воздух, погулять, поговорить. Интересно, куда мы пойдем. Наверняка там будет тротуар, скамейки, может быть, какой-нибудь фонтан. Мы будем гулять, разговаривать, любоваться природой.

Мы вышли втроем: Мариолька, Большая Элька и я. В продоле никого не было, кроме тех, кто, как обычно, висел на телефоне. Они выглядели как постоянные обитатели тюремного коридора. Им было можно звонить, вот они и звонили. Мы, заключенные, не могли.

Перед тем как уйти, Мариолька взяла со стола ручку и листок бумаги и спрятала в трусы. Меня это даже не удивило.

Мы задержались у дежурки. Надзирательница проверила нас металлоискателем, назвала охраннику наши имена, затем приложила карточку к датчику.

Громко щелкнул замок, и Надзирательница отодвинула решетку. Мы вышли в узкий коридор без потолка. Из него вели несколько дверей. Металлических и тяжелых. Надзирательница открыла одну из них. Мамочки! Холодно, яркий свет, а ветер такой сильный, что чуть не снес нам головы.

Мариолька и Большая Элька засунули руки в карманы и втянули головы в напряженные плечи. Мы вышли на небольшую площадку, окруженную высокой стеной. Меньше, чем спортзал в варшавской начальной школе. Стены все разрисованы: горы, море, пальмы, песок. Желтые, синие, разноцветные. Вандализм! Вокруг тротуар, утоптанная земля с одной скамейкой посередине.

– Снимай трусы, – сказала Мариолька, держа в руках листок бумаги и ручку.

Вот это сюрприз! Однако меня все-таки еще можно удивить! Как только мне удавалось восстановить пошатнувшееся душевное равновесие, так сразу кто-нибудь снова начинал раскачивать лодку, меняя мою жизнь. Я не поняла, в чем дело, и все, что пришло в голову, я постаралась сразу же прогнать, чтобы оно не вернулось ко мне в ночных кошмарах.

– Вот совсем не смешно, – ответила я.

– Снимай, снимай, времени нет, – настаивала она.

– И я не боюсь. Уже совсем.

– Ну, давай. Только у тебя хорошая резинка, ты носишь новые, только со склада, – сказала она, затем положила лист бумаги на спину, как всегда, инертной Большой Эльки и начала писать. – Снимай, а то время выйдет, – добавила она, ежесекундно призывно поглядывая на меня.

Я не сдвинулась ни на йоту. Увидев это, Мариолька подошла и схватила меня за штаны.

– Я ничего не буду проносить! – крикнула я, защищаясь.

– Не говори глупостей. – Мариолька рассмеялась. – Нам нужно кое-что обсудить с ксендзом. Он должен прийти и объяснить про кражу. И нам нужно передать список покупок.

– Я понимаю, что для тебя это важно, но для меня недостаточно убедительно, чтобы снять штаны.

– Лови! – крикнула она Большой Эльке.

Та же, несмотря на то что, казалось, не реагировала ни на какие внешние раздражители и жила только в своем замкнутом мире, именно в этот раз вышла из анабиоза. Она схватила меня, как мячик, подняла, словно я ничего не весила, и доставила в указанное Мариолькой место, у забора, не такое заметное для охранников. Там она прижала меня к стене и своей немаленькой фигурой полностью отгородила от мира.

У каждого человека есть талант. Одни открывают его в детстве и развивают с помощью болезненно амбициозных родителей. Другие открывают его в зрелом возрасте и губят свою жизнь. Третьи так его и не открывают. Не знаю, к какой из этих групп относилась Мариолька, но оказалось, что она беспрецедентно ловко умеет спускать штаны. Она сделала это так быстро и незаметно, что я поняла это только тогда, когда мне стало прохладно и стало поддувать. Это был замечательный навык, хотя я не могла придумать ему никакого разумного применения. Тем более такого, на котором можно было бы заработать.

Как это обычно бывает в жизни женщины, интерес ко мне длился только до тех пор, пока с меня не стянули трусы. Потом он внезапно угас.

– Можешь опустить. – Мариолька повернулась к своей молчаливой помощнице.

Затем они обе принялись растягивать только что обретенные тюремные подштанники. Загадочный проект Мариольки, похоже, вступал в решающую фазу.

– Иди сюда, – сказала она мне, когда они закончили. – Ты будешь держать.

– Почему? – спросила я, глядя на Большую Эльку.

– У тебя идеальный позвоночник.

– Конечно, у меня идеальный позвоночник, – гордо ответила я. Наконец-то кто-то обратил внимание на мою прекрасную физическую форму.

– Потому что он совершенно не гнется, – объяснила Мариолька. – Как палка.

Она велела мне поднять над головой обе руки и накрепко зафиксировать локти. Этим непростым приемом я овладела несколько лет назад. Мои суставы фиксировались с легкостью. Куда сложнее порой было их разогнуть! Иногда приходилось даже вызывать скорую.

Мариолька натянула трусы между моими руками и ступнями. У меня все кости затрещали.

– Что происходит? – спросила я. – Это перформанс?

– Валлийский лук, именуемый длинным, – гордо заявила она.

– Я так и подумала, – ответила я, понятия не имея, что она имеет в виду.

– Одно из лучших изобретений военной техники. Дальность стрельбы при хорошей дуге из лука – до двухсот метров. В нашем случае дугой служит твой позвоночник.

У меня аж руки опустились.

– Руки вверх! – напомнила мне Мариолька.

Большая Элька схватила меня спереди за талию.

Мариолька вложила камень, завернутый в листок со списком, в растянутые на мне трусы и повисла на них всем своим весом, почти ложась на землю.

Мой позвоночник затрещал.

Трах! Трусы затрепетали, когда она отпустила камень. Мы с гордостью наблюдали, как камень с посланием красиво и грациозно взмыл в небо. Увы, следом за ним в небо отправились трепыхавшиеся трусы, которые, совершив неудачный пируэт, упали где-то недалеко за стеной. Да, птица невысокого полета.

– Черт! – рассердилась Мариолька. – Ты отпустила!

– Я не отпускала! Резинка лопнула!

– Никогда не лопалась!

– Какая тебе разница? Письмо же улетело.

– Из них тетива была что надо. Кстати, других ты не получишь.

– Не получу? Вот ведь черт.

Об этом я не подумала. Сказала бы раньше, я бы крепче держала. Происшествие лишило меня радости от остатка прогулки, во время которой мне было чересчур просторно в штанах. Человек не умеет ценить и получать удовольствие от таких простых вещей, как наличие трусов.

Мы проделали несколько кругов, сгорбившись, втянув головы в плечи, засунув руки в карманы и угрюмо глядя на забетонированную дорожку. Каждая размышляла о своих проблемах. Я о ванильном сырке, Мариолька, наверное, тоже о ванильном сырке, а Большая Элька неизвестно о чем, но возможно, о самом большом в мире ванильном сырке.

Что поделаешь. Как уж есть. Я решила не расстраиваться и дождаться, когда мы пойдем в парк. Я сидела. Они ходили вокруг. Я больше с ними не разговаривала. Меня не волновало, что я могу показаться нелюдимой. Я с нетерпением ждала обещанной прогулки.

Ждала.

Время шло.

Меня продолжала мучить мысль, как же я могла упустить трусы. На воле я регулярно тренировала бдительность. Могла продержаться весь путь от площади Артура Завиши до больницы на улице Стефана Банаха. Ни разу ни на кого не налетев и даже не упав. А тут – здрасте пожалуйста. Что тюрьма делает с человеком? Сплошная деградация. Собственные трусы удержать не смогла.

Похолодало.

Начался дождь.

Я уже подумала, что про нас забыли.

Через час дверь наконец открылась.

– Прогулка закончилась! – крикнула Надзирательница.

* * *

– Так больше нельзя, девочки, – сказала Мариолька. – Мы не в концлагере.

– Даже в детских лагерях лучше кормили, – добавила Фляжка.

– Пойдешь в часовню. Ксендз наверняка получил маляву. Узнаешь, кто забрал товар. Кто забрал, тот и крыса.

– А если это Бернадетта?

– Если это она, ничего не делай. Возвращайся, и мы вместе что-нибудь придумаем.

– Может, мне пойти? – предложила я.

– Тебя не пустят в часовню, – ответила Мариолька. – Это привилегия. А ты за один день получила больше взысканий, чем мы вместе взятые с начала отсидки.

– Я бы хотела познакомиться с этой Бернадеттой, – настаивала я.

– Наверняка тебе такая возможность представится.

– Может, в душе? – спросила я.

– Почему именно в душе?

– Да просто подумала, что я могла бы увидеть ее…

– Что?

Я неуверенно посмотрела на них. Они с любопытством ждали ответа.

– …задницу.

– Фу! Зоська! Да ну тебя! – с отвращением воскликнула Фляжка. – Зачем ты это сказала!

– Оооо! Приехали! – добавила Мариолька. – Как-то сдерживайся! Мы вот только поели.

– Правда… Мы могли бы подружиться…

– Невесть кого сажают.

Они отвернулись и позвонили, чтобы вызвать Надзирательницу. Фляжка сказала, что предчувствует кризис и хочет примириться с Создателем. Надзирательница попыталась оказать ей поддержку в этот трудный момент, но Фляжка призналась, что если не увидит ксендза, то этой же ночью совершит попытку самоубийства, а потом в камере придется убирать, и тюремной службе заполнять кучу бумаг.

Надзирательница мгновенно появилась.

– Вы со мной в часовню, – сказала она Фляжке, открывая дверь. – А остальных приглашаем на «Я пишу – значит, существую». Дамочки, на выход!

Все трое двинулись к двери.

– Пойдем, Гражинка, – обратилась ко мне Мариолька.

– Зофья, – ответила я.

– Как тебе больше нравится. Идешь?

– Это что-то интересное?

– Нет, но разве лучше просидеть целый день на шконке?

– Конечно. Что за вопрос?

Я подумала, что все это мое расследование с целью освобождения не стоит таких жертв. Неужели каждый герой должен быть таким бойким и активным? Разве у него не может быть выходных? Был такой фильм с американским качком, который всем криво улыбался. Ушел в лес, неплохо там зарабатывал, у него был небольшой домик, зато свой, деньги копил. Мог бы спокойно лежать под одеялом и читать Януша Леона Вишневского до конца своих дней. Но как только к нему на вертолете прилетел тощий майор, он, вместо того чтобы сбежать, притвориться сумасшедшим или сослаться на прострел в пояснице, снова позволил себя втянуть. Все, буквально все в зале знали, чем все это кончится. Кроме него. И все началось по новой. Сколько нервов, погони и криков было, прежде чем он смог снова в самом конце отдохнуть. А как он взмок!

– Пошли. Какой-то писатель приехал, – сказала Мариолька.

– Правда?! – воскликнула я.

Я встала с койки и поправила одежду. Писатель? Может, Токарчук посадили за вклад в литературу? Вот это было бы интересно! В клубе для пенсионеров невозможно было допроситься, чтобы к нам приехал какой-нибудь деятель культуры. А тут пожалуйста – писатель. Потрясающе. Не какой-нибудь ветеран, массовик-затейник из закрытого дома отдыха или еще какой культработник неопределенной специализации, а самый что ни на есть настоящий и пока еще живой писатель!

– Пропустите. – Я протиснулась в продол. – Матерь Божья, что ж вы так ползете!

Я первой оказалась у актового зала. Надзирательница открыла дверь.

Я ворвалась внутрь, словно судебный пристав. Мне хотелось занять место в первом ряду, но ни рядов, ни сцены не было, только лысоватый полноватый мужичок в белых кроссовках и пестрой рубашке расставлял шаткие стулья вокруг двух столов.

– Вообще хорошо бы поторопиться, – начала я, не поздоровавшись. – В конце концов, скоро писателя приведут.

Он несколько ускорился, а закончив, глубоко вздохнул. Выпрямился, насколько смог, и пробормотал себе под нос:

– Это я. Встреча со мной.

Божечки, вот беда, как досадно. У меня сахар, вероятно, упал до нуля, а может, и ниже. Следом упала и я прямо на один из его стульев. Наверное, для этого он их и расставлял. Единственной причиной, по которой я просидела на нем до самого конца, было то, что после такого падения я не могла собраться и подняться. Юнец лет сорока, с двухдневной щетиной, которую он отращивал, возможно, недели две. Что он мог знать о жизни? Хотя если он был представителем современной польской литературы, то это даже хорошо – не так печально будет покидать этот мир.

– Что вы написали? – спросила я.

– Криминальную комедию, – ответил он.

– То есть на Нобелевскую премию вы не претендуете?

– Гражинка, не цепляйся, – сказала Мариолька.

– Зофья.

– Какая разница.

– Зачем вы сюда пришли? Только не обижайтесь, что так спрашиваю. Я из любопытства.

– Я ищу вдохновение, идеи, интересные истории, персонажей…

– Я могу рассказать вам свою историю. Из нее получилась бы книга.

– Ну да. Наверняка. Но я не знаю, хватит ли у нас времени.

Я подозрительно посмотрела на него.

– Вам неинтересно?! – спросила я, слегка повысив голос.

Все присутствовавшие посмотрели на меня, потом на него. Он, наверное, хотел улыбнуться, но по его пухлому лицу пробежал лишь нервный тик. Писатель тяжело задышал и начал нервно тереть лоб.

– Я этого не говорил, – наконец произнес он.

Стиснув зубы, я откинулась на стуле и глядела презрительно.

И снова все взгляды устремились на гостя.

– И что же вы сказали? – спросила я.

– Ну… ничего такого.

Бам! Я стукнула по столу.

Он подскочил!

– Чего вы так испугались! – рассмеялась я. – Поглядите, какой пугливый! Да, девочки?

Я со смехом огляделась. Да. Всем было так же весело, как и мне. А ему – нет.

– Какое-то слабенькое у вас чувство юмора, – заметила я. – Вы точно комедиограф?

Писатель снова попытался улыбнуться, но нервное подергивание лишь искривило его губы. Он вытер лоб и взглянул на часы.

– Не волнуйтесь, – сказала я. – У нас есть время. Я расскажу вам свою историю. Но только!

Я поглядела на него, угрожающе прищурив глаза и придвинувшись ближе. Он побледнел.

– Вы ведь не собираетесь украсть ее у меня, правда? – спросила я гипнотизирующим голосом. – Потому что я найду вас, и тогда вам придется несладко…

Он отрицательно помотал головой.

– Ну! – крикнула я и еще раз стукнула рукой по столу.

Он вскочил, а я снова оглядела остальных девочек. Ха! Опять сработало. Они все смеялись. Я улыбнулась и кивнула. Было даже веселее, чем в клубе для пенсионеров!

Затем я рассказала ему о курице по акции, об ограбленной квартире, о попранном ногами парадном мундире, о Хенрике, моем сыне-неудачнике, апельсинах, творожнике, омлете. Все в мельчайших подробностях. Писатель в жизни не слышал такой хорошей истории. За битых два часа он даже не пошевелился. Смотрел на меня широко раскрытыми глазами и только сглатывал слюну. Он был молод и вынослив, но я все равно время от времени легонько тыкала его, чтобы проверить, достаточно ли он сосредоточен. Образцовый слушатель.

Никого не смутило, что бедолага даже не успел представиться и на протяжении всей встречи говорила только я. Большинство даже не заметили этого. Одни пялились на него так, словно собирались проглотить, а учитывая его размеры, было о чем помечтать, другие были заняты разговорами, потому что подвернулась возможность встретиться со знакомыми из разных камер и отделений.

Он сорвался с места как ошпаренный, как только дверь в актовый зал распахнулась и появилась Надзирательница с вопросом:

– Вы закончили или нужна еще минутка?

Он бросился к двери, подтягивая спадающие брюки, и спрятался за ее спиной.

– Когда вы снова придете? – спросила я.

Сбежал. Когда мы собрались и вышли в продол, он уже был у дежурки.

Надзирательница проводила слушательниц из другого блока в дежурку, остальных развела по камерам нашего отделения, а меня проводила к Моисею.

– Я думал, мы договорились, – сказал он, когда я появилась в дверях его кабинета.

Его лицо было бесстрастным. Он попытался улыбнуться. Но уголки рта, на мгновение приподнявшись, тут же опускались, а глаза блуждали, избегая прямого контакта.

– Конечно, мы договорились, – согласилась я. – Только напомните мне, о чем?

– У нас недавно была важная делегация. Возможно, для вас это не имеет значения, но начальник изо всех сил старается развивать этот объект. Это нелегко с теми ресурсами, которые у нас есть. На самом деле это просто невозможно при отсутствии каких-либо ресурсов! Именно поэтому мы пытаемся получить финансирование от Евросоюза. С большим трудом, действительно с большим трудом нам удалось начать перспективное сотрудничество с соответствующими учреждениями. Для нас это прекрасная возможность улучшить условия труда, а также содержания заключенных. Приехали важные лица, от которых многое зависит. Они положительно оценили изменения, которые мы произвели, например, улучшили условия содержания в камерах. Они заверили нас, что будут рекомендовать наше подразделение для участия в программе, которая позволит финансировать многие полезные инициативы. Мы уже договаривались о повторном визите и о программе учебных занятий в типовых учреждениях по всему Евросоюзу… А тем временем что?!

Моисей встал и оперся о письменный стол. Он смотрел на меня жаждущим взглядом. Взглядом безумца. Его волосы были взъерошены. Глаза налились кровью. Может быть, в нем разгоралась похоть?

– Тем временем… – Он стукнул кулаком по столу. – Секретарь делегации, садясь в лимузин, получил удар по лицу!

– Действительно, возмутительно, – с пониманием подтвердила я.

– Ношеными тюремными трусами! – крикнул он.

– Я с самого начала говорила, что они перелетели через забор, – гордо заметила я. – Хороший позвоночник – основа всего. В то же время могу вас заверить, что мне ничего не известно об упомянутом инциденте.

– …на глазах у журналистов! Блядь!

– Ох… – Я прикрыла рот рукой. – Разве сотрудникам тюрьмы разрешается материться?

Я посмотрела на Моисея. Он переступил черту. Такое нельзя забыть.

– Нельзя, – ответил он. – Извините меня.

– Вы думаете, этого достаточно?

– Давайте сделаем вид, что этого не было.

– Ни за что. Я потрясена. Я не знаю, что на вас нашло. Я больше не чувствую себя в безопасности. Думаю, я напишу об этом заявление.

– Мне очень, очень жаль. Я вел себя крайне неподобающим и предосудительным образом.

– Вы должны быть примером. Такие слова от педагога? Так вот как вы хотите нас воспитывать? Такими словами?

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Чего вы хотите? – спросил он, откинувшись на стуле.

– Работу за стенами этого заведения для меня и моих сокамерниц, но достойную, в офисе, с возможностью развития. Чтобы не листья грести у дороги, – начала перечислять я. – Шоколадные хлопья с молоком на завтрак, свиную отбивную на обед, апельсины, яблоки и ванильный сырок на ужин.

Он улыбнулся.

– И еще пару трусов.

– А что случилось с вашими трусами?

– Я их потеряла. Наверное, свалились. С вами такого никогда не случалось?

Мы сидели молча друг напротив друга. Прошло, наверное, несколько секунд, но время тянулось очень медленно.

– Вне стен тюрьмы у нас работа только на птицеферме. Условия очень хорошие, но я уже никого не смогу туда впихнуть. Я только что закончил подбор команды персонала, – сказал он. – Свиные отбивные тоже невозможны.

– Жареные цыплята.

– Жареные котлеты и только по выходным.

– Пять дней в неделю.

– Три.

– Четыре.

– Согласен.

– Вы меня разочаровали.

– Взаимно.

– Кого вы набрали в команду? Фляжку?

– Мы уже обсуждали это. Я не собираю и не предоставляю информацию о заключенных.

Я поклонилась и вышла. Девочки были правы. Никакой он не Водецкий. Торговаться из-за котлеты. Как жалко. Водецкий никогда бы до такого не опустился.

Надзирательница отвела меня в камеру.

Мариолька в это время сидела на троне. Когда я вошла, она культурно встала, подтерлась и натянула штаны. Она была женщиной с принципами.

– Как прошло? – спросила Мариолька. – Без газового баллончика?

– А, отстань, – огрызнулась я в ответ. – Ну и мужик. Из-за моих трусов устроил скандал.

– Удастся их вернуть?

– Как же! Ими получил по лицу делегат ЕС. На глазах у журналистов. Довольно много шума было по этому поводу.

– Он не вернул?

– Не вернул.

– Вот же извращенец!

– Извращенец?

– В Евросоюзе одни извращенцы.

– Я знаю, – заверила я. – А с чего бы мне не знать? Продолжай.

– Такие трусы у них нарасхват. На Западе сплошные любители обнюхивать, прижиматься и переодеваться. А еще засовывают себе разные вещи в задницу.

– Как это?

– Мода такая. А ты не знала?

– Конечно знала. А почему бы мне не знать?

– У нас ее пока нет, потому что наше правительство последнее в Европе, кто с ней борется.

– Они защищают наши задницы?

– Не наши. Скорее свои. Чехи и венгры уже сдались. Взяли деньги.

– Ужас какой. А ты не боишься?

– А чего мне бояться-то? Ты что? Для нас это шанс. Ты хоть представляешь, сколько можно заработать на таких трусах?

– Думаешь? – удивилась я.

– Конечно! Знаешь, какой это огромный рынок?

– Конечно знаю. А почему бы мне не знать?

– Только откуда брать трусы. Не только у них это ходовой товар.

– Верно.

После недолгой эйфории наступило отрезвление. Не в первый и не в последний раз. По крайней мере, так казалось. Мы смотрели каждая в свою сторону и делали вид, что эта тема нас совсем не волнует.

Среди всех здешних лишений и ограничений одна вещь была в изобилии. Очень ценная – время. Некоторых оно разрушало, причем очень заметно. Тянуло на дно, душило день за днем, отнимая энергию. Но я решила обуздать его и извлечь максимум пользы. На воле время от меня ускользало. Я знала, что неизбежно приближаюсь к его концу. Здесь же оно присутствовало в избытке. Оно было неограниченным и в свободном доступе, как до недавнего времени чистый воздух.

Я решила написать книгу. Немного умную, немного смешную, чтобы люди захотели ее прочитать. Слишком умную никто бы ее не купил. Горькое лекарство помещают в сладкую оболочку, чтобы его было приятно глотать. Пусть это будет комедия, ведь жизнь и так печальна. Может быть, под псевдонимом. Якобы молодой мужчина, чтобы никто ко мне не прицепился. Лысеющий осел с честным, не очень умным лицом. Слегка сутулый и обязательно с мешками под глазами, чтобы можно было предположить, будто он весь в работе.

Начну с того дня, когда у меня отвалилось колесо…

* * *

Мы лежали на нарах, когда мне в голову пришла гениальная идея. Почти как построить бункер в преддверии глобальной экологической катастрофы.

– Мариолька, а ты знаешь, – начала я, – в наш клуб для пенсионеров как-то пришла одна девушка из Интернета… Ты ведь знаешь, как выглядит девушка из Интернета?

– Конечно знаю. Думаешь, я глупая? Высокая, стройная, красивая.

– Да, это она. Она показала нам, как вязать на спицах и крючком.

– Как мило с ее стороны. Ебать-копать.

– Как ты сказала?

– Да ладно. Девушки из Интернета не вяжут.

– Вяжут, и при этом нижнее белье!

– Пиздишь?! То есть… что ты говоришь!

– Нам не хватило пряжи для шапки.

– Отлично. Но нам уже сейчас не хватает пряжи.

– Гляди, как все хорошо складывается!

– Мы будем вязать трусы крючком!

– Да!

Мы слезли с коек и принялись скакать как дети. Так нам стало радостно и весело. Точнее, прыгала Мариолька. Я создавала для нее эффектный и воодушевляющий фон. Я научилась этому во время выступления капоэйристов в нашем клубе для пенсионеров. Туда пришла довольно большая группа. Около десятка человек – спортивные девушки и немного неухоженные парни средних лет. Я быстро сообразила, в чем заключается это очень интересное бразильское боевое искусство. Роль девушек, стоящих впереди, заключалась в том, чтобы двигаться под ритм барабанов и выполнять эффектные удары ногами. Парни, выстроившиеся в ряд, должны были переминаться с ноги на ногу, хлопать в ладоши и внимательно следить за задницами этих девушек.

– Только где мы возьмем пряжу? – немного охладила наш энтузиазм Мариолька.

– Придумаем что-нибудь, – мой энтузиазм охладить не удалось.

– Да!

– Но что?

– Не знаю.

Мы притихли.

Я обрадовалась, когда девочки сказали, что нам нужно помыться. Мне этого очень хотелось, и я надеялась, что неприятная ситуация с душем больше не повторится.

Она и не повторилась. Ни ситуация, ни душ. Оказалось, что мыться нужно в тазике.

Мать честная, мыться в тазике в двадцать первом веке?! Хотя я давно считаю, что если уж ехать куда-то в отпуск, то не для того, чтобы погрязнуть в роскоши. Мало того что такой отдых обычно кошмарно дорог, и если ты не вор, не сукин сын и не политик, то просто не сможешь себе этого позволить, даже если настолько глуп, что весь год откладывал деньги на эту неделю или две, чтобы по возвращении похвастаться коллегам на работе, ведь, вернувшись к своей обычной жизни, ты обнаружишь, насколько она ужасна, лишена комфорта и непривлекательна. Зачем это нужно?

Между тем я проводила время в условиях лишений и унижений, но, если бы мне удалось вернуться к прежней жизни, к маленькой квартире и нищенской пенсии, какой бы роскошной и благополучной она мне показалась! И не на одну-две недели, а на всю жизнь. Рецепт счастья не в деньгах и комфорте, а в их отсутствии!

* * *

Через некоторое время Мариолька вернулась в камеру в очень хорошем настроении. Такое с ней редко бывало.

– Нашла, – сказала она и полезла в штаны.

Она присела на корточки, засунула руку между ног и стала корчить странные гримасы.

– Что происходит? – спросила я. – У тебя запор?

Через секунду она выпрямилась и с гордостью продемонстрировала слегка погнутый кусок проволоки.

– Где ты это взяла? – Я была в восторге от ее добычи.

– Помните ту, с брекетами?

– Отлично!

Мы сразу же принялись за выпрямление проволоки. Она была чересчур гибкой, но не более, чем пружина от матраса, которая раньше служила кипятильником. Вскоре крючок был готов.

Мы осмотрели камеру. Единственное, что нам удалось найти, был акрил или в лучшем случае овечья шерсть.

– Пряжа будет чертовски колючей, – заявила Мариолька. – Трудно будет заставить кого-нибудь носить такое.

Я же обратила внимание на свитер Большой Эльки, мягкий на ощупь и доходивший ей почти до колен.

– А это что за шерсть? – спросила я. – Кошачья?

– Ей мама прислала, – ответила Мариолька. – Из альпаки.

– Идеально, – сказала я.

Они удивленно посмотрели на меня.

– Мы спросим разрешения, – ответила я на их возмущение. – Ты не против, если мы укоротим твой свитер? Тебе же всегда хотелось ходить с голым животом?

Большая Элька лежала, глядя в потолок.

– Она не возражает, – заметила я.

– Похоже на то, – согласилась Мариолька.

– Распускаем!

Чтобы максимально увеличить потенциальную прибыль, мы задействовали все свободные ресурсы. Я занялась основной частью, а Мариолька – рукавами. Предпринимательский дух избавил Большую Эльку от излишне жаркой одежды. Вскоре она лежала в коротком топе без рукавов. А мы уже видели поток евро, текущий от прекрасных западных извращенцев… то есть клиентов.

– Что ты собираешься купить на эти деньги? – спросила я Мариольку. – Может, свитер?

Мы расселись, как швеи в Бангладеш, и занялись производством.

– Начали, – скомандовала я. – Первую петлю провязываем, а последнюю снимаем, не провязывая.

Мариолька удивленно посмотрела на меня.

– Ты что! – закричала она. – Нет, нет, нет! Первую снимаем, а последнюю провязываем! Только так! Так меня учила моя бабушка!

– Да?! – возмутилась я. – И сколько лет этой твоей бабушке?

– Около шестидесяти! – вызывающе заявила она.

– Шестьдесят?! – воскликнула я. – Ха-ха-ха! Я сейчас лопну от смеха! Тогда что она может знать о жизни! Малолетка!

Если бы эта ее бабушка была действительно такой умной, она бы знала, что спор о первой петле относится к вязанию на спицах, а не к вязанию крючком!

Мы приступили.

Первые несколько минут мы чувствовали, как растет энтузиазм. В следующие несколько минут энтузиазм стабилизировался. Через четверть часа начался настоящий ад.

– Гражинка…

– Зофья.

– Что ты делаешь? – спросила Мариолька, с неодобрением глядя на результат моей работы.

– Ты опять ко мне придираешься, – ответила я. – Неужели ты думаешь, что я ничем другим не занимаюсь, кроме как часами сижу у камина, пью чай и вяжу свитера внукам?

– Я думала, что ты умеешь гораздо больше, ведь я тоже умею только цепочку вязать.

Досадно, но по крайней мере мы узнали, что стринги появились на свет не из-за восхищения женским телом, а по причине отсутствия сырья и соответствующих навыков.

Работа шла эффективно, потому что между нами возникла здоровая конкуренция.

– Ты слишком плотно вяжешь, – продолжала приставать Мариолька.

– Не учи бабушку обращаться с крючком, – ответила я.

– Ты его сломаешь.

– Не волнуйся.

Бзыньк!

И конец работе. И все из-за этой надоедливой малолетки.

Крючок выскочил, пролетел мимо головы Мариольки и вонзился в оргстекло между стальными прутьями решетки. Вытащить его было невозможно. Тем более починить.

Я могла снова предаваться скуке.

Глава 8

Надзирательница пригласила меня на встречу с прокурором. Я была готова показать этому высоко якобы поставленному лицу, кто здесь мужик. И это называется прокурор? Гроза преступников?

– Без меня вы бы не справились, – начала я.

– Вы нашли ее? – спросил он, поднимаясь со стула.

– Конечно нашла. Кто бы ее нашел, если не я? Не вы же.

Он встал, провел рукой по волосам и несколько раз вдохнул.

– Отлично, – сказал он. – Очень хорошо. Сейчас же позвоню, только скажите, кто это.

– Я так понимаю, что вы сдержите свое слово и освободите меня из тюрьмы? – спросила я.

– Конечно. Вы будете дожидаться суда на свободе. Используем электронное наблюдение, которого будет достаточно в вашей ситуации. Кто же она?

– Бернадетта.

– Та самая, из приюта? – спросил он с недоверием. – Из центра для несовершеннолетних?

– Удивлены, да? Одни неудачники в этой прокуратуре.

Он покраснел.

– Прошу немедленно на выход! – крикнул он.

– С вещами?

– Вы надо мной издеваетесь! – взорвался он. – Она сидит уже два года и ни разу не воспользовалась отпуском с правом на выезд! Это не она!

– Вы уверены? Данные и описание совпадают.

– Черт возьми! Я знаю ее лучше, чем себя! Это не она! Я просто знаю это!

– Зачем так нервничать? – обиделась я. – Разве нельзя ошибиться?

Он отвернулся и вытер нервно вспотевший лоб.

– Прошу на выход, – сказал он.

– Без вещей? – спросила я.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, покрасневшими от гнева.

– Я просто хотела убедиться. Я найду эту девушку. Прошу не волноваться. Я уже близка к разгадке.

Тут он стремительно пересек кабинет. Я отступила в сторону, опасаясь, что он меня собьет. Однако он схватился за дверную ручку и потянул.

– Спасибо, что пришли, – сказал он, выдворяя меня в коридор.

* * *

Мариолька стояла у окна. Обычно она устремляла взгляд вдаль, на деревья, но сейчас могла глядеть только на ненавистное полупрозрачное оргстекло.

– У нас проблема, – сказала она, с трудом скрывая эмоции.

– Знаю, – призналась я. – Мне снова не удалось достать туалетную бумагу.

– Фляжка не вернулась!

Одним из отличий между тюрьмой и волей было то, что я не могла уйти к себе. Я уже попривыкла к этому минимальному, скудному, клаустрофобному, постоянно нарушаемому пространству, но я не могла привыкнуть к чьему-то ежесекундному присутствию. Тут всегда кто-то был, разговаривал, имел какие-то проблемы или претензии.

– Может, она где-то шляется? – сказала я, присаживаясь на койку. – Молодая, вот и носит ее.

– Ну что ты, Гражинка…

– Зофья.

– Здесь негде шляться. Никто здесь не шляется!

– В таком случае это очень приличное место.

Если бы Мариолька могла, то металась бы из стороны в сторону. Но пространство камеры не позволяло, поэтому она просто стояла. Зато металась внутренне. Из стороны в сторону. Она могла бы что-нибудь сделать, но тюрьма давала не слишком много возможностей, поэтому она просто не делала ничего. Зато кое-что делала внутри себя. Мне казалось, что она вот-вот взорвется, поэтому лучше было к ней не приближаться.

Несмотря на некоторое напряжение, которое создавала Мариолька, я была уверена, что сейчас самое время для короткого отдыха. Я ничего не могла сделать, да и что бы я могла сделать? Поэтому я решила хотя бы некоторое время не делать ничего! Мне стало непривычно комфортно. Никто не торопил меня, никто не донимал, у меня не было никаких дел, не надо было идти в магазин, готовить, разбираться со счетами, стирать, гладить, убирать, выносить мусор. Я просто легла и лежала. Еще никогда я не чувствовала себя такой свободной!

Я могла делать все, что захочу, но только как Мариолька. Внутренне. Я закрыла глаза и с тоской подумала, что хочу перенестись мыслями куда-нибудь далеко-далеко. Я оставила свое уставшее, но все еще привлекательное тело на немного продавленных и затхлых нарах, и моя ничем не ограниченная душа выпорхнула наружу, перелетела через решетку, окно с оргстеклом, забор, колючую проволоку, стену, постояла в пробке на железнодорожном переезде, а потом по пустырю, через заросли и дальше в мир.

После короткого перелета я оказалась в месте своей мечты – теплом, светлом, просторном, волшебном, наполненном запахом свежего дерева и лака. Красивые молодые люди прогуливались по узким проходам, держась за руки и улыбаясь друг другу. Я была в магазине. В мебельном магазине.

Все было новое, сделано со вкусом, а от цен на больших белых этикетках кровь не стучала в висках и голова не кружилась. Я чувствовала себя англичанином, приехавшим на экскурсию в Краков, – могла позволить себе все. Могла купить новый диван, журнальный столик или небольшой ковер.

Я шла по проходу, но не по такому, как в шведском лабиринте под Варшавой. В ангаре без окон, из которого не знаешь, когда и где выйдешь – и выйдешь ли вообще. Я прогуливалась по прекрасному стеклянному зданию, в котором можно было ходить сколь угодно долго, совершенно не напрягаясь. Великолепнейшее произведение модернизма. Мебельный «Эмилия».

Я гуляю внутренне, потому что в действительности «Эмилии» больше нет. Вместо нее – дыра. Дыра между стеклянными офисными зданиями, такими же мертвыми, как и она. «Эмилии» нет. Ее украли. Но чтобы не попасть за это в тюрьму, принято говорить, что ее не украли, а продали. А это ведь похвально. Это бизнес, развитие, предпринимательство, это внутренний валовый продукт на душу населения. Мало того что украли «Эмилию» у людей, так еще и взяли за это деньги. Но в тюрьму не сели. Потому что здесь нет мест. Все они заняты женщинами, укравшими в магазине помаду или штаны.

Никому нет дела до закрытой «Эмилии», а теперь они хотят, чтобы и я закрыла рот…

– Нет, не закрою, – ответила я. – Это больше чем магазин, это наша история, наша память.

– Закрой рот, потому что я не могу думать, – сказала Мариолька. – Надо что-то делать, понимаешь?

Я открыла глаза. Она смотрела на меня безо всякого понимания, не говоря уже о сочувствии.

– Что бы ты хотела сделать? – спросила я. – Давай не будем дергаться и подождем. Наверняка найдется.

– А если нет? Если ей нужна наша помощь?!

Она схватила пластиковую кружку и швырнула ее в стену. Чаем забрызгало половину камеры.

– Нет, так нельзя, – сказала Мариолька. – Я не согласна. Она наша подруга.

– Действительно, она была милая, – согласилась я. – Но вот так чтобы сразу дружить?

– Мы сами ее послали. Разве тебе все равно, что с ней случилось?

– Я так понимаю, что не могу себе позволить полную искренность?

– Нет!

– Тогда чего же ты от меня ждешь? Я могу оплакивать вместе с тобой подругу всю ночь.

– Мне насрать на твои причитания!

– Какое счастье, а то это было бы чересчур утомительно.

– Ты пойдешь и найдешь ее.

Я посмотрела на Мариольку. Она явно не шутила.

– Позвонишь Надзирательнице, – продолжала она. – Когда придет, скажешь, что у тебя болит живот, что не можешь терпеть…

– Так у меня все время болит живот. От голода. И я терплю без проблем.

– Тогда скажешь, что беременна!

Я улыбнулась. А вот Мариолька – нет. Она так на меня напирала, что я отступила к стене.

– Ты пойдешь в лазарет, – очень медленно произнесла она, прищурив глаза. – Для этого соврешь Надзирательнице, а если не справишься, ничего страшного. Я тебе ножом помогу. Живот заболит так, как еще никогда не болел.

– Наверное, мне не стоило бы перебивать, – вежливо произнесла я. – Но кажется, я еще не спрашивала, за что вы сидите. Мне это интересно. За кражу? Может, за вождение в нетрезвом виде?

Вместо ответа я почувствовала давление в нижней части живота. Сначала немного странное, возможно даже забавное, но лишь на мгновение, потому что резко стало очень больно.

– Ну, хорошо, – добавила я слегка дрожащим голосом. – Зачем нервничать? Еще будет возможность поговорить об этом. Надеюсь. Продолжим. Я теряю сознание от боли, оказываюсь в лазарете, и что дальше? Прошу не держать меня в неведении. Я очень любопытна и готова к новым испытаниям.

– В лазарете будут врач и медсестра, – продолжала она, словно в трансе, неестественно медленно. – Врач тебя не выпустит. Трахнешь его по голове металлическим подносом. Только как следует.

– Врача? – переспросила я. – Нельзя сказать, что я в принципе об этом не думала, пока просиживала в приемных и меня неделями гоняли от одного врача к другому, но все же так себя вести – некрасиво.

– Ничего с ним не случится. Он уже получал. Медсестре пригрозишь, что, если сдвинется с места, будет следующей.

– А если сдвинется? – спросила я.

– Пока еще ни разу не сдвигалась.

– Отличный план. Мне очень нравится. Не могла бы ты уже убрать нож?

Убрала.

Я выдохнула.

– За дверью будет охранник, – продолжила Мариолька. – Это всегда один и тот же толстяк. Ты легко его узнаешь. Крупный мужик со здоровой харей. Он похож на Фреда Флинстоуна.

– Красавец.

– Отлично, если он тебе понравится. Отсосешь у него.

– Фу-у-у-у! – вырвалось у меня. – Как у тебя язык повернулся!

– В смысле? – спросила она.

– Лучше уж нож приставь обратно, – возмутилась я. – Я на такое не согласна!

Она нахмурилась и надавила пластиковым ножом так, что он хотя и не проткнул, но вошел глубоко в мое нутро. Я застонала.

– Понимаешь… – отозвалась я, хотя из-за боли это было сделать непросто. – Боюсь, что… не знаю, как бы это сказать… не обижайся… знаешь, мы немного разные… если бы не нож в животе, я бы сказала, что даже очень разные… не все женщины используют методы, которые ты предлагаешь… некоторые, как я, высоко себя ценят, и подобных манипуляций, о которых ты упомянула, не проводят…

– Ты что, отсосать не можешь? – спросила она.

– Не могу, – призналась я.

Мариолька посмотрела на меня.

Я отвела взгляд.

– Черт! – воскликнула она.

Встала.

– Я покажу тебе. Это несложно, – с энтузиазмом предложила она.

– Нет, нет. – Я скривилась. – Я так быстро не научусь. Мне уже поздно учиться. Вы, молодые, больше открыты новому. Лучше уж сосите сами. Так будет лучше…

Она подошла к окну, оперлась одной рукой о решетку и, кажется, немного успокоилась.

– Слушай. Ну правда, – начала я спокойным голосом. – Это вполне реальный план. Ты хорошо все продумала. Может, лучше тебе пойти?

– Я не буду сосать у Флинстоуна, – ответила она.

– Почему вдруг?

– Что значит «почему»? Мне противно.

– Что?! – возмутилась я.

Я не могла поверить в то, что слышу. Я вскочила.

– Тебе противно! – закричала я. – А меня посылаешь?!

– Хватит! Идешь к врачу, оттуда охранник ведет тебя в прачечную. По трубам перейдешь в прежнюю баню, где сейчас часовня. Отодвинешь вентиляционную решетку и спустишься вниз. Но осторожно, а то, когда Фляжка облажалась, решеткой получила.

– Решеткой получила?! – с подозрением переспросила я. – А как она облажалась?

– В смысле – как она облажалась?

– Конкретно, как она облажалась?

– Она конкретно облажалась.

– Но как конкретно?

– Что значит как? Жопой приложилась конкретно!

– А как зовут Фляжку?

– Ну, ты чего, Гражинка…

– Зофья.

– Совсем сдурела? Ее зовут Фляжка. Агнешка Фляжка.

Агнешка Ф., религиозная, след от решетки на заднице.

– Нет чтобы делом заняться, ты все сопли распускаешь! – закричала я в ответ Мариольке. – С ней же могло что-то случиться! Ее нужно спасти! Она наша подруга!

Возможно, это было всего лишь совпадение, но я не могла позволить кому-то увести у меня из-под носа пропуск на свободу. Я подошла к переговорному устройству и нажала на кнопку. Через какое-то время я услышала щелчки, а затем голос Надзирательницы.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Это Зофья Вильконьская.

– В чем дело?

– В моем животе! – Я начала громко и жалобно причитать. – Болит! Как же он болит! Я не могу терпеть!

– У вас болит живот?

– Да. Именно так.

– Может, вы слишком много съели?

– Разве можно съесть слишком много?

– Конечно. Полежите или посидите на унитазе, и все пройдет.

– Вы знаете, со мной такого никогда не случалось! – с удивлением ответила я. – У меня обычно болит с голоду, но от переедания? Никогда.

Внезапно я почувствовала боль в спине. Настоящую. Мариолька ткнула меня локтем.

– Ой, мой живот! – Я застонала еще громче, чем раньше. – Болит! Ой, как болит! Я не могу терпеть! Спасите!

– Не кричите, это не поможет. Прилягте. Если через час вам не станет лучше, позовите меня снова.

Я посмотрела на Мариольку. Ее глаза не оставляли сомнений.

– Пожалуйста! – крикнула я в переговорное устройство. – Пожалуйста, зайдите! У меня это точно не пройдет!

– Откуда вы знаете?

Хороший вопрос. Я на минуту задумалась.

– Потому что я вроде как беременна!

Я повернулась к Мариольке, довольная тем, что выпуталась из сложной ситуации. Мариолька покрутила у виска с такой силой, что остался красный след.

Надзирательница, в свою очередь, расхохоталась.

– Вы смеетесь? – спросила я. – Надо мной?

– Простите, – ответила она. – Мне не следует.

– Конечно, вам не следует. Что это значит? Кем вы себя вообразили? Вы хотите, чтобы я скончалась во время вашего дежурства?

– Сейчас приду.

Я посмотрела на Мариольку. Она бесстрастно глядела на меня. Через минуту мы услышали скрежет ключа в замке.

– Пришлось помучаться, но удалось, – сказала я.

– Она еще никогда так быстро не приходила, – ответила Мариолька.

Дверь еще не успела открыться, как все еще относительно довольная Мариолька метнулась ко мне, схватила за плечи и ударила коленом прямо в живот.

Мама дорогая! Меня как подрезало, и я согнулась пополам.

– За что? – простонала я, не в силах перевести дыхание.

Мариолька молча отошла к своей койке. Бросила на меня холодный взгляд, когда вошла Надзирательница.

– Действительно, что-то серьезное, – заметила Надзирательница, глядя, как я пытаюсь отдышаться.

Она вопросительно посмотрела на Мариольку.

– Возраст, – сказала Мариолька. – Может, у нее инфаркт.

– Итить-колотить, – занервничала Надзирательница. – Я вызываю скорую.

– Из города? – спросила Мариолька.

– Конечно.

– Слишком рискованно. Пусть ее сначала в лазарете осмотрят, зачем властям лишняя забота? Еще окажется, что хлеба пережрала, тогда платить за ложный вызов.

– А ты не жрала, да?! – вставила я.

– Вы можете идти? – обратилась ко мне Надзирательница.

– Может, может, – ответила за меня Мариолька.

– Тогда пойдемте, – сказала Надзирательница.

Она схватила меня под руку, и мы вышли. Я видела, как она это проделала коленом. Я буду тренироваться, тоже так научусь и отомщу. Я так наподдам, что ее вывернет. Двуличная тварь.

Повезло ей, что мне нельзя нарываться на проблемы, а то бы я ей показала. Приходилось быть бдительной и контролировать себя, ведь в таком месте повсюду поджидает опасность.

Надзирательница остановилась у дежурки.

– Вильконьская в лазарет, – обратилась она к сидящему там охраннику.

Тот встал, вытер рот от остатков бутерброда, который он как раз жевал, и поправил брюки. Прошелся по мне металлоискателем и открыл решетку.

Пока мы шли к зданию администрации, я жадно впитывала каждый запах, цвет, звук внешнего мира. Полудохлая зелень газона, вонь от мусоросжигателя и грохот проходящего поезда. На краткий миг я ощутила свободу всеми органами чувств!

– Раньше здесь был концлагерь, – сказала она, когда мы вошли в мрачный коридор. – Или что-то в этом роде.

– Знаете, мне это конюшню напомнило. Длинный, темный, узкий коридор и тесные стойла по обе стороны. Стальные двери, здоровые задвижки, запах…

Тут внезапно я почувствовала пьянящий аромат чудесных духов.

Адвокат вышел из комнаты для свиданий, низко поклонился и протянул изящную и сверкающую золотом руку. Он так убедительно улыбался, что без труда открыл бы любое сердце и кошелек. У меня, однако, уже не было ни того ни другого.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросила я в знак приветствия.

– Вы отлично поработали. Но, похоже, вы соблюли не все условия контракта. Вы не должны были никому ничего рассказывать. Но, похоже, нашли себе нового союзника. Подумайте хорошенько о том, что вы делаете.

– Вы гнусный манипулятор, – ответила я. – Я с вами не разговариваю.

Он многозначительно посмотрел на меня.

– Она уже наша, – сказал он с улыбкой.

– Кто? – в ужасе спросила я.

– Вы прекрасно знаете кто. Лучше вам больше не вмешиваться. За этим стоят серьезные люди. Лучше быть свободной и богатой. Вы такая же, как мы!

– Оставьте меня в покое, или я обо всем доложу прокурору.

– Обо всем? – рассмеялся он. – Лучше оставьте это дело, а то я обо всем доложу прокурору. Обо всем! Поглядим, кто тогда больше потеряет!

Мы дошли до лазарета, охранник постучал в дверь, а потом заглянул.

– Войдите! – я услышала голос из-за двери.

Охранник открыл дверь и взмахом руки пригласил меня войти.

Я вошла.

Койка, на которой прежде лежала Эва, была пуста. За столом сидел врач. У стены медсестра. Время совсем ее не пощадило, но она явно старалась выглядеть привлекательно. Надела настолько короткую юбку, что ее не было видно из-под белого халата. Грудь, казалось, только и ждала удобного случая, чтобы выскочить наружу. Спрятать ее обратно, скорее всего, не удалось бы. Разве только с помощью гигантского рожка для обуви. Ее не менее привлекательное лицо соответствовало местной эстетике. Как и здешние стены, оно было покрыто множеством слоев осыпающейся штукатурки и краски.

– Где та женщина? – спросила я.

– Которая? – ответил врач.

– Она была здесь недавно. Мы немного поговорили.

– Ее случай был сложнее наших скромных возможностей. Ей потребовалась дополнительная диагностика и сложное лечение.

Прямо как с уничтожаемым заповедником Беловежская Пуща[4]. Я подошла, схватила массивный металлический поднос и как следует размахнулась.

– Я бы предпочла этого избежать, но у меня есть одно важное дело, – сообщила я.

Он остановил меня жестом.

– Минутку, – сказал он. – В этом нет необходимости. Я сам лягу на пол.

– Правда? Вы очень добры.

– Но прежде, чем мы приступим к этому, почему бы мне не осмотреть вас, раз уж вы здесь? В тюремных условиях обостряются всевозможные заболевания, а также появляются новые.

– Не надо. Я очень спешу, и со мной все в порядке. То есть ничего нового. Я симулировала боль в животе, чтобы выбраться из камеры.

– Не могу поверить, – сказал он с легкой улыбкой. – Неужели тюремные охранники попадаются на такие, простите, нехитрые уловки?

– Я сказала, что беременна.

Он фыркнул, расплескав стоявший перед ним чай.

Затем заглянул мне в горло, проверил уши, осмотрел лимфоузлы.

– А что у вас обычно болит? – спросил он.

Тоже мне вопрос. Что у меня обычно болит? Годами терплю ужасную боль в бедре. Несколько лет ждала операции и предпринимала безумные, рискованные и смертельно опасные попытки сократить срок ее ожидания. Я рассказала обо всем, раз уж ему было так любопытно.

Он выслушал меня, а затем посмотрел на меня поверх узких очков.

– Я выпишу вам направление на операцию, – сказал он. – В ведомственный госпиталь. Очереди в последнее время стали короче. Два-три месяца. Время пролетит незаметно.

Я посмотрела на него:

– Извините, если это шутка, то поймите, она довольно жестокая.

– Нет, это не шутка. У нас медобслуживание находится на относительно хорошем уровне.

– Вот так просто вы выпишете направление? И меня прооперируют в госпитале?

– Так и будет, – ответил он. – Тюрьма заботится о здоровье своих заключенных в собственных интересах. Представляете, если бы охранникам пришлось нянчиться со всеми, у кого коксартроз?

– Я понимаю. Слишком высокие стандарты. Гостиничный бизнес рухнул бы через несколько месяцев.

– Вы хорошо спите? Чувствуете какие-нибудь боли? Как ваше самочувствие? – Он продолжил опрос.

– Сегодня никаких несчастных случаев не было? – спросила я.

– Нет, мне ничего не известно. – Он пытливо посмотрел на меня поверх очков. – Почему вы спрашиваете?

– Да просто так. Никого больше в госпиталь не отправили, никто не пострадал, никто, случайно, не умер? Я беспокоюсь за подругу. Молодая, привлекательная, может, ее кто обидел?

Я подозрительно посмотрела на него. Медсестра, которая до сих пор не проявляла интереса, подняла глаза от глянцевого журнала.

– Мне ничего об этом не известно, – ответил он.

– Точно? К вам приходят женщины, одни. Вы только скажете «раздевайтесь», и пожалуйста. Можете делать все, что захотите.

– Уверяю вас, на этом объекте есть несколько мужчин, представляющих гораздо большую угрозу, чем я.

– И кого же вы имеете в виду? – спросила я. – Очаровательного воспитателя? К несчастью для вас, он вне подозрений. Я проверила и абсолютно уверена, что его совершенно не интересуют женщины!

– Не знаю, правильно ли я вас понял, – сказал он, прищурившись, – но вам лучше ни во что не вмешиваться.

– А во что лучше не вмешиваться? Так вы все-таки что-то знаете? Не могли бы вы убрать руку из моего декольте, пока мы разговариваем?

– Я же веду осмотр! – возмутился он.

– Ты это сделал? – неожиданно спросила медсестра, о присутствии которой мы успели забыть.

Ее глаза стали будто стеклянные. Врач удивленно на нее посмотрел.

– Да ты что? – спросил он.

– Именно, – добавила я. – Да вы что? Дура, что ли? Мужчин не знаете? Это не их вина. Они просто должны…

Она схватила массивный металлический поднос и как следует размахнулась.

Бац! Раздался звон металла, с грохотом ударившегося о седоватую голову тюремного Распутина.

– Что вы наделали! – закричала я. – Ведь он должен был выписать мне направление!

И что же он? Ну, стыдно сказать. Слишком много времени на дежурствах, недостаточно перед телевизором. Он выглядел так, словно никогда не смотрел американского кино. Не увернулся от удара, даже не совершил захватывающего дух кульбита в замедленном темпе. Он просто рухнул на пол как бревно, разинув рот и заплевав плитку. Вот и все. Неприглядное зрелище и сплошное разочарование. Я прекрасно понимала, что сожалеть не о чем, ведь жизнь редко можно сравнить с кино, но тем не менее осадочек остался.

– До свидания, – сказала я медсестре.

Я застегнула пуговицы и вышла. Она сама была удивлена тем, что сделала. Может, даже пожалела об этом. Было о чем пожалеть. В конце концов, кем надо быть, чтобы ударить врача? Человека, который почти бескорыстно, работая за идею, помогает другим.

Мне казалось, что план удался и осталось только добраться до прачечной. К сожалению, как только я вышла, то уперлась во что-то большое и мягкое, стоящее у двери.

Флинстоун.

Он был здоровяком. Чтобы посмотреть ему в глаза, нужно было не только сильно задрать голову, но и найти эти глаза на немалом лице.

– Возвращаемся, – сказал он.

– Нет, – быстро ответила я.

Я не знала, что делать, но не могла вернуться и бросить это бедное дитя.

– Я, извините… – Слова давались мне с большим трудом. – Подменяю подругу.

– Да? – Он рассмеялся, как будто уже знал, о чем речь.

– Я, извините, этого не произнесу, но вы понимаете, что я имею в виду. Вместо своей подруги я вынуждена осуществить в отношении вас кое-какие действия. Скажем, услугу. Речь о том, что мужчине больше всего нужно от женщины. Позвольте, я закрою глаза.

– Конечно. Мне очень приятно. С радостью воспользуюсь.

– Какая гадость.

– Почему? Обычное дело.

– Черт возьми, я не хочу этого слышать!

– Хорошо, хорошо.

Я закрыла глаза и услышала лязг металла у ремня. Протянула руку.

– Пожалуйста, – очень ласково сказал он.

Я почувствовала его. Мама дорогая! Какой твердый, холодный и очень тонкий.

Понятное дело, я знала, что так и должно быть. С чего бы мне не знать?

– Очень тонкий, – сказала я.

– Они все такие.

– Знаю! Вы что думаете, я не знаю?!

Я не выдержала и открыла глаза.

– Мамочки! – вскрикнула я. – Это еще что такое?!

В моей руке оказался внушительных размеров стальной дверной ключ.

– Как что? – спросил он озадаченно. – Ключ от прачечной. Вы же сами хотели постирать мое белье.

– Вы хотите, чтобы я постирала ваши грязные труселя?! Этого, по-вашему, мужчина ждет от женщины?!

– И что? Что не так? Вы о чем подумали?

Нет, ну у меня просто руки опустились. Что за нахал!

– Знаете что? – Я укоризненно покачала головой. – Конечно, я думала о стирке. Давайте без пошлостей.

Мы пошли.

Через какое-то время коридоры со множеством дверей перестали производить на меня впечатление. Школа, больница, тюрьма, статусы, связи, запреты, приказы.

Мы спустились по лестнице, миновали кухню.

– Пахнет горелым, – констатировала я.

– У нас тут было происшествие, – ответил он.

– Поджог?

– Откуда вы знаете?

– Новости расходятся быстро. Виновника нашли?

– Конечно.

– Кто это?

– Этого я вам сказать не могу, но можете быть уверены, что виновников отправили в карцер. Исправятся.

– У молодых нет ни капли уважения.

Мы подошли к прачечной. Охранник открыл дверь и нащупал выключатель. Тусклый свет падал на металлические котлы, стиральные машины и ветхий диван.

– Я запру вас и скоро вернусь.

Он замешкался и посмотрел на меня.

– Я так понимаю, вы никакого фортеля не выкинете? – с подозрением спросил он. – Кому-кому, но вам-то можно доверять, правда?

– В смысле – что я внушаю доверие? – спросила я.

– Ну да.

– Вы прекрасно разбираетесь в людях.

Он закрыл за собой дверь на ключ и поспешил уйти.

Мне тоже нельзя было терять время. Я подошла к котлу и положила на него руку. Он был горячим, и в нем что-то побулькивало. Чувствовалась дремлющая сила. Хватило бы одной безрассудной старушки, чтобы весь этот ад вырвался наружу. К счастью, здесь никого подобного не было. Вода – не моя стихия. Она слишком часто ассоциируется у меня с холодом. Похоже, уже никто не мог позволить себе пользоваться горячей водой. Разве что построить собственный санаторий с горячими термами. За чужой счет, разумеется.

А мне нравилось тепло. Много тепла. Бушующего, обжигающего, поглощающего все на своем пути и очищающего! Однако сейчас было не самое подходящее время для таких глупостей.

Передо мной зияла своей глубокой чернотой канализационная бездна. Водопроводная пропасть, гоняющая по трубам зло этого места, словно лимонад через трубочку.

– Ау-у-у! – позвала я, повернувшись лицом к дыре. – Детка, ты там?!

В ответ раздался лишь металлический гул труб. Она могла упасть с другой стороны и разбить себе голову. Этого бы мне не хотелось. Я не любила вида крови, а прокурор ничего не предложил бы мне за мертвую Фляжку. Ничего не оставалось, как преодолеть свой страх.

Жаль было только что полученной одежды, но поскольку наша страна недавно превратилась в мировую экономическую державу и общество могло позволить себе финансировать полеты семей политиков на военных самолетах, оно могло позволить себе и подержанные шмотки самого низкого качества.

Я подставила стул, заглянула в бездну и ухватилась за массивную стальную решетку. На первый взгляд, не было ни малейшего шанса, что я пролезу. После нескольких попыток мне удалось протиснуть голову, ставшую квадратной от всех переживаний.

Гибкий нравственный стержень и на этот раз идеально изогнулся. Сильные руки пассажирки общественного транспорта, натренированные благодаря эмпатии, с которой водители и машинисты управляют своими машинами, пригодились, чтобы втянуть остальное тело в узкое отверстие. Для этого не требовалась большая сила. Правда, мои ноги весили целую тонну. Особенно к вечеру они были словно налиты свинцом. Остальное тело было полым, как мебель из низкокачественной имитации дерева. Выглядит красиво и солидно, но, когда берешь ее в руки, оказывается, что она почти ничего не весит. Если бросить спичку, сгорит за долю секунды, как сухой лист.

Темнота. Хотя ее следовало ожидать, меня она удивила. Я не была к ней готова. После прохождения решетки стало не так тесно. Места было примерно как в трамвае. Можно было дышать и немного двигаться.

Наконец где-то впереди мелькнула робкая полоска света. Я решила активизировать свои усилия, чтобы как можно скорее покинуть это идиотское место. Должно быть, я сошла с ума, раз оказалась в столь нелепой ситуации. Слишком долгая изоляция, ограничения и бесчеловечное обращение уже сказались на моей психике. Я лишь надеялась, что все эти последствия обратимы!

Я добралась до следующей решетки. Открыла ее и рухнула на пол с другой стороны. На задницу. Как Фляжка. По центру решетки. Мне нужна была эта встряска, очень нужна. Пока я пыталась подняться с холодного и твердого пола, у меня было время подумать о себе. О своем положении, о прошлом, будущем, о том, что я выбираю и к чему это меня ведет. К сожалению, этого времени было слишком мало, чтобы прийти к каким-либо конструктивным выводам, поэтому не стоило даже начинать.

* * *

– Да благословит тебя Бог, дочь моя, – произнес, протирая сонные глаза, ксендз в исповедальне. – Покайся в своих грехах, и будешь прощена.

Заманчивое предложение. В последнее время жизнь моя стала какой-то неспокойной, и на всякий случай лучше уладить свои дела с Создателем. Он наверняка уже соскучился по своей овечке и готовит какое-то приветствие. Может быть, что-то сладкое? Кто знает?

– Спасибо, но, боюсь, отец, у нас не так много времени, – сказала я после недолгих размышлений. – У меня к вам важное дело.

– Нет ничего важнее, чем вопросы, касающиеся вечной жизни, – ответил он.

– А вы, отец, упрямы. Я-то не грешу. У меня нет на это ни времени, ни денег. Большинство неприятных событий, участницей которых я стала, – это досадные недоразумения и несчастные случаи с участием огня, вызванного, вероятно, коротким замыканием в неисправной электропроводке. Это все скучные технические детали. Пустая трата вашего времени, отец.

– Наверняка что-нибудь найдется. Ты была на службе в воскресенье?

– На службе?

– Чему ты так удивилась? Ты знаешь, сколько преступников, уголовников и извращенцев посещают воскресную службу? Есть чему завидовать. Было очень интересно.

– Правда?

– Мы говорили об очень интересных и важных грехах. Мы начали с обычных преступлений: кражи, избиения, убийства, но потом обсуждение перешло к вопросам сексуального насилия, эксплуатации, разного рода девиантного поведения. Все были очень активны, открыты и вовлечены. Можно было хоть всю ночь об этом говорить…

– Потрясающе. Может быть, вы еще и сценки разыграли?

– Я вижу в тебе, дочь моя, сарказм и недостаток веры.

– Что ж, отец, признаюсь, что иногда я вас боюсь.

– Почему? У тебя нет причин.

– Как насчет педофилии?

– Уверяю, тебе нечего бояться!

Он широко улыбнулся.

– В таком случае, – решительно начала я. – Вас я выслушала, но у меня есть несколько вопросов. Я знаю о вас и о Фляжке.

– Вот как?!

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Понимаю. Кампания против костела! Прямая атака в уязвимое место!

– Да!

– Хорошо.

– Хорошо?!

– Хорошо! Не думал, что вы можете быть столь подлой, но ладно! Я видел ее сегодня! Довольны?!

– Что вы с ней сделали?!

– Как обычно. Мы упоительно провели время.

– Рассказывайте.

– Как подло! У каждого человека есть свои проблемы, с которыми он живет и борется. Как вам не стыдно поднимать такие темы и нападать на меня?!

– Отец, говорите, что вы с ней сделали? А то я могу разозлиться, и тогда никому не поздоровится! Я сама себя в гневе боюсь!

– Ну что ж, если вы так любопытны, я расскажу вам подробно… У меня есть такой ритуал, ничего особенного, но этих мгновений наедине с фляжкой я жду весь день, постоянно о ней думаю, полагаю, вы понимаете. Поэтому, если уж она оказывается в моих жаждущих руках, я не отпускаю ее, несмотря ни на что. Я крепко сжимаю ее за горлышко, поворачиваю и наклоняю. Меня переполняет чувство восторга, облегчения, но и раскаяния.

– Она моя подруга! – сказала я ему.

– И моя тоже, – ответил он.

– Единственная!

– Я знаю, как больно это осознавать. Поверьте, и для меня она тоже единственная!

– Она нужна мне, очень нужна! От нее зависит моя жизнь!

– Все как у меня.

– Что вы с ней сделали?!

– Конкретно с ней? Я ее выбросил.

– Куда?!

– В помойку, но у меня есть еще одна. Даже с собой. Выпьем?

Я лишилась дара речи. Со мной такое редко случалось.

* * *

Я возвращалась злая. Действительно злая. Он не встречался с Фляжкой, так что мне здесь делать было нечего. Он ничего не знал. Он не мог помочь.

Я доползла до решетки в прачечной. На этот раз было сложнее. Вены на висках вздулись и пульсировали от гнева. Казалось, что моя голова лопнет, когда я протискивалась сквозь люк.

Мне хотелось разбить все вокруг на мельчайшие кусочки. Кто и кому дал право разрушать мою жизнь? Почему другим было позволено оставаться свободными, вольными, счастливыми? Проводить утро в просторной гостиной собственного дома, потягивая кофе из большой кружки и глядя в огромное окно на зеленый сад? А мне приходилось валяться в грязи и пробираться через какие-то чертовы родовые пути!

К счастью, я так быстро обернулась, что у меня в запасе осталось еще достаточно времени, чтобы охранник не догадался, что я исчезала. Я открыла пакет с его грязной одеждой. В нос мне ударил резкий запах мужского пота. Я сунула руку внутрь, содержимое оказалось отвратительно потным и влажным, поэтому я высыпала все прямо в большой барабан стиральной машины.

– Где вы были? – услышала я позади себя мужской голос.

Я обернулась. Поднятые брови и широко раскрытые глаза Флинстоуна свидетельствовали о том, что он готов усомниться в моих возможных объяснениях. Что ж, стоило попробовать.

– Я все время была здесь, – произнесла я настолько убедительно, что могла бы уговорить епископа предаться аскезе.

– Чушь! – вскричал этот Фома неверующий. Изощренные методы воздействия не действуют на примитивные умы. – Я искал вас, но здесь никого не было! – заявил он.

Что-то новенькое! Флинстоун провел эмпирический тест, результаты которого трудно оспорить, опираясь на идеи и теоретические аргументы. Тоже мне, Гераклит Эфесский!

– Вы везде искали? – спросила я.

– Конечно! – ответил он.

– Вы абсолютно уверены в этом?

– Не играйте со мной в игры. Я вам доверял.

– Вы заглядывали в стиральную машину?

Он выглядел удивленным.

– Нет, – ответил он.

– Вот видите, а говорили, что везде искали.

– Потому что я искал, – объяснил он, слегка понизив тон. – Но зачем мне заглядывать в стиральную машину?

– А мне пришлось туда заглянуть, чтобы вытащить пропавший носок. Вы бы хотели ходить в одном носке? Может, вы именно этого хотите?

Он в ужасе посмотрел на стиральную машину. Сунул голову в бездонный барабан. Вытащил мятую рубашку. Скривился. Должно быть, понял, что машину я даже не включила.

– А почему она влажная? – спросил.

– Стирали когда-нибудь? – ответила я.

Он пожал плечами.

– И что, доставали сухие вещи прямо из стиральной машины?

Он разложил ее, посмотрел и понюхал.

– Что это за запах? – спросил он.

Меня замутило.

– Ну… как бы его описать… – начала я. – Думаю, можно сказать, что это такой легкий запашок.

– Наверное, феромоны, – сказал он.

Я скептически поглядела на него.

– Точно! А как же иначе! Пропотевший Казанова!

– Не феромоны?

– Феромоны вы уже давно придушили, но в отделении есть одна женщина, которая не мылась с тысяча девятьсот шестидесятого года. Может, вы на нее повлияете?

– Пошли уже.

Он дал мне минуту, чтобы вынуть одежду из стиралки и сложить в пакет. Мне было жаль потраченных впустую сил. Если бы он пришел чуть раньше, одежда все еще лежала бы в пакете, и мне не пришлось бы засовывать ее в стиралку и через минуту доставать.

Мы вернулись в отделение, где Флинстоун передал меня Надзирательнице.

Она открыла заслонку. Снова те же нары. В голове не умещается, что в нашей стране десятки тысяч людей сидят без дела на койках, попивая чаек и покуривая сигаретку.

Глава 9

Войдя в камеру, я сразу же направилась к Мариольке. Она сидела на койке, попивая чаек и покуривая сигаретку. Подняла на меня глаза.

– Это ты виновата! – крикнула я.

– Где Фляжка? – спросила она, отставляя кружку.

– Из-за тебя с ней точно что-то случилось! Ты использовала это бедное дитя!

– Послушай, Гражинка…

– Зофья.

– Ты мне порядком надоела.

Она встала. Как обычно, сжала кулаки и угрожающе посмотрела на меня. Теперь на меня это не произвело ни малейшего впечатления – это как спорить на турбазе, кому мыть посуду, когда с гор сходит лавина.

– Покрепче сожми свои кулаки и постучи ими себе по голове.

– Она застряла? Упала? Ты ее искала? – допытывалась Мариолька.

– Думаешь, я не пыталась? Что я не поставила на кон собственное достоинство, предложив свои услуги Флинстоуну?

– Не воспользовался? – Она издевательски рассмеялась.

– Конечно воспользовался! С чего бы ему не воспользоваться! Он был в восторге от моего предложения. Я сказала, что вместо своей подруги сделаю для него то, что мужчине больше всего нужно от женщины. Он сразу же согласился. Очень обрадовался и тут же принес на стирку целый пакет грязных труселей!

Мариолька так расхохоталась, что не успела сглотнуть чай и прыснула им в Большую Эльку, а потом еще долго не могла откашляться, но никто не стал ей помогать.

Близился вечер, а вместе с ним и время вечерней проверки. Надзирательница открыла заслонку.

– Что тут у вас, черт возьми, происходит?! – тепло поздоровалась она.

– Да вот, подавилась. Можете ей помочь, если сочтете необходимым, – ответила я.

Уперев руки в бока, она поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, пристально глядя на Мариольку.

– Со мной это не прокатит, – заявила она через минуту. – Симулирует. Я сразу такое вижу. Меня еще никому не удавалось провести.

– Неужели? – удивилась я.

– Да. Убедитесь сами, – сказала она, подошла к Мариольке и милым голосом спросила: – Прогуляться не желаем?

Мариолька посмотрела на нее налитыми кровью глазами, со всей силы ударила себя кулаком в грудь, несколько раз кашлянула и вдохнула со свистом.

– Нет, спасибо, – ответила она хрипло.

– Вот видите! – заявила явно довольная Надзирательница. – Здорова!

Мы вышли в продол, как и все остальные девочки из других камер. Надзирательница дала команду, после чего дежурные доложили о состоянии каждой камеры. Прямо как в детском лагере.

Мариолька сообщила, что одной заключенной не хватает, и мы впились взглядом в Надзирательницу. Та даже бровью не повела. Знала. Знала, что Фляжка исчезла.

– А как же… – начала Мариолька.

– Молчать, а то вызову охрану! – ответила та.

Когда должностное лицо исправительного учреждения оказывается нос к носу с десятками заключенных, ему нельзя допускать ни единой ошибки. Поэтому любое, даже самое незначительное нарушение порядка необходимо немедленно пресекать. Мариолька это знала. Не стала продолжать.

Все разошлись по камерам.

Мы уже разлеглись по шконкам, когда выключили свет. Я думала о бедном невинном… или почти невинном дитятке. А может, уже и не дитятке вовсе? Неважно. Я не могла уснуть, только и всего!

– Расскажи что-нибудь, – обратилась я к Мариольке.

– Зачем? – спросила она в ответ.

– Чтобы убить время. Телевизор не посмотреть, книжку не почитать. Ты могла бы нам что-нибудь рассказать.

– Сказку на ночь? – Она рассмеялась.

– Да, сказку.

– Что, например?

– Что угодно. Не обижайся, но, думаю, ты понимаешь, что я на многое не рассчитываю. Чем скучнее будет, тем быстрее я засну.

Наступила тишина. Люди так легко обижаются, что уже не знаешь, как с ним разговаривать.

– Может, об одной девушке, – наконец заговорила она. – О ее детстве. Тогда она была счастлива. Каникулы она проводила у бабушки в деревне…

– Только не деревня, и никаких бабушек. Наверняка она была любопытной и вредной. Пропусти это. Может, начнешь с того времени, когда она была красивой, молодой, привлекательной. Так интереснее.

– Как скажешь, – согласилась она. – Все что угодно, лишь бы ты поскорее заснула.

– Рассказывай.

– Вся Польша следила за судом над ней. Люди ждали и даже требовали самого сурового приговора. Лишь немногие задумывались, может ли быть вынесен такой приговор малолетке. Победила передовая часть общества. Был вынесен первый в Польше пожизненный приговор. Ее отправили в тюрьму строгого режима. Когда ее вели через тюремный двор, не было окна, из которого бы не выглядывало любопытное лицо. А когда она оказалась у дежурки, жизнь всего отделения перенеслась в продол. Большинству было просто интересно поглядеть на ту, с приговором. Она получила место в последней камере, и ей трижды пришлось пройти по всему коридору. Ее вещи так хорошо перерыли, что она уже не смогла их нормально уложить. Попала она в четырехместную камеру, но там ее ждали только двое. Одна подросток, другая постарше, воспитательница, которая должна была заниматься ресоциализацией малолетних.

– Вот зачем ты рассказываешь всякие тюремные байки? – перебила я. – С меня хватит. Спать пока не хочу.

– Такова была ее молодость, – ответила она. – Ты сама хотела. Ничего не поделаешь.

– Расскажи о ком-нибудь еще.

– Я всех знаю только по тюрьме.

– Сколько ты тут уже сидишь?

– Давно. Очень давно… Если тебе не нравится, могу не рассказывать.

– Обидчивая какая. Так проще всего. Отвернуться и предоставить человека самому себе. Давай рассказывай дальше.

– Когда она оказалась в камере, ее удивили кровати. Деревянные. В ногах располагались прикроватные тумбочки, еще стоял большой деревянный шкаф, параша была отгорожена стенкой, в ней был даже свет и дверь с ручкой, для девочки это было неожиданностью, потому что параша в варшавской каталажке Грохув представляла собой металлическую конструкцию с занавеской. Когда она распаковывала вещи, к ней постоянно заходили люди, якобы расспросить про знакомых. Но на самом деле это был первый день, когда ее можно было увидеть. По причине ее приговора был проведен дополнительный шмон у заключенных с большими сроками – лысых, ну и у нее, как единственной с ПЖ.

Первые два дня девчонки на нее дулись. Одно не изменилось за эти двадцать лет. Ни тогда, ни сейчас претензии не высказывали в глаза. Гораздо проще это делать за спиной. Так было и тогда, когда приехала лысая из тюряги Августув, которая замуровала мужа вместе с велосипедом. А потом сообщила, что тот уехал на работу и не вернулся.

Питаться она ходила в столовую, то есть выход и вход, завтрак, обед, ужин. Каждый раз в одиночку! Была еще прогулка, дважды одиночная. Ее обыскивали восемь раз на дню – при каждом выходе из камеры. Было отчего пену пустить!

Ей, как малолетке, полагалась дополнительная прогулка, но она оставалась на час дольше, кроме того, три раза в неделю спортплощадка, раз в неделю поход на склад, по средам сразу после утренней переклички в семь пятнадцать следовало вытрясти одеяло. Еще было богослужение и различные «развлечения».

В конце концов надзирательницы к ней привыкли и постепенно подобрели. Перестали раздевать ее догола при каждом выходе, потому что на это уходило слишком много времени. Она заходила в дежурку, они облапывали ее по карманам и спине, и она выходила.

Позже ввели простукивание решеток в девять вечера. И эта ее реабилитаторша, которая должна была весь день воспитывать и оказывать хорошее влияние, ужасно ругала их прямо в лицо. Обвиняла в том, что они это делают забавы ради. Эта старшая сокамерница принимала за ужином настойку заманихи, так что требование выйти в девять вечера из камеры и встать лицом к стене вызывало у нее агрессию.

В пожизненном были не только минусы, но и плюсы. К примеру, после еды она бонусом получала вместо маргарина масло, еще джем и мед в таких маленьких пластиковых упаковках. Бывало, она шла на кухню и намазывала джем на булочки, получалось суперски! Слезай с койки!

– Что? – переспросила я.

– Большая Элька проснулась, – ответила Мариолька.

Тяжело было сдвинуться с места, но как только я увидела, как Элька спускается по лесенке с подушкой в руках, то сразу обнаружила в себе прыткость.

– Возвращайся в постель, – сказала ей Мариолька. – Все уже в порядке. Ложись спать. Твой муж умер.

Успокоила ее, отправила наверх, и через минуту, увидев на лесенке большие босые ноги, я смогла вернуться на свое место.

– Продолжай, – вздохнула я, зевая. – Про еду было очень интересно. Рассказывай, я уже почти уснула.

– Бывали мероприятия, – продолжила она. – Дискотека или вечер знакомств в десять утра. Мужское отделение приглашало женское или наоборот. Однажды она была на такой вечеринке, к ней подсел один тип и после пары сухих фраз посоветовал бороться и подавать апелляцию. Она сказала, что адвокат уже этим занимается. На что тот ответил: «Хоть год скостят, уже хорошо». Представляешь? Гребаный год при пожизненном сроке?!

– Не кричи, – перебила я. – В конце концов, я пытаюсь заснуть.

– Больше не рассказывать?

– Говори, говори…

– Вечеринки проходили в костеле! Тюряга в Грудзёндзе располагалась в бывшем монастыре. В нем был свой костел, который использовался легально. Со стен все снимали, алтарь закрывали плотным занавесом, стулья сдвигали, а центр освобождали для танцев. Тогда сидеть было легче…

Было больше единства. Помню, однажды, когда мы громко включили музыку и нам пригрозили предупреждением, моя воспитательница так за нас боролась – что, мол, молодые, что я под веществами, которые, кстати, от них и получала, – очень резко с ними говорила. В итоге нам вырубили свет раньше времени.

Прикольно было то, что эта перевоспитательница, вместо того чтобы искоренять определенное поведение, поддерживала его. Можно ли эти правила назвать тюремной субкультурой? А как иначе жить в маленьком пространстве, где тут тебе и столовая, и прачечная, и спальня, и сральня? Так себе удовольствие обедать под звук канонады, особенно когда бздят с подветренной стороны. Постирав труселя в раковине, туда же сунуть грязные тарелки и кружки. Для того и придуманы правила, чтобы облегчить себе жизнь. Говоришь «не хавать» или «не пить», когда идешь на трон. В раковине ничего не стираешь и не полощешь, жопу на стол не кладешь.

– А дальше-то что было? – спросила я, поправляя подушку.

– Я думала, ты уже спишь, – ответила она.

– Что ты? Продолжай, а то я проснусь.

– Через несколько лет запретят дискотеки, кухни, звонки в любое время, спортзал, библиотека будут работать только четыре часа, продуктовые посылки – раз в месяц, а можно было получать сколько угодно, только каждая должна быть не больше пяти кило. Может, уже спать будешь, а? – спросила Мариолька.

– Рассказывай.

– Позже она легла на операцию, у нее обнаружили опухоль в челюсти. В больничке она долгое время была единственной женщиной, так что вокруг нее отирались сидельцы. Сначала она врала, что ее зовут Марта, ее срок пятнашка, но парень из депозитного отдела рассказал баландерам, что она приехала из Грудзёндза с пожизненным. Каждый день она получала сладости, сетку апельсинов, записки. Ее обожали безусловно, потому что видели в ней женщину, а не осужденную. Каких она только не наслушалась историй от одиноких, разведенных, в отношениях, с детьми, с прошлым, с планами. Всем просто хотелось с ней поговорить. Чаще всего через окно. В женской тюрьме это каралось. Здесь же правила устанавливали мужчины. Мы сидели и болтали, а вертухай сидел и слушал или спал. Сетки на окнах были распутаны, и по дороге ехали все необходимые вещи и подарки.

Однажды ей подарили ее портрет, вырезанный из мыла. Красивая вещь. В другой раз были слон и корабль. Там она научилась блатным жестам, что очень пригодилось, когда мальчиков, например, выводили на прогулку. Каждый день она получала послания – прежде всего, пожелания бороться, держаться, заботиться о себе. Этакая мужская поддержка. Конечно, о себе они тоже сообщали.

Она не уважала тех мужиков, которые плохо отзывались о своих бывших. В основном они рассказывали о том, что бабы им изменили, а не о том, что просто не смогли столько лет их ждать. И все равно большинство оставались со своими ребятами, независимо от приговора. Бросали насильников. Тюрьма давала их жертвам шанс на спокойную жизнь.

Но и женщин бросали. Разве что кого действительно любили или повезло встретить супермужика, который бы годами поддерживал и оставался рядом.

Трагедия не меняет стереотипы. Женщина, ищущая близости, – шлюха. А вот для мужика это само собой разумеется.

Несколько парней писали ей, а потом она встретила своего мужа…

* * *

Внезапно меня ослепил свет.

– Дамочки, подъем! – крикнула Надзирательница.

– Как? Что происходит? – спросила я в замешательстве. – Тревога? Ночные маневры? Русские идут?

– Вильконьская! Подъем!

– Как подъем? Посреди ночи? На таком моменте в рассказе?!

– Семь утра!

Невозможно. Как? Я с трудом открыла глаза, чтобы посмотреть на часы. Как будто песка под веки насыпали. Люди не представляют, какое отвратительное место – тюрьма. Как здесь обращаются с заключенными и с какими зверствами приходится сталкиваться.

– Ты меня всю ночь забалтывала! – Я обратилась к Мариольке. – Как ты могла?!

– Ты же сама этого хотела! – запротестовала Мариолька, потирая опухшие глаза. – Я ведь тоже из-за тебя не спала!

– На сегодня, – я обратилась к Надзирательнице, – я беру увольнительную! Я из-за нее глаз не сомкнула!

Бесстрастная, лишенная сочувствия садистка в униформе стояла у двери и ждала, когда мы выйдем на утреннюю проверку. А я была вся на нервах. Меня преследовала глупая мысль о том, что Хенрик может бросить меня только из-за того, что я попала в тюрьму. Но ведь в этом нет ничего особенного. Может, мне стоит написать ему письмо на досуге? Его наверняка интересует, как у меня дела, все ли хорошо, хожу ли я в гости, встречаюсь ли с людьми, хорошая ли у нас комната, вкусно ли кормят, есть ли процедуры и культурная программа.

– Где Фляжка? – спросила у Надзирательницы Мариолька.

– А тебе какое дело? – ответила та.

Она могла знать, а могла и делать вид, чтобы не выяснилось, что она не знает о происходящем в ее отделении. За то время, что она провела с нами, у меня возникло ощущение, будто она тоже приговорена. Приговорена находиться с нами. Некоторые из нас были просто невыносимы. Требовательные, дерзкие, и Надзирательнице приходилось с нами разбираться. Вот только после всего этого она отправлялась домой. А мы нет. Зато она наверняка возвращалась к плачущим детям и сердитому, вечно голодному мужу, который не ценит ее труда и считает, что она должна обслуживать его после работы. После целого дня, проведенного с нами, она заслуживала отдых. У нас он был. Мы лежали на шконках, пили чифирь или занимались чем-то еще, но определенно чем-то совершенно бессмысленным и непродуктивным.

Может, она заслужила возможность передохнуть.

– Заглянете к нам после проверки? – спокойным голосом спросила Мариолька.

Надзирательница взглянула на нее так, словно хотела выведать ее намерения.

– Зачем? – ответила она. – Если вам скучно, я найду, чем вас занять.

– Я хотела поговорить. – Мариолька подошла и чуть не схватила ее за руку. В последний момент отступила.

– О чем? Нам не о чем говорить.

– Очень прошу.

Надзирательница неуверенно посмотрела на Мариольку.

– Подумаю, как получится, – сказала Надзирательница и вернулась в продол.

– Спасибо, – ответила Мариолька.

– Я ничего не обещаю.

Раз она ничего не обещала, не стоило удивляться, что она не сдержит слово. И все же мы удивились.

Надзирательница отвела меня к камере. Там к ней вновь начала приставать Мариолька.

– Уйди, я сама разберусь, – грубо сказала я Мариольке, отталкивая ее рукой.

«Отталкивая» – это не то слово. Моя рука отсохла бы раньше, чем я до нее дотронулась. Я сама отодвинулась, но все же была смела и решительна.

– Прошу вас, – вежливо обратилась я к Надзирательнице. – Пожалуйста, проходите, мы хотим вас угостить.

Мариолька несколько театрально подняла брови.

– Ну да, пожалуйста, – подтвердила Мариолька. – Чем хата богата… Холодильник полон.

Надзирательница неуверенно посмотрела на нас.

– Уж не знаю, что вы там наготовили, милые дамы, – сказала она, поглаживая свои округлые бедра, – но мне нельзя много есть. Я слежу за фигурой.

– Вам это не нужно! – сказала Мариолька, искренне улыбаясь.

– Конечно не нужно! – поддакнула я. – Вам идут эти формы!

Обе на меня осуждающе посмотрели.

– Какие еще формы! – возмутилась Мариолька. – Наша начальница такая худая, что, если бы ее пригласили сыграть в фильме про концлагерь, ей для роли пришлось бы набрать вес!

– Заходите, мы вам очень рады!

Надзирательница скромно улыбнулась.

И вошла.

Она не знала, как себя вести. Сделала несколько неловких шагов к койкам. Скрывала свое смущение от того, что, приняв приглашение, она утратила дистанцию, превосходство и власть. Она стояла между койками почти как приятельница. Не знала, как себя вести. Мы тоже не знали.

– Пожалуйста, садитесь, – предложила я.

– Спасибо, я постою, – ответила она.

– В ногах правды нет.

– Так что за вопрос? В чем дело?

– Мы хотели поговорить… поболтать… – начала я решительно и без обиняков. – Узнать друг друга получше. Наладить отношения.

– Или говорите, или я ухожу. – Она прекрасно разгадала мои добрые намерения.

Мариолька пребывала в опасном напряжении. Она улыбалась так, словно у нее спазм жевательных мышц. У меня создалось впечатление, что в ней бушует множество эмоций и кровь приливает к лицу. Она неосознанно сжимала кулаки и следила за Надзирательницей так, словно хотела ударить ее по голове, повалить и избить. Я не учла, что Мариольке могли быть известны только такие методы ведения беседы и получения информации.

– Минуточку, – сказала я. – Где же мои манеры? Уже подаю угощение.

Заметив, что они не глядят в мою сторону, я быстро залезла в тайник.

– Вот! – радостно воскликнула я.

Я вытащила слегка помятый бумажный пакет и широко улыбнулась, показав, наверное, все свои зубы.

– Пожалуйста, угощайтесь, – сказала я Надзирательнице. – Домашнее.

Я открыла пакет и протянула его Надзирательнице.

– Как это домашнее? – Она рассмеялась. – Вы же не здесь их испекли?

– Они выглядят не слишком аппетитно, – заметила я, – но и то, чем вы нас кормите, выглядит тоже не очень, а мы едим и не привередничаем.

– Хорошо, я попробую, – сказала она, потянувшись за печеньем. – Но сразу после этого я возвращаюсь к работе. Мне нельзя здесь находиться.

Она откусила кусочек. Посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Неплохо, – заключила она.

Мариолька пододвинула ей стул. Она села.

– Хм, – вздохнула она. – С интересным послевкусием. Я бы хотела попробовать еще. Они вполне ничего.

– Вот, пожалуйста. Приятного аппетита, – сказала я. – Видите ли, мы хотели спросить вас о нашей подруге Фляжке.

– Ага, ага, – ответила она, набивая рот печеньем.

– Это очень важно для нас, – добавила Мариолька. – Мы очень волнуемся.

Она ела и ела, кивая и крякая. Мы терпеливо ждали, пока она освободит рот и сможет что-нибудь произнести.

– Я не могу вам ничего рассказать, – наконец проговорила она, громко сглотнув. – Я не разглашаю информацию о заключенных.

– Как это вы ничего не скажете? – воскликнула я, отпрянув. – А как печенье жрать, так пожалуйста! Смотри, Мариолька, целый пакет уговорила! Да чтоб вам задницу разнесло!

Мариолька онемела.

Было немного неловко, потому что я явно совершила ошибку. Зря предложила угощение, раз Мариолька собиралась ее просто приложить.

Тем временем Надзирательница раскраснелась, и у нее появилась какая-то необычная одышка. Некоторое время она переводила дыхание. Надула щеки, вытаращила покрасневшие глаза и согнулась пополам. Мы с напряжением ждали, как она отреагирует.

– Бу-у-у-у… Ха, ха, ха! – Внезапно Надзирательница разразилась хохотом.

Мы с Мариолькой переглянулись.

Неужели я наконец-то встретила человека, который не обижается по малейшему поводу? Должно быть, она умела критически себя оценивать. Наверное, понимала, что мои замечания были сделаны исключительно ради ее блага.

– Покажи-ка пакет, – попросила Мариолька.

– Вот еще, – ответила я.

Она взяла сама, но мне не очень хотелось с ней ругаться. После бессонной ночи я чувствовала, что сил у меня может не хватить. Она была немного моложе, занималась спортом и регулярно питалась, но это не означало, что она сильнее. Я еще задам ей жару.

– Где ты это взяла? – подозрительно спросила она.

– А сама-то? – ответила я. – Святая, что ли? Добрая душа нашлась?

Докатились, я должна выслушивать выговоры от преступников. Она смотрела на меня так, словно я съела ее подругу.

– Она бы не возражала, – заявила я. – И кто знает? Может, она уже мертва? Я хотела, чтобы оно не пропало даром.

– Кажись, я тебя сейчас прибью, – процедила Мариолька сквозь зубы.

И наверняка так бы и сделала, но в этот момент Надзирательница встала, подняла руки и объявила:

– Аз есмь Иисус!

Мы повернулись.

– Мамочки! – удивилась я. – Сахар-то как скакнул!

– Ты не знала, что это печенье с сюрпризом? – спросила Мариолька.

– С сюрпризом?

Она неодобрительно на меня посмотрела.

– Я не знала. У тебя есть еще?

– Ну, нет! Ты и без него сумасшедшая!

– Ха-ха-ха… – Надзирательница все это время смеялась. Мариолька тяжело вздохнула и медленно подошла к окну.

Она старалась сохранить привычки, приобретенные на воле, и, несмотря на полупрозрачное плексигласовое стекло в окнах, делала вид, что смотрит вдаль. В крайнем случае всматривалась в паутину.

– У нас проблема, – сказала она.

– Из-за того, что мы съели печенье Фляжки? – спросила я.

– Хи-хи-хи, – присоединилась к разговору Надзирательница. – Наверное, она уже не вернется. Хи-хи-хи.

Через мгновение она опустила голову и начала громко храпеть.

– Ты слышала? – спросила я у Мариольки.

– Она все время смеялась, – ответила та.

– Она что-то сказала про Фляжку. Что она не вернется.

– Что? – удивилась Мариолька.

Мы подошли к Надзирательнице.

– Ау, – громко произнесла я. Мариолька подняла ее голову. Та спала, как младенец на груди матери.

– Ау, начальница, что вы сказали про Фляжку? – повторила я.

Бах! Мариолька ударила Надзирательницу по лицу.

– О боже! – Она резко проснулась, схватившись за щеку. – Что случилось?! Больно!

– Вы перевернулись и ударились лицом, – объяснила Мариолька.

– Вы недоговорили про Фляжку, – сообщила я ей. – Почему она не вернется?

– Ой, больно. – Надзирательница потерла покрасневшую щеку. – Хи-хи-хи…

– Что с Фляжкой?

– Я слышала о планах побега, – ответила она.

– Черт! – воскликнула Мариолька. – Из тюрьмы?

– Хи-хи-хи…

– Давайте же, сосредоточьтесь, а то как врежу по другой щеке!

Я многозначительно посмотрела на Мариольку. Она поняла.

– Не смейтесь так, а то опять упадете.

– Из тюрьмы не сбегают. Заключенные бегут с работы вне ее стен. Один замминистра, разумеется без долгих размышлений, решил, что заключенные должны работать, однако никаких денег для охраны на это выделено не было. Никогда еще в истории послевоенной Польши не было такого количества побегов.

– Нам надо ее придержать, пока она не придет в себя, – заявила Мариолька. – Ей нельзя пока выходить из камеры.

– Буа-ха-ха-ха… – Надзирательница разразилась хохотом.

– Скоро ее начнут искать. Если найдут в таком состоянии, то в этом веке мы из карцера не выйдем.

– Да, проблема.

– У нас есть время максимум до обеда. Давай подумаем, что можно сделать.

Надзирательница была не в лучшем состоянии. Она встала, вытянула руки перед собой и вперилась в стену безумным взглядом.

– Я вижу будущее, – сообщила она. – Германия выплачивает репарации, на которые мы в итоге покупаем Мадагаскар. Польша становится крупнейшим экспортером нефти, когда медиамагнат из Торуни открывает месторождение на другом конце земли. Члены ОПЕК заставляют его сменить веру и назначают султаном за то, что у него самый большой гарем. Одинокая британская королева принимает предложение известного заводчика кошек, уезжает из дворца, и они поселяются вместе в варшавском районе Жолибож. Конфликты в мире утихают, и наступает мир. Сериал «Клан» обгоняет «Ведьмака» на Netflix, а Барбара Брыльская получает «Оскара».

Потом она начала бормотать что-то совсем нелепое и нечленораздельное, пошатнулась, рухнула на стул и в таком положении заснула.

– Если сюрприз в печенье так действует, – заметила я, – то понятно, почему он запрещен.

– Наверное, что-то осталось в аппарате. Какие-то примеси, – ответила Мариолька. – Знаешь же, как сейчас обстоит дело с производством. Лишь бы подешевле.

В этот момент в продоле раздались шаги, и сразу же после открылся глазок. Мы даже не успели широко улыбнуться, чтобы показать, что у нас все в порядке, когда услышали, как в замок вставляют ключ.

– Что теперь? – спросила Мариолька.

– Не знаю, – ответила я. – Надо как-то их задержать.

– Это невозможно.

– Скажи, что ты голая, – предложила я.

– Ты что? – ответила она. – Это эротоманы. Они прилетят сюда еще быстрее, да еще со всем отрядом.

– Уверена, что нет, – заявила я. – Прошу не входить! Я голая!

Какое-то время еще был слышен скрип замков и лязг засовов. Затем тишина и приглушенный разговор.

– Прошу одеться, – донесся из-за двери мужской голос.

– А что я говорила? – повернулась я к Мариольке. – Их вообще не интересуют женщины!

– Рано или поздно они сюда войдут, – ответила она. – И все из-за тебя. Мы, наверное, больше не увидимся. И хорошо.

– Да ладно, выберемся. Не вешай нос. Я что-нибудь придумаю.

– Перестань. Они за дверью. Нам не выкрутиться.

Я посмотрела на нее. Почти целая жизнь в тюрьме. Подростковые годы, первая, вторая и третья молодость. Она все еще была красива, но наверняка уже не раз задумывалась о той части своей жизни, что ждала впереди. Для нее это была большая загадка. Для меня – уже нет.

Мариолька не знала, что жизнь начинается после шестидесяти. Миру от нас больше ничего не надо. Благодаря определенной настойчивости мы освобождаемся от детей и наконец-то становимся свободными. Мы можем делать все, что угодно. Мы не связаны никакими ограничениями и правилами.

Мариолька этого не знала. Она зря волновалась.

– Гражданин начальник, – обратилась я через щель в заслонке.

– На пол, руки за голову! – раздался сильный мужской голос с той стороны. – Входим.

– Пожалуйста, сообщите дежурному, что это бунт, у нас заложник, и, если вы войдете в камеру, Надзирательница пострадает.

Наступила минута молчания, которая определенно предвещала нашу победу. Я представляла себе испуганные рожи этих олухов, у которых не было ни единого шанса против специалиста по крупномасштабным похищениям.

– Бунта не будет! – сказал охранник из-за двери.

– Как это? – спросила я. – А почему?

– У меня через пять минут заканчивается смена, и, если я опоздаю на электричку, мясной ларек закроют, а жена оторвет мне голову. Я вызвал опергруппу «Антанта». Считаю до трех. Отойдите от двери. Заходим.

Я посмотрела на Мариольку.

– Если «Антанта» войдет, – закричала Мариолька, – мы им яйца оторвем! Клянусь, мы это сделаем!

– Мы покалечим Надзирательницу! – крикнула я в щель. – Будет выть от боли!

В ответ я услышала оглушительный стук тяжелого предмета о стальную дверь. Очевидно, ее собирались сломать.

– Мы предъявим требования, – сообщила я.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мариолька.

– Ты что, не смотришь фильмы?

– Мне как-то не по пути в пункт видеопроката, – усмехнулась она.

– Их больше нет.

– Не знала. Жаль.

Ей стало грустно. Жизнь за стенами продолжалась без нее. Мир, который она помнила, постепенно переставал существовать, а она даже не подозревала об этом.

– Невелика потеря, – заключила я. – Кому от этих прокатов польза? Тарантино? Что это за кино? Одна ругань, кровь и кишки… Хотя идея неплохая. Мы будем пытать Надзирательницу.

– Отличная идея! – согласилась Мариолька.

Мы с энтузиазмом посмотрели на Надзирательницу. Она его не разделила. Даже наоборот. Похоже, она совсем потеряла связь с реальностью, потому что, едва Мариолька подошла, у нее начался нервный тик, затем она подорвалась и с криком бросилась к двери. Долго стояла там, колотя кулаками, что было совершенно бессмысленно. Это мы знали от нее самой. Мариолька подошла, чтобы попросить ее прекратить шум, но тут начался настоящий ад. Надзирательница принялась так визжать, что нам пришлось заткнуть уши. Мы даже не могли начать пытки, потому что она обезумела. К счастью, вскоре она снова потеряла сознание, избавив нас от своего неприятного и постыдного общества.

– Пани Вильконьская! – раздался голос из-за двери.

– Да? – ответила я.

– Пожалуйста, ничего не предпринимайте, пока не придет переговорщик!

Мариолька посмотрела на меня.

– Нам нужно сформулировать требования, – сказала я.

– Окей, – согласилась она.

– Ты займись этим, а я вздремну.

– Сейчас?

– Никто не кричит, не буянит и не стучит в дверь. Чего еще желать?

Я легла и поправила жесткую подушку. Должно быть, их набивают опилками. Очень правильно. Экологично.

– Если сможешь, – я обратилась к Мариольке, – подожги что-нибудь, чтобы вызвать небольшую суматоху, понимаешь? Неразбериха начнется. Так, чтобы бунт выглядел прилично. Чтобы было не стыдно.

– Наконец-то я сожгу этот сраный плексиглас, – ответила она.

– Хорошо. Ты очень любезна.

Лежа на шконке, я видела, как Мариолька взяла провод от фена, который раньше использовался для кипячения воды, и обмотала его вокруг прутьев, упиравшихся в плексиглас.

Я на мгновение закрыла глаза. Мне снилось, что ко мне пришла старость, но все было не так уж плохо. Благодаря склерозу я не помнила никаких неприятных вещей. А благодаря слабому зрению и слуху не видела и не слышала грубости и гадости. Я наконец-то могла трясущейся рукой с легкостью размешать в чае целых пять ложек сахара!

Это не старость настигла меня. Это я остановилась. Остановилась и подождала ее, и она догнала меня. Я потеряла темп, энергию и цель. Я завершила путь. А жизнь – это не что иное, как путь. Счастье – это стремление и приближение к цели, а затем к следующей. Достигать чего-либо очень опасно. Самые стойкие люди не выдерживают. Они разваливаются на части, отчаянно ищут цель, но не находят ее. И выгорают. При трагических обстоятельствах, а их попранные тела становятся кормом таблоидных паразитов.

Смерть еще не нашла меня. Это потому, что в тюрьме заключенных постоянно тасуют между камерами.

Сложно разобрать, кто где находится. Смерть тоже не понимает. Но даже если ей в руки попал нужный список и она нашла в нем меня, то все равно ей до меня не добраться, потому что мы только что подняли бунт и забаррикадировали дверь. Поэтому она сидит злая в продоле, глядит на офицеров опергруппы «Антанта». В очередной раз, поддавшись давлению начальства, она взяла сверхурочные, но так и не смогла заполучить ни одного клиента. Другие выбирали легкий путь. Они нарушали правила ради результата. Они брали всех, кого могли, и старых, и малых. На пешеходном переходе. Где угодно. В отделении неотложной помощи. Людей, которые еще даже не были у врача. Раньше это было немыслимо, но мир изменился, пошел вперед. Важен только результат. Всего стало больше, и все происходит быстрее. И умирают быстрее. Никого это не должно удивлять.

Я проснулась как обычно. Более уставшей, чем когда ложилась. Задеревеневшей, покрытой потом, испуганной. Из-за двери доносился женский голос. Холодный, металлический, не очень приятный.

– Пани Вильконьская, шутки кончились, – сказал женский голос. – Вы показали, что вам есть что сказать, что вы важны. Мы вас поняли. Мы уважаем ваше мнение. Я прошу вас уважать деньги налогоплательщиков и прекратить бунт.

Слишком приземленно для Смерти. То есть я не знала, как разговаривает Смерть, но мне казалось, что на налогоплательщиков ей наплевать. Впрочем, всем плевать. Если бы правительство присылало каждому человеку разблюдовочку, показывающую, что его деньгами была оплачена хоть часть зарплаты учителя, врача, ремонт тротуара или даже униформа солдата, охраняющего нас от несуществующей угрозы, то такой налогоплательщик чувствовал бы, что его уважают. Но что, если чей-то налог полностью пойдет на оплату полета на военном самолете для сына спикера сейма и его друзей? Неудивительно, что никто не уважает такого налогоплательщика, раз он так глупо тратит деньги!

– А вы кто? – спросила я. – Если не Смерть.

– Тюремный психолог, – ответил голос. – Мы с вами виделись.

– Помню. Молодая, с маленькой грудью.

– Есть те, кому нравится именно такая.

– Это правда, – растроганно признала я. – В те краткие моменты, когда мужчинам небезразлична женщина, они могут быть отличными лжецами.

– Я буду разговаривать с вами до тех пор, пока мы не разрешим кризисную ситуацию, которая нам всем не на руку.

Мариолька посмотрела на меня.

– Правду говорит, – заметила она, – эта психологичка.

– Да? – усомнилась я. – Это про что?

– Насчет сисек.

– Нет, не правду.

– Большие уже не в моде.

– А что в моде?

– Задницы.

– Правда?

– Ну конечно. Все дело в деньгах. Увеличение груди стоит дорого и требует хирургического вмешательства, а отличную круглую попу можно получить бесплатно. Все, что для этого нужно, – пятьдесят или сто приседаний в день. Посмотри на мою.

Мариолька слегка согнула одну ногу, выпятив свою задницу.

– Как тебе? – спросила она сияя.

– Извини. Я уверена, что она очень красивая и качественная, но я не чувствую себя вправе оценивать.

– Ну ты и… Ты просто завидуешь.

– Да ладно. С чего бы мне завидовать? Как только мы выберемся отсюда, я сразу займусь приседаниями. Почему бы и мне не иметь такую!

Мы улыбнулись друг другу. Легкий ядовитый запах тлеющего плексигласа придавал ситуации оттенок экзотики и приключений. Я почувствовала что-то очень странное. Небольшое, довольно приятное щекотание и тепло в районе сердца, а Мариолька показалась мне милее, стройнее и красивее. Я испугалась. Началось! Только не это! Тюремная любовь! Что люди скажут?!

– Вы все обдумали? – раздался из-за двери голос тюремного психолога.

– Да, – ответили мы.

– У тебя есть требования? – заговорщически спросила я Мариольку.

Она взяла со стола лист бумаги, исписанный карандашом.

– Есть, – сказала она, – но я не знаю, не слишком ли это много. Понимаешь, не переборщить бы.

– В крайнем случае мы что-нибудь уберем. Читай.

– Тогда читаю. Наши требования: два творожных сыра с зеленью, ванильный пудинг – пару упаковок, тушь для ресниц, губная помада премиум-класса цвета маренго, пуховое одеяло, антиаллергенная подушка… и еще… кофемашина… капсульная.

Она посмотрела на Большую Эльку, которая все это время без устали распускала трусики.

– Я бы добавила еще два клубка шерсти, – добавила она, неуверенно улыбаясь.

– Ты что, с дуба рухнула! – воскликнула я, потому что давно не слышала такой чуши.

– Слишком много? – спросила она. – Я переборщила?

– Наоборот! Это вообще никакие не требования, а всего лишь жалкое письмо святому Миколаю под Рождество, да еще такому, который приходит в детский приют. У нас ведь серьезный бунт! У нас есть заложница! Давай себя уважать!

– У меня нет никакого опыта, а ты только и делаешь, что постоянно придираешься ко мне.

– Пиши! – Я сунула ей листок бумаги. – Четыре! Творожных сыра с зеленью. Четыре! Ванильных пудинга. Четыре туши для ресниц и помады! По два одеяла и подушки для каждой. И каждой по капсульной кофемашине!

На меня снизошло вдохновение. Я говорила с такой энергией и убежденностью, что практически видела нашу победу. У Мариольки отпала челюсть.

– И не два лысых клубка шерсти, а целая овца или две. На территории много травы. Нам не придется ее косить, и мы будем обеспечивать себя сырьем. Вот как делают.

– А мы справимся с этими овцами?

– Если это будет слишком сложно, мы поступим, как хороший фермер. Будем субсидировать производство собственного сырья и потихоньку покупать по дешевке у врагов. Скажем, у охранников.

– Отличная идея!

– Но не моя, к сожалению.

Мы просунули листок бумаги в щель под дверью и тут же приложили уши к ее металлической поверхности.

– Ты что-нибудь слышишь? – спросила я у Мариольки.

– Мне кажется, они что-то шепчут, – ответила она.

– Они согласны?

– Если что, я могу уступить одну подушку.

– С этим пока повремени.

Через некоторое время разговоры в коридоре стихли, и тюремный психолог заговорила.

– Я хочу войти! – крикнула она.

– Войти? Зачем? – спросила я. – Никто не хочет сюда входить. Все хотят выйти.

– Я не могу прочесть ваши каракули, – ответила она.

– Это все ты как курица лапой, – отругала я Мариольку. – Наверняка все испортила.

– Я все четко написала, – настаивала она. – Перестань ко мне придираться.

– Прошу дать лист бумаги. Мы еще раз напишем, – заявила я.

– Я хочу войти. Поговорим. Я уверена, что мы договоримся.

– А если нет?

– Тогда я прерву переговоры, и мы возьмем камеру штурмом.

– Даже с Надзирательницей внутри?

– Она не гражданское лицо. Риск – часть ее работы.

– Ну тогда на спор защекочем ее. – Тут я вспомнила диалоги из всех просмотренных фильмов про преступников и продолжила: – Мы так ее приласкаем, что уедет ластами вперед в санаторий!

– Мы уже послали офицера за вашим мужем и сыном! – крикнула она из-за двери.

– Ха! Жалкая попытка! – жестко ответила я. – Это не повод, я не уступлю! Мы никогда не откроем эту дверь!

– Мы не хотим, чтобы вы уступали. С ваших близких будут взимать плату за работу тюремной службы, полиции и службы скорой помощи. Это очень большие суммы. Им придется взять кредит, выплачивать его будут еще ваши внуки. Поверьте, кредит – это большее рабство, чем тюрьма.

Я тяжело вздохнула.

– Мы должны немедленно открыть эту дверь! – Я обратилась к Мариольке.

– Ни за что! – ответила Мариолька, еще не вполне убежденная. – Они будут нас пытать! Они добавят нам срок! Они запрут нас в карцер! Неизвестно, что еще они с нами сделают!

Наше многообещающее восстание после короткого подъема неожиданно пошло на спад. Романтика и веселье исчезли из-за всех этих скучных разговоров. Мы потеряли энтузиазм, и нам даже захотелось отправить весь этот бунт к чертям собачьим.

– Я войду, мы обсудим и обо всем договоримся, – сказала психолог из-за двери. – Это ваш единственный шанс.

– Со всеми ними за дверью мы в двойной тюрьме, – заметила я. – Посмотрим, что она предложит. Мы не обязаны ни на что соглашаться.

Мы разобрали баррикаду. То есть я убрала стул, на котором сидела, подпирая дверь, и дала понять, что можно открывать.

– Входите, – позвала я.

– Без никого! – добавила Мариолька.

Тут же загремели замки, защелкали задвижки, и дверь распахнулась. В камеру влетела миниатюрная блондинка. Не потому, что ей так хотелось к нам, а потому, что ее втолкнули двое спецназовцев, которые вскочили следом.

Мы схватились за дверь, чтобы закрыть ее как можно быстрее, но было уже поздно. Они ворвались в камеру сразу за тюремным психологом. Были похожи на волонтеров, приходящих в детские больницы в костюмах персонажей из «Звездных войн». Один был довольно коренастым, другой чуть ниже ростом и худее. На них было около сотни килограммов железа и снаряжения. Из-за масок не было видно даже глаз.

– Вы должны были зайти одна! – крикнула я.

– Я ничего подобного не утверждала, – ответила она.

– Но это следовало из контекста.

– Они для моей безопасности.

– А что может с вами случиться?

– Вы же пытали надзирательницу. Она выла от боли.

Спецназовцы из опергруппы «Антанта» стояли и смотрели на нас. Было как-то неловко. У нас не было даже кусочка творожника, чтобы их угостить.

– А вот и мы, – усмехнулся тот, что повыше. – И что? Яйца нам оторвете?

– Это и есть бунт? – спросил тот, что пониже. – Две телки и старушка?

Мариолька улыбнулась, согнула ногу и отставила задницу, как тогда, когда показывала ее мне.

– Просто две телки, – ответила я. – Надзирательница не принимает участия в бунте. К тому же она вовсе не такая старая. Просто устала, да и освещение так себе.

Они переглянулись.

– Что вас так удивляет? Мы с приятельницей как раз собираемся приступить к программе для ягодиц. Как она называется? Бразильская попка.

Они рассмеялись.

– Откуда ты знаешь такие названия? – спросила Мариолька.

– Эта программа была в клубе для пенсионеров, но туда записались только мужчины, поэтому я не ходила.

– Ладно, дамочки, заканчиваем эту неразбериху, – сказала психолог, прячась за спинами вооруженных громил.

– Все спокойно выходим из камеры, – сказал тот, что повыше. – Чтобы нам не пришлось применять силу.

В жизни бывают моменты, когда очень хочется размозжить одну или две чугунных головы. Даже если это нелегко, чугун он и есть чугун. Не стоит сдаваться и опускать руки перед лицом трудностей.

– Раз уж зашла речь о силе, то, может, вы на что и сгодитесь? – спросила я. – Вы не выглядите очень уж сильными, но, может быть, вдвоем справитесь.

Они переглянулись.

– Что конкретно надо сделать? – спросил тот, что пониже.

– Мы вязали крючком… – начала я, и тут оба рассмеялись. – Мы вязали крючком, и как-то так получилось, что один из крючков выскользнул и неудачно застрял в плексигласе между прутьями.

– То есть как?! Где?! – Оба хохотали, глядя на проволоку, застрявшую между прутьями.

– Ладно, забыли, – сказала я обиженно. – Мы сами справимся.

– Вы ни с чем не справитесь, потому что вас посадят в карцер за организацию бунта, – сказал тот, что покрупнее. – Мы уберем проволоку, потому что она не может торчать в решетке. Это незаконно. И закончим этот цирк. Не будем терять времени.

Он небрежно махнул рукой другому, показывая, что тот должен выполнить работу. Мы освободили проход, потому что с шестью людьми в двухместной камере, где и так ежедневно находятся четверо, особо не развернешься. Мы должны были по очереди продвинуться к двери, чтобы тот другой смог добраться до окна, но он все равно шел боком, поскольку не проходил в плечах. Схватился за проволоку, развернулся и уже собирался выдать язвительный комментарий, как вдруг начал жутко заикаться.

– Э… э… э… та… та… та… – Он заикался, как министр финансов на защите диплома.

– Кшиштоф, что происходит? – спросил тот, что выше.

– Э… э… то… то…

– Что ты несешь?

– Это от нагрузки, – пояснила я. – Слишком тяжело.

– Слишком тяжело?! – зарычал он. – Дай мне, мы торопимся.

Определенно в школе он невнимательно слушал, когда учитель рассказывал, что нельзя прикасаться к человеку, которого ударило током. Нужно оттащить его с помощью не проводящих электричество предметов или отключить источник тока. Идиот.

Мы некоторое время смотрели на их танец, ведь они так красиво перебирали ногами, ни дать ни взять наш любящий повальсировать президент.

Однако, как только из-под металлических шлемов повалил дым, мы сразу же, да, сразу же, отключили кабель от розетки. Ведь надо было спасать людей. Как единственный разумный человек, я схватилась за вилку и потянула. Они рухнули без сознания, словно члены парламента в парламентском отеле.

– Вот теперь полный пиздец, – резюмировала Мариолька.

Глава 10

Что и говорить, атмосфера в камере стала невыносимой. Очень тесно и неприятно. Я перестала чувствовать себя комфортно и безопасно. Невозможно было ни присесть, ни даже собраться с мыслями. Но главное – нужно было действовать, чтобы спасти Фляжку. К сожалению, свободы не хватало на нас обеих. Свободной могла быть либо я, либо она. Нам нужно было идти за ней.

– Мы разберем баррикаду! – крикнула я через щель в двери. – А вы откройте дверь. Мы выпустим ваших товарищей. Отправьте их в больницу, они сильно пострадали. Если вы попытаетесь войти, пострадает Надзирательница, а если вам ее уже не жалко, пострадает и психолог! Ясно?!

– Мы не выполняем требований заключенных, – ответил голос с другой стороны.

– Уважаемая, скажите что-нибудь, – обратилась я к ней. – В конце концов, вы же видите, что товарищи в плохом состоянии.

– Сделайте то, что она говорит! – крикнула она. – Это правда. Два офицера получили ранения. Им нужно к врачу.

– Так точно! – ответил голос с другой стороны. – Открываем!

– Нет, подождите минутку! – воскликнула я. – Я голая!

– Опять?!

Тюремный психолог закончила реанимировать своих коммандос и вопросительно посмотрела на меня.

– В чем дело? – спросила она.

– Не знаю, как сказать, но с некоторых пор я стала попадать во всякие опасные приключения, и они, как правило, сопровождаются разного рода переодеваниями. У вас такого никогда не было? Может быть, вы, как психолог, сталкивались с таким?

Я наклонилась над лежащими офицерами и стала быстро и ловко расстегивать их бронежилеты.

– Ты что творишь? – запротестовала Мариолька. – Оставь их в покое. С ума сошла? С них хватит.

Я ее не слушала, чтобы не заразиться этим декадентством. Нужно было действовать, и быстро. Только когда я начала расстегивать их брюки, Мариолька решила, что мне все-таки стоит помочь. Мы сняли с них жилеты, куртки, брюки, обувь, шлемы и маски.

Психолог бросилась к двери, но не успела она закричать, как Мариолька коротко скомандовала:

– Лови!

Словно голем, Большая Элька вышла из анабиоза, рванула к миниатюрной блондинке и схватила ее.

– Наверное, лучше не кричать? – спросила та в испуге, зажатая в огромных лапах Большой Эльки.

– Определенно, – подтвердила Мариолька.

Все, что мы с них сняли, нужно было быстро надеть на себя. С приключениями так часто бывает: они кажутся гораздо более привлекательными, чем потом оказываются. Так было и сейчас. Ботинки воняли старыми носками, в жилете невозможно было дышать, в маске было жарко, а шлем был ужасно тяжелым.

– Открывай! – крикнула я тюремщикам по ту сторону.

Раздался привычный лязг замков и задвижек. Опираясь друг на друга, как депутаты, возвращающиеся с ночного голосования, мы протиснулись в приоткрытую дверь.

В продоле я ожидала в лучшем случае увидеть нескольких охранников, но там собралась целая танковая дивизия. Коридор был забит людьми и вооружением. Они даже организовали кейтеринг. Только и думают что о еде. Это благодаря нам у них все это было, но нам даже не предложили перекусить.

– Что там внутри? – спросил один из спецназовцев.

– Полный пиздец, – ответила Мариолька своим женским голосом.

Она посмотрела на меня. Я – на нее. Раскрыла нас и сорвала весь план.

Все замолчали. Во всем продоле стояла такая тишина, что было слышно, как колотится от ужаса сердце Мариольки, а у меня бурлит в пустом желудке.

Произошло нечто совершенно неожиданное, потому что не произошло ничего. Одни опускали глаза, другие смотрели на нас с жалостью и сочувствием. Мужчина, задавший ранее вопрос, похлопал Мариольку по плечу.

Я потянула ее за собой.

Мы двинулись.

Протиснулись между спецназовцами и тюремным персоналом. Люди расступались, пропуская нас. Когда мы направились к дежурке, люди в форме отдали честь. Лишь отойдя на некоторое расстояние, мы услышали перешептывания:

– Они сделали это!

– Невероятно.

– Варварство.

– Живодеры.

– А они неплохо держатся при таких-то травмах.

– Неплохо?! Да их скукожило!

Это были самые длинные несколько метров в моей жизни, а ведь мне не раз приходилось преодолевать подобные дистанции, даже в очень сложных условиях. Например, когда Хенрик брал нас с сыном в горы. Это были времена, когда не было ни торговых пассажей, ни променада, и отпуск приходилось проводить на горной тропе.

Не было и спа-отелей, вместо них – еще более комфортабельные турбазы. Не думаю, что кто-нибудь радуется тому, что получил койко-место в спа-отеле. А вот на турбазе – да!

Прямо возле дежурки мы столкнулись с чернокожей женщиной в темно-синем костюме и высоким светловолосым бородачом из делегации ЕС. Один из высокопоставленных офицеров тюремной охраны объяснял им, что происходит, пытаясь, похоже, нивелировать масштаб инцидента.

Мариолька, вероятно, тоже хотела как можно быстрее покинуть продол. К сожалению, нам это не удалось. Она совершила необъяснимую ошибку. Проходя мимо светловолосого бородача, она шлепнула его по заду.

– Oh Go-od! – воскликнул он.

Видимо, он не ожидал такого поведения от участвовавшего в штурме во время бунта спецназовца. Мне было немного стыдно – и немного обидно. Ну нельзя, чтобы кто-то словил кайф, а я бы просто на это смотрела и завидовала.

Я взглянула на светловолосого бородача, загадочно улыбнувшись. Ясное дело, черный шлем и маска отлично скрыли мой дерзкий взгляд. Я развернулась и быстрыми мелкими шажками подбежала к нему.

Размахнувшись, я шлепнула его по тощей западноевропейской заднице.

Хлоп!

В коридоре раздался грохот.

– Jesus Christ! – возопил он. – What’s the matter with you?!

Остальные спецназовцы и собравшийся тюремный персонал отреагировали по-разному. Одни хватались за головы, другие закрывали лица, комментируя произошедшее:

– Вот ведь блядь.

– Почему?

– Не могу на такое смотреть.

Но никто из них не решился последовать за нами. А жаль. Наверняка так они бы улучшили имидж своего подразделения.

– Идите сразу к врачу, ребята, – напутствовал нас старший офицер охраны.

Мы уже собирались сбежать вниз по лестнице, как услышали знакомый голос.

– Подождите! – воскликнул Моисей. – Я буду сопровождать вас.

Он крепко взял нас под мышки, как держат раненых коллег. Мариольку при этом случайно схватил за грудь. Она тихо вздохнула и тут же рефлекторно вцепилась пальцами в его шею. Должно быть, ему было немного не по себе оттого, что его обнимает коллега.

– Кшиштоф… – наконец обратился он к Мариольке, когда та уже запустила руку в его шевелюру. – Это странно. Прекрати.

Я с беспокойством следила за развитием ситуации. Раньше я не задумывалась о том, что, возможно, некоторых осужденных не стоило освобождать. Мариолька была именно такой. Социально неадаптированная, опасная. Я выпустила из клетки голодную львицу, которая уже нацелилась на добычу.

Это не могло закончиться ничем хорошим.

И не закончилось.

Моисей быстро открывал решетку за решеткой. Он понимал, что нас нужно как можно скорее доставить в медпункт. К сожалению, это ему не помогло. Человеческую природу не обманешь. Решение бежать вместе с Мариолькой оказалось большой ошибкой. Она слишком долго просидела в камере. Она была изъяном в блестящем плане. Трещиной, которая со временем должна была погубить все предприятие.

Когда мы были уже недалеко от кабинета Моисея, Мариолька обхватила его за шею так, что он не мог дышать, и затащила внутрь. В придушенном состоянии сложно позвать на помощь. Он лишь прохрипел:

– Не снимай маску.

Она кивнула в знак согласия.

Произошло то, чему, возможно, не следовало происходить, но произойти оно было должно. Я не была до конца уверена, потому что, по правде говоря, тоже провела слишком много времени взаперти.

Мариолька настолько эффективно придушила Моисея, что тот не мог сопротивляться. Я попыталась повторить ее движения, чтобы в будущем в случае чего использовать этот прием, но у нее, похоже, были резиновые руки. Мои, конечно, тоже были из резины, но, видимо, в коммунистической Польше еще не было таких качественных материалов.

Моисей упал на землю, держась за горло. Мариолька не позволила ему передохнуть. Она бросилась на него, и я почувствовала нездоровое любопытство. Какое-то время я с ним боролась, но как долго человек может бороться? Надо и перерыв сделать. К сожалению, Мариолька прекрасно справлялась и не давала мне ни малейшего повода помочь или присоединиться к ней.

А тут еще пригодился ее талант быстро стягивать штаны!

Я вообще очень трепетно отношусь к вопросам сексуального насилия и поэтому внимательно следила за тем, что происходило.

Моисей не протестовал! Я специально прислушивалась, но он ничего не говорил. Он хрипел, хрюкал, сопел, шипел, извивался…

Но не сказал: «Нет».

Не сказал: «Я не хочу».

Он этого не сделал – видимо, его все устраивало.

И самое главное в этом инциденте было то, что во всем был виноват он сам. Одевался вызывающе. В обтягивающие рубашки с расстегнутым воротником. Его кто-то заставлял? Никто не заставлял. Выпячивал свои мускулы при любой возможности. Вызывающе улыбался. Зачем? Себя губил, да еще и другого в это втягивал.

– Кшиштоф, – наконец выдавил Моисей. – Что ты делаешь?

Мариолька не ответила, просто толкнула дверь. Я все равно не собиралась на это смотреть. Мне, конечно, это было ни капельки не интересно, но жаль, что Мариолька совсем не подумала обо мне. И ведь даже не предложила. Могла бы просто из вежливости. Конечно, я бы отказалась, но если уж делиться, то всем. Как я делилась.

Ну, что поделаешь. Я махнула на это рукой. Может быть, еще найдем какого-нибудь тюремщика и для меня.

* * *

Мариолька, как любой другой мужик, управилась довольно быстро. Когда она открыла дверь, Моисей был уже очень разговорчив.

– Кшиштоф, – эмоционально произнес он. – Я тебя не замечал. Ради тебя я брошу жену…

Я такого не одобряю, и мне это очень не понравилось, но Мариолька его потом немного помутузила.

– Так надо, – сказала она, заметив мой взгляд. – Ты что, газет не читаешь?

Действительно, изнасилование обычно сопровождается побоями. Мариолька уважала правила. Таким образом она вписывалась в общепринятую традицию.

Застегнулась, подтянула штаны, вздохнула и почесала у себя между ног. Мы смогли двинуться дальше.

Кабинет врача, к которому привел нас Моисей, находился в административном здании, где также располагался выход из тюрьмы. Близость воли нас манила. Ноги шли сами по себе, и мы ничего не могли с этим поделать. Стеклянная дверь за тройной решеткой в конце коридора сияла естественным светом. Мы почти чувствовали свежий воздух, простор, тепло на лицах. Мы не могли и не хотели этому противостоять, будь это даже последний и единственный момент, когда мы почувствовали волю.

В нашем безрассудном поступке не было ничего странного. Многие киногерои совершают очевидные ошибки, за которые приходится расплачиваться до конца своей истории. Мы, однако, были не так глупы. Мы бросились прямо в пасть льва, потому что никто не ожидал от нас такой глупости.

Мы подошли к тройной решетке и встали, как эти… мы просто стояли у выхода. Молодая обаятельная охранница вышла из своей дежурки и с улыбкой открыла первую решетку, пропустив нас в тамбур. Она скалилась и покачивалась из стороны в сторону. Я не знала, пропустит ли она нас. Мы молчали, чтобы не раскрыть себя. Мариолька двинулась к выходу, но миловидная стражница положила руку на решетку, не давая пройти. Она странно улыбнулась. Этому не учили ни в школе, ни дома, но действовать надо было быстро. Я сделала шаг вперед, размахнулась и решительным движением ударила миловидную охранницу ладонью по заду.

Это был ключевой момент.

– Ты что делаешь! Вот псих! – крикнула она, после чего открыла замки на воротах.

Мариолька положила руку на ручку. Посмотрела на меня. Я кивнула. Она надавила. Дверь действительно открылась.

Свет. Первый шаг. Такой трудный. Потом я. Мы обе стояли на пороге, прикрывая глаза от яркого солнца. Это был большой шаг для нас и неважный для человечества.

Мы вышли за ворота и какое-то время не знали, что с собой делать. Нас одолевали противоречивые эмоции. С одной стороны, мы были рады, что наконец-то полной грудью можем дышать насыщенным токсинами варшавским воздухом, усиленным вонью, идущей от мусоросжигательного завода. Но с другой стороны, появился вопрос.

– Что дальше? – Мариолька произнесла эти трудные слова.

– Пошли, – сказала я. – Если будешь постоянно думать, на лице появятся морщины.

Мы миновали огромную группу шумных и потрясающих кулаками хулиганов и двинулись по обочине в сторону города. По крайней мере, нам так казалось. У нас не было плана. По крайней мере, у меня точно, и я подозревала, что и у Мариольки тоже.

– У тебя есть план? – неожиданно спросила она.

– Конечно есть, – ответила я. – Чтобы у меня и не было плана? За кого ты меня принимаешь?

– У меня тоже. Я просто хочу убедиться, что он и у тебя есть.

Возможно, это был удачный момент, чтобы незаметно смыться с дороги, но, глядя на заваленную мусором, заросшую сорняками и кустами обочину, я не могла представить, что мне придется пробираться сквозь такое дерьмо. Я давно перестала ладить с природой, и между нами уже не было ничего общего.

Поэтому мы продолжали идти по обочине, не очень быстро, ведь на нас было много снаряжения, тяжелые шлемы и здоровые ботинки.

Вдруг дорогу нам перегородила бабища, тащившая сумки с покупками. Она еле ползла, раскачивалась из стороны в сторону и стонала на каждом метре.

– Простите, – культурно обратилась я. – Мы очень торопимся.

Она удивленно оглянулась и немного отступила, давая нам пройти.

– О, как я рада! – воскликнула она, слегка запыхавшаяся. – Как я рада вас видеть!

– Мы тоже рады вас видеть, – ответила Мариолька. – Хорошего дня.

– У меня такие тяжелые покупки, – продолжала та. – А вы такие сильные. Я живу в конце улицы. Не могли бы вы мне помочь донести их до дома?

Я посмотрела на Мариольку. В жизни ничего подобного не слышала!

– Простите, что? – спросила я, потому что, возможно, ослышалась. – Мы должны вам помочь? Да ты молодая баба, сама неси!

Мариолька потянула меня за рукав.

– Оставь меня в покое, – отмахнулась я. – Какая нахалка!

– Это я нахалка? – возмутилась бабища с сумками. – Какое хамство! Такие здоровые мужики, а не могут помочь старушке донести сумки?

– Старушке?! – фыркнула я. – Что за глупости! Я в вашем возрасте себя старушкой не считала, а я намного старше вас!

– Хватит, – продолжала тянуть меня Мариолька. – Пошли.

– Такие здоровые мужики! – кричала бабища с сумками. – Вояки в касках и мундирах!

– Сумасшедшая! – ответила я. – И прекрати вопить, а то я тебе врежу!

– О, посмотрите на него! Женщину ударить – пожалуйста! А как с сумками помочь, так он сразу инвалид! Типичный мужик!

Она поставила сумки на землю и стала грозить мне кулаком.

– Если бы у меня было больше сил, – крикнула она, – я бы тебе наваляла! Ах ты, хромой Робокоп!

– Хромой?! – Такого я простить не могла. – Погоди-ка, у меня где-то есть дубинка! Сейчас я проучу тебя, глупая баба!

– Оставь ее. – Мариолька попыталась меня утащить. – Смываемся.

Я схватила дубинку, висевшую у меня на поясе, и стала с ней возиться.

– Мариолька! – закричала я, не справляясь. – Как, черт возьми, она отстегивается!

В этот момент подъехала полицейская машина. За ней следовала красочная колонна с мигалками. Прямо как в рождественской рекламе Coca-Cola.

– О моем плане можешь больше не спрашивать, – вздохнула я, обращаясь к Мариольке. – Хороший был, но, кажется, уже не актуален.

– Мой тоже был хорошим, – ответила она. – Но тоже не актуален.

– План – это основа всего.

– Понятное дело.

Полицейский, сидевший на пассажирском сиденье, открыл окно и посмотрел на нас.

– Что вы здесь делаете? – спросил он. – За пределами тюрьмы.

– Мы ищем беглецов, – ответила я.

– А что, кто-то сбежал? Мы получили сообщение о возможном бунте. Но побег?

– Побег? Что за побег? Так сразу и побег. Мы приличные ребята, вот помогаем злым и ленивым бабам сумки носить!

Полицейский переглянулся с товарищем, затем открыл дверь и вышел из патрульной машины.

– Зачем ты это сказала? – процедила сквозь зубы Мариолька.

– Имена и звания, – сказал полицейский, встав перед нами.

Он раскорячился, как Джон Уэйн в третьесортном вестерне шестидесятых годов. Почему-то в голливудских фильмах того времени актеры, которым было за сорок, играли роли подростков. В фильме «Афера» уже далеко не молодого Роберта Редфорда называли мальчиком. В польском кино так же. В жизни бы не догадалась, что в «Молодых волках» эти тридцатилетние парни играли старшеклассников!

– Мы пойдем уже, – сказала Мариолька, дергая меня за одежду.

– Точно, – согласилась я. – Что вы стоите? Вы же на вызове, в конце концов. Бунт! О-ля-ля… что там было-то. Дело серьезное. Не будем мешать. Вы же не хотите, чтобы там начали стрелять без вас!

– Под чьим началом вы служите? – спросил полицейский. – Имена ваших командиров. Из какого вы подразделения?

– Мне перечисления подписывает глава Управления социального обеспечения, – ответила я.

Мариолька решительно потянула меня за собой, и мы пошли дальше по обочине.

Полицейский нахмурился, сплюнул.

– Сообщу вашему начальству, – крикнул он нам вслед. – Они вам яйца оторвут.

– Не думаю, – ответила я издалека.

– Один раз уже оторвали, – добавила Мариолька.

Уехали. Конвой последовал за ними. Мы же обогатились новыми знаниями о том, что побег из тюрьмы по обочине единственной дороги возможен, а помешать ему может лишь ворчливая злобная старая кляча с длинным языком.

Нам нужно было получше вникнуть в ситуацию, углубиться и прочувствовать, а не идти по линии наименьшего сопротивления. Неподалеку через заросший канал проходил маленький разваливающийся мост. Там нам следовало сойти с дороги.

Мы поняли друг друга без слов. Осторожно спустились вниз. Канал, пересекающий улицу, был отличной тропой. Для посторонних, которые еще какое-то время могли видеть нас с дороги, мы были просто двумя низкорослыми мужчинами, идущими через кусты в форме спецназа. В наши дни обычное дело.

К счастью, канал был совершенно сухим. Климат нам благоприятствовал. Еще десять лет назад по нему, вероятно, текла вода, но теперь, когда нам наконец-то почти удалось поджарить планету, в таком канале даже сорняки не выживали. Грядут хорошие времена. Наши дети и внуки уже нам благодарны. Столько проблем будет решено. Не хватает места на пляже во Владиславове? Не беда. Сейчас идет работа над тем, чтобы все мы, весь народ, смогли поместиться на пляже, поскольку и Польша, и бо́льшая часть земного шара превратятся в один большой пляж!

– Мы знаем, куда идем? – спросила Мариолька.

– Я на подколки не ведусь, – ответила я.

По обе стороны канала был пустырь, заросший бурьяном, дальше лесок. Там мы могли на минутку остановиться и спокойно подумать. Я уже собиралась предложить найти телефон, чтобы позвонить сыну или Хенрику, как вдруг Мариолька исчезла.

В этом не было бы ничего странного, если бы это исчезновение произошло в тюрьме. Там неслыханные и даже невозможные вещи случались довольно часто и никого не удивляли. Но теперь мы были на воле, где неслыханные и невозможные вещи случались не так часто и потому считались удивительными и странными. Именно таким было исчезновение Мариольки, которая еще минуту назад шла рядом со мной, с интересом слушая мои сложные рассуждения, а теперь просто перестала существовать, не оставив ни малейшего следа. Я огляделась по сторонам. Никого. Только этот странный лес.

Я позвала. В ответ лишь загалдели окрестные птицы.

Тогда я подумала вот о чем. В очередной раз, потому что однажды такая мысль уже приходила мне в голову, но я испугалась ее и не позволила поселиться в моей голове. Я подумала, не может ли так статься, что Мариолька никогда не существовала и была лишь плодом моего усталого разума? Я создала ее красивой и сильной, такой, какой хотела быть сама, чтобы выжить. Чтобы мне было с кем поговорить, поспорить, чтобы не сойти с ума в этом тюремном одиночестве. И все же я сошла с ума, иначе как еще объяснить дружбу с плодом моего воображения? Жаль, что она исчезла, ведь она только начинала мне нравиться. Наверное, только потому, что на самом деле была мной. Утешало лишь одно. Поскольку Мариолька существовала только в моей голове, все, что делала она, на самом деле делала я сама. То есть это я изнасиловала Моисея! И согласитесь, у меня это неплохо получилось!

– Может, ты пошевелишься? – услышала я в голове голос Мариольки. – Или так и будешь стоять как вкопанная?

Это был уже не тот голос, что прежде. Придушенный, болезненный, страдающий. Он погрузился куда-то в мое сознание и звал оттуда. Мариолька уходила, исчезала в моей голове. Я слышала ее как будто издалека, из глубин, из ада. Темная часть моей души отправлялась в ад.

– Я здесь, – повторила она. – Внизу!

– Да, я знаю. Я разрешаю тебе уйти. Я отпускаю тебя! Ты можешь уйти!

– Что ты несешь? Совсем рехнулась?! Подними свой костлявый зад и вытащи меня отсюда!

– Из ада? Ни за что. Я туда не пойду. Слишком жарко. Прости. Я думаю, что ад – это чересчур и несправедливо, но уверена, ты справишься. Поначалу будет трудно, но со временем ты привыкнешь и как-нибудь сдюжишь. Разлука – это больно, я знаю, но необходимо. В конце концов мне придется тебя оставить. Ты для меня обуза.

– Гражинка! – воскликнула она.

– Зофья…

– Посмотри под ноги, зараза ты чертова!

Я посмотрела.

И зачем так кричать? Мариолька упала в старый канализационный колодец, а шума-то наделала. Я поглядела на нее сверху вниз. Раньше она была сильной и властной, увлекала за собой других. Теперь – маленькая, грязная и крайне растерянная. В современном жестоком мире таким людям не место. Никто не любит неудачников. Истории об обездоленных не были привлекательными, они утомляли, огорчали и усиливали чувство беспомощности. Лучше было отвернуться, сделать вид, что таких людей не существует, что они из другого мира и что их проблемы нас не касаются.

Такие мысли могли прийти в голову кому угодно, но только не мне.

– Ну же, помоги мне! – крикнула она. – Ты не справишься без меня!

Я была полна сочувствия и понимания.

– Принеси какую-нибудь ветку и брось вниз! – добавила она.

Вот, пожалуйста. Откуда мне было взять ветку? Я огляделась по сторонам. Вокруг был сплошной лес, но все деревья, казалось, крепко вросли в землю. Что за мир. Идешь по грибы, так голову себе разбить можешь, спотыкаясь о поваленные бревна. Но когда нужно вытащить подругу из бездонных глубин канализации, внезапно весь лес оказывается расчищенным! Даже зубочистки не найти!

– Ничего нет. Даже палки, – возмущенно ответила я. – Наверное, сюда забрели хулиганы-псевдоэкологи. Что за люди. Навели такой порядок в лесу! До чего мы дожили!

– Подними свою тощую жопу и сделай что-нибудь, потому что, если нас найдут, мы до конца жизни не выйдем из карцера!

Как она могла так со мной разговаривать? Обстоятельства – это одно, но внутренняя культура должна оставаться. В моем случае это, скорее всего, не продлится вечно, мне нужен был сильный стимул, чтобы мобилизоваться, поэтому я отнеслась к угрозе со всей серьезностью. В нескольких метрах от меня находилась небольшая насыпь. Я отправилась туда. Я скучала по варшавским выбоинам и неровным тротуарам. Ходить по ним было ужасно, но, по крайней мере, кто-то был виноват и нес ответственность за состояние тротуаров. Можно было хоть кому-то пожаловаться и высказать свое недовольство. Между тем за ямы в лесу, похоже, никто не отвечал. Я могла кричать во всю мощь своих легких, и никто, буквально никто бы не услышал, не помог, не выслушал замечания, претензии и ругательства.

– Черт возьми! Почему это все происходит именно со мной! – закричала я.

– Женщина, что вы так кричите? – отозвался старый, хриплый мужской голос.

В этом лесу можно было сойти с ума. Неудивительно, что тысячи гектаров уничтожаются по всему миру. Министр охраны окружающей среды был не так глуп, вырубая Беловежскую Пущу. Очевидно, он тоже однажды побывал в лесу.

– Это еще что за хрен с горы? – спросила я, не зная, в какую сторону глядеть. – Кто тут меня напугать хочет?

– Извините, – ответил этот кто-то, выглядывая из-за куста. – Я не хотел напугать.

Невозможно не хотеть напугать, если так жутко выглядишь. Глазища огромные, выпученные, глядят в разные стороны. Под старым изношенным балахоном большой горб. Человек был настолько горбатым, что казалось, будто он ходит на четвереньках. Ему было, наверное, лет сто, хотя выглядел моложе.

– Вы не хотели меня напугать? – возмутилась я. – Разве вы не понимаете, на кого вы похожи?

– Нет, – удивленно ответил он. – Что вы имеете в виду?

– Неважно.

Мне захотелось взять палку и прогнать его, но было очевидно, что я не смогу этого сделать. Палки-то не было.

– Вы заблудились? – спросил он. – Показать путь? Чем помочь?

– Нет, я не заблудилась. Я прекрасно ориентируюсь. Я здесь со своей семьей и друзьями. Они ждут меня. Сейчас будут. Мой сын – чемпион Европы по тяжелой атлетике и больше всего на свете ненавидит, когда в лесу пристают к пожилым.

– Понимаю. Ну, я пошел, – сказал он.

– Конечно, – ответила я. – Так проще всего. Развернуться и бросить пожилую женщину на произвол судьбы и ее подругу в какой-то чертовой яме. Это то, что мужчины делают лучше всего. Уходите и не беспокойтесь. Вы, должно быть, очень заняты.

Почему из-за куста не вышел высокий молодой человек в костюме и плаще, элегантных начищенных туфлях, выбритый, с аккуратным зачесом набок? Такой сразу бы понял, что делать. Хотя, возможно, для его же безопасности было лучше оказаться таким старым чудищем. Мариольке нужно было привыкнуть к воле. Научиться утонченности и деликатности в общении между полами. Пока же она вела себя как животное.

– Подними свою тощую жопу и сделай что-нибудь, потому что, если нас найдут, мы до конца жизни не выйдем из карцера! – крикнула я ему.

– Сделаю, – ответил он.

Он зашагал к насыпи, неловко покачиваясь и прихрамывая. Кошмар.

Я проследила за ним взглядом, чтобы проконтролировать выполнение задания. Он взобрался на насыпь. Кажется, что-то нашел.

– Есть! – воскликнул он. – Старая шпала. Идеально подойдет.

– Тащи, – сказала я.

Часами наблюдая за рабочими на различных строительных и ремонтных работах, я хорошо знала, как это следовало делать. Нужно было встать, посмотреть, походить туда-сюда, подумать, почмокать, съесть бутерброд, выпить чаю и только тогда, когда другого выхода не будет, найти какого-нибудь парнишку, который все исполнит.

Квазимодо оказался полным дилетантом. Пропустив все эти приготовления, он без малейших колебаний схватил шпалу и дернул ее вверх.

– Мать честная! – удивленно воскликнула я.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, ничего, все в порядке. Я в жизни не видела, чтобы кто-то поднимал подобный вес с такой легкостью!

– А как же сын?

– Ты о чем? Совсем умом тронулся? Этот слабак? Этот патентованный бездельник? Единственный вес, который он поднимает, – это он сам, когда встает с дивана!

– Но ты же говорила, что он чемпион Европы по тяжелой атлетике.

Я посмотрела на него, злобно щурясь.

– Сказал бы прямо, что ничего не понесешь, а не отпускал бы ехидные замечания.

– Прости, я не хотел.

Мало того что я не приложила его палкой, как только он вышел из тех кустов, так еще и проявила мягкость и благосклонность, нашла ему занятие, и вот как он мне отплатил! Обвинениями!

– Тебе повезло встретить культурного человека, – спокойно сказала я. – Мог ведь попасться и тот, кто бы все высказал. Пристаешь к одиноким женщинам в глуши и ждешь, что они тебе семейные секреты раскроют.

– У меня не было дурных намерений.

– Тогда смотри мне в глаза, когда со мной разговариваешь.

– Так я смотрю.

– Хватит, – ответила я. – Не могу больше с тобой разговаривать. У меня голова болит.

Он подошел к дыре, в которой застряла моя напарница. Она была раздражена еще до того, как увидела Квазимодо. После я уже не могла найти в словаре культурного человека прилагательное, близкое к описанию ее эмоционального состояния.

– Это, блядь, кто такой?! – закричала она.

– Ой, какое слово некрасивое, – заявила я, удивленная подобной вульгарностью. – Прошу понять. Моя коллега только что вырвалась из заточения и немного разочарована потерей едва обретенного простора. Понимаете?

– Нет, – ответил он. – Здесь проходит канализационный коллектор для очистки сточных вод…

– Спокойней, – перебила я. – Не стоит занудствовать. Хочется поговорить о фекалиях? Думаешь, это смешно? Отвратительно и стыдно.

– Гражинка! – крикнула Мариолька.

– Зофья, – поправила я.

– Это, блядь, кто, я тебя спрашиваю?

Она так некрасиво выражалась, когда нервничала. Это нормально. Но незнакомый человек мог подумать, что мы какие-то отбросы.

– Не волнуйся, – обратилась я к ней. – Это просто человек… из леса. Он немного загадочный, но добрый и сильный. Иногда он пристает к одиноким женщинам. Но это нормально. Не стоит волноваться, правда?

Чтобы подчеркнуть наши дружеские отношения, я крепко хлопнула его по плечу. Это должно было быть дружеское похлопывание, но вышло так, что я приложила его по горбу, и из его старого пиджака даже вылетело облако пыли. Квазимодо не был к этому готов. Он качнулся и выпустил шпалу.

– Мамочки! – крикнула я, видя, как здоровенный кусок дерева летит вниз. – Ты что творишь?

Шпала пролетела в сантиметре от Мариольки, пробила дно и с грохотом провалилась еще ниже. Спустя мгновение под ногами у Мариольки забил небольшой ключ. Выглядело это чудесно. Проще простого начать возмущаться и критиковать. Куда сложнее найти позитивные стороны и порадоваться чему-то малому.

Мариолька начала орать и бросаться на стены, как будто думала, что внезапно сможет выбраться самостоятельно, хотя раньше уже выяснилось, что это невозможно.

– Вонь-то какая! – заметила я. – Мариолька, как ты это выносишь? Отвратительно.

Мгновение спустя она стояла по щиколотку в мутной, пенящейся, вонючей жиже.

– Что это? – спросила я. – Вонючая подземная река? Какой-то варшавский Стикс?

– Думаю, тут посерьезнее, – начал Квазимодо. – Видишь ли, здесь проходит канализационный коллектор с левого берега Варшавы к очистной станции «Чайка». Огромная многомиллиардная инвестиция.

– А на свою цену не выглядит. Какая-то дурно пахнущая история.

– Просто для информации. Я боюсь, что может произойти крупный сбой в системе, который коснется значительной части города. Там, где в строительство вмешиваются политики, всегда имеют место катастрофические злоупотребления и халатность.

– Ну что ты несешь?! Что это за необоснованные обвинения в адрес порядочных людей! Каждый политик – порядочный человек. У него есть свой бордель в таунхаусе в центре города, и ни в какие выгребные ямы он нос не сует.

– Вытащите меня отсюда! – крикнула Мариолька, отчаянно пытаясь выкарабкаться на поверхность.

Удивительно, почему люди считают, что абсолютно всех надо спасать во что бы то ни стало? А если умирает какой-нибудь засранец? Это все равно трагедия и повод для грусти? Или нужно радоваться? Бывает, что неподготовленные люди, участвуя в спасательной операции, расплачиваются за это жизнью. Родители всегда спасают своих детей. Часто таким образом гибнет несколько человек, целая семья. Но прыгать в воду за кем-то чужим? Может, стоит сначала задуматься, что это за человек?

– Мариолька, – начала я спокойным голосом. – Извини, что в такой момент интересуюсь, но за что тебя посадили?

– Спаси меня! – ответила она.

– Как мне это сделать?

Нечистоты доходили Мариольке до пояса.

– Мариолька, не жалей ни о чем. У тебя была хорошая жизнь, а если нет, то могла бы быть и хуже.

– Но я не хочу… – Она не договорила, потому что ее голос оборвался.

Квазимодо повернулся ко мне.

– Я схвачу тебя за ноги, – заявил он. – А ты подхватишь подругу.

– Это ты мне? – удивленно спросила я, потому что одним глазом он смотрел на небо, а другим – на траву. – Вот так сразу, подругу… Мы же только познакомились…

Он поплевал на руки, потер их и схватил меня за ноги. Я и глазом не успела моргнуть, как он перевернул меня вверх ногами. Мир закружился, и я оказалась над ямой, заполненной коричневой пеной. Хотелось бы протестовать, но как? Я бессмысленно болталась. Как я могла довериться мужчине из леса, пристающему к одиноким женщинам?!

Довольно поздно до меня дошла горькая правда о том, что незнакомый мужчина с манерами орангутанга топит нас в канализационном колодце.

– Гражинка! – крикнула Мариолька.

Она вытянула руку так высоко, как только смогла.

– Я не дотянусь до нее! – крикнула я. – Опусти меня ниже!

Он начал съезжать, и в колодец посыпалась земля. Должно быть, потерял опору, но ничего не сказал.

– Я больше не могу! – ответил он.

– Отпусти одну ногу! – потребовала я.

– Тогда ты выскользнешь!

– Делай, как я говорю!

Он отпустил левую лодыжку, позволив моему телу опуститься так, что правая рука вытянулась еще на несколько сантиметров вперед.

Я схватила Мариольку, когда вода уже заливала ей рот.

– Не отпускай меня, – произнесла она последние слова.

– Не отпущу, дорогая, – ответила я, хотя уже чувствовала, как моя нога медленно выскальзывает из хватки Квазимодо.

– Вверх! – крикнула я. – Тяни!

– Пытаюсь! – ответил он.

Слезы подступили к глазам, когда я увидела, как лицо Мариольки исчезает под водой, и в то же время я чувствовала, что мы ни на сантиметр не продвинулись вверх.

– Не отпущу тебя, дорогая, – повторила я.

Квазимодо ревел, как раненый бык, земля осыпалась в яму. Он выл и чертыхался. Я не понимала, поднимаемся мы или нет. Мне казалось, что мы падаем. Он повредил мне сухожилия на ноге. Вонючая жидкость добралась и до меня. Я сделала вдох, но трудно было рассчитывать, что я смогу побить мировой рекорд по фридайвингу. У меня быстро закончился кислород, и я потеряла силы.

Меня посетили последние мысли. Смогут ли когда-нибудь человек и кошка связать себя священными узами? Увижу ли я снова свою тележку? Я представила, что держу ее в руке. Сжала кулак изо всех сил. Не хотела ее отпускать. Держала ее… мою подругу… Настоящую… единственную… Кислород закончился… Не отпускать… только не отпускать…

* * *

Я не знала, где нахожусь и сколько времени прошло. Я почувствовала прохладный воздух на лице и холодную воду в легких. Открыв глаза, я увидела, как Квазимодо яростно бросается на меня и мнет мою грудную клетку. Из горла полилась жижа, которой я нахлебалась. Он это заметил. Открыл рот и устремился прямо к моему! Сукин сын! Хоть бы подождал, пока я умру!

Он без остановки давил на грудь и вдувал в мой рот воздух, царапая своей щетиной. Внезапно меня сотрясли конвульсии. Я закашлялась. Из меня потекла вода. Не знаю откуда. Я задыхалась. У меня все болело. Я думала, что умру. Свист. Кашель. Свист. Кашель.

Наконец один короткий вдох. Потом второй. Он повернул меня на бок и отошел.

Я посмотрела на Мариольку. Она лежала рядом со мной. В сознании. Вот ведь. Почему ей лучше, чем мне? Она легче перенесла остановку дыхания. Неудивительно, ведь она так долго жила в камере без отдельного помещения для туалета.

Мариолька смотрела на меня. По ее щеке текла слеза. Она прошептала что-то едва слышное. Я прислушалась, но не смогла понять.

Удивительно, какие бессмысленные проблемы возникают у людей сразу после того, как они ощутят близость смерти. Я улыбнулась, чтобы ее успокоить. Она не оценила. Продолжала бормотать что-то непонятное.

Ее рука была фиолетовой.

Она разревелась, когда Квазимодо наклонился и разжал мои пальцы, вцепившиеся в ее запястье.

– Она говорит, что можно уже отпустить, – обратился он ко мне.

Он поднял сначала меня, потом Мариольку. Закинул нас себе на спину. Мне казалось, что я вешу целую тонну, с формы ручьями лилась вода. Мариолька была не в лучшем состоянии. За последнее время я успела понять о людях одну вещь. Внешность обманчива. Он спас нас, то есть с виду был хорошим человеком. Поэтому от него можно было ожидать самого худшего.

– Куда ты нас несешь? – спросила я слабым голосом.

– Вы промокли, – ответил он. – Вам нужно снять эту одежду.

Все ясно. Прекрасная перспектива. Он тащил нас неизвестно куда и мог сделать с нами что угодно. Это могло плохо кончиться. А у нас были такие планы! Бразильские попки, черт возьми!

Я была слишком измотана, чтобы бояться. Мне пришла в голову мысль, что стоит начать себя беречь. Временами мне казалось, что я веду себя как зеленая и безрассудная шестидесятилетка.

Квазимодо шел медленно. Он увязал в грязи, потому что септик уже разлился по всему пустырю. Мог бы и поторопиться, потому что вдалеке уже раздавались сирены полицейских машин или тюремной службы. Вскоре сквозь деревья пробились разноцветные огни мигалок. С таким медлительным человеком шансов сбежать у нас не было, тем более что до нас уже доносился лай собак.

Он ускорился, но только в своем идеальном представлении о себе. Нас еще больше подбрасывало, но быстрее мы не двигались. Как только лай полицейских собак стал громче, героический Квазимодо без раздумий бросил нас на землю. Мариолька ничуть не заинтересовалась возникшей ситуацией. Она просто закатила глаза и потеряла сознание, как будто ее это не касалось. Я же, напротив, была возмущена.

Я незаметно подняла голову и посмотрела в сторону дороги. Собаки, прижав носы к земле, крутились у обочины. Полицейские их подбадривали, чтобы те взяли след.

Вдруг одна из собак потянула полицейского в нашу сторону.

– Там что-то есть! – крикнул ее хозяин.

Квазимодо, не колеблясь ни секунды, сдался.

– Это я! – воскликнул он, идя к дороге с поднятыми руками. – Придержите собак!

– Что вы здесь делаете? – спросили полицейские.

– Я живу тут недалеко, – ответил он.

Собаки рвались к нему, а он шел, на нас даже не оглядываясь.

– Держите собак! – повторил трус. – Не отпускайте собак!

– Мы ищем двух женщин, – сказал полицейский.

– Как они выглядели?

– Две высокие блондинки.

– Нет, я их не видел.

– Спасибо. Вам лучше здесь не задерживаться. Пожалуйста, идите домой.

– Но я видел других, – перебил полицейского Квазимодо.

– Вы можете их описать? – заинтересовался он.

– Одна высокая, довольно красивая.

Как он мог? Предательства я ожидала, но сказать о Мариольке «высокая и красивая»! Такого я не могла предположить!

– Вторая старая, вредная и дерзкая, – продолжал он.

Как он мог?! Я хотела встать, но сил не было. Скотина. Я проявила к нему столько сердечности и терпения.

– Куда они пошли?! – спросил полицейский. – Вы видели?!

– Конечно, – ответил Квазимодо. – Четверть часа назад они остановили большую черную машину. За рулем сидел лысый здоровяк. Они сели и уехали.

– Задержим на блокпосту. Большое спасибо, – заключил полицейский. – Если вы что-то еще вспомните, пожалуйста, звоните. Они могут быть опасны.

Все могло бы закончиться не слишком плохо, не считая смертельного оскорбления моей особы этим неряхой, но не закончилось. Неугомонная скотина, в данном случае собака, не захотела смириться с тем, что на пустыре искать нечего, и вырвалась у хозяина.

– Мачей! – позвал он пса. – Мачей, ко мне!

Обнажив клыки и брызжа пеной, чудовище по имени Мачей рвануло через пустырь. Он знал, что делать, не принюхивался, не искал. Он мчал прямо на меня. Ни спрятаться, ни убежать, ни защититься. Я была в нескольких секундах от ампутации одной из конечностей. Хорошо бы той, что болит.

Мгновение спустя пес оказался рядом со мной. Он смотрел на меня демоническими глазами, а затем, без колебаний и предупреждений, развернулся и вонзил свои огромные зубы в икру Мариольки, лежавшей без сознания. Не знаю, почему он пропустил меня. Наверное, ему надоели голые кости.

Черт возьми! Я не терплю подлости! Особенно от животных! Как же так? Нападать на человека, который не убегает и не сопротивляется? Он мог бы подать голос, повилять хвостом, и тогда услышал бы, что он хороший мальчик, получил бы колбаску и прекрасно провел день!

– Он что-то нашел! – услышала я голос полицейского.

– Наверняка крысу, – ответил ему Квазимодо.

Так не годится! Я бросилась на помощь Мариольке.

Цап!

Пес завизжал и отпрыгнул в сторону. Некоторое время он мотал головой и повизгивал, а потом бросился к дороге. Удивленный полицейский едва успел открыть клетку. Бедняга одним прыжком заскочил внутрь, и только его и видели.

– Кто-то укусил его за ухо! – завопил полицейский, увидев, что его питомец пострадал.

– Крыса, – ответил Квазимодо. – Нужно продезинфицировать, чтобы не было заражения. Позаботьтесь об этом. Животному плохо.

– Вы думаете, у крысы может быть бешенство? – спросил полицейский.

Квазимодо посмотрел в нашу сторону и почесал подбородок.

– Я не эксперт, но по мне, эта крыса была чертовски бешеной! – заключил он после некоторого раздумья.

Они еще немного постояли, что-то записали и пошли дальше по дороге. Квазимодо двинулся в противоположном направлении.

Я думала, что он нас бросил, но через несколько минут он появился со стороны леса. Я как раз собиралась объяснять Мариольке, что даже с одной ногой она все равно будет привлекательной женщиной для определенного процента мужчин. Оказалось, что зверюга даже не прокусила высокий военный ботинок, не говоря уже о том, чтобы отгрызть ногу. Столько паники на пустом месте!

Квазимодо, похожий на маленького карикатурного ослика, закинул нас на спину и понес. Я так устала, что путешествие меня уже не могло утомить. Напротив, равномерное покачивание успокаивало, и я чувствовала, что сейчас самое время немного вздремнуть.

Мне снилось, что я лежу на свежих простынях в уютном деревянном доме, где пахнет свежесваренным кофе и жареными яйцами. От камина исходит приятное тепло, откуда-то доносится тихая музыка, а рядом со мной сидит моя подруга.

* * *

Проснувшись, я обнаружила, что лежу на свежих простынях в уютном деревянном доме, пахнет свежесваренным кофе и жареными яйцами. От камина исходило приятное тепло, потрескивали горящие дрова. Рядом сидела Мариолька.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – спросила я. – Что это за тесная вонючая конура?

– Проснулась? – отозвалась она.

– А почему бы мне не проснуться?

Я снова огляделась. Мариолька, одетая в синий спортивный костюм в обтяжку со смешными белыми полосками, сидела в большом кресле, накрывшись пледом, держала в руках чашку кофе и глядела на пляшущие в камине языки пламени. За ее спиной виднелись деревянные книжные полки. И еще старая угольная печка, на которой этот подлец жарил омлет. Он переворачивал его с садистским наслаждением, распространяя восхитительные запахи.

Я стянула одеяло и обнаружила, что была уже не в костюме Рэмбо, а в каком-то жалком облачении убогой крестьянки.

Я вопросительно посмотрела на Мариольку.

– Ну я не смогла найти ничего другого, – сказала она с улыбкой. – Не волнуйся, это я тебя переодела.

– Не волноваться? Вот тебя-то я и боюсь.

Я спустила ноги на пол. Хотела встать, но у меня закружилась голова.

– Потихоньку, – сказал Квазимодо. – Сейчас будем завтракать.

Он поделил омлет пополам и разложил его на две тарелки. Начал рассказывать нам об этом месте и о старых железнодорожных зданиях, в одном из которых мы как раз находились. Чтобы попасть сюда со стороны города, нужно было пересечь десяток железнодорожных путей у локомотивного депо Грохув. Некоторое время назад об этой отрезанной от города окраине много писали в прессе – тогда здесь были построены социальные дома для семей, выселенных за неуплату коммуналки. Совсем недавно к ним присоединились франковые должники, бывшие обитатели дорогих районов Варшавы, не справившиеся с выплатой кредитов из-за скачков курса швейцарского франка. Говорят, они продолжают возить детей на другой конец города в школы и детские сады, никому не признаваясь, что живут на Дудзярской. Отстойный райончик. Заброшенные здания локомотивного депо, запущенный и заросший пруд Козья Гурка, тюрьма, известная как Камчатка, и одичавшие городские участки с огородами, сезонные жители которых завалили территорию тоннами мусора. В общий пейзаж идеально вписываются проходящие над землей трубы теплоцентрали. Со всех сторон доносится гул проходящих поездов и запах от мусоросжигательного завода, что на Забранецкой.

Рассказывал он не очень интересно и довольно монотонно. История не увлекала. Он – шаблонный персонаж, многое переживший человек из ниоткуда, ущербный, израненный, алкоголик, сексоголик, пытающийся разобраться со своей жизнью. У него даже не было симпатичной девушки. Чем он пытался нас удивить? Взлеты, падения, никаких резких поворотов сюжета или острых ощущений. История, похожая на многие другие. Мог бы и постараться получше.

В его истории был только один плюс, который невозможно переоценить. Когда он говорил, то терял связь с реальностью и не вполне контролировал свои действия. Так, он забыл, что минуту назад уже жарил омлет, и принялся готовить другой. Он мешал, взбивал, выливал его на сковороду, жарил и снова разрезал пополам.

Было бы невежливо его прерывать, ведь он так самозабвенно и страстно рассказывал. Мы плотно поели, и, лишь отправившись готовить четвертую порцию, он с ужасом заметил:

– Извините, у меня нет яиц!

– Ничего страшного, – ответила я.

– Но я хотел сделать омлет.

– Как мило, но не стоит.

– Мы не голодны.

Он нахмурился, забирая у нас стопку грязных тарелок.

– Может, кофе? – предложил он.

– С удовольствием, – почти одновременно согласились мы.

Мы вышли на сколоченную из старых досок террасу. Восходящее солнце грело лица, и мы удобно расположились в шезлонгах. Вдалеке проносились поезда, рассекая пространство вереницами маленьких окон. А мы лишь гадали, куда едут все эти люди и откуда у них деньги на такие дорогие билеты.

Мариолька потянулась за газетой, лежавшей на столе рядом с ней, и с интересом ее пролистала.

– Слушай, – обратилась она ко мне через какое-то время. – А ты знала, что людей увольняют с работы за их взгляды, протестующих арестовывают, существует цензура, а телевидение стало партийным?

– Матерь Божья, какая же ты глупая, – сказала я, думая, что она читает газету времен моей юности. – Посмотри на год! Это, наверное, газета сорокалетней давности!

Мариолька бросила на меня сердитый взгляд. Она была похожа на скорпиона из африканской притчи. Глупая.

Перевернув газету, она прочитала заголовок.

– О, это интересно, – сказала она и углубилась в чтение. – Пожары, бунты, волнения и побеги… Заключенные, содержащиеся в нечеловеческих условиях, дерутся за еду, как дикие звери. Перебрасывание нижнего белья через тюремную стену – крик отчаяния женщин, содержащихся под стражей без приговора. Об этом заявил высший делегат Европейского суда по правам человека, расположенного в Страсбурге. Европейское правосудие получило неожиданную пощечину. Трусами. Во многих странах поднялся шум после того, как по всему миру распространилось фото чиновника с женским нижним бельем на лице. Министерство иностранных дел завалено дипломатическими нотами. Все больше иностранных делегаций заявляют о намерении нанести официальный визит. Другие требуют подробностей инцидента.

– Это в Польше? – спросила я. – Этот скандал?

– Вроде да, – ответила она.

– Позорище.

Квазимодо принес кофе, и мы втроем молча сидели, наблюдая за игрой красок в первых лучах солнца, преломляющихся в земной атмосфере. Легкий ветерок добавлял свежести утру. Кофе был лучше, чем в тюрьме. Неисправимый оптимист, наверное, сказал бы, что было хорошо и приятно. Я пыталась найти слова, чтобы выразить свои чувства.

– Чертовски скучно! – сказала я наконец.

– Что делаем? – спросила Мариолька.

– Вы свободны, – ответил Квазимодо. – Вы можете делать все, что угодно.

– Например, что? – спросила я.

– Все.

– Что вы имеете в виду? Жить в затхлой дыре и попрошайничать?

– Как вариант. Зато я свободен.

– Свободен, тоже мне. Да ты в еще большей неволе, чем мы в тюрьме. Ты ничего не можешь. Если дождь, то тебе на голову льется, зимой мерзнешь, а случается, и в рот положить нечего, верно ведь?

– Даже если так, вы не обязаны так жить. У вас ведь семьи…

– А… – Я махнула рукой. – Перестань. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь собрать всю семью вместе. А как еще они смогут спрятать меня от полиции? Мать честная, что бы это была за жизнь. Их бы еще засудили за укрывательство беглеца. Вот уж услуга так услуга. И на что мне жить, если приостановят выплату пенсии?

– У меня есть родители, – спокойно произнесла Мариолька. – Только они и есть. Любят меня. Поддерживают. От них все отвернулись, но они от меня – нет.

– Поезжай к ним.

– Ну, не знаю.

– Чего ты опять не знаешь?

– Меня там будут искать. Приедет полиция. Они допросят родителей, отведут их в участок. Люди снова начнут показывать на них пальцем. Говорить, что вырастили преступницу.

– Свобода – она в тебе. Что с того, что ты можешь перемещаться, если ты и так раб. Внутренне. Потому что ты себя ограничиваешь или позволяешь это делать другим. Туда не пойдешь, этого не сделаешь, это ли свобода? Я бы предпочла сидеть в тюрьме, зная, что это суд надел на меня кандалы, а не я сама. За свободу нужно бороться. Только когда она завоевана, добыта, она действительно существует. Нельзя притворяться свободным, спрятавшись где-нибудь в норе. Я права, Мариолька?

– Прости, я не слушала, – ответила она. – Повтори еще раз.

– Вот это я уже не повторю. Это было спонтанно. Жаль, что ты не слушала, потому что мне удалось хорошо сказать.

– Попробуйте повторить.

– Свобода – это… – Я задумалась. – Она такая, какая есть. Слушать надо было!

– Ой, отвали!

Мы встретились взглядами. Словно дальневосточная пара трудоголиков, которые живут душа в душу всю жизнь и расстаются сразу после выхода на пенсию. И только тогда они проводят время вместе и лучше узнают друг друга.

– Можете оставаться у меня столько, сколько захотите, – вмешался Квазимодо.

– Очень мило с твоей стороны, – ответила я. – Но чего ты хочешь взамен?

– Ничего. У меня есть все, что нам нужно.

– Но разве у нас не закончится еда?

– Вы могли бы работать.

– Работать?! – Внезапно идиллии пришел конец.

Солнце скрылось за тучами, стало прохладно, ветрено, неуютно, а от досок террасы пошла вонь, как от старых железнодорожных шпал.

– Как это – работать? – повторили мы, переглянувшись с Мариолькой.

– Что случилось? – спросил он. – Я что-то не так сказал?

– Я никогда не работала, – сказала Мариолька.

– Я недавно пыталась вернуться на работу, – сказала я. – Лучше не вспоминать.

И правильно я ему не доверяла. Хотя бы раз я не ошиблась. Это должно было случиться. Никто ничего не делает для других бескорыстно. Он с самого начала хотел нас использовать. Хорошо, что мы узнали об этом сейчас, пока не стало слишком поздно.

– Знаешь… – начала я. – То, что раньше называлось работой, было ценным, важным, а теперь же это обычная эксплуатация. Понимаешь, современное рабство. И это ты нам предлагаешь? Очень по-мужски. Ты, наверное, хотел бы, чтобы тебя обстирывали, готовили и кофе в постель носили!

Мариолька как-то странно поглядела на меня.

– Точно, у нас в тюрьме была крыша над головой, – размышляла Мариолька. – Нас кормили, но ничего не требовали взамен.

– Я ничего не требую, – нахмурился он. – Если не хотите работать, может, присмотрите за домом, пока меня не будет?

– Ты только погляди на него! – возмутилась я. – Какая наглость. Уборщиц себе нашел, понимаешь.

– Куда вы собрались? – спросила Мариолька.

– Раз в несколько недель я доставляю с фермы партию кур. Меня не будет четыре дня. Вам не нужно ничего делать. Просто время от времени подкладывать дрова в печь, чтобы стены не отсырели.

– Невероятно, – раздраженно продолжила я.

Что случилось с этими мужиками? Не хотят даже сексуально воспользоваться женщиной, просто гонят ее работать или продают!

– Вот с чего все начинается, – сказала я. – Скоро нам придется стирать его грязные штаны или еще что похуже.

– Не надо про всякие мерзости, – скривилась Мариолька.

– Почему мерзости?

– А что ты имела в виду?

– Носить воду из колодца. А ты что?

– Тоже воду. Мокрые руки на морозе. Мерзость.

– И куда ты возишь этих кур?

– К валахам.

– В Италию, что ли?! – не расслышала я.

– Варшава, район Влохи.

– Один черт. Кур везет, а чтобы нам предложить, так нет?!

Теперь даже Мариолька должна была понять, в каком ужасном положении мы оказались.

– Как ты думаешь, Гражинка…

– Зофья.

– Как ты думаешь, Влохи – это хорошее место для побега?

– Конечно!

– Отлично, – ответила она. – На этой ферме работают заключенные?

Я подняла брови. Ей бы и в голову не пришло, а вот у меня возникли подозрения. Я пихнула ее локтем.

– Нам нужно поближе познакомиться с этой фермой, – заявила я.

– Как же меня достали твои выкрутасы и желание командовать, – сообщила Мариолька. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасно бесишь?

– Ты больше не спасаешь свою подругу?

– Думаешь, я тебе что-то должна?

– Преданности хватило только до тюремных ворот?

– Не играй со мной в игры, Гражинка.

– Зофья.

– Я беру командование на себя и сама дам тебе знать, что мы делаем дальше, – сказала она.

– Тогда я слушаю. Уверена, у тебя есть отличный план. Посмотрим, какой ты стратег.

– Сначала мы присмотримся к этой ферме.

– Неплохая идея. – Я покивала головой в знак одобрения.

– Туда лучше не соваться, – неожиданно вмешался Квазимодо.

Я никак не могла его раскусить.

– Не мог бы ты, – обратилась я к нему, – четко и просто объяснить, что ты за человек? Потому что ты какой-то непоследовательный. Ты оказал нам пару услуг, которые с уверенностью можно назвать пустяковыми. Но я до сих пор не могу проникнуться к тебе доверием. У тебя, случайно, нет белой рубашки?

– Белой рубашки? – спросил он. – При чем тут это?

– Что значит – при чем? В каком мире ты живешь? Белая рубашка плюс несколько банальностей, произнесенных с улыбкой, могут любое безымянное беспозвоночное поднять до самых верхов.

Глава 11

Квазимодо не стал нас удерживать, когда мы решили уйти. И хорошо, поскольку я не вынесла бы вида еще одного изнасилования, если бы до этого дошло. Одно дело – красивый мужчина, но совсем другое – недомерок и замухрышка.

Он показал нам дорогу и пожелал удачи. Стоял на террасе с кружкой горячего кофе, пока мы шли по заросшей тропинке к перекошенной калитке. Еще что-то сказал на прощанье, но слова заглушил проезжающий поезд. Наверняка ничего важного. Слащавая белиберда для малолеток типа Мариольки.

Мне показалось нелепым, что я, пускай на мгновение, могу подумать о том, чтобы остаться жить здесь. Я позволила себя очаровать, затянуть, поддалась эмоциям. Проведенное вместе время, побег, перипетии. В конце концов, они были преступниками, а у меня был свой мужчина. Невероятно, как легко человек привыкает к новым условиям, адаптируется, усваивает их.

Ферма находилась на другом конце разъезженной дороги. Она не была похожа на те, что показывают в американских фильмах, – с большим деревенским домом, ветряной мельницей, силосной башней и веселым фермером в комбинезоне и шляпе. Вместо этого здесь были сломанные ворота, хлюпающая подъездная дорога и длинное, обветшалое, серое здание с маленькими окнами, тянущееся до большой дымящейся горы навоза. Стояла невыносимая вонь. По сравнению с этой фермой тюремный двор – просто Елисейские Поля.

Мы подошли к утопавшему в грязи по самые оси автозаку. Я постучала в кузов.

– Фляжка, – прошептала я. – Ты там?

Никто не ответил.

– Стоять! – крикнул охранник, внезапно появившийся в дверях здания. – Что вы там делаете?

Я успела заметить только, как он стягивает с плеча винтовку, и мы сразу же ослепли от его яркого фонаря. Я рефлекторно выпрямилась и подняла руки вверх.

– Не стреляйте! – крикнула я.

Определенные культурные и возрастные различия дали о себе знать. Мариолька, видимо, не была воспитана на приключениях Ганса Клосса и четырех танкистов. Она не подняла руки вверх, а спустила штаны. И мгновенно присела возле фургона.

– Черт возьми! – крикнул охранник. – Сколько раз надо говорить, что для этого есть туалет.

– Там была очередь, – срывающимся голосом ответила Мариолька.

– Была… Была очередь… – повторила я, заикаясь. – С чего бы не быть очереди?

– Немедленно возвращайтесь к работе!

Мариолька мигом натянула штаны, и мы быстро вошли в маленькое здание. И грязь, и вонь временно перестали нас беспокоить. Мы шли по камням и доскам. Неважно как. Во всяком случае, мы не утонули.

Он пропустил нас.

– Я вас чуть не пристрелил, – буркнул он.

– Смогли бы гордиться, – ответила я.

– Что-то я вас не помню.

– Рекомендую витамины!

Цех был грязным, тесным, вонючим и плохо освещенным, иными словами, ничем не примечательное производственное предприятие.

За длинными оцинкованными столами тянулись бесконечные ряды одинаковых людей. На них были потрепанные фартуки, маски на посеревших лицах и идиотские сеточки на головах. В полумраке они выглядели как сюрреалистическая армия психопатов, измывающихся над четвертованными куриными тушками.

В них не было жизни, они двигались медленно и тупо глядели перед собой. Кроме одного человека. На их фоне он выглядел просто неистовым. Носился вдоль конвейера в разы быстрее остальных. Его глаза горели энтузиазмом, граничащим с безумием. Он тщательно проверял каждую партию упакованного мяса, раздавал советы и исправлял недочеты своих коллег. Он любил свою работу! Отвратительно!

Мне даже не нужно было к нему присматриваться. Я знала только одного такого дегенерата. Это мог быть только Голум!

Он выглядел так, словно участвовал в кулинарном телешоу и готовил редкие кушанья для миллионной аудитории.

Мы заняли свободные места. Мясо казалось слишком деревенским, звериным, диким. Нас окружали тысячи кур. Они смотрели на нас и кудахтали. Неизвестно о чем. Возможно, они планировали кровавое восстание.

Невольно я стукнула кулаком по лежащей передо мной туше. Все взгляды обратились ко мне.

– Ты что творишь? – спросила Мариолька.

– Вспомнила «Скотный двор», – ответила я.

– Вы?! – Глаза Голума выпучились. – Что вы здесь делаете?

– Приехала вас освободить, – язвительно ответила я.

– Правда?

– Конечно нет, остолопище! Ты убил человека и должен быть наказан!

– А вас за что сюда? Если позволите узнать.

Тюрьма может любого человека изменить в худшую сторону, хотя мне казалось, что на определенном уровне опуститься еще ниже уже невозможно.

– Мариолька, тебе придется работать за себя и за меня, – обратилась я.

– Как ты себе это представляешь? – возмутилась она.

– Я к этому не прикоснусь.

– А я что?

– Оно слишком живое. А ты и похуже трогала.

– О чем ты говоришь?! Что, например?!

– Перестань, мы не станем обсуждать это здесь.

Она разнервничалась, потому что я прервала ее наблюдение.

– Он тебе нравится? – спросила я.

– Кому он может не нравиться? – ответила она. – Мужественный, сильный, великолепный…

– И свободный. Мой сосед. Могу вас познакомить.

– Да я не про него говорю! Совсем рехнулась!

– Ладно, откуда мне было знать? Ты же говорила, что давно сидишь.

За то короткое время, что мы знакомы, я заметила в Мариольке ярко выраженную склонность к саморазрушению. Если она с этим не разберется, то ей будет сложно дожить даже до пенсии. Из всех людей, работавших с птицей, она выбрала именно Мелконогого. Это неизбежно должно было закончиться катастрофой.

К счастью, вовремя появилась одна особа и предотвратила худшее. Надо мной склонилась милая старушка. На ней был фартук и головной убор как у монашки. Она заговорила теплым, успокаивающим голосом.

– Ты грешила? – спросила она.

– Что решила? – не расслышала я.

– Грешила ли ты?

– Что за вопрос! – фыркнула я. – Святая нашлась.

– Не бойся, – сказала она. – Если ты пообещаешь исправиться и покаяться, наш пастырь не позволит тебе больше страдать.

– Тяжело ли это покаяние? – спросила я.

– Довольно тяжело, – ответила она. – И мучительно.

– Тогда мне это неинтересно. Я не воспользуюсь твоим предложением.

– Это хорошо, потому что я больше рассчитывала на твою подругу.

– Почему?

– Что значит «почему»? Она моложе.

– Всем бы только помоложе… Я тоже могу вынести покаяние. О чем именно идет речь и как связаться с этим пастырем?

– Я имела в виду нашего Господа!

– А, Господа. Ну да. Конечно. Ферма и эти куры сбили меня с толку.

Монашка демонически улыбнулась, а затем наклонилась к моему уху.

– Я могу дать вам возможность сбежать, – заговорщически прошептала она.

– Сбежать? – Я скривилась. – Нет. Не думаю. Сбежать? Нет, спасибо.

Я толкнула локтем Мариольку.

– Матушка нам предлагает бежать, – сообщила я подруге.

Та скривилась.

– Бежать? – ответила она. – Опять? Свободу сильно переоценивают. Спроси, есть ли у нее купоны или скидочные карточки.

– Спасибо за предложение, – обратилась я к старушке. – Мы вам очень благодарны, это очень заманчивое предложение, но мы очень заняты, и у нас уже есть другие планы.

Монашка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она сморщила нос и обнажила кривые зубы.

– Совсем дуры, да?! – ответила она уже не таким теплым и успокаивающим голосом.

Мариолька пригляделась к ней.

– А ведь это Бернадетта, – сообщила она. – Не разговаривай с ней. То, что она сделала, настолько ужасно и жестоко, что ты можешь утратить веру в людей.

– Правда? – спросила я.

– Поверь мне на слово. И знаешь, что самое страшное? Она не понесла за это никакого наказания. Она спокойно живет в тюрьме безо всяких последствий. Представляешь? А вот за избиение она свое получила! Изолятор!

– Подумать только, – сказала я, – что среди нас есть такие люди.

Бернадетта разнервничалась.

– Как хотите, – с яростью бросила она. – Но никто еще не был настолько глуп, чтобы не воспользоваться возможностью побега! Тем более за границу, с гарантированным трудоустройством! На всю жизнь!

Ушла.

Она была ссохшаяся, сгорбленная, а фартук был повязан так, словно сзади у нее хвост. Когда она глянула на меня исподлобья, я похолодела.

– Слышала? – спросила я у Мариольки. – Про работу.

– Хорошо, хорошо, – ответила она, в очередной раз улыбнувшись Мелконогому. – Пошли.

Бернадетта удалилась вглубь цеха. Нам ужасно не хотелось вставать, но все-таки пришлось. Монашка на мгновение остановилась рядом с охранником и что-то сказала ему, глядя на нас. Затем исчезла за дверью.

Мы последовали за ней.

– Опять? – спросил охранник.

– В моем возрасте хоть каждые полчаса, – ответила я.

– А подруга?

– За компанию.

Мы присоединились к ней за дверью.

Она шла по узкой полоске земли вдоль здания. Только таким способом можно было пройти, не увязнув в грязи по щиколотку. Мы последовали за ней.

Мы миновали гору навоза, за которой стоял большой белый грузовик с неумело нарисованной курицей, чем-то напоминающей дракона из польской экранизации «Ведьмака».

Монашка с ловкостью, достойной восхищения, отодвинула засовы и открыла заднюю дверь фургона.

– Залезайте, – сказала она нам.

– У меня есть скидка в экономклассе, – сообщила я. – Давай, Мариолька, иди сюда, а я сяду спереди.

– Внутрь обе.

Я ухватилась за небольшой поручень и попыталась взобраться на маленькую ступеньку. Эти двое мне сильно помогли, но поскольку я о помощи не просила, то почувствовала себя так, будто справилась самостоятельно, а ведь было довольно высоко. Посмотрев на них сверху, я решила, что я еще вполне ничего.

Мариолька тоже быстро вскарабкалась наверх, и через минуту мы уже глядели на ряды клеток с птицами. Запах был просто неописуемым, хотя стоит попробовать его описать. Парализующий, густой, вяжущий смрад, исходящий от нескольких сантиметров птичьего помета в каждой клетке. Несколько минут в такой атмосфере даже диких каннибалов превратили бы в вегетарианцев.

– Дальше, дальше, – скомандовала Бернадетта.

Не слишком приятно, но с одной стороны там был узкий проход, ведущий вглубь фургона.

Клетки, куры… клетки, куры… и клетки, и куры…

– Сними замок и толкни, – крикнула Бернадетта, когда мы подошли к стальной стене, которая выглядела как конец фургона.

Навесной замок был открыт, но, вероятно, он мешал открыть дверь с противоположной стороны.

Я сняла, толкнула и открыла.

Небольшое помещение, обшитое оцинкованными листами. Полумрак. У стены скрючилась дюжина человек. Прикованные к полу.

Я пихнула Мариольку локтем.

Фляжка.

– Смотри, какая она несчастная, неухоженная, грязная, вонючая, – сказала я своей спутнице.

Фляжка подняла голову.

– Да иди ты на хуй! – крикнула она мне. – Это куры так воняют!

– Думаю, с ней все в порядке, – с облегчением заметила я. – Кто эти люди?

– Сирийки, наши заключенные и один курьер DPD.

Я присмотрелась к людям, которые уже практически потеряли человеческий облик. Я не глупая и знаю, что все продается, но и у всего есть свои границы.

– Курьер DPD? – спросила я.

– Да, этот дебил бросал посылки через забор. Объяснять было бесполезно. Одну ночью нашла собака и разорвала.

– Так или иначе, – обратилась я к Бернадетте официальным тоном, – мы с коллегой расторгаем контракт. Пожалуйста, не обращайтесь к нам больше и удалите наши данные из базы. До свидания.

Я поклонилась. И уже собиралась уходить, когда перед нами возникли Голум и Мелконогий. Никогда прежде я не была так рада их видеть. Да и сейчас ничего не изменилось.

– Освободите этих людей, – взволнованно сказала я.

Они не отреагировали.

– Чего вы там стоите? – Я была сбита с толку.

Я посмотрела на них. Намерения помочь не увидела. Голум держал две цепи, а Мелконогий – навесной замок и связку ключей.

– Не верю, – произнесла я.

– Иначе я бы не получил работу за стенами тюрьмы, – наконец ответил Голум.

– Я промолчу. С тех пор как я тебя встретил, у меня одни неприятности, – добавил Мелконогий.

– С женщинами? – спросила я.

– Сесть на пол и вытянуть руки перед собой, – велел он.

Зачем вообще мужики на этом свете? Разносят все к херам уже тысячи лет. Создали цивилизацию жадности, конкуренции и саморазрушения. Как же завышена цена на эти несколько сперматозоидов!

– Отлично, – заключила я. – Я сама справлюсь.

Я расставила ноги, вызывающе вскинула голову и засучила рукава.

– Иди сюда, вобла! – позвала я монашку. – Пришло время твоему турагентству объявить о банкротстве!

Монашка выпустила обломанные когти и оскалила кривые зубы. В ее глазах было безумие. Я сжала кулаки и ждала, что будет дальше. У меня имелся небольшой опыт в боевых видах спорта, к тому же с гораздо более крупными тяжеловесами еще и мужского пола. Поскольку я была легче, а значит, быстрее и ловчее, у меня были свои преимущества. Главным образом удивление, которое вызвала у противника отчаянная атака старушки.

Однако в нынешнем противостоянии я была лишена этого преимущества. Бернадетта казалась безумной. Трудно представить, но рядом с ней я была воплощением спокойствия, терпения, сдержанности, мужества и образцом самообладания. На фоне моего спокойствия могло показаться, что даже у сдержанного президента Польши Бронислава Коморовского СДВГ.

Вдруг она быстро сунула свою тощую руку под фартук. Однако достала не меч, который бы и поднять не смогла, а деревянный крест. Она вытянула его перед собой и принялась неразборчиво бормотать.

– Во имя Иисуса… – лишь успела она произнести, как крест вдруг треснул.

– Это знак! – воскликнула я и посмотрела на остальных.

Мариолька кисло улыбнулась, Голум уткнулся взглядом в пол, а Мелконогий покачал головой.

– Хрень это, а не знак! – крикнула монашка. – Китайская подделка!

Мгновение спустя ее фартук взметнулся, как дьявольский плащ, выпуская на волю стайку моли. Бернадетта взмыла в воздух, а затем навалилась на меня, словно щербатая гарпия, впившись мне сзади в шею. Я попыталась ее сбросить, но она вцепилась в меня, как председатель Верховной контрольной палаты в свое место.

Я не была уверена, что смогу с ней справиться. В ней было что-то демоническое и хищное. Я чувствовала себя ланью, обреченной на съедение.

Мы рухнули на землю, и она впилась когтями в мою нежную шею. Тогда я услышала голос Мариольки.

– Насколько я понимаю, можно забрать твои вещи из тюремного хранилища? – спросила она.

– Ни за что, – ответила я, собрав все оставшиеся силы. – Только через мой труп!

– Об этом и речь.

– Помоги…

– Не, сорри, это демон, воплощение зла. Ни один нормальный человек с ней не связывается. К тому же похоже, что это ваши личные разборки. Я не хочу мешать. У тебя хорошо получается. Все мы, стоящие здесь, глубоко возмущены тем, как она с тобой обращается. Эмоции в нас бурлят. Мы еще долго будем это обсуждать. Уверяю тебя.

К сожалению, мой призыв о помощи был безуспешным. На него отреагировал лишь всегда готовый по-соседски протянуть руку помощи Голум. Он судорожно огляделся по сторонам выпученными глазами, схватил стоявшую неподалеку метлу и с силой замахнулся.

– Отпусти ее, чертова баба! – крикнул он.

И тут же нанес мощный удар метлой, но Бернадетта, вовремя предупрежденная, увернулась. К сожалению, она прижимала меня к земле и загораживала обзор, поэтому я не смогла повторить ее трюк. Так что получила ивовым веником прямо по лицу.

– Прошу прощения! – воскликнул Голум, замахиваясь еще раз.

На этот раз он не стал прямо предупреждать монашку, но та и без того смотрела на него.

– У тебя хорошо получается, – заметила она.

– Спасибо. Я стараюсь.

Трах!

Бернадетта увернулась, я тоже хотела, но она меня удержала.

– Перестань мне помогать, черт возьми! – крикнула я Голуму. – Ты меня убьешь!

Я посмотрела на Мариольку. Ведь с самого начала я знала, что не стоило с ней связываться. Жизнь научила меня не доверять людям без задницы.

– Хорошо, – сказала Мариолька. – Я скажу тебе кое-что…

Женщина, которую я когда-то, в минуту слабости, назвала, но только в мыслях, подругой, могла предложить мне лишь очередную скучную тюремную историю. И у меня не было в запасе ночи, чтобы ее выслушивать.

Она рассказала мне, за что Бернадетта отбывала срок…

Таких ужасающих вещей мне еще не приходилось слышать. Все, что происходило со мной до сих пор, показалось до смешного мелким и пустяковым по сравнению с тем, что пережили пострадавшие от нее дети.

– Отвали от меня, падла! – закричала я в священном негодовании оттого, что нечто столь отвратительное может ко мне прикасаться. – Меня тошнит от тебя!

Тьфу! Я плюнула ей в лицо, и это было лишь прелюдией к тому, что должно было произойти.

Кровь во мне закипела. Если бы она в таком горячем виде попала в мозг, то он свернулся бы, как творог. Так что она не попала. В условиях гипоксии мозг перестал соображать. Я полагалась лишь на самые примитивные инстинкты. Мне хотелось сбежать, но меня придавила эта засушенная баба. Я почувствовала себя странно и испугалась, что случилось ужасное, ведь своей костлявой задницей и всем своим весом она навалилась прямо на мой мочевой пузырь. Но нет! Это был бы плачевный финал. Дело было в другом.

Словно старая печь, постепенно раскочегарилась моя эндокринная система. От повышенного давления засвистело в ушах. Красный сигнал тревоги загорался в моих глазах с каждым ударом сердца. Весь организм мобилизовался ради последнего усилия, финального удара… ради выработки последней капли адреналина!

Локоть мести, являющийся эквивалентом меча в скромном арсенале пенсионерки, был уже наготове. Разрушительное, твердое, лишенное эмоций орудие, которым старушка прокладывает путь на протяжении всей жизни. Локоть правосудия. Короткий, быстрый удар без предупреждения.

Я ждала. Она медленно приближалась. Органическое химическое соединение, катаболический гормон, катехоламин. Им наполнились артерии и воспламенились мышцы. Я напряглась, как валлийский лук Мариольки и…

Бам! Я врезала ей прямо по лбу!

Честное слово, монашка подлетела и ударилась о потолок грузовика. Как я оказалась на ногах, понятия не имею. Но какой цирк устроила монашка – не описать! Она металась по всему фургону, утратив координацию. Полный хаос. Совершенно не щадила себя. То и дело билась головой и падала на пол.

– Гражинка!

– Зофья.

– Хватит… А то еще убьешь ее…

В глазах потемнело, стало душно. Что-то сдавливало мне голову.

– Да, да, – добавил Голум. – Вспотеете, и вот вам простуда.

Я присела.

– Устала, – сказала я.

– Неудивительно.

– А второго раунда не будет? – спросил Мелконогий. – Мне понравилось.

Я почувствовала на спине чьи-то руки. Потом вроде ничего не происходило. Я словно засыпала. Проваливалась в темноту, но без страха. Без дыхания, которое казалось ненужным. Через некоторое время я очнулась и не сразу поняла, что происходит. Как компьютер, за которым изо дня в день проделывают одни и те же манипуляции, а он после включения всегда делает вид, будто не знает, что человеку от него нужно в этот раз.

Мелконогий нес меня на руках. Голум следовал за ним, поддерживая Фляжку. Остальные разбежались. Мариолька к тому времени была уже почти в отключке. Она повисла на Мелконогом и лапала его. Время от времени я чувствовала ее руки на себе. И тогда она извинялась за ошибку.

– Ты такой мужественный, – говорила она ему. – Спас нас.

– Да ладно, я ничего не сделал, – отвечал он.

– Только герой может так говорить. Мне кажется, я люблю тебя, понимаешь?

– Понимаю.

– А что с Бернадеттой? – спросила я.

– Пусть катится. Раз уж ей так нравится, то у нее в изобилии будут насилие, изнасилования и секс без согласия.

– Это хорошо, нечего было мстить.

Мелконогий захлопнул дверцу грузовика и трижды ударил кулаком по фургону. Через мгновение послышался шум мотора, и из окна кабины высунулся Квазимодо. Он помахал нам рукой, одним глазом глядя в небо, другим – на землю.

Когда фургон тронулся, из-под его задних колес вылетело столько грязи, что мы наглотались ее, как рождественские карпы в прудах рыбоводного хозяйства.

Мы не успели опомниться, как из ниоткуда появились два охранника. Они уже были злы, сняли винтовки, перезарядили их и через мгновение нафаршировали бы нас свинцом.

– Ложись! – крикнул первый. – Всем лечь!

Мы остолбенели.

– Спокойно, – откликнулась я. – Разве вы не видите, какая здесь грязь?

– На землю! Вашу мать! – проворчал он.

– К тому же хам! – добавила я.

Голум сдался сразу, хотя, конечно, его жизнь стоила меньше всего. Он опустился сначала на одно колено, потом на другое.

– Интересно, кто вам одежду стирать будет, – сказала я. – Может, охранники?

Первый из них поднял ствол и выстрелил в воздух.

Как же бабахнуло!

Мгновенно все упали мордами в грязь.

Кроме меня, разумеется. Я была самой храброй из всех, да и с моим слухом шум легче воспринимался.

– Может, тебе лучше лечь, – тихо предложила Фляжка, приподняв голову из грязи.

– С моим больным бедром я не смогу лечь без посторонней помощи.

– На землю! – крикнул охранник. – Стреляю!

– Нечего на меня кричать, говнюк, – ответила я.

Он нервничал и, возможно, не знал, как в этой ситуации поступить, но прекрасно понимал, что уступать нельзя и что у него есть свои инструкции, которые освобождают от необходимости думать в случае крайней необходимости.

– Ложись, стреляю! – прорычал он.

В этот момент Голум пошевелился. Он поднял лицо из грязи и посмотрел на меня своими большими, выпуклыми голубыми глазами.

– Вы не ложитесь? – спросил он.

– Нет.

– Тогда я встаю.

Как сказал, так и сделал. Какое-то время он возился в коричневой жиже, а потом, на глазах удивленных охранников, поднялся и встал рядом со мной.

– Ты чего! – крикнул охранник. – Тебе жизнь не дорога?!

– Холодно так лежать в грязи, уважаемый, – ответил Голум. – И я не хочу простудиться.

Его руки тряслись, а лицо выражало неуверенность.

– Если они нас пристрелят, – сказала я Голуму, – мы с того света им покоя не дадим.

Он взял меня за руку. Мама дорогая. Слезы подступили к глазам.

– Давай, стреляй из своей пушки, – крикнула я охраннику, – а то мы мерзнем.

Тут и Фляжка поднялась с земли. Ее качало, как старого паралитика. Ничего не говорила, только тряслась. Схватила меня за руку и спряталась за мной, высовывая только голову, чтобы посмотреть, что делают охранники.

– Блядь! – произнес Мелконогий, поднимаясь из грязи. – Эта баба меня прикончит! Пиздец!

Охранники переглянулись.

– Может, договоримся? – предложил Мелконогий.

– Вы спокойно вернетесь на объект, – ответил охранник.

– Конечно, вернемся, – согласился Мелконогий.

– Коллега подойдет и наденет на вас наручники, – продолжал охранник, держа нас на мушке. – Если кто-то из вас дернется, я буду стрелять без предупреждения!

Второй охранник перекинул винтовку через плечо, взял наручники и медленно двинулся к нам.

– Можно встать? – спросила Мариолька, поднимая голову.

– Не сейчас! – крикнула я. – Ты что, дура? Нас же убьют!

– Лежи! – крикнул Мелконогий.

Началась суматоха. Кто-то из нас пошевелился, желая посмотреть, что происходит. У охранника с винтовкой сдали нервы.

Раздался выстрел!

Я не понимала, что происходит. Голум бросился на меня и повалил на землю. Мелконогий получил прикладом от другого охранника и рухнул в грязь.

Через минуту все успокоилось.

– Кто-нибудь ранен? – спросил Голум.

– Вроде нет, – ответил растерянный охранник, держа в руках дымящуюся винтовку. – Я промахнулся.

– Ай, молодца!

– Лежать! Наденем на вас наручники и доставим на объект.

Так и произошло. Однако прежде мы вернулись в цех, где нам пришлось ждать окончания смены и транспорта.

– Где Бернадетта? – спросил один из охранников.

– Как где? – ответила я, указывая на Фляжку. – Здесь.

– Помолодела? – спросил он.

– Чудо! – заявила я.

И посмотрела на остальных.

– Да, это чудо! – рассмеялась Мариолька.

Мы вернулись.

Несмотря ни на что, мы чувствовали себя победителями. Фляжка спасена. Мы могли столького добиться. Так мы думали первые полчаса. Через час мы почувствовали себя обычными людьми. День как день. После двух часов сидения у стены со сцепленными за спиной руками мы решили, что день был исключительно дерьмовым. А перед самым концом смены уже жалели, что не поехали на грузовике к настоящим валахам, в Италию.

Глава 12

Когда пришло время возвращаться, мы встали в очередь на тюремный автобус. Я чувствовала себя как приютская собака, которую вывели погулять по лесу в выходные. Некоторое время она бегает как сумасшедшая, а потом изо всех сил тянет поводок, чтобы поскорее попасть обратно в клетку. Глупая собака привыкла к тесноте, шуму, холоду, плохой еде и ограничению свободы. Она думает, что это и есть ее дом, а другие брошенные животные – ее семья и друзья.

Поездка вышла короткой. Мелконогий и Голум были отделены от нас решеткой. Изначально она предназначалась для защиты женщин. Сейчас, похоже, она обеспечивала безопасность Мелконогого. Они с Мариолькой сидели в самом конце автобуса, как можно ближе друг к другу, по разные стороны решетки.

Я сидела рядом с Фляжкой.

– Спасибо, что приехали за мной, – сказала она.

– Как ты в это ввязалась, детка? – спросила я. – Банк, растрата, Эва Новак, прокурор, показания… Что тебя связывает с этими людьми?

– Я полжизни провела в притоне.

– Это лучше, чем в банке.

– Однажды мне было очень плохо, не на что было выпить, я думала, что умру. Они приехали на дорогой машине, мужчина и женщина, элегантные, внушающие доверие. Посадили нас в автобус. Плохо соображающих. Мы смогли только найти свои паспорта и постараться быть похожими на фотографии в документе. Они привели нас в порядок и отвезли в банк для подписания документов. Заплатили по паре тысяч злотых. На эти деньги мы пили несколько месяцев.

Автобус резко затормозил. Проезд был заблокирован не уважающими закон хулиганами. Таких встретишь на каждом шагу. Они ходили кругами, кричали и размахивали транспарантами. С такими не справиться. Водитель, вместо того чтобы нажать на газ, остановился и вступил с ними в переговоры.

Когда же автобус сдвинулся с места и прорвался на другую сторону баррикады, я не могла поверить, что во главе этой жалкой шайки были мой сын и Хенрик. Какой позор. Даже в тюрьме мне приходилось их стыдиться.

Давно они меня так не подводили. Я не требовала многого, но они могли хотя бы попытаться что-то сделать для моего вызволения. Вместо этого они предпочли устроить дебош в городе! Еще и людей в это втянули. Сотню человек или больше. Газон вытоптали. Старики и молодежь. Некоторые были даже хорошо одеты. Вместе с ними стояли чернокожая женщина в темно-синем костюме и высокий светловолосый бородач из делегации ЕС. Репортер задавал им вопросы, а крепкий парень с большой камерой на плече вел съемку. Матерь Божья!

Я закрыла лицо руками, чтобы никто не узнал меня и не подумал, что двое самых буйных – это моя семья!

Успокоилась я только за воротами. Я не могла противиться приятному ощущению возвращения домой. Из кухни доносились чарующие запахи. Наверное, на ужин будет зельц. Потом – прачечная и часовня. Скромный коридор, не слишком людный, живенький, богато украшенный сменяющими друг друга слоями краски, пахнущий домом. Симпатичная женщина с чуть асимметричными губами вежливо пригласила войти.

– Раздеться, присесть, покашлять! – громко крикнула она.

Некоторые на это скандалят, но что за сложность раздеться? Никакой! Если кто-то стыдится своего тела, это его проблема. Я своим гордилась. Кроме того, я прекрасно понимала, что у этой женщины такая работа и она должна выполнять свои рутинные обязанности. Она даже надела резиновые перчатки, чтобы не испачкать нас, хотя мы и так были грязными.

Мы разделись и присели.

– У вас след от решетки, – сказала охранница.

– У меня? – спросила я.

– У вашей подруги.

Мы молчали. В тюрьме случалось всякое, и никто не удивлялся.

После обыска милейший Чурбан отвел нас в камеру. Все было так уютно и знакомо. Как в родном доме. Не очень роскошном, меньше, чем казался, но своем.

Даже у Мариольки на глаза навернулись слезы. И у меня теплело на сердце, когда мы приближались к дому. Наконец-то у себя. Уставшие, но довольные.

Камера тоже показалась мне чище и уютнее. Телевизор больше и ровнее, койки скорее деревянные, чем металлические, матрасы душистые и мягкие, плексиглас в окне прозрачный, а кипятильник, сотворенный из шнура и пружины, превратился в электрический чайник.

– Охренеть, – восхитилась Мариолька. – ЖК-телевизор! Ты это видела?

– Конечно, видела, – ответила я. – А почему бы мне не видеть?

– Наверное, кто-то переехал, – сказала Мариолька.

– Забирайте свои туалетные принадлежности, и пойдемте, – решительно произнес Чурбан.

– Куда?! – спросила Фляжка.

– В карцер, – ответил он. – Хранение запрещенных веществ, передача их сотруднику тюрьмы, бунт, уничтожение оборудования тюрьмы, нанесение телесных повреждений, побег…

– Хорошо, хорошо. – Я махнула рукой. – Но как скучно все звучит из ваших уст. Наверняка это можно описать более привлекательно.

Он закрыл дверь и повел нас дальше. Мариольке предложение не понравилось. Она стала вырываться, и Чурбану пришлось тащить ее по полу.

– Я не хочу! – повторяла она. – Это она все придумала!

Даже если она была права, это не меняло того факта, что путь до изолятора был невероятно долгим, поскольку то и дело приходилось останавливаться, чтобы Чурбан мог половчее перехватить мечущуюся Мариольку. Ему было ужасно трудно с ней справляться. Еще мгновение, и он бы вспотел. Наконец, проходя мимо дежурки, он обратился за помощью к своему коллеге. Нас разделили и заперли каждую в отдельной камере.

Я еще долго слышала вопли Мариольки. Каково же было мое облегчение, когда за мной наконец-то захлопнулась звукоизолирующая дверь изолятора.

– Уф, – сказала я вслух. – Наконец-то тишина.

Наконец-то покой. Никто ничего от меня не хочет. Не разговаривает, когда я не хочу слушать, не занимает мое пространство, не действует мне на нервы и не утомляет меня своими проблемами. Неожиданно для себя я добилась того, к чему многие мудрые люди стремились всю жизнь, – полной тишины. Мне не пришлось ради этого лезть на гору или годами сидеть в лесу. Ха! Такие умные, Будда, далай-лама и все остальные, и почему-то им не пришло в голову, что нужно всего лишь сесть в тюрьму и попасть в карцер!

Я хотела одиночку, и я ее получила!

В санатории, чтобы записаться в одноместный номер, нужно приехать за день, и то не всегда получишь. По правде говоря, не думаю, что хотела бы еще раз оказаться в Буско-Здруй. Зачем мне это? Криотерапия у меня есть, душ Шарко получаю, вонючую питьевую воду и ту мне дают. Для этого мне даже не нужно ходить в бювет. Что еще они могут мне предложить?

Ко всему прочему, туда столько пожилых приезжает. А у меня тут молодежь. Энергичные люди. Некоторые даже слишком.

Наконец, я тут наедине с собой. Чего еще желать? Мир сжался до размеров небольшого, но определенно уютного помещения. Остальное меня уже не касалось. Как мне рассказывали, редко кто выходил из одиночной камеры в здравом уме. С моим слабым здоровьем шансы выжить в карцере были как выстрелить министру прямо в лоб и попасть в мозг, – то есть ничтожно малы.

Это была бы не такая уж плохая смерть – в одиночной камере. Лучше, чем в приемном покое больницы или на улице, застряв в радиаторе дорогой немецкой машины, водитель которой не знает, что человек не прочь время от времени выйти из дома и прогуляться. Не такая уж плохая смерть. В постели, в тишине, в покое и целости.

Но прежде, чем наступит эта смерть, придется немного поскучать. Наверняка. О да. И именно эта скука была наказанием. Самой страшной пыткой.

К счастью, меня это не касалось. Умные люди не скучают. Для меня оказаться наедине с собственными мыслями было огромным удовольствием, драгоценной наградой. Ведь весь мой мир, люди, места, события существовали в моем сознании. Во мне было все. За пределами пространства, времени, независимо от его течения. Никто не мог отнять этого у меня.

Только с кем же мне всем этим поделиться?

– Выпустите меня отсюда! – закричала я. – Варвары! Мерзкие садисты!

Мне сразу полегчало. Я даже начала молотить кулаками по тяжелой стальной двери, для расслабления и поддержания формы. Похоже, никому это не мешало, потому что никто не отозвался. Наверное, все как раз были заняты.

Только после нескольких часов жалоб и стука я что-то услышала.

Кто-то заговорил, но не из-за двери. Это был приятный тихий женский голос. Я не знала, откуда он доносится.

– Не кричи, – сказала женщина. – Это тебе не поможет. Тише, успокойся.

Я огляделась. Вокруг стены. У меня даже не было окна.

– Все будет хорошо, – продолжала она. – Мы пройдем через это вместе. Мы справимся.

Вентиляционная решетка находилась в достаточно нетипичном месте – под раковиной. Раньше я ее не замечала. Может, и охранники тоже. Они хотели нас изолировать, но не подумали, что в дешевом здании звуки разносятся по вентиляционным каналам.

– Кто ты? – спросила я, усаживаясь на пол рядом с раковиной.

– Какая разница? – ответила она.

– И то верно.

– Твоя подруга.

– За что сидишь? – спросила я.

– Ни за что. Как и ты.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

Какой же это искривленный и испорченный мир, если нужно оказаться в самой отвратительной ситуации, чтобы наконец встретить мудрого и доброго человека. Даже самые близкие люди не принесут вам утешения, они не придут, не поговорят, будут лишь устраивать дебош за воротами, и вам придется искать поддержки у незнакомцев.

– Скучаешь по близким? – спросила она.

– Откуда ты знаешь? – ответила я.

– Все скучают. Даже если они этого не заслуживают, человек скучает по ним. А ты хороший человек. Я это знаю.

– Разумеется, я хороший человек. Тоже мне новость.

– Ты не заслуживаешь быть здесь. Никто из нас не заслуживает. В мире так много мерзких людей, которым наплевать на закон, честность и даже обычную человеческую порядочность.

– Вы правы, – заметила я.

Я прислонилась головой к холодной стене и слушала. Не припомню случая, чтобы разговор доставлял мне такое удовольствие, но ей я об этом не сказала, чтобы она не задрала нос и не начала выпендриваться.

– Я знаю, вам нужен был этот разговор, – сказала она. – Не нужно меня благодарить.

Я поняла, что это были бы первые добрые слова, сорвавшиеся с моих губ за долгое время. Иногда мне казалось, что я могла бы быть добрее, мягче, но никто из тех, с кем я сталкивалась, этого не заслуживал. Я почти забыла, как звучат такие слова. Эта женщина была единственной, кто заслуживал благодарности. Единственной в целом мире. Но пусть она еще немного подождет.

– Вы не убивали этого человека, – сказала она. – Я знаю.

– Я бы тоже хотела быть в этом уверена.

– Вы не делали этого. Вы невиновны.

– Я невиновна.

– Вам не нужно искупать вину.

– Мне не нужно искупать вину.

– Вам надо сражаться и выбраться отсюда.

– Я вас здесь одну не оставлю.

– Возьмете меня с собой.

– Так и сделаю.

Звук открывавшихся замков прервал наш разговор в самый важный момент.

– Вы еще там? – спросила я. – Как вас зовут? Вы тот самый маленький пожарный с грустными глазами?

Дверь со скрипом открылась, и появился человек.

– Вы что-то сказали? – спросил он.

– Вам показалось, – ответила я.

– Я ясно слышал.

– О да, я кричала, чтобы меня выпустили.

– После этого.

– Что вы варвары и садисты.

– А потом?

– И извращенцы. Вы довольны?

– Я думал, вы с кем-то разговариваете.

– Я ни с кем не разговаривала, – возмутилась я. – Думаю, вы видите, что я здесь одна.

– Я вызову психолога.

– Очень хорошо.

– Вы согласны?

– Конечно, она очень хороший человек. Она облегчит вам жизнь, если вы расскажете ей о своих проблемах.

Он посмотрел на меня как будто разочарованно.

– Прошу на выход, – сказал он.

– Я никуда не пойду.

– Пойдемте. Прокурор ждет вас.

– Еще минутку.

– Выходите, или я буду вынужден применить силу.

– Я выйду, если вы назовете мне имя женщины в соседней камере.

– Здесь нет соседней камеры.

– Ну, этажом выше, ниже… в другой камере.

– Все изоляторы пусты. Вы одна в отделении. Ваши сокамерницы отбывают срок в другом блоке.

Я сердито посмотрела на него.

– Как вы можете так врать! – спросила я возмущенно.

– Я говорю правду, – заверил он меня.

– Но я с ней разговаривала.

– Вы ошибаетесь.

– За этой вентиляционной решеткой.

– Здесь нет вентиляционной решетки.

– Что вы говорите? – Я показала на решетку под раковиной. – А это что, по-вашему?

– Муляж. Заключенные пытались спрятать в вентиляции запрещенные предметы. Каналы засорялись. Директор приказал их заделать.

– Неправда! – крикнула я.

– Я покажу, – заявил он.

Он подошел к раковине, нагнулся и снял со стены решетку.

За ней ничего не было. Только стена.

Затем он схватил меня, утверждая, что я потеряла сознание и он удерживает меня от падения. Как обычно, лгал. Он просто хотел силой вытащить меня из изолятора и покончить с этой проблемой.

* * *

Первое, что бросилось мне в глаза после выхода из изолятора, – это пространство. В одиночной камере невозможно было упасть, потому что стены были так близко друг к другу, что я постоянно прикасалась к одной из них. Здесь же, в коридоре, мне бы пришлось раскинуть руки в стороны, чтобы дотянуться до стен. Больше метра в ширину. Два человека могли пройти. Я перестала даже мечтать о том, чтобы спать с вытянутыми ногами.

Охранник вел меня прямо на встречу с прокурором. Прокурор же с самого начала не был ни милым, ни даже спокойным. Он ждал меня уже раздраженный.

– Что вы себе позволяете! – раздраженно спросил он. – Вы хотите себя окончательно погубить? Заложник, бунт, побег? Что, черт возьми, это значит?

– Я нашла ее. Вашу свидетельницу, – ответила я.

Он посмотрел на меня. Он был похож на раскаленный дымящийся паровоз.

– Вы уверены? – спросил он. – Потому что с меня достаточно ваших номеров.

– Силовики в отставке вместе с высокопоставленными финансистами, возможно при поддержке представителей судебной системы и мира политики, придумали изящный способ по выманиванию миллионов у одного из банков. За эти суммы мы будем расплачиваться годами в рамках Фонда банковских гарантий. Однако высокопоставленные преступники не предусмотрели, что все это может рухнуть из-за признательных показаний одного из основателей.

– Они конченые алкоголики, совершенно не в себе. Никто не смог бы восстановить даже самый общий ход событий. Кроме того, они взяли деньги. Кредиты были липовые. За это тоже полагаются обвинения и сроки.

– Если только кто-то уже не сидит в тюрьме и ему все равно.

– Пора с этим покончить, – сказал он. – Где она? В тюрьме? Пожалуйста, постарайтесь привести ее ко мне.

– Что с ней будет? – спросила я.

Он стоял передо мной, уперев руки в бока. Смотрел на меня и раздувал щеки.

– Пани Вильконьская, – начал он. – Обвинение приложит все усилия, чтобы обеспечить ее безопасность.

– Будете ли вы предъявлять обвинения людям, присвоившим деньги?

– Почему вас это интересует?

– Вы привлечете преступников к ответственности?

– Я очень советую вам не вмешиваться в дела, которые вас не касаются.

– Вы были вовлечены в это дело?

Мы посмотрели друг другу в глаза. Уверенная в себе скотина. Он отвернулся, давая понять, что встреча окончена.

– Ради вашего блага я не буду отвечать на этот вопрос, – сказал он. – И вот еще что: ваш бывший защитник хотел вам кое-что сказать.

Прокурор открыл дверь. За ней стоял красивый, энергичный и пахнущий деньгами адвокат.

– К несчастью для вас, нам вместе с прокурором удалось установить, кто и как заставил замолчать свидетеля обвинения по делу о многомиллионном мошенничестве, – сказал адвокат. – Прокурор уже в курсе. Вы все испортили, пани Вильконьская.

– Мать честная, только этого мне не хватало, – вздохнула я.

– Мы с вами договаривались иначе, – продолжал он. – Кроме того, вы позволили сбежать еще одному моему клиенту. Поверьте, нам это не помешает. Мы справимся и без нее. Это мы тоже уладим.

– Я хочу выйти. Подвиньтесь.

– Я отказываюсь быть адвокатом по вашему делу. Никто больше не сможет вам помочь. Я представляю интересы другого человека. Она меня не подведет. Вы знакомы. Кажется, вы даже семья.

Он насмешливо улыбнулся, протягивая мне руку. Я не подала ему своей. Они разыграли меня, чтобы выяснить, кто еще знает об этом деле и может им навредить.

– Вы как-то сказали, что самое главное – держаться приличных людей, – заявила я.

– Возможно, – ответил он.

– Вот я их и держусь.

Я вышла из комнаты, и ожидавший в коридоре охранник отвел меня обратно в отделение.

Мне хотелось снова оказаться в нашей камере. Чтобы все было как прежде. Мы бы сидели на койках и разговаривали. Я бы смеялась над тем, какие они глупые, они бы смеялись над тем, какая я умная. Мы бы пили чай, ели бы печенье с сюрпризом. Мариолька рассказала бы одну из своих тюремных историй, Фляжка прочла бы несколько страниц из своего графоманского романа. Как бы я хотела, чтобы все это продолжало существовать. Было бы чудесно.

Глава 13

Однако чудесно не было. Надзирательница открыла дверь, и я сразу же услышала сиплый голос, который мог принадлежать только одному человеку. Я вошла в камеру. Да, это была она. Моя падчерица.

Она была одета в белый шуршащий спортивный костюм, в котором, при ее невысоком росте и круглой фигуре, напоминала снеговика в шлепанцах. Но не это было самым странным. В нашей камере находилась как минимум половина личного состава нашего отделения. На каждой из двух верхних шконок расположилось по шесть человек, и столько же – на нижних. На стульях сидели Колотая и Бритая. Стоявших было столько, что нельзя было пройти.

– Дорогая, не закрывай! – окликнула Пулька Надзирательницу, когда та хотела закрыть камеру. – Чувствуешь, как здесь жарко? Пусть немного проветрится.

Надзирательница, вместо того чтобы выругаться и демонстративно, как истинная власть, удалиться, выполнила ее просьбу! Открытая дверь представляла собой необычное зрелище, нереальное и нарушающее все законы физики. На нее невозможно было даже взглянуть, поскольку создавалось впечатление, что пространство снаружи засосет нас и мы вывалимся в коридор.

Пулька стояла руки в боки напротив сидевших ближе всех к ней Мариольки и отсутствующей духом Большой Эльки. Она разглядывала обшарпанную зеленую облицовку, видимо ища вдохновения.

– Мы, блин, осужденные, – прохрипела она, высоко подняв голову, размахивая рукой и отвратительно чавкая раззявленной пастью, – заслуживаем жизни, блин, в достатке! Мы – избранные! Псевдоэлите наплевать на нас, над нами насмехаются и обвиняют во всякой ерунде, а у нас есть миссия. Мы – избранные. Первых христиан тоже сажали!

Мариолька недоверчиво посмотрела на Пульку, но, когда их взгляды встретились, одобрительно кивнула головой.

– Мы – последний бастион традиций и ценностей, – продолжала Пулька, расхаживая по камере с заложенными за спину руками. – И именно эти ценности мы намерены вернуть! Потому что мы – бьющееся сердце мира, и мы защитим его от… блин… от… черт… как это? Мы защитим его от ГМО! Нет, блин, ЛГБТ!

Она огляделась, ожидая аплодисментов. К моему удивлению, она их получила.

– Что тебе надо от ЛГБТ? – спросила я.

– Да ничего! Ты, блин, дура, что ли? Про меня, что ли, не в курсе? – рассердилась Пулька. – Но нам нужен враг! А беженцы еще не прибыли! Чем глупее люди, тем в большем страхе они должны жить, чтобы ими можно было управлять! И такие азы я должна объяснять?!

– А как насчет детей? – предложила я. – Дети всего боятся.

– Да, это, блин, хорошо, но уже слишком поздно. За это уже взялись дегенераты и недоумки получше меня. Уже издают руководства. Но ты, блин, в нужном направлении думаешь. Из тебя бы вышел неплохой Муссолини или Геббельс. Но ты слишком хаотична, блин, и у тебя нет, блин, нужного упорства. Потому что людей нужно за морды…

– Ты имеешь в виду нас? – спросила Мариолька.

– Не перебивай, а то я, блин, не могу сосредоточиться! – завизжала Пулька. – Не хочешь слушать – не надо! Я хотела дать вам возможность добровольно избрать меня, блин, своим вождем, но если нет, то, блин, нет. Я сама себя изберу.

– А если бы мы тебя не избрали? – продолжала Мариолька.

– Это, блин, не имеет значения. Я бы подняла против вас охранников. Они бы так вам наваляли, что вы бы в слезах прибежали ко мне за помощью.

– И ты бы помогла?

– Конечно.

Пулька раскинула руки и посмотрела на толпу с материнской нежностью.

– Конечно помогла бы, – сказала она. – Потому что вы такие же, как мои, блин, глупые дети.

Никто не подошел, но это ее не смутило. Она сделала над собой усилие и прижала к груди Мариольку и Большую Эльку, которые сидели ближе всех.

– Спасибо, – сказала Мариолька.

– Нет проблем. Все это и так за ваши деньги. – Она снисходительно улыбнулась. – Ну, тогда, блин, вопрос руководства в камере решен. А теперь отвалили, мне нужно поговорить с мачехой!

Она настроила их против меня. Все пропало. Она так долго повторяла неправду, что та в конце концов стала правдой. И все равно в итоге ей пришлось подставить Фляжку, чтобы поскорее убраться отсюда.

Она оттолкнула девочек и повернулась ко мне. Мы стояли друг напротив друга, как когда-то в ее сверкающей мрамором и стеклом двухсотметровой квартире на Мазовецкой улице, только теперь мы находились в пыльной и затхлой восьмиметровой камере. Нас разделяло все. Нас объединяла взаимная ненависть, сложные отношения с Хенриком, родство и множество взаимных обвинений, большинство из которых были вполне обоснованными.

– Где Фляжка? – спросила я.

– Не твое собачье дело! – ответила она писклявым голосом.

– Она еще в изоляторе, – вмешалась Мариолька.

У нас накопилось много плохих эмоций. Нас связывали нерушимые семейные узы. Каждая обвиняла другую в том, что та лишила ее самых важных людей. Самых любимых. Невозможно представить, какими оскорблениями мы могли бы осыпать друг друга при следующей встрече.

– Ты разбила мою машину! – Она выстрелила из орудия самого большого калибра.

– Ты выбросила мою тележку из окна! – Мой удар был стократ сильнее.

– Это была старая рухлядь, блин.

– К тому же слишком высокая и неудобная.

– Я про твою чертову тележку!

– Это не рухлядь! Это винтаж! Ни хрена ты не понимаешь!

– Да за цену одного зеркальца от моей машины можно купить, блин, сто таких тележек!

– Правда?! Что-то у меня ни одной нет!

– Блин, я тебя сейчас убью! – Пулька перешла к угрозам.

– Мы же семья! – воскликнула я.

– И то правда, блин. В этом и есть смысл семьи, – сказала она. – Ты хочешь убить меня, а я хочу убить тебя.

– Это и есть твоя семья? – спросила Мариолька.

– Не кровная, – ответила я.

– Послушай, ты, сумасшедшая старуха, – спокойным голосом начала Пулька. – Ты, наверное, уже поняла, что история твоей жизни постепенно подходит к концу? Ну, если нет, то я говорю тебе это сейчас, блин. Ничто не вечно. Думаю, ты это понимаешь. Может, и жаль, ведь я заметила, что мы даже немного похожи.

От этих слов мне стало не по себе.

Она расхаживала по камере руки в боки. Кривила рот, как заботливый отец народа, и несколько раз щелкнула языком, чтобы придать своим словам должный вес.

– Мы тут, блин, немного поговорили о тебе с твоими товарищами, – продолжила она, – и боюсь, дела у тебя, блин, не очень. Несколько человек имеют на тебя зуб. И не один, блин. Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь, что ты, блин, раздражающая и вредная.

– Да что ты? – удивилась я. – Никогда не сталкивалась с подобным мнением.

– Ну вот, теперь ты, блин, знаешь. Девочки считают, что ты, блин, их очень обидела.

Она указала на Колотую и Бритую, смирно сидевших на стуле. Обе поддакнули.

– Потому как была кража, оскорбление, поджог, карцер… – продолжала Пулька. – Ну, набралось много чего, но об этом мы сейчас, блин, говорить не будем. И они хотели, блин, сделать с тобой такое, что мне тебя стало даже немного жаль, и я, блин, заступилась.

Я посмотрела на нее.

– Ну посмотри, посмотри на меня как баран на новые ворота. В последний раз. Я договорилась с девочками, что они выковырнут тебе только один глаз.

– Охранники меня услышат, – заметила я.

– Они получили мою старую игровую консоль.

– Есть еще Надзирательница.

– Блин, хватит шутки шутить. Ты расхерачила ей руку. Как долбаная гремучая змея! У нее стафилококк. Знаешь, блин, как это больно?!

Я схватилась за горло, все поплыло…

– Э! Погоди, блин! – крикнула Пулька. – Ты мне тут пируэтов не выделывай, а радуйся! Девочкам хотелось, блин, выколупать оба глаза. Скажи мне спасибо, один у тебя останется. Бонусом можешь выбрать, какой именно. В благодарность за право выбора я отдала им один твой палец. Ты ведь не злишься, правда? Я – молодец? Ну а зачем тебе их столько? Ведь на пальцах, блин, ты уже не считаешь.

Она поглядела на меня. Мне действительно было очень плохо.

– Ты даже, блин, представить себе не можешь, с чего мы начали, – продолжала визжать Пулька. – Они хотели использовать свои связи, чтобы номинировать твою, блин, кандидатуру в Общепольский судебный совет! Представляешь?! А благодаря мне ты всего-навсего потеряешь глаз! И палец, блин. А что бы с тобой было, если бы тебе пришлось бороться, блин, за независимость судов в этой стране?

– А за что они сидят? – спросила я, вероятно находясь уже на грани безумия.

– Они проводили тренинги и консультации, блин, по коммуникации и имиджу. Обучали, что и как говорить. Исправляли внешний вид. Занимались, блин, метаморфозами.

– За это сажают в тюрьму? – спросила я.

– Политиков обслуживали. Ну, знаешь, как бы то ни было, но это, блин, эксперименты над людьми.

– Им, наверное, какой-то снисходительный судья попался.

– Ну, ты и сама знаешь, как они сейчас, блин, выглядят. Как телик включу и погляжу на стоящих рядком на пресс-конференции, сразу «Маппет-шоу» Джима Хенсона вспоминаю. Им, блин, даже петь не надо. Ладно, хватаем ее, – подытожила она. – Хватит болтать. Пора, блин, за работу.

И тут же ее маленькие пухлые руки крепко сжались на моей шее. Мы с Пулькой уже проходили через это. Со свирепым выражением лица она вцепилась в мою трахею, и мой мозг, перестав получать достаточное количество кислорода, начал медленно отключаться. Я посмотрела на Мариольку.

– Не поможешь мне? – прохрипела я.

– Ну, не знаю, Зоська. Не знаю.

– Ты помнишь мое имя.

Перед тем как у меня потемнело в глазах, я услышала голос Мариольки.

– Они тебе добавят это к сроку, – сказала она Пульке.

– Возьмешь на себя, – ответила та.

– Ни за что.

– Я заплачу.

– Сто тысяч.

– Это тебе, блин, семечки, что ли?! – возмутилась Пулька. – Даю тысячу злотых. Брутто. По договору подряда. Без страховых взносов, блин.

– Не соглашайся, Мариолька, – из последних сил просипела я. – Она хочет тебя ободрать. Это очень мало. Налог все сожрет!

Они бы договорились, если бы не открылась дверь и Надзирательница не привела Фляжку. При виде ее Пулька потеряла ко мне интерес.

– Хорошо, что ты, блин, здесь, – обратилась она к Фляжке писклявым голосом. – Нам надо кое-то разрулить.

– Только через мой труп, – прохрипела я, с трудом переводя дыхание.

– По очереди. Мне, блин, что, раздвоиться?!

Пулька улыбнулась Фляжке и раскинула руки. Прежде чем растерявшаяся девочка успела сообразить, что происходит, Пулька ее обняла. Фляжка вопросительно посмотрела на Мариольку, та слегка скривилась, словно хотела сказать, что теперь, видимо, будет так.

– Пойдем пройдемся, – сказала она Фляжке. – Кое-кто, блин, хочет с тобой поговорить.

– Кто ты вообще такая? – ответила она. – Мы знакомы?

– О-хо-хо… – Пулька снисходительно улыбнулась. – Я знаю о тебе все, и пусть тебе, блин, этого будет достаточно.

Она потянула Фляжку за руку. Лежа на земле, я из последних сил схватила ее за ногу.

– Нет, ну, блин, это еще что такое? – возмутилась Пулька. – Сделай с ней что-нибудь! – обратилась она к Мариольке.

– Лови! – крикнула Мариолька Большой Эльке.

Нижняя шконка заскрипела, когда Большая Элька поднялась. Мы все смотрели на нее. Движения ее сопровождались такой неотвратимостью, что не успела Пулька переместиться даже на миллиметр, как та уже сжимала ее в руках, как игрушку. Правда, карикатурную и вредную.

– Что это, блин, значит?! – закричала Пулька.

Этого никто не знал. Только в закрытом сознании Большой Эльки оставался неразгаданный секрет: то ли она ошиблась, то ли нарочно схватила Пульку вместо меня, то ли, что, пожалуй, наиболее вероятно, приняла ее за мяч.

Все еще лежа на полу, я подняла голову и повернулась к стоящей в дверях Надзирательнице:

– Эй, охрана! Мне бы к врачу.

– А что с вами, Вильконьская? – спросила Надзирательница.

– Я неважно себя чувствую.

– Вы выглядите здоровой.

– Значит, я умираю, – сказала я. – Вот так. Пожилой человек крючится от боли на тюремном полу. Вызванная надзирательница при свидетелях отказывает в медицинской помощи. Прощайте. Я вижу туннель… свет в конце…

Надзирательница тяжело вздохнула. Она посмотрела в не отличающиеся сообразительностью глаза местного сброда и согласилась.

– Поднимайтесь с пола, Вильконьская, – выдавила она из себя.

– Фляжка тоже пойдет, – произнесла я, медленно поднимаясь.

– И речи быть не может. Это что еще за номер?

– Никаких номеров. Разрешите нам пойти вместе, и я даю вам слово, что это в последний раз. Я больше не буду ни о чем вас просить. И Фляжка тоже. Это хорошее предложение. В последний раз.

Она посмотрела на нас с отвращением.

– К врачу? – спросила она.

– Да, – ответила я.

– В последний раз?

– Запрете меня в карцере до конца жизни, если я совру.

– Идем.

Мы пошли.

Я посмотрела на Фляжку.

– Все будет хорошо, – заверила я ее, хотя сама в этом не была уверена.

Идя по коридору, я думала, что же будет после того, как я отведу Фляжку туда, куда должна ее отвести. Что будет со мной и что будет с ней? Я всегда считала, что самое страшное – это жить в позоре.

В дежурке Надзирательница передала нас Чурбану. Тот прошелся по нас металлоискателем, открыл решетку и повел в административное здание.

Десяток-другой шагов по разбитому тротуару были для нас подобием свободы. День был пасмурным, ветреным, но теплым. Будь мы полными невеждами, не обращающими внимания на все плохое, что происходит в мире: ухудшение экологии, войны, насилие, эксплуатацию и прочее, мы бы сказали, что это был вполне приятный день. А что мы, собственно, делали с ухудшением экологии, войнами, насилием, эксплуатацией и всем прочим? Ничего. Именно что ничего.

– Весьма приятный день, – заключила я.

– Наверное, можно сказать и так, – согласилась Фляжка.

Чурбан оставил нас в кабинете. Врач выглядел удивленным, но быстро сообразил, что происходит.

– Я рад, что вы поумнели, – сказал он мне. – Вы поступаете правильно. Они вам этого не спустят. Я отведу вас.

Я схватила металлический поднос. Он показался мне легче, чем в прошлый раз, но это потому, что я была намного сильнее медсестры.

Дзынь! Я стукнула врача так, что поднос облепил его голову. Не знаю, как ему удалось устоять на ногах после такого удара. Он снял поднос с лица и положил его обратно на стол.

– Как это возможно?! – возмущенно спросила я.

– Тот я спрятал, – объяснил он. – Это слишком часто стало происходить. В последний раз я очень неудачно упал. Мне нужно заботиться о себе.

– Конечно. Это понятно.

– Я вызову охрану, и на этом закончим.

– Нет, нет, еще минутку. Пожалуйста, дайте мне последний шанс.

Я сжала кулак и начала с большой амплитудой и все ускоряясь вращать рукой.

– Что вы, черт побери, делаете? – удивленно спросил он. – Вы хотите меня таким образом ударить?

– Это лишь отвлекающий маневр, – ответила я.

Пока он со снисходительной улыбкой наблюдал за моим раскручивающимся кулаком, я шагнула вперед и…

Бах! Я ударила его коленом прямо в живот. Именно так, и даже лучше, чем это сделала Мариолька, потому что моя цель была гораздо больше.

Он согнулся, покраснел и сменил снисходительную улыбку на совершенно неудачную, натянутую, прямо-таки мерзкую гримасу. Я велела Фляжке не смотреть, потому что вид этого ужасного человека вызывал отвращение.

– Ты должна пойти со мной, – сказала я.

– Куда? – спросила она.

– Нет времени объяснять.

– Я не хочу идти.

– Поверь мне.

Мы переглянулись. Иного спасения для нее не было. Иного пути. Слишком многое произошло. Я бы хотела все это ей объяснить, но она бы не поняла.

– Я должна тебе поверить? – спросила она.

– Да, – ответила я, хотя сама в этом не была уверена.

– Зачем ты все это делаешь?

– Я должна. Поверь, если бы был другой способ, я бы им воспользовалась.

Мы пошли. Лестница, кухня, прачечная. Я взялась за дверную ручку.

– Мы еще увидимся? – спросила она.

Я посмотрела на нее.

– Не знаю, – ответила я. – Тебя обнять?

– Не стоит.

Я открыла дверь, втолкнула ее внутрь и тут же закрыла, чтобы не успеть передумать. Я предполагала, что скоро об этом пожалею, но не пожалела. Когда я вернулась в кабинет врача, то думала только об одном: что больше никогда не увижу Фляжку и что я с ней как следует не попрощалась. Я могла бы еще столько для нее сделать, столько всего сказать – что ей следует позаботиться о своих волосах, вылечить зубы, подумать о будущем.

Тем временем послышался шум, крики и хлопанье дверей. Прокурор и адвокат бегали по коридору и заглядывали во все двери. Они бесновались, как будто попали на распродажу китайских смартфонов. Врач стоял у стены. Все еще немного согнувшись, он держался за живот. Получил по заслугам. Мало того что доносчик, так еще и слабак!

– Вильконьская! – зарычал прокурор при виде меня. – Где девушка?!

– Какая девушка? – спросила я.

– Вильконьская, ты что, с ума сошла! Блядь!

– Как раз наоборот.

– Ты только что подписала себе смертный приговор! Тебе ничего не надо делать, потому что ты уже мертва!

– Где она?! – прорычал адвокат, хватая меня за одежду и тараща глаза. – Говори, женщина! Где она?!

Прокурор быстрым шагом подошел к врачу.

– Ты говорил, что они вышли от тебя вдвоем, да?! – набросился он. – Тогда где, блядь, вторая?!

– Отцепитесь от меня, – ответил врач. – С меня хватит. Я ухожу. На меня не рассчитывайте.

– Что вы делаете? – обратилась к ним Надзирательница.

– Отъебись! – прикрикнул на нее прокурор. – Не твое дело. У тебя есть дети? Тогда не вмешивайся, а то потеряешь работу.

– В супермаркет за кассу пойдешь. По четырнадцать часов в день без контракта ебашить. Этого хочешь?

Оба бегали от одной двери к другой.

Надзирательница спокойно смотрела на них.

– Возвращаемся в отделение, Вильконьская, – сказала она, взяв меня за руку.

– Куда?! – прорычал прокурор. – Мы еще не закончили.

Он двинулся к нам, но Надзирательница, положив забинтованную руку на пристегнутую к поясу резиновую дубинку, дала ему понять, где заканчивается его юрисдикция.

– Ты не выйдешь отсюда, Вильконьская! – Он пригрозил мне пальцем. – Ты умрешь в тюрьме.

– Тоже мне угроза. Ха! – ответила я. – Мне будет лучше, чем вам. В окружении друзей, с чистой совестью и самоуважением. А кто знает, как сложатся ваши судьбы.

– Ты это слышал?! – Адвокат возмущенно повернулся к прокурору. – Она еще и радуется!

– Я принимаю жизнь такой, какая она есть. И я счастлива, – продолжила я. – Посмотрите на себя. Вы жалкие, бедные и несчастные. Что бы вы из себя ни строили, в конце жизни все равно будете жалкими, испуганными и молящими о прощении!

Адвокат удивленно посмотрел на прокурора.

– Скажите ей что-нибудь! – крикнул он. – Пусть заткнется! Это она проиграла!

– Что я должен ей сказать? Меня самого от тебя тошнит!

– От меня?!? Ты сраный чиновник! Жирный ублюдок! Жалкое ничтожество! – Адвокат страстно перечислял оскорбления.

– Вот только не чиновник! – взбесился прокурор. – Ты все должен был держать под контролем! Наполеон, блядь, нашелся!

Они бы вцепились друг другу в горло, но в коридоре появился ксендз. Он остановился, словно испугавшись. Они посмотрели на него и поклонились.

– Благослови вас Бог, – приветствовал их прокурор.

– Слава! – добавил адвокат.

– Кому? – ехидно уточнил ксендз.

– Боссу, конечно, – добавил адвокат, улыбаясь, как кредитный менеджер.

Они отступили назад, чтобы ксендз мог пройти по коридору. Тот выглядел обескураженным. Двинувшись наконец к тройной решетке, он был неуклюж, как никогда. Огромный угловатый живот раскачивался из стороны в сторону, и с каждым шагом создавалось впечатление, что он вот-вот лопнет. Ксендз сопел и поминутно ругался под нос.

– Вы не видели тут одну суку? – спросил адвокат.

Ксендз остановился. Был уже недалеко от двери. Его бы не задержали. Он медленно повернулся, вытер пот со лба и ответил:

– Видел.

– Тощая, убитая, в тюремных лохмотьях?

– Я видел двоих. В костюмах.

Прокурор и адвокат посмотрели на него. Он выдержал их взгляд, хотя воздух в коридоре ионизировался, как перед грозой.

Я наблюдала за всем этим уже с довольно большого расстояния, пока Надзирательница вела меня к нашему зданию. Похоже, в конце он передал им привет от босса.

Единственным человеком, который удерживал разваливающийся мир, была Надзирательница. Она сохраняла спокойствие, но только временно. Прежде чем она получила плохую весть, мне удалось перекинуться с ней еще парой слов.

– Я благодарна вам за все, – обратилась я к ней. – Не держите на меня зла.

– Это моя работа, – ответила она.

Коротко и лаконично.

Таков был мир. Большой бизнес и большое скотство разворачивались над головами обычных людей, меняя все принципы, ценности и ранее установленный порядок вещей. А эти люди, некоторые из них, просто продолжали делать свою работу. Только благодаря им все еще не рухнуло.

Когда мы добрались до дежурки, охранник передал Надзирательнице бумагу. Она ее прочла. Известие поразило ее как гром среди ясного неба.

Она подняла глаза и указала на меня пальцем:

– Вильконьская! Вильконьская, ты…

Она была не в состоянии сказать что-то еще, и мне пришлось ждать, пока она повторяла снова и снова:

– Вильконьская, ты… Вильконьская, ты…

– Дышите, вдох, выдох. – Я продемонстрировала, прижав руки к груди. – Глубокий вдох. Выдох. А то вы задохнетесь!

– Вильконьская, ты выходишь!

Мир на мгновение замер. Я отчетливо почувствовала толчок и чуть не упала из-за такой резкой остановки. Качнулась и приземлилась на стул.

– Пойдем за вещами, – сказала Надзирательница.

– Но как это? Вот так, на улицу? – удивилась я. – Без уведомления за две недели? Я не знаю, готова ли. Примет ли меня общество? Меня еще не ресоциализировали!

Мы вошли в камеру. Я с опущенной головой. Мне нечего было взять с собой, кроме выданного в тюрьме. Казенное одеяло, тарелка.

Все потеряли дар речи, когда Надзирательница рассказала о полученном известии.

– Вы только посмотрите, – вмешалась Мариолька. – Такая тише воды ниже травы, а знала, под кого лечь!

Дальше все пошло еще быстрее, чем в день моего прибытия. Надзирательница вытащила меня из камеры, не дав договорить.

Увидев, что Пулька раскладывает свои вещи на нижней шконке, я обратилась к ней:

– Запомни одну вещь. Как только услышишь ночью скрип пружин над собой, немедленно буди всех или звони Надзирательнице.

– Что за идиотские, блин, правила! – ответила она. – Я найду тебя и убью снова!

Мне не удалось ни с кем попрощаться, но я втайне надеялась, что когда-нибудь, возможно, сюда еще вернусь и мы все снова встретимся.

Я почти не заметила, как мы прошли по коридору, через решетки, по внутреннему двору, мимо административного здания. Для меня все это было слишком быстро. Давно я не чувствовала себя такой отвергнутой. Они вышвырнули меня на улицу. И с наглой искренней улыбкой сказали, что надеются больше меня не увидеть!

За воротами толпились люди, но они меня совершенно не интересовали. Они были словно из другого мира. Я повернулась и еще раз окинула взглядом тюрьму.

Я провела там много времени вместе с заключенными. Может быть, не совсем вместе, скорее бок о бок, но все же. Это что-то значило. Даже если мы этого друг другу не показывали. У меня что-то отняли. Так нельзя. Короткое рукопожатие – и человек исчезает из твоей жизни. А я помню, как мы сидели рядом и смеялись, строили совместные планы, что это продлится вечность. Самые счастливые воспоминания. Четверо отверженных и время, полное оптимизма, чувства солидарности и созидания чего-то вместе. Я с болью осознала, что именно я все испортила. А ведь так могло быть и дальше. Улыбки и счастье на их лицах. Я ни разу не назвала их подругами.

Это было хорошее время. Очень хорошее.

Я посмотрела на небо. Оно было таким же, как раньше, как всегда. Ветер обдувал мое лицо, солнце давало мне энергию. Я могла идти вперед. Мир принадлежал мне, а я принадлежала миру. У меня не было ничего, и в то же время у меня было все.

Сколько всего должно было произойти, чтобы я поняла это?

Сраная свобода! И что теперь с ней делать?

Свобода определяет человека, но также ко мне вернулось то, что определяло меня, – тележка!

Кто-то, несомненно, с ней повозился. Колесо, когда-то отломанное, держалось как новое. Удивительные, несегодняшние люди. Жаль, что в очередной раз не удалось починить мое бедро!

Первым ко мне подлетел сын, хотя никогда не отличался быстротой. Но сейчас он обогнал ораву бегущих мне навстречу незнакомцев. Он обхватил меня и, хотя мне как-то удалось выжить, видимо, решил задушить.

– Мамочка, мы сражались за тебя каждый день! – Он так расчувствовался, что чуть не разрыдался. – Дело приняло политический характер. Сейчас я познакомлю тебя с человеком, который очень помог. Довел дело до Страсбурга.

– Ты в порядке? Все хорошо? – спросил Хенрик, подбежавший ко мне вторым.

Появляется раз в двадцать лет, в последнее время чуть чаще, и никогда не может сказать хоть что-то умное.

– Как ты до этого додумалась? С этими трусами? – продолжал он. – Невероятно мощная метафора. Люди были потрясены. Что можно потерять большее, нежели свободу. Крик отчаяния женщин. Гениально.

– Да, точно, – заметила я. – Я долго над этим размышляла, пока не придумала. Я решила, что это будет самый эффективный способ освободиться.

– У меня Фляжка, – заговорщицки сказал ксендз, который подошел к нам, когда нас уже окружил целый кордон людей.

– Не сейчас, ты, пьянчуга! – Мой сын пытался его прогнать.

– Не мог бы ты, юноша, помочь мне расстегнуть сутану? – спросил ксендз с мягкой улыбкой. – Я не смею больше просить об этом твою мать. Мы должны выпустить оттуда одно маленькое чудовище.

Появились даже чернокожая женщина в темно-синем костюме и высокий светловолосый бородач из делегации ЕС. Я была очень рада их видеть. И сразу же к ним подошла.

– Я могу достать больше этого товара, – заговорщицки сказала я.

Я обнажила часть бедра, чтобы показать боковую часть трусов.

– Ручная работа. Альпака, высочайшего качества, для истинных гурманов!

Увиденное их очень впечатлило.

Мой сын же подвел ко мне стройного парня в темном, слегка поношенном костюме. Он ни на кого не был похож. Лысоватый, с немного кривым прикусом, но с добрым взглядом. Обычный прохожий.

– Добрый день, – поприветствовал он. – Я вице-председатель Польской партии пенсионеров. Вместе с собравшимися здесь я следил за каждым днем вашего заключения. Я также внес небольшой вклад в ваше освобождение, но речь сейчас не об этом. Соберитесь с силами, потому что у нас на вас большие планы. Это не конец! Это только начало!

В книге использованы рассказы женщин, находящихся в СИЗО Варшава-Грохув:

Полнолетняя. «Тюряга»,

Белла. «Легко не будет»,

Кина. «Еще одна ночь прошла»,

Пани Эм. «Железнодорожный вокзал Варшава-Грохув».

Рассказы были написаны на семинарах, проведенных автором в рамках деятельности фонда «Дом культуры» при поддержке руководства и сотрудников СИЗО.

О серии

1. Пани Зофья. У вас колесо отвалилось (2023)

2. Пани Зофья. Вы всё перепутали (2023)

3. Пани Зофья. У вас след от решетки (2024)

4. Пани Зофья. Конкуренты вас одолели (ожидается в середине 2024)

5. Пани Зофья. Конец вам не удался (ожидается в конце 2024)

Может ли быть опасна учительница словесности на пенсии? Она охотится за продуктами по акции, не расставаясь с верной сумкой-тележкой. Она несколько сварлива и при каждом удобном случае подкручивает громкость слухового аппарата, чтобы быть в курсе всех сплетен. Берегитесь! Звезда клуба для пенсионеров, вечно голодная и ввязывающаяся в опасные приключения, Зофья Вильконьская покажет, на что способны пенсионеры.

Серия книг Яцека Галиньского про пани Зофью состоит из пяти томов. В каждом из них старушка все глубже погружается в недра варшавского преступного мира. Автор создал неприлично смешной книжный сериал. При этом во всех романах серии просматривается своеобразная структура: каждая книга начинается рассуждениями Зофьи о жизни, которые в конце повторяются почти дословно. Романы заявлены как детективы, но детективные линии представляются не столь важными. Зато они являют собой стержень, на который нанизаны стремительно сменяющие друг друга комические эпизоды. Герои то и дело попадают в нелепые ситуации, а диалоги подчас абсурдны. Меткие высказывания пани Зофьи могут рассмешить своим черным юмором и изощренным сарказмом. Галиньский мастерски использует одну из граней смешного: несоответствие между нашими ожиданиями и тем, что мы видим/слышим в итоге. Конечно, главная героиня – непростой персонаж, порой вызывающий раздражение. С другой стороны, автор словно предлагает нам взглянуть на мир глазами пожилого мизантропа, а упорство, с которым Зофья добивается своего, невольно вызывает уважение. Живется польской пенсионерке не легче, чем российской, Зофья вынуждена обходить магазины, чтобы найти продукты подешевле, она опытный пассажир переполненного городского транспорта. Все это заставляет взглянуть на вздорную старуху с симпатией.

Примечания

1

Лапицкий Анджей – польский актер и режиссер, очень популярный в 1960-е годы. – Здесь и далее – примеч. ред.

2

Водецкий Збигнев – польский музыкант, певец, актер и телеведущий, обладатель чарующего баритона. Был очень популярен в Польше в 1970–1980-е годы.

3

В Амфитеатре тысячелетия в городе Ополе с 1963 года ежегодно проводится Фестиваль польской песни – один из старейших в Европе.

4

На протяжении нескольких лет идет ожесточенный спор о будущем Беловежской Пущи (одного из крупнейших остатков реликтового первобытного леса). Лесники настаивают на частичной вырубке деревьев из-за их поражения еловым короедом. Ученые и экологи же считают этого вредителя частью природной экосистемы, обвиняя лесников в том, что те относятся к лесу как к высококачественной древесине, которую можно продать.

Content

Яцек Галиньский
Пани Зофья. У вас след от решетки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

О серии

Примечания