Паук у моря

Глава 1

Благородный труд

Научно-фантастический роман с элементами мистики, мракобесия и здоровой пропаганды рыбьего жира

Автор благодарит:

Юрия Паневина — за помощь и советы

Романа Козлова — за техническую помощь

Глава 1. Благородный труд

Нож был в руке — хрупкий бледный клинок, но, без сомнения, острый как бритва. Накатывало сладчайшее предвкушение. Вот он, затылок: беспомощный, покорно подставленный, пропотевшие волосы намотаны на кулак, безмозглая голова прижата лбом к земле. Первый надрез будет вертикальным, коротким. Она это сделает!

Анн проснулась за миг до удара Первого колокола. Осознала, что спешить некуда, немедленно соскользнула обратно в крепкое и теплое объятие сна. Над крышами Школьного квартала родился и поплыл утренний чуть дребезжащий звон…

…Где-то за Имперской гаванью, за островами и морским фортом Хаур, далеко на востоке, простор океана озарился и засиял первым лучом солнца. А над еще темными крышами Школьного квартала продребезжал Второй удар колокола. Дослушивала отвратительный звук Анн уже сидя, правда, еще с закрытыми глазами.

Важно первое решительное усилие. С этим у девушки был полный порядок: одеяло откинуть, ноги спустить, войлочные тапки на месте… всё, день начался.

День начался, но глаза так и не открылись. Натягивание простыни, расправка складок на одеяле, установка подушки идеальным «острым зубом» — первоочередное наводилось ощупью. По сути, оно и верно: когда повторяешь процедуру тысячи раз, тратить время и силы на зрение вовсе не обязательно.

Глаза Анн открыла уже у двери, еще раз одернула ночную сорочку и вышла в коридор. Вообще-то, с закрытыми глазами и до умывальни можно дойти, но кто-то из неместных обитателей способен натолкнуться и отдавить ноги. В Четвертом (административном) корпусе квартала иногда случаются сельские гости-стажеры, эти запросто могут налететь и зашибить, дикий народ, башку бы с них содрать.

Основной проблемой Анн были и оставались личные размеры. Она была миниатюрна телосложением — вот едва на сантиметр выше нижней должностной границы роста. Сан-ти-метр — это такая мера длины, крайне незначительная.

В коридоре было холодно, за икры кусал ледяной утренний сквозняк. Внизу хлопала дверь корпуса — самая ранняя смена обитательниц Четвертого уже убегала на службу. Анн сегодня торопиться было некуда, подергивая плечами, стояла в очереди — не очень большой, корпус привилегированный — четыре бабы прошли, и пожалуйте — вот вам «стойло» для очистки организма, умывальник и кран, ваша норма бодрящей воды. Это уже под невнятную ругань за дверью томящейся и торопящейся очереди. Вовсю просыпается Четвертый, уже в силах шевелить языками и сквернословить. Элита квартала, тут все быстро.

Приводила себя в порядок Анн быстро, поскольку имела преимущество: ей не надо было просыпаться разумом. Наверное, это преимущество мелкого организма: нервные сигналы от пяток до головы быстрей проходят, состояние человека меняется как по щелчку пальцев. Так с детства и было. Рост тут, конечно, ни при чем, насчет роста — шутка. Печальная и философская. В физиологии Анн разбиралась намного выше среднего, философию не изучала от слова «совсем», просто думалось иногда на этакие странные темы. Пока училась в школе, казалось, что это дурь и психическое отклонение. Позже выяснилось — нет, это «философией» называется.

Шагая к своей комнате, девушка размышляла на ненужную тему: вот отчего хорошие сны приходят редко, и почему нельзя смысл некоторых красивых слов сразу в школьных классах и объяснять? Уйму бы времени на службу фатерлянду сэкономили.

Ненужные мысли — это глупая роскошь и признак очевидного возрастного упадка умственных способностей. С этим ничего не поделаешь, донервет[1], башку с них сдери, правда есть правда.

Обитательнице угловой комнаты было уже тридцать лет. А может быть, и тридцать один — насчет этого Анн не была уверена, поскольку отвлеченная математика и даты не являлись ее сильной стороной, да и там, — в далеком детстве — все осталось немного смутно. В любом случае — почти старуха, причем преступная старуха.

Анн постоянно нарушала закон — нарушала грубо, осмысленно, упорно, коварно и давно.

Иногда хотелось покончить со всем, плюнуть кому-то в морду,– вот прямо слюной и погуще — и прокричать «я вас обманула! Вы ничтожные и тупые людишки, башку с вас сдери! Вешайте, дермоеды! Мне надоело!».

Минуты нервной слабости свойственны всем женщинам. Но не выпускницам женской школы Медхеншуле. Они воспитанные, прямо аж…

Анн усмехнулась и в два движения сменила ночную рубашку на дневную-нижнюю, упала на табурет и придвинула к себе приготовленную с вечера кружку молока, накрытую четвертушкой лепешки.

Что бы там не говорили любые боги и Свод законов Эстерштайна, быть мелкой, некрасивой, пронырливой и бессовестной — удобно. Ешь мало, шитье платьев чуть дешевле выходит, удача сопутствует. Иногда даже человеком себя чувствуешь.

Доедая, Анн с удовольствием глянула на пустующие койки. Жить в одиночестве — привилегия уровня наиблагороднейших замковых фрау. Многие считают, что для служащей уровня фир-дойч[2] такое невозможно. Ошибаются, нужно просто знать, как это делается. Да, периодически подселяют соседок, но ненадолго. Слава богам и Холмам, в Эстерштайне всё можно купить и продать.

Анн вылизала из кружки остатки молока. Безобразничать в таком возрасте просто смехотворно, но хороший сон, настоящее коровье молоко, отличный план на день — причем все дела нужные, нетяжелые — наслали хорошее настроение. Только бы не сглазить.

Нарушать законы было приятно. Вот чем больше нарушаешь, тем теплее на душе, да и вообще. Анна Драй-Фир, по официальному «свайсу»[3] 23 года, должность «медицинен-сестра 1-го класса», адрес временного проживания: Школьный квартал корпус №4, третий этаж-8, нарушала уйму законов, прямо даже не пересчитать, сколько. Как-то пытались суммировать вместе с Дедом, по скольким статьям приговорит Имперский суд, когда поймает, получалось больше тридцати. Прямо по статье на год жизни — разве не красиво? А ведь это Дед еще не все грехи пронырливой медицинен-сестры знает. Тут, наверное, даже не повесят, ступни ампутируют, а оставшееся в штраф-лаг отправят со сроком до Второго Прихода. Весело, да. Кстати, мысленно называть себя диким именем «Анн», а не правильным государственным «Анна» — тоже преступление. Хотя и мелкое. «Тридцать розог и тридцать дней без сахара», как сейчас помнится.

Нарушения закона грели, но не то чтобы особо надежно, от простуд они не гарантировали. Городское утро, оно очень свежее. Анн с удовольствием нырнула в платье — добротное, шерстяное, выглаженное с вечера и ждавшее своего часа на клайдербюгеле. Именно «клайдербюгель», за дикарскую «вешалку» кара богов не минует. Помнится, в подготовительном классе фрау Ирма этак душевно глупую девчонку подобной клайдербюгелей приложила, что до сих пор ухо гореть начинает.

Вообще школьниц младших классов традиционно наказывают по спине, в особо возмутительных случаях розгами по филейной части. Но мелкой Анне частенько прилетало по затылку и ушам — слегка промахивались педагоги. Оно и к лучшему — надежнее допущенные ошибки запоминались. Кстати, уши так и остались маленькими, канону хоть что-то соответствует.

Общеизвестна и славна красота женщин Эстерштайна: рослость фигуры, крупная и выразительная грудь, широкие здоровые бедра, белокожесть, великолепный румянец, светлые — рыжие, а в идеале белокурые — волосы. Есть еще масса иных обязательных достоинств, но те второстепенные. А воображаемый идеал — вон он, плывет вездесущим миражом, мясистыми бедрами грациозно колышет.

Глупо. Нет, Анн идеалы эстерштайнской женской прелести ничуть не осуждала. Весьма красивые и привлекательные идеалы, хотя насчет «белокурости» явная невидаль — истинными блондинками бывают разве что фрау-дамы истинных дойч и безмозглые невольницы-ксаны. И тех и других нормальный горожанин разве что пару раз за жизнь и увидит. Истинная блондинка — заведомый миф и сказка, вот хоть сколь угодно их мужчины могут вожделеть, но побаловаться в постели с благородной дойч-фрау или дьяволицей-ксаной им не суждено. Проще уж в Истормузе сходить, на изваяние Рус-Кати вдохновиться, она тоже по преданию светлыми волосами обладала, поскольку значилась самой заядлой ведьмой-демоншей и на любые обманы была способна. Вот замечательная была нечисть, между прочим, тоже Эстерштайн и истинных дойчей ненавидела, правда, то в древние времена случилось, давным-давно забыто, нынче в Истормузе никто и не ходит. Надо бы заглянуть, проведать статуи перед переездом.

Анн спохватилась — что-то опять о лишнем думает, а ведь день непростой, важный и насыщенный. Этак и на трамвай опоздать можно.

Сумка ждала на крюке, тоже собранная с вечера. Вешая на плечо служебную поклажу, Анн украдкой пощупала вшитый в ткань груз — не звякнул бы. Нет, глупо, не в первый же раз. Это возраст виноват — многовато лишних мыслей и действий.

Как выглядим? Чепчик на голове сидит ровно, волосы темные, остриженные строго по рангу — до середины шеи — причесаны. Платье чистое, на губах крошек и разводов молока не осталось. Обувь почищена и смазана, досадной ссадины на левой туфле вообще не видно. Вперед, Анна Драй Фир, башку с тебя сдери.

На ходу повязывая шаль, спускалась с третьего этажа в быстром и ровном темпе — лестница, старинная, еще десятилетия Первых построек, считалась очень нарядной, образцом истинного строительства. Пооббились, конечно, ступени и перила, потеряли вид. Ну и демоны с ним, недолго тут ходить осталось.

На посту у дверей уже занял свое дневное место Рихе — отставной обер-фельд Ерстефлотте, одноногий, но зоркий, как тот засратый буревестник.

— Хайль, маленькая красотка!

— Хайль, господин обер-фельд! Хорошей стражи!

— Э, да что тут хорошего, Анни? Ничего и не видишь, кроме вечно бегающей квохчущей курятины.

Анн засмеялась, в меру шаловливо, и выскочила во двор.

Глупо. Нет, не столь слова Рихе глупы — он то что, нормальный мужчина, мир повидал, до сорока лет дожил, в море только ногу и оставил, удачлив, юмор нормальный, солдатский. Сейчас крутит либе-либе с Гердой Зекс-Ахт, многознающей наставницей третьих классов. Достойная сука — ростом с моряка, бедра — в дверь только боком, сиськи — идеал коровы, натурально рыжая мастью башка — предел мужских мечтаний. С такой приятно долг-ленд отдать. А посматривает, хитрец, на мелких и незначительных особ, с низким жалованием и скучным статусом фир-дойч. И только взгляни на него из-под ресниц — мигом сменит моряк любовный курс.

Безусловно, обер-фельд общежития — полезный и нужный человек, с ним много выгодного можно накрутить, и демоны бы с его явно примитивным либе-либе. Но Анн он без надобности, она ходит… как это там у них в Ерстефлотте именуют… помористее!

Вообще-то по океану и даже обширному городскому заливу Анн ходить-плавать не доводилось, только на Шнель-острове бывала, а туда плыть-то всего ничего, даже полюбоваться живописным берегом и каналом не успеваешь. Вот проходит жизнь, а только по улицам ошпаренно и бегаешь, очень верно про курятину было отмечено…

К остановке девушка вышла со слегка подпорченным настроением. Собственно, что тут идти — станция прямо у ворот Школьного квартала, дожидаясь трамвая, можно (и нужно) поулыбаться стражникам-охранникам. На посту им разговаривать не положено, но к чему слова, если есть отдыхающая смена, можно юркнуть с солдатом в Пятый заброшенный корпус и провести несколько минут, пусть не очень романтично, но с радостью для служаки и полезностью для любимого Эстерштайна. В Пятом корпусе сейчас даже крышу кое-как перекрыли и два топчана поставили. Поощряют.

Ну, именно Анну Драй-Фир поощрять не нужно, она и сама отлично знает про свои долги, склонности к либе-либе-романтике и служебному расписанию.

Показался трамвай: черный локо-мот дымил и толкал перед закопченной «мордой» пассажирские вагончики, а за собой тянул пару грузовых вагонов-«плотов» с замковыми грузами, на замыкающем вагоне торчала пара вояк, опиралась на хеллебарды с флажками. До охраны и грузов дела ожидающим на станции пассажирам не было, небольшая толпа пришла в движение, собираясь штурмовать лучшие места. Это традиция такая, на конечной станции — Замковой — в трамвай садилось совсем немного горожан, тамошние жители поголовно в замке Хейнат и служили, в Нижний город катались редко. На Школьной пассажиров было погуще, но все равно в четырех вагонах всем места хватит, беготня к лучшим местам всего лишь традиция и забава. До выходного дня у горожан развлечений не так-то много.

Анн без труда проскользнула к излюбленному месту — второй вагон, третий ряд, у окна, воздух свежий, но не так дует. Упала на отполированную многими задами скамью, сунула под бок ценную служебную сумку. Кондуктор уже торопил завозившихся, локо-мот пискляво свистнул, окутался дымом, и трамвайный состав тронулся. Плавно поплыла мимо стена Школьного квартала, из-за нее доносился писк и визг — классы младших корпусов строились на зарядку и прослушивание ленд-новостей. Скоро раздастся зычный рупорный бас фрау Мергель, девочки начнут делать упражнения и запоминать зачитанное о событиях в Эстерштайне, о судьбоносных решениях в политике и культуре, прогнозах погоды и прочем. Сколько лет прошло, а ничего не меняется.

Пассажирка напомнила себе, что как раз у нее меняется, и даже весьма, оперлась щекой о раму окна и мгновенно заснула. Спать под чтение кондуктором ленд-новостей весьма спокойно, это многие пассажиры любили. Но Анн всякие убаюкивания были не очень нужны, она и так легко засыпала.

Постукивали по рельсам колеса, неспешно полз трамвай к следующей остановке, бубнил о «боях местного значения с мятежниками» кондуктор. На «Верхней-1» Анн слегка проснулась, тут садились в вагон густо и не замедлили пихнуть. Пассажирка отпихнулась локтем в ответ — не в раздражении, просто так полагалось, и заново соскользнула в сон.

В славном городе Эстерштайне нужно всё делать как положено, не задавая глупых вопросов и не медля. Тогда всё будет нормально, ну, если повезет. Глупый город не любит глупых вопросов. Этой основополагающей истине учат в привилегированной (хотя и не в самой высокой степени этого понятия) женской школе Медхеншуле, в «Энджгинери», в академиях Ланцмахта и Ерстефлотте, даже, наверное, в Дойч-Университете. Хотя насчет последнего неточно — с благородными буршами-студентами Анн приходилось сталкиваться крайне редко, работать с ними профессионально тоже не случалось — у этих господ вся прислуга сплошь специальная и отборная, включая медицинскую. Вполне можно обойтись без столь замечательных знакомств, сдери им башку.

Между «Верхней-1» и «Верхней-2» трамвай закономерно сбавил ход — тут начинался спуск-подъем у Малого Хеллиша. Справа потянулась ноздреватая светло-пепельная скальная стена, изрытая бесчисленными ходами, галереями, лазами и провалами-окнами, иной раз опасные отверстия подступали на расстояние протянутой руки к движущимся вагонам, часть дыр была замурована кирпичом, кое-где кирпич уже повысыпался, и скала зловеще подмигивала. Нет, на самом деле Малый Хеллиш был безопасен, ну, почти безопасен, изучен (почти), здесь стояли постоянные бдительные (почти) посты полицейской стражи, имелись предупреждающие надписи на стенах, а особо опасные входы регулярно заново заделывались. В общем, горожане здесь пропадали не особо часто.

Анн скальных опасностей, призраков и старинных преданий не боялась. В детстве в Малый Хеллиш школьную экскурсию водили дважды, связанные общей веревкой девочки тогда прошли по склону, исследовали один из коридоров, слушали опытного вояку-экскурсовода. Рассказывал старикан довольно интересно, красочно, но те ужасы позабылись за полной ненужностью и давностью лет. Больше на скалах Анн не бывала, но помнила, что ей там понравилось — не сами мрачные и полные шорохов эха, темно-белесые древнейшие коридоры и ловушки, а подъем к экскурсионной огороженной площадке — это было слегка похоже на Холмы.

Вот о Холмах и собственном происхождении думать было неразумно. Особенно в столь важный день.

У «Верхней-3» пассажирка безотрывно смотрела в окно, поджидая, когда высохнут слезы на щеках. Утирать лицо не следует, наверняка кто-то обратит внимание, вагон уже наполовину полон, живо шепнут кому-не-надо, в такой-то день очень просто проколоться можно.

У Анны Драй-Фир насчитывалась уйма недостатков, наверное, даже тысяча. Вот и считать толком не умела, и писала отвратительно. Но это законные недостатки, которые даже переходят в официальные достоинства — в Медхеншуле серьезному счету и письму воспитанниц не обучали, для иного их готовили, лишними науками не отвлекали. Но быстрая и неконтролируемая слезливость — это, донервет, вообще никуда. Мужчины с трудом, но простят, вот начальство и клиенты — те жалости не знают. Им хоть изящно плачь, хоть раненой свиньей визжи-хрюкай, громогласно осудят, оштрафуют и нажалуются. Проклятые глаза, а вот что с ними поделаешь? Разве что выколоть, но это не выход. Нищих и инвалидов в Эстерштайне сроду не терпели. Слепой девице прямая и быстрая дорога в арлаг, там — где-то в глубокой камышовой тине — и похоронят.

Глаза пришли в порядок, трамвай уже катил по Нижнему городу: слева тянулись красивые дома Квартала чиновников и инженеров, справа все еще высился склон Малого Хеллиша, но тут уже с тщательно замурованными выходами галерей, наглухо заложенными окнами и лазами. Богато здесь живут, этого не отнять.

На «Фюрер-штрассе» в вагон набилось уж вовсе густо горожан, даже защита скамьи не особо помогала, Анн крепко прижали к окну. Вот что им — местным — пройти тут оставалось? Одну остановку, пфенниг бы сэкономили, башку им всем сдери…

Трамвай выволокся на простор Фатерлянд-плац, с облегчением засвистел и остановился. Началась шумная суетливая выгрузка, в дверях опять кто-то зацепился подолом и голосил. Анн слегка забеспокоилась — этак и на фургон можно опоздать.

Нет, выпрыгнула, рысцой добежала до конной станции — нам №3 нужен, «конечная — форт Белл».

С рейсовыми фургонами в Эстерштайне сохранялся полный порядок — готовый экипаж ждал у помоста. Надежное средство передвижения: пара огромных фургонных лошадей степенно ждет сигнала, реет флажок на торчащей вертикально хеллебарде, кучер бдительно надзирает с высоты, его юный помощник помогает пассажирам подняться по лесенке.

Хрупкий локоток Анн поддержали как всегда с удвоенным старанием, девушка улыбнулась транспортному служащему. Вообще фургон, хоть и чуть дороже, но заведомо выигрывает у трамвая. Тут и толпы нет, и рессоры — старые, но надежные — баюкают. Раньше было наоборот: Анн отлично помнила, как по трамвайной линии ходили два состава — сейчас «Черный» лок-мот остался, а «Красный», со старинным знаком-«пауком» на круглом лбу корпуса, уже давно простаивает в ремонте. Наверное, года два чинят, и по слухам, не особо-то он там починке поддается. Впрочем, слухам матерые эстерштайнцы сроду не верили, наверное, починят-таки трамвай, изыщут железо и чугун на такую ценную машину. Вот будет трамвай вновь пассажиров возить или только замковые грузы таскать — большой вопрос.

Анн поняла, что снова совершенно необоснованно грешит помыслами, и принялась смотреть в окно. Опустевший состав трамвая уже обогнул рельсовый круг перед Ратушей, встал на Конечную под погрузку. В верхнюю часть города и в замок стремилось куда больше служащих, давились на посадке изрядно. Сейчас и на грузовых «плотах» поедут, благо поклажу с них сгрузили, разрешено пассажирам занять. Но все равно прямо штурм времен Третьего мятежа, а не посадка, кондуктора уже в голос орут и дубинками работают. А кричать и дышать на Фатерлянд-плац — удовольствие ниже среднего.

Судебный Угол просторного Фатерлянд-плац славился на всю страну, фермеры сюда специально приезжали посмотреть. Преступников здесь вешали часто, каждый выходной день, причем вздергивали в идеальном стиле — вон шестеро висят, все как по линеечке, даже ноги на одном уровне, хотя вот с тем длинным ворюгой палач-мейстерам явно пришлось повозиться. Но ведь несет разложением невыносимо. Перед исполнением приговора осужденные собственноручно под свои полосатые балахоны хлорную известь засыпают — старинная традиция — но не особо помогает. Известь нынче хуже стала, что ли? Раньше как-то меньше воняло. Или по молодости на всякие мелкие сложности даже и внимания не обращаешь?

— Хайль, господа! Отправляемся! «Номер третий» — от Фатерлянда до форта Белл! Никто маршрут не попутал? — громко напомнил кучер.

— Трогай, Карл, все свои тут, — заверил старичок-отставничок, гордо разворачивая гремучие медные страницы «Эстерштайнской торговой» и косясь на Анн.

Просто ужас какие нынче обеспеченные и образованные пассажиры пошли. Дорогие газеты читают, пусть и месячной давности — все четыре газетные страницы, закатанной убористым текстом медной жести, уже порядком потемнели и помялись-захватались предыдущими умниками. Анн посмотрела на старикана озабоченно и слегка пристально, с малым намеком на злонамеренную бабскую алчность. Отставник немедля уткнулся в газету. Догадливый.

Выглядеть (и казаться) правильно Анн умела с детства. Природное, от мамки и бабки унаследовано, да простят нас боги за такое слово. Когда-то по глупости даром не пользовалась, с возрастом разобралась. Между прочим, самое ценное-тайное знание и умение — прежде всего сама в себе разберись, иначе вообще мало будет толку. Такому искусству в Медхеншуле не учат.

Фургон прокатил мимо величественного здания Ратуши — пять этажей из отборного красного кирпича — это не шутки. В высокие резные двери входили озабоченные служащие, все отлично одетые, мужчины бритые, сплошь в модных элегантных дойч-костюмах, отлично сшитых чиновничьих мундирах, значках и орденах. Отличная добыча, но не по зубам простой фир-дойч. Ничего, обходились и впредь обойдемся.

Проехали мимо Судного угла — экипаж мгновенно наполнила трупная вонь, все принялись отмахиваться, хотя это и не совсем прилично — настоящего гражданина должен радовать смрад поверженного врага рейха. Но не радует, поскольку аж глаза режет. Кучер рискнул подстегнуть упряжку, лошади ускорились.

…«Государственный вор», «убийца», «изменник»… успела Анн машинально прочитать медные таблички на груди трупов.

— А долговязый — продажный шпион, на мятежных тресго работал, — объявил отставник, вновь оглядываясь на девушку.

Анн впала в очевидный панический ужас пред мертвыми шпионами, заодно добавив долю видимой (и труднопреодолимой) тошноты. Нет, тошнотных девушек настойчивый ветеран не любил, снова живо отвернулся. И верно — на груди, кроме боевых знаков, бляха-«шестерка» — шесть раз долг-ленд отдал. Очень меток мужской силой, осел плешивый, того не отнять.

На платье самой Анны Драй-Фир блестела скромная «единичка», правда, из настоящего полированного железа. Рожала один раз, можно сказать, очень мало родному и любимому Эстерштайну от себя отдала. Да, возрастом еще молодая (особенно если по «свайсу»), но вот-вот недостаток рвения в деторождении уже начнет вызывать у окружающих закономерное недоумение и негодование. И значок «фельдмастер государственного здоровья» не поможет.

Анн хотела детей. Трех — минимум. Но хотела не так, как положено законом, а извращенно, по-дикому. Чтоб дети надолго с мамкой остались, чтоб воспитать и видеть, как растут. Не то чтобы Анна Драй-Фир была закоренелой слабоумной бунтовщицей и всякое немыслимое себе в воображении выдумывала, просто у нее была хорошая память. Она до сих пор помнила Холмы и своих. Семью. Вот такое вот проклятие.

Сейчас фургон катил туда — на юг. Понятно, Холмы начинаются намного дальше форта Белл. Нужно свернуть на приморский бесконечный и малолюдный Сюдри-бан. И три дня трястись по скверной дороге, ночевать на укрепленных хуторах, потом свернуть на почти незаметные тропы…. Там Холмы. Дикие места, самая окраина могущественной страны, невысокие, почти безлюдные и бесконечные склоны, ужасная бедность, нищета. Три дня. Или четыре. Может, и пять. Точные расстояния — это секретные сведения. В любом случае Анне Драй-Фир, медицинен-сестре, туда дороги нет. Двадцать пять лет назад счастье мгновенно закончилось и больше не вернется.

Фургон уже прогромыхал по настилу моста, внизу мелькнула бурная вода Дыры, впереди громоздились недобрые утесы. Разговоры в фургоне увяли, пассажиры задергивали пыльные шторки на окнах, делая вид, что собираются подремать. Ездить по недоброй Хеллиш-плац никто не любил.

Когда-то дорогу между горами, изрытыми древними норами-галереями, нарекли весьма едко. Менее всего езда между чудовищными откосами напоминала прогулку по парадной площади. Всадники и экипажи здесь пропадали регулярно, посты ланцмахта делу безопасности не особо помогали. Собственно, солдаты тоже пропадали. Вот этак попадешь служить в адское место и трясись, жди, когда у демонов аппетит на тебя появится. Ужас.

Склоны испещренных ходами древних скал уходили все выше, заслоняли мир с обеих сторон дороги. Анн поудобнее откинулась на жесткую спинку сидения, слегка надвинула на глаза чепец и мгновенно заснула. Нет, к ужасу Хеллиш-плац она не оставалась равнодушна, тоже слегка пробирало. Но ужасов в жизни много, а девушкам надлежит вовремя отдохнуть, поскольку их ждет работа, и эта работа точно никуда не денется, ее, донервет, никакие демоны не сожрут. Да и ехал фургон на юг, если суждено нынче умереть, так хоть поближе к Холмам. Любила Анн бывать в далеком Форт-Белл, несмотря на утомительную дорогу. Напоминало слегка…

…Утро, залитый пронзительно-желтым солнцем пологий склон. Бежит девчонка, спотыкаясь, праща обвязана вокруг пояса, но тушка увесистого суслика-цизеля оттягивает руку, иногда башка еще теплого бедняги задевает траву, тогда охотницу слегка заносит, она спотыкается, но изо всех сил старается устоять на коротких ногах. Ей почти шесть лет, «сильна умом и глазом», как говорит Дед, просто ростом мелковата.

Дома деревни прячутся внизу, у ручья, скрыты склонами от ночных ветров и утреннего холода. Ветерок несет навстречу запах душистого дыма очагов и свежих горьковатых лепешек.

— Мамка, мамка! Едут! Налог едет!

— Не кричи, Анн, заметили уже. И не расшибись, ради всех богов!

Скорости бега взволнованная девчонка не сбавляет, мамка ловит в объятья, прижимает к себе, отбирает и кидает добычу в двери дома. Тушку цизеля ловит Ганз, ворчит:

— Мелкий. Но с жирком.

Брат добр. Потому что хром и едва ходит, и просто потому, что любит сестру. Ее все любят, не потому что шустрая, уже умеет шить, бить грызунов и птиц, а просто так. В семье все добрые, даже Дед, хотя он много лет был на службе, прошел все берега, убил ужас сколько врагов, и ему руку по локоть отгрызли «безумные черные тресго».

— Едут! — вырывается запыхавшаяся девчонка. — Много-много!

— Да когда их мало-то бывало? — вздыхает мамка. — Должны были попозже заявиться, завтра их ждали. Ну что ж, праздник, значит, праздник.

Из дома вопит младший брат — еще малый, только ползает, лобастая башка сплошь в смешном светлом пуху. Потемнеет, конечно. В семье белокурых истинных дойч отродясь не было, обычная семья холмовиков, невыдающаяся.

К дому спускается Дед. Наверное, уже успел убрать связку запрещенных цанц[4] у жертвенника. Поджарый, при энергичном движении короткая культя резко оттопыривает подшитый рукав сорочки.

— Слыхали уже?

— Слыхали. Да вот и Анн углядела.

Все смотрят на девочку — Дед, мамка, Ганз, только младший не смотрит — дополз до порога и старательно ковыряет дыру в половике из затоптанной шкуры ламы.

— А я чего? — удивляется Анн. — Умыться надо, да?

— Надо. Хуже вряд ли будет.

Отряд «налогов» разгружается у дома сельского старосты-лейтера: расседлывают лошадей, распрягают повозки. У ручья звучат грубые голоса и хохот. Там смеется и мамка — ее звонкий голос выделяется по-особенному, кажется почти незнакомым, пугающим. Но мамка всегда знает, что делает. Она умная, красивая, с постриженными почти по нижней границе дозволенного законом волосами, высокая и с грудью, почти как сказочная ксана, а то и истинная дойч, хотя и нельзя так говорить.

Анн помогает свежевать зарезанную в загоне ламу, изо всех сил оттягивает неподатливую шкуру, Дед подрезает жилки, перехватывает единственной рукой, тянет — обнажается тощее, но яркое мясо. Та работа, в которой обе руки нужны, но где же на всё нужное сильных рук набраться-то?

Дед и мамка нравятся друг другу. Это не секрет, вся деревня знает. Мамка вдвое моложе однорукого, красива, а он весь в шрамах и с выбитым глазом, зато хороший человек. Но в этот вечер и завтра они будут порознь, даже близко не подойдут, дни Налога — они такие. Анн всё знает про взрослую жизнь, она и сама почти взрослая.

Вечер оглушительно и заманчиво пахнет жареным мясом, горьким терновым шнапсом, роскошным стальным оружием, упряжью и чужими людьми. Сияет на небе Луна и Темная Фея, обе круглые, красивые, полнолунные. Пируют у костров гости и селяне, чуть нервно смеются женщины, гундит и подхрюкивает губная гармоника, дети разглядывают и кормят травой лошадей в загоне — в деревне такого дорогого и редкого скота нет и не будет. Дед сказал, «особо не вылазь», Анн запомнила и ведет себя скромно.

Усталая, прибрела домой. Ганз уже уложил младшего, а мамки сегодня не будет. Она с фельдмейстером гостей — самая красивая селянка с самым главным и почетным гостем, да. Полнолуние и долг пред Эстерштайном — один из главных законов жизни. Анн знает, что когда-то в такую ночь зачали ее, а до этого сделали Ганза, правда, братик подпортился и теперь никуда не уйдет. До этого был Карли — его уже забрали, и сестрица его почти не помнит. А после Анн родился младший — этот, наверное, крепким вырастет, очень нужным стране. Когда его заберут, может, уже и Второй Приход случится, настоящая Империя воцарится, время у малого еще есть, он же долго расти будет. Но уйдет как Дед, обучится, много подвигов совершит, наверное, с рукой останется — Эстерштайн при Империи станет уж вовсе-вовсе могучим, всех врагов мигом покорит.

Спит уставшая и наевшаяся Анн, меховая подушка под щекой привычна, пахнет ламой и горькой душистой травой. И нет никаких предчувствий.

…Собирался «налог» в путь все там же — у потухших костров. Слегка опухшие после вчерашнего пира возницы уже запрягли, воины надевали шлемы, а фельдмейстер обоза выговаривал старосте:

— Это же как⁈ Мяса недобор, трав по норме едва насушили, людей только двоих дали. Мешков шерсти в норму сдали, но это же просто смех дешевый. Мне-то что, я записал, ты подписал. Но Канцелярия удивится, у них по плану сбора иное значится.

— А что я могу? — уныло развел руками лейтер-староста. — Год такой. Целое стадо изгрызли в две ночи. Это ж львы, им чего, от них шестами не отмашешься. Оружия не даете, на все селенье один топор да шесть стальных наконечников. И куда с этим? Льва речью о славе Эстерштайна не вразумишь, он дурной и голодный.

— Поговори еще! — зашипел фельдмейстер. — Сдурел, прилюдно такие незаконные речи вести⁈ Тут тебе не в арлаг дорога, а разом в штлаг дурные мослы двинешь.

— Я говорю — год плохой, — дрогнувшим голосом поправился староста. — Хищник злобствует, а по возрасту долг-ленда что выросло, то и отдали еще весной. В остальном только девки к возрасту и подошли. Взяли бы, а? Вон смотри — какая крепкая!

Он указал на Эльви — девчонка перепуганно попятилась. Ровесница Анн, она была почти на голову выше, крепенькая, даже непонятно с чего такие бока наела.

— Её? И куда? — закатил глаза фельдмастер. — В Медхеншуле учиться на перзёнлих-динер[5], в личные прислуги отдать? Пусть восхищает.

Солдаты и селяне засмеялись. В личные прислуги Эльви явно не годилась. Нет, бедрами и иным она в красавицы запросто готова вырасти, но мордаха…. Льва отпугнет без всякой оружейной стали. Густая смесь кровей феаков[6] и байджини дала смуглую кожу и раскосые глаза, это же самая низкая смесь, тут даже ахт-дойч[7] только вдалеке проходил.

Мать Эльви обиделась, сказала, что девчонка у нее хорошая. Ей ответили, что хорошая, да только судьба ей — ламам хвосты крутить. Мать Эльви сказала еще погрубей, ей ответили хохотом. Тут староста глянул на Анн:

— Вот! Милашка же, и разумна, всё на лету все схватывает. В лекарские сестры прямая дорога! Выучится на славу!

— Что болтаешь⁉ — в голос заорала мамка. — Она же кроха совсем. Да гляньте на нее — что там выучивать-то⁈

— Действительно, — фельдмастер смерил Анн опытным взглядом. — Не доросла. Может, через год. Мелка, да и внешностью…

— Где же она «мелка»⁈ — ужаснулся староста, ухватывая Анн подмышки и легко неся к столбу с метками. — Просто телосложение это… миниатюрное! Вот! Не мелкое, но миниатюрное, да!

Прислоненная к столбу с метками, Анн аж зажмурилась от ужаса и неожиданности.

— Колени выпрями, — без злобы приказал фельдмастер. — Нет, все равно на два пальца не дотягивает.

— Да она от страха, — в отчаянии пояснил староста. — Господин фельдмастер, да войди в положение. Ну, сами видите — нечего с деревни взять. А девка разумная, хорошая, здоровая. Уже с пращой шныряет. Как зубы молочные сменятся, так и на личико ничего будет. Понятно, не ксана, но миленькая. Неужто Эстерштайну толковые работницы не нужны?

— Нужны. Но она не доросла. Мне её что, за ноги потрясти, кости вытягивать прикажешь? — проворчал фельдмастер. — Забракуют.

— Что же тут браковать⁈ Отличный ребенок, даровитый, пусть миниатюрный! — застонал староста.

— Да где ты это господское слово-то выудил? — поразился фельдмастер. — Умно-то как звучит. А глянешь — два пальца, а то и три, роста не хватает.

— Ну, так что… у вас недобор, а у нас уже третий год недоимки, — староста обвел взглядом примолкших собравшихся. — Я чего, за себя трясусь, что ли? Да, я же не скрываю — в штлаг кому охота? Не спорю. Но я-то туда, а вы все куда, а? В арлаг все и пойдете, в болота, в самую середку. Уж лучше девчонку слегка за ноги потянуть.

Фельдмастер крякнул:

— Чего скрывать, времена непростые. Этой весной у нас с Холмов три деревни переселили. Тяжко в арлаг шли, упряжек-то мало. Но недоимки прощать закона пока не выходило. Так что…

Он снова посмотрел на Анн, потом на мамку:

— Твоя? Статью не вышла, но угадать сходство можно. Что скажешь-то?

Мамка ничего не сказала, только заплакала и бессильно присела на корточки.

Анн вышла из-под проклятой метки, развязала на поясе пращу — отдать нужно, Дед нужное оружье одной рукой плел, старался. По щекам текли слезы, но оно и понятно.

— Ишь ты, — сказал, качая головой, фельдмастер. — И, правда, не дурочка.

Староста вздохнул.

— Ладно, прощайтесь, — махнул рукой фельдмастер. — Чего тянуть, поедем. Путь неблизкий.

…Мамка обнимала, не вставая с корточек. Анн подумалось, что нужно как-то пережить, вон, уже почти одного роста с мамой, когда та сидит. Подковылял Ганз, прижал на миг к себе. Потом Дед крепко обнял, Анн сунула ему пращу:

— Может, младшему, да?

— Передам. Про тебя скажу. Ты это… — Дед шептал едва слышно. — Вспоминай. Пусть редко, но непременно. Так оно хотя и тяжелее будет, но себя не забудешь. Кто себя забывает — тому сгинуть легче, в бою много раз проверено.

Мамка молча кивала. Потом шепнула:

— Бабкино наследство тоже помни. Только не проговорись.

Анн прижалась крепко-крепко, понимая, что в последний раз, но все равно не понимая.

— Это… поехали, — окликнул на редкость мягко фельдмастер, подхватил Анн, опустил за высокую загородку в повозку. Оглянулся на селян:

— В Бец-Канцелярии[8] за девку непременно слово замолвлю. Ведь в Медхеншуле попасть — оно не худшая судьба. Не печальтесь.

Держалась за крепкие жерди Анн, тряслась в повозке, смотрела, как удаляется знакомый лог, становится все меньше каменная пирамидка у дороги. Фельдмастер прошелся пешком, но уже поднялся в седло, его конь неспешно ступал рядом со скрипящей повозкой, седок помалкивал. Наверное, думал о том, кто его-то кровь будет увозить из этой деревни. Хотя, может и не потяжелела мамка — все ж первая ночь полнолуния, она не особо надежная. Но что делать, нужны работники улучшенной крови великому Эстерштайну — сам-то фельдмайстер наполовину дойч, пусть и не городской, не особо высокий пост занимает, но богат и ест досыта. Потому как происхождение. За кровью следить нужно, тут каждая доля важна, это все знают.

* * *

…Проснулась Анн сразу и с облегчением. Фургон катился бодро, ничего недоброго с ним в ущелье не стряслось, лошади довольно пофыркивали. Впереди уже показались первые строения Форт Белла. Сон — ненужный и навязчивый — следовало немедля забыть. Этакие сны — которые не сны, а чистое личное воспоминание — тоже часть наследства, причем самая ненужная. Но наследство — пусть и неимущественное — абсолютно незаконно, так что удивляться нечему, раз в нем не только нужные способности, но и ненужные вполне хранятся. Об ином нужно думать.

Анна Драй-Фир была на службе, и неизменно выполняла ее хорошо.

[1] Ругательское проклятье, практически непереводимое.

[2] Фир-дойч — неофициальное обозначение человека, имеющего четверть истинной — дойч крови

[3] Искаженное немецкое «аусвайс». Здесь и дальше употребляется достаточно много слов в местном, неправильном, но устоявшемся произношении.

[4] Предмет культового назначения, трофей. В настоящее время строго запрещен, но тайно сохраняется в отдаленных феакских деревнях.

[5] Собственно, «перзёнлихе Динерин» — и означает «личная прислуга», подразумевается домашний лакей или приближенная к господам служанка.

[6] Расы, проживающие под властью Эстерштайна. Феаки — невысокие, симпатичные жители холмов, относительно спокойны характером, рассудительны, но зло помнят долго. Байджини — приморские жители, смуглы, темпераментны, по преданию, пришли из-за моря. Оба народа и тресго — нечеловеческая раса — обитали на здешних холмах задолго до прихода дойчей.

[7] Ахт-дойч — человек с ⅛ крови дойчей.

[8] Районный, местный отдел Государственной Канцелярии.

Глава 2

В доблестном строю

Пронзительный фельдфебельский свист вошел прямо в мозг, выдрал из блаженной неги сна, заставил завибрировать и тело, и разум.

— Взвод, подъем! Подняли задницы, нежные самочки!

Верн свалился с койки — нары были трехъярусными, высокими, а он всегда предпочитал близость потолка — почему-то с детства наверху чувствовал себя комфортнее.

Правая рука замедлила падение, повис, ухватившись за стойку, попал почти в сапоги. Нет, обуться с лета еще никому не удавалось, проверено поколениями курсантов.

Казарма кипела в яростном движении: одевалась, напяливая брюки, сапоги, затягивая ремни. Верн, слегка сталкиваясь с друзьями, завершил процесс — на пятачке между коек одеваться уже весьма крепким парням было тесновато. Рядом пустовало помещение второго взвода: за запертыми дверями сорок спальных мест, если бы разрешили, можно было бы разместиться в один ярус, а не только проводить дежурную уборку раз в месяц. Но подобные роскошества не в традиции Ланцмахта. Ибо ничто так не сплачивает, как совместное натягивание штанов, близость товарищеского локтя, ляжки и запаха заспанного пота.

Раздирающий уши свист:

— На зарядку! Пошли вон, господа будущие офицеры!

Курсанты кинулись в дверь. Замыкающий по традиции получает пинок в зад, настоящий и полноценный фельдфебельский пинок, запросто сшибающий с ног. Лететь по полу коридора желающих нет: форменные брюки если и не порвешь, то запачкаешь уж точно.

Тройка друзей не медлит — Вольц работает локтями впереди, пробивая дорогу, широкоплечий Фетте расширяет брешь, замыкающий Верн пресекает попытки сокурсников подставить подножку или толкнуть в спину. Без обид, парни, это четвертый курс, тут важно боевое сколачивание расчетов.

Четвертый курс училища — глупцы и слабаки давно исчезли, сгинули — кто переведен в Инженерный, кто просто растворился, отчисленный и бесславно покинувший эту славную воинскую жизнь. Остался крепкий и спаянный костяк курса, единый как механизм, но состоящий из отдельных монолитных звеньев-деталей. Тройка Вольца не самая крупная деталь курса — есть шестерка Цицо, они сейчас и возглавляют движение. Что ж, «численное превосходство — важнейший фактор победы», как говорит Вольц.

После духоты казармы утренний холод изумляет — кажется, что легкие пытаются втянуть не воздух, а некие кристаллы ледяной океанской глубины.

«Район столицы обладает уникальным климатом. При строительстве Нового Хамбура это обстоятельство учитывалось в первую очередь», значится в учебнике. Толковать формулировку можно по-разному, но рассуждать и подшучивать на эту тему не рекомендуется. Особенно если хочешь получить лейтенантские погоны. Но вообще-то строить здесь столицу было чистым садизмом. Или мазохизмом. Дико холодные ночи, неистовая жара днем, практически непредсказуемые ветра над руслом Ильбы и озером Альстер — хуже места и не придумаешь.

«Они спешили. Переброску имущества и эвакуированных гражданских пришлось вести в первое же относительно подходящее место» — объясняет древние смутные обстоятельства Вольц. Он знает чертовски много — у него допуск в офицерскую библиотеку, порой разрешается взглянуть на старинные издания Университета, еще сплошь бумажные, уникальные. Строго секретная информация, но Вольц не признает преград.

…— Резче! Еще резче! — рычит фельдфебель Сак. — Вы, козявки ослиные, тщитесь мечтать о погонах. Так не бойтесь пернуть от натуги. Или хотите в рапорт⁈

Взвод энергично работает гантелями, в рассветном сумраке сверкают надраенные медные сферы спортивных снарядов, для утяжеления залитые свинцом. Когда-то гантель казалась неподъемной. Курсантам тогда было по двенадцать лет[1].

— Резче! Выше! Пердеть и стараться! Или мигом вылетите в чистильщики жирного городского говна!

Фельдфебель Сак пугает. С четвертого курса переводят и отчисляют крайне редко. Ланцмахту и Ерстефлотте не хватает офицеров. Еще месяц учебы, стажировка в фортах, полноценный взводный выезд в передовые части, охота за партизанами тресго, возвращение в училище, подготовка к экзаменам, сдача — и всё…. «Считайте, погоны у нас на плечах».

Узкий погон лейтенанта пехоты или ротмистра кавалерии[2] на левом плече строевой кирасы или парадного кителя — об этом мечтают все. В смысле: все гражданские — от последнего деревенского ахт-дойча до вальяжных выпускников Инженерки. Девушки и дамы тоже мечтают, конечно, не о собственно службе, а об объятьях героев-мужчин в офицерской форме. Да, пусть звучит вульгарно, но по сути-то…

Будущие офицеры получили отличное культурное воспитание. Верн не только слышал, но и точно знает, что означают слова «вульгарно», «садомазохизм», «опера» и «грибной жульен». Пусть часть этих понятий и несет отвлеченный, сугубо исторический смысл, но офицерское образование это не только стратегия-тактика, боевая подготовка, секретные техники и понятия об основах магии, но и высочайшее понятие дойч-культуры.

— Легче шаг! Воздушнее! Вам это нравится, маленькие цизели! Улыбаться, я сказал! — рычит Сак.

Взвод, ритмично поднимая гантели над головой, движется «гусиным шагом». Это тоже весьма историческое упражнение. Никто из военнослужащих мифических гусей не видел, возможно, эти птицы еще в Старом мире вымерли, как ископаемые динозавры и страусы. Может и нет, говорят, что гусей видели за Северными заливами, но моряки Ерстефлотте известные врали. Не может быть птиц с такой мучительной походкой. Хотя про гусей и Анн что-то слыхала. Впрочем, это не показатель, там дело не в образовании, Анн просто очень знающая.

— Закончить упражнение! Встать! Смирно! Выссаться, вымыться, порядок навести! Вперед, славные цизели!

Курсанты рванулись в казарму. Песочные часы над дверью казармы уже перевернуты: на сортир, умывание, заправку постелей и построение к завтраку — десять минут. Кто не успел, продолжает спокойно заправлять кроватку, позавтракают без него.

Да как тут не успеть, тренировка великое дело. Тройка слаженно управляется с койками — в шесть рук довести «стрелки» одеяла и «зуб» подушек до идеала не так сложно. От всех троих воняет зубным порошком «Йозеф» — запах резкий, на редкость сомнительный, обезьяний запах, но уставной.

— Это ничего, — ворчит Вольц. — Скоро нам придется осваивать бритву, а это, вояки, еще то личное оружие.

Щетина, видимо, первой проявится у Фетте — в ушах у него уже появился некий рыжий пух, и товарищ утверждает, что эта поросль сводит с ума девушек. Весьма сомнительно — если бы он был рыжеволосым всей башкой, тогда конечно. Но уши не показатель густоты дойч-крови.

Все трое курсантов, в общем-то, темноволосы. У Фетте присутствует легкий намек на каштановость шевелюры, хотя цветом пряди больше похожи на поросячью щетинку, у Верна можно выискать оттенок меди, чуть заметный, но определенно приятный девичьему взгляду, Вольц головой темен как ночь, но берет иным достоинством — всё же дополнительная восьмая часть дойч-крови — это много.

Нет, Верн никогда не завидовал другу. С расовым происхождением всё прозрачно: все курсанты прошли проверку нацкомиссии, черепа измерены, зубы проверены, происхождение подтверждено документально, номера свидетельских показаний навечно выбиты на пластинке «свайса». Регулярная переаттестация проходит благополучно. Не совсем понятно, зачем перемерять черепа курсантов раз в полгода. Даже Вольц, откровенно двинутый на параграфах армейских уставов и циркуляров, смеется — случаев выявления внезапно возникших признаков принадлежности курсанта к расе тресго, ксанам, доисторических признаков евреев, славян, монголоидов попросту не отмечено. Чисто устаревшая традиция эти нацкомиссии. Понятно, Ланцмахт, тут все держится на святых традициях.

В этом и маячила очевидная, но почему-то тщательно замалчиваемая проблема. Верн не собирался ее обсуждать с кем либо, даже, видимо, с Анн. Но в чем смысл расовой чистоты? Основополагающей теории уделялось не менее двух лекций в день. Слушали, конспектировали, сдавали зачеты. Верн был вовсе не туп (разве что после двухсуточного выхода «в полной боевой» на отроги Хеллиша), решал расовые задачи с легкостью. Но на практике-то…. Безусловно, дойчи в умственном и культурном отношении стоят на порядок выше всех иных народов, это известно даже детям, глупо с этим спорить. Но зачем уделять аксиомам столько учебных часов?

Чистокровных дойче оставалось мало. Видимо, слишком мало. По сути, они существовали лишь в замке, появляясь в Нижнем городе исключительно по государственным праздникам, или в иных немногочисленных официальных случаях. Сам Верн видел истинных дойче регулярно, но лишь потому, что курсантский взвод по графику каждую десятидневку заступал на охрану 1-го Замкового периметра, тройка Вольца, как отличники учебы, усиливали караул у Хауп-ворот[3] замка. Курсанты точно знали, что истинные дойч — живые и реальные, существуют, и весьма недурно выглядят и одеваются. Но, к примеру, нынешняя малышня Медхеншуле подозревала, что истинные дойч — сказка, пусть и не особо волшебная. Да, приезжают какие-то красивые господа на праздники, дарят отличникам учебы подарки, а потом случается торжественный обед. Фасолевый суп с мясом и тутовый клабен-пирог — это здорово, но не сами дойчи эти вкусности готовят, всё это на школьной кухне варится и печется — запах-то, он с утра манит…

Анн куда больше рассказывала о женской части Школ, в мужской половине Медхеншуле она бывала, естественно, намного реже. Но Верн, проведший за забором Школьного квартала полноценные десять лет, знал, что бытие школьников мальчиков и девочек отличается лишь преподаваемыми дисциплинами, составом педагогов (чтоб им башку содрало) и меньшей склонностью мальчишек к накрахмаленности рубашек. Но дело не в этом. Вот если младшее поколение перестает верить в реальность истинных дойч — дело плохо. Государство существует лишь благодаря дисциплине и вере, об этом и Вольц не устает повторять, да и так понятно.

…Взвод звонко бряцал медными ложками, с акульей скоростью уничтожая картофельную кашу с ломтиками жесткой ламотины и половинкой нарезанного куриного яйца. Минута — тарелки пусты, можно пить цикорный кофе с печеньем и коричневым куском тростникового сахара. Четвертый курс — кормят роскошно, это изменилось.

Времена меняются. Об этом говорят все, пока расплывчато и неопределенно. Анн говорит иначе, а она знает, о чем говорит — знать, хитрить и оставаться неповешенной — ее жизнь.

Верн был курсантом-выпускником, почти офицером, и ничего не боялся. Чего бояться бойцу, знающему почти все о войне, бывавшему в опасных рейдах, уже получавшему боевое ранение, ходившему на утлых кораблях Ерстефлотте почти до самых Заливов? Судьба мужчины и солдата — честно сражаться за фатерлянд, честно исполнить долг-ленд, и честно завершить свою жизнь точно в назначенный командованием и богами срок. Ну, желательно завершить попозже и с мечом в руке. Но одного Верн все же боялся. Совершенно незаконно, преступно, малодушно боялся. И ничего здесь не поделаешь. Увы.

Взвод надраивал сапоги, готовясь к строевой подготовке. Верн привычно полировал щеткой обувь, а мысли были странные. Вот что толку мерить черепа и зубы, если враг может быть здесь, в строю, совершенно неотличимый от честных товарищей формой и башкой, сдери ее совсем? Нет, понятно, не совсем враг — за фатерлянд и родной Эстерштайн курсант Верн личный номер 9945 отдаст жизнь, не задумываясь. Но соучастник преступления, следовательно, и сам…. Да ну его к черту эти мысли, это же и не преступление, поскольку…

Кстати, как выглядит черт, которого многие поминают, но никто толком не видел — большая загадка. Вольц по секрету признался, что ему попадалась иллюстрация в библиотечном издании: черт там похож на рослого дикаря-тресго, только совершенно черного, имеющего хвост, копыта и рога. При этом он не вооружен. Абсолютно нелепый зверь с точки зрения биологии — умели древние дойч врагов придумывать, изваяние такого черта хоть в Истормуз ставь — очень назидательно.

Взвод, рыгая и попердывая после завтрака, разбирал учебное снаряжение и оружие. Лично Верну старинный армейский обычай казался устаревшим — что тут рыгать после каши-то? Древние воины питались совершенно иначе, в учебнике упоминают о связках колбас, о непонятном «жарком» с разнообразными подливами, об истинном и несравненном говяжьем гуляше, о прямо-таки десятках куриных яиц на одно рыло и «хлебах, мазанных маслом» — все входило в имперский рацион. Фетте хоть ночью толкни, начнет перечислять блюда и напитки, включая всякие сказочные «шоколадцы и шипучие вина». Да, в старину было с чего рыгать. А сейчас этакие военные традиции откровенно излишни, к тому же они не всех девушек впечатляют.

…— Фронт — лево! Щиты сомкнуть! Шторн, Бекк, трипперные вы львы, щиты выше! Наклон держать! Держать говорю, медузы селезские!

Ругательства, как и шоколадцы — малопонятны, они предания эпохи Первого Прихода. Зато остальное понятно: плечо товарища по оружию не теряем, шаг, укол копья, тяжелый щит не опускать, поворот строя — все разом, единое многоногое существо…

Щит практически настоящий, боевой: многослойный надежный, чуть выгнутый прямоугольник, заслоняющий солдата от подбородка до колен. Качественные ремни креплений, медные заклепки, фронтальная часть усилена, правда, не стальными накладками, а медными. Железо слишком дорого, его на учебное вооружение не тратят. Но вес выдержан — в бою солдат будет пользоваться любым щитом, замена разбитого не доставит проблем — у любой пехотной роты Эстерштайна такие же стандартные щиты и копья. На изготовление щитов идут лучшие кожи лам, внешний слой — отличная свиная кожа, кожи склеены и пропитаны секретными составами. Щитов подобного качества у врагов нет и не будет. Конечно, бой в строю, для которого и создавались стандартные армейские щиты — событие редкое. В коротких стычках и длинных рейдах громоздкий пехотный щит скорее обуза. Но на вооружении состоят щиты кавалерийского и флотского образцов, с ними курсанты проводят не меньше времени…

Вообще-то Верн предпочел бы получить погоны ротмистра. Нравятся всякие зверюги, особенно строевые армейские лошади, коих очень мало, посему получить должность в кавалерии — мечта малореальная. Курсантов обучают верховой езде, но скорее символически. Истомленные лошади из конюшни училища откровенно ненавидят неуклюжих седоков, курсанты отвечают примерно тем же. Верн понимает, что иначе и быть не может — лучшие животные в строю боевых разъездов или на коневодческих фермах. На всю страну едва ли насчитается тысяча верховых скакунов. И это огорчительно, до училища-то думалось…

Много чего думалось, но давно повзрослел. У фатерлянда много проблем. В конном животноводстве, в металлообработке, в научных и научно-магических исследованиях, в… Нет, курсант Ланцмахта должен думать о хорошем. К примеру, у армии отличные вьючные животные. Не все это понимают, но даже пара хорошо обученных лам попросту незаменима в боевом рейде. Да, тяжелые вьюки животные унести не способны, но каждый килограмм груза, снятый с двуногой пехотной спины — уже может решить исход боя. И вообще ламы — умные и понимающие животные, причем не лишенные чувства юмора.

Лично в Верна ламы никогда не плевали. Завидующие товарищи хором обвиняли в знании тайных феакских заговоров — грубоватые шуточки насчет происхождения личного состава не одобрялись командованием, но искоренить поддразнивания было невозможно. Курсант Верн отругивался и подшучивал, но вообще-то…

Иногда странные советы Анн оказывались удивительно полезными. Собственно, почти всегда так и бывало. Правда, насчет строевой подготовки она ничего не советовала, иногда только спрашивает и ужасается. Удивительно забавной и наивной бывает Анна Драй-Фир…

Правильно выполнять утомительные боевые движения и оставаться способным мыслить на сложные темы — вот истинная цель офицерской подготовки.

— Коли! Коли! Резче!

Громыхая тяжелыми подметками сапог, строй наступает, слаженно бьет коварный воздух медными длинными остриями учебных копий. Штатное пехотное копье Ланцмахта носит странноватое название «пи-лум». Оружие в рост человека, почти наполовину состоит из наконечника, в оружии точно определен баланс, точности броска помогает шар-утяжелитель, наполненный свинцом. Отлично пронзает незащищенную плоть визгливых вояк-тресго (или иных врагов фатерлянда), при попадании в щит застревает, противник вынужден бросить защиту, тут-то он и обречен. Практически идеально продуманное оружие этот пи-лум. Проблема все та же — нехватка железа. Учебные копья оснащены медным наконечником, свернутый в конус-трубку, он достаточно остр, вполне готов пронзить мишень из тростникового плетеного мата, да и в неосторожно подставленный зад или ребра человека вонзится почти на полную глубину. Но не выдерживает малейшего поперечного удара. Часть учебного дня курсанты проводят, выпрямляя наконечники в специальных тисках или меняя на новые. Запас наконечников изрядный — вот с чем армия не испытывает проблем, так это с медными изделиями — оружейный «Альстерский Орел» — готов завалить своей продукцией все побережье. Но по сути — это игрушки. С боевыми железными наконечниками на копьях курсанты только в караул и заступают.

Инженеры и рабочие Нового Хамбура — непревзойденные специалисты. Отличные кожаные изделия, качественные шерстяные ткани, волшебная по качеству оптика, стеклодувное производство, любые медные и свинцовые изделия, переработка мяса, меда и сахарного тростника, средств гигиены — такого мыла, помад и зубного порошка больше нигде нет и не будет. Потрясающий уровень образования и здравоохранения — таких школ и клиник история просто не знала. Строительство и наука, с учетом знания всех секретов Старого мира — в сущности, государство Эстерштайн всесильно.

Проблем две — отсутствие железа и вымирание. Еще есть проблема с дефицитом древесины, но с этим почти справились.

«Не в том месте, не с теми силами и не с тем оснащением. Стандартный штабной просчет» — говорит Вольц о Первом Пришествии. Понятно, это разговор с друзьями, поскольку стукачей хватает, «геста» не спит. Но и полностью истребить подобные обсуждения — немыслимо.

— Перерыв! Переведите дух, подотритесь под юбочками, господа курсанты! Опоздавшие в класс сильно пожалеют!

…Верн принимает подаваемые сокурсниками щиты, навешивает на крюки в безупречную настенную шеренгу. Это тоже талант, глупый, но весьма востребованный в учебном взводе. У капитана Ленца зоркий глаз — перекос в пару миллиметров и щиты с грохотом полетят на пол, взвод будет обеспечен дополнительным упражнением на добрую половину ночи.

— Отлично! Слезай! — командует Вольц.

Верн спрыгивает с табурета — ряд щитов радует глаз. Какой идиот придумал развешивать щиты почти под потолком — истории неизвестно. Кто-то весьма остроумный тогда казарму оборудовал.

«Рано или поздно Эстерштайн сдохнет» — именно эту мысль, пусть и совершенно по-разному, формулировали Вольц и Анн в разговорах наедине. В это гадкое предсказание не верилось. Да, Вольц был лучшим другом, еще с нелегких времен мужской школы, Анн была не только другом, но в их общее пророчество верить было никак нельзя. Нельзя и всё тут!

Эстерштайн был и остается великим. Страна справится. И где-то там — в ином мире, существует Великий Рейх. Рано или поздно цивилизации воссоединятся и станут Единым — как и было задумано. Придет новая кровь, отыщутся месторождения железной руды, в стране появится бронза и сталь, чугун, и даже алюминий. Нет, Верн не был специалистом в химии-геологии, но верил, что так всегда и бывает — боги помогают бесстрашным избранным. Главное, не ждать милостей богов, действовать самим — разведывать, искать, прорубать дорогу в дальние земли, покорять новые дикие племена и брать нужное Эстерштайну. Об этом писали авторитетные книги, об этом объявляли в новостях и накатывали в газетах. С этим были абсолютно согласны курсанты, весь Ланцмахт и Ерстефлотте, да все-все с этим были согласны — весь народ великого Эстерштайна. По-крайней мере, вслух.

Анн сомневалась. Ну, она женщина, воспринимает все недоверчиво. Да и привыкла никому не верить, можно понять ее заблуждения.

— Живей, живей, увальни! Брюки подтянуть, улыбаться, ослы безмозглые! В класс!

Перерыв, с учетом установки на места учебного оружия и питьем воды, сократился до пары минут и закономерно истек — часы в коридоре исторгали последние песчинки. Курсанты тяжелой рысцой забегали в класс.

Верн упал на скамью, выхватил из парты учебный планшет — керамический прямоугольник со слоем ровно нанесенного цветного воска был подготовлен еще с вечера. На контрольных зачетах курсанты выпускного курса уже пользовались дорогой бумагой, но на лекциях вот так — привычным с младших классов учебным способом. Планшет был с обгрызенным углом — на первом курсе Фетте на спор откусил, восемь нарядов подряд тогда вместе сортир убирали, было, кстати, не смешно. А пишущее стило теперь уже свое, неуставное, с крошечной серебряной монограммой на колпачке. Подарок понятно от кого.

Полковник фон Рихтер уже стоял у доски.

— Итак, господа курсанты, тема лекции «Герренфольк[4] — задачи текущего периода».

Заскрипел мел, преподаватель начал с обязательного магического знака в углу доски…

Верн сдержал вздох, повторил «паука», стило аккуратно и красиво проминало синий воск.

…— Таким образом, наш великий ученый профессор Ханс Гюнтер убедительно доказал: в Старом мире существовало лишь пять подтипов истинного арийца. Зи ферстеен? — монотонно вещал фон Рихтер.

Немедленно потянуло в сон.

Беда была не в теме лекции — доказательство избранности — вполне важная и необходимая составляющая личных убеждений любого разумного человека[5]. Но преподаватель не очень понимал, о чем говорил, тезисы зияли откровенными провалами логики и бессмысленными холмами патетики, включение весьма смутно-понятных сложных дойч-слов размывало остатки смысла. Ерунда какая-то. Вон — курсанты уже подперли кулаками щеки и откровенно подремывают, Вольц почти открыто положил на колени драгоценный томик Гинденбурга. И как ему, мерзавцу, в библиотеке такие ценности выдают под «честное слово»?

…— Таким образом, гениальный Розенберг был прав в главном, но заблуждался в деталях: тщательно контролируемые смешанные браки вполне способны укрепить органическое единство души и тела народного духа…

Класс неумолимо отвлекался, плевать ему было на народный дух. Только Фетте, трудолюбиво высунув кончик языка, согнулся над планшетом. Девок рисует. Задницы ему удаются почти гениально, над остальными прелестями еще работать и работать.

…— Мы в заднице, — сказала в прошлую встречу Анн. — Ты прав — нужно все равно сражаться, не сдаваться, служить и надеяться. Это верно. Но, может быть, есть и какой-то осмысленный выход? Медицинский и хирургический? Понимать, что мы в жопе, она гниет и нарывает, и не пытаться что-то сделать — глупо.

— Ну и каков выход? Очередной мятеж? Не только преступно, но и безумно. Нет у нас никакого нарыва и внутреннего гноя, просто внешние обстоятельства неблагоприятны. Справимся с ними, и все пойдет на лад. Это же вполне очевидно.

— Не знаю. Это ты учишься и умнеешь. Я-то медицинен-сестра, мне сильно думать — опять преступление. В Хейнате пусть думают, в Ратуше. Там все умные, и большие деньги имеют.

Женщина, что с нее возьмешь. Мигом уворачивается от прямой стрелы разговора.

Но в чем-то Анн права. Даже дважды права: образование у нее почти никакое, и вовсе не ее дела думать о судьбах великой страны. Но она умна, она боится, причем не только за себя, поэтому мучительно думает. А фон Рихтер — наоборот, ничего не думает, поскольку рыцарь, стопроцентный дойч, у него личные покои в замке, отличное жалование, и он ничего не боится. Два Рыцарских Креста на планке форменной кирасы: Боевой — за успехи в подготовке курсантов, и Гражданский Золотой — за многолетнюю и регулярную отдачу долг-ленда.

Нужно признать: регулярные встречи с некоторыми истинными дойч подрывают веру в основы существования государства куда вернее тайных разговоров. Фон Рихтер — один из самых авторитетных и титулованных преподавателей училища Ланцмахта, у него светлые волосы — не очень красиво, но многозначительно прилизанные на костистом черепе. Он окончил училище и Университет, он чертовски состоятелен. Он образец. Идеал. Он сделал немыслимо много для улучшения крови Эстерштайна. И при этом он идиот. Нет, не в чисто медицинском смысле, строго говоря, истинные дойч не могут быть идиотами по определению. Но в бытовом — да, идиот. Об этом все курсанты знают, и наверняка командный состав училища. Там есть умные вояки.

Но это сам фон Рихтер — он-то понятный. Если же подумать о его заслугах в долг-ленде…. Скольких детей он зачал, сколько из них заимели кровь истинных дойч, никто не знает. Но именно они — элита, они будущее Эстерштайна. Естественно, по праву чистоты крови и возможностям в получении образования. В законе сказано, «наследование — есть высший грех, лишь Народ в целом наследует мудрость, дух и общее имущество Предков-Дойч». Это верно и справедливо. Кровь расы — величайшая ценность. Но если смотреть более приземленно…

На практике судьба гражданина Эстерштайна зависит от обстоятельств зачатия. В полнолуние пара людей — несомненно, здоровая, здравомыслящая и сознающая ответственность перед государством, проводит приятные (или не очень) минуты в дойч-гостинице. Исполнив долг, мужчина оставляет партнерше концепцион-жетон с личным номером, дальше от отца-гражданина мало что зависит. Девушка беременеет (или ей в данное полнолуние не везет), регистрирует свое состояние у врача квартал-канцелярии, немедленно получает всемерную заботу и помощь Эстерштайна, включая усиленное питание, регулярные медицинские осмотры и прочее. В положенный срок рождается новый счастливый гражданин, в его первичный «свайс» немедленно вносятся данные о составе крови, малыш остается в Киндерпалас на попечении воспитательниц, а родители получают заверенные знаки об отлично исполненном долг-ленде. Система идеальна: младенец получает отличный уход, родители продолжают трудиться на благо Эстерштайна и готовятся к новой отдаче долг-ленда, собственно, мужчине нет причин и особо прерываться, найдет время для страны в очередное полнолуние. Обоснованная, цивилизованная, гуманная и продуманная схема народного развития.

На практике — работает просто отвратительно. По цифрам, публикуемым Канцелярией, дело не так плохо: доля дойч-крови у граждан растет с каждым годом, количество рождающихся детей стабильно, но в училище осталось всего по одному учебному взводу на курсе, во дворах Медхеншуле тоже стало весьма просторно — это только то, что знает и видит лично Верн. Лучше бы не знал. «Многие знания рождают многие беды», как вычитал Вольц в одной библиотечной книге и потом долго цитировал со смехом. Вольц умнейший курсант и верный друг, но он заточен исключительно на войну — а там любое знание на вес древнего золота, и столь спорная истина насчет «знаний-печалей» для солдата звучит откровенно смехотворно. Но кроме рейдов, боев и стычек, судьбоносных походов и захватов богатых земель, есть еще и огромный город Хамбур, есть форты, сотни ферм и прибрежных поселков, а там…

Собственно, почему только «там»? Везде в Эстерштайне. Жизнь стала глупой, поскольку умерло понимание смысла, нет былой дерзости и смелости, ушел-истаял точный расчет и мужество предков. Годы глупости и расслабленности. Вон — даже Фетте рисует растопыренную на тюфяке откровенную ксану — существо весьма привлекательное (хотя в реальности и не со столь чудовищно вздутыми сиськами), но никчемное. Они же даже гражданами не считаются, бессмысленная большеглазая тупиковая раса. Кстати, деньги на часовое развлечение с такой невольницей Фетте придется копить месяца три-четыре. Бордели хотя и не запрещены, но не одобряются государством. Жалование курсанта наоборот, одобряется, но столь сисястой мясистостью похвастать не может.

…— Итак, мы выяснили — послабления в отношении низших рас приносят крушение единственно верного порядка нашего мира… — бубнил фон Рихтер, монотонно скрипя мелом по доске.

Скрип навевал какие-то топчанные рассохшиеся мысли, на строчках в планшете издевательски танцевали крошечные ксаны, вертели глянцевыми восковыми попками. Верн понял, что задремывает, причем весьма приятно.

Свисток дежурного фельдфебеля принес всеобщее облегчение.

— Предъявить конспекты и следовать на обед! — равнодушно приказал фон Рихтер.

Курсанты маршировали мимо стола преподавателя, показывая планшеты, заполненные мелкими строками. Ну, или не заполненные.

— Глупец, ты попадешься, — шепотом предрек Вольц. — Хотя бы затер бабскую башку. Запросто вышвырнут из училища.

— Меня? Никогда! Я один из лучших рубак курса, — напомнил Фетте, размахивая планшетом, на котором из-под размашистого заключительного тезиса о правильном расселении низших рабочих рас, выглядывала кудрявая головка некой легкомысленной красавицы. — Всем до жопы эти науки. Нас готовят к войне, это главное и единственное!

«Он прав» — подумал Верн, убирая планшет на место. «Мы рождены для боев, остальное, так или иначе, приложится».

На обед был томатный суп с надоевшей крольчатиной, но это тоже было вполне обычно. Опустошив миски, курсанты расхватали кружки с кофе и куски пирогов и высыпали во двор — приятная привилегия выпускного курса.

— Это все для детишек, — провозгласил, взмахивая кружкой, Вольц. — Истинные арийские герои после обеда сидели за беседой с сигаретами, а то и со старой доброй сигарой. Мы найдем табак и возобновим бессмертную традицию!

Вольц, Цицо и еще пара говорливых парней завели привычную трепотню на тему «что лучше — сигары или сигареты?».

Табак — это такое мифическое растение Старого мира, его по преданиям, как-то «курили», набирая дым в легкие. Лично Верн по древней дымной традиции ничуть не скучал, хватало занятий по химической подготовке и изучению противогаза Тип-38. Занятие, конечно, было чисто теоретическим, с использованием эрзац-прибора из кожи с пустым медным фильтром и настоящим классическим футляром-цилиндром. По слухам, в Замковом Арсенале еще сохранились исправные противогазы. Ну, о ЗамАрсе что только не болтали — пещера сказочных чудес, а не башня.

По правде говоря, Верн не думал, что противогазы когда-нибудь понадобятся воинам Эстерштайна. Даже в земляных жилищах тресго не так уж и воняет, слухи преувеличивают. О боевых газах и магическом удушье даже говорить нечего — в реальности таких кошмаров никто не встречал. В общем, чистая теория эти противогазы, военная история, столь возлюбленная Вольцем. Ну и традиции, на которых держится училище Ланцмахта.

«А ведь мы скоро отсюда уйдем» — подумал Верн, дожевывая сыроватый пирог с фиговой[6] начинкой и глядя на двор у казармы — здесь знаком каждый камень мостовой. ' Да и черт с ним, с училищем, башку ему сдери, пора в настоящую жизнь'.

Свисток — сорок пять минут обеда и отдыха промелькнули как и не бывало, торопливая сдача кружек, построение, получение личного оружия и снаряжения, бег к причалу…

— Живей, параша бродячая, шевелите сапогами! Бомме, не отставать, тюфяк ты мокрый! — вполнакала ревел капитан Ленц.

Взвод, тяжелый, как сборище гужевых тяжеловозов в кирасах, копьях и щитах, обвешанный арбалетами, ножнами гросс-мессов[7], подсумками болтов, частями тяжелого вооружения, сходу попрыгал на палубу шнель-бота[8] типа «В» и в буксируемую лодку. Посадка десанта отработана до последнего движения, на первом курсе обучения запрыгивали-выпрыгивали чаще, чем в сортир ходили.

К счастью, четвертый курс — не первый, сейчас никаких весел и «развития мускулатуры жопно-плечевого отдела». Курсанты — пассажиры, можно перевести дух. Нет, сегодня капитан не в духе, посему нарабатываем офицерский голос.

— Песню, ленивые олухи!

Скользил под парусом широкий старый шнель-бот через залив, блестели на солнце тщательно начищенные медно-кожаные учебные шлемы, а глотки пассажиров слаженно исторгали:

— И коль пробьет геройский час,

Судьба нам гавкнет — стоп!

Здесь в форте, многие из нас

Найдут плиту себе на гроб![9]

Песня была полна мрачного и мужественного арийского духа, но насчет гроба — явное преувеличение. Пехотному офицеру светит лишь торжественная церемония и пронос в медном временном гробу по пути в крематорий, да и то если повезет совершить подвиг, достойный Рыцарского креста, и погибнуть недалеко от Хамбура. Чаще — яма или скальная расщелина на пограничных территориях и «паук», наспех выбитый на надгробном камне или склоне обрыва. Дорогой деревянный гроб — лишь для истинных дойч, после траурного городского собрания у ратуши их тела замуруют в склепах подвалов замка. Лично Верн предпочел бы сожжение — подвалы замка Хейнат, по слухам, весьма неприятное место.

Плавать через Имперскую гавань курсантам нравилось — здесь никогда не штормило, ветер попеременно нес запахи океана и зелени Карл-парка; на северном берегу возвышалась твердыня Хейната — возможно, не очень изящная, но мощная и непоколебимая, как эпоха грядущего Рейха. Глядя на подобные стены и башни,можно было твердо верить в лучшее будущее, Второй Приход и воцарение Империи.

Шнель-бот подошел к пристани, дежурный моряк принял причальные концы.

— Выметайтесь, крысы сухопутные! — скомандовал бородатый шкипер.

Первая пара курсантов выскочила на причал, помогала выбираться остальным, волокущим разобранные взводные «скорпы»[10] и боезапас. Утопить оружие, даже легкое-штатное — неминуемый военный суд и суровый приговор. Шталаг — это снисходительный минимум.

Остров, именуемый как и здешний форт — Хаур, вытянутой и довольно узкой полосой прикрывал вход в Имперскую гавань. Сам форт и береговая батарея располагались на южной оконечности, все остальное занимало армейское стрельбище. Взвод рысью двинулся по утоптанной до каменной твердости песчаной дороге.

Далее всё как обычно: стрельба из легкого арбалета, сборка-разборка тяжелого станкового «скорпа», стрельба из него. Техническая команда лейтенанта Маке — вечного начальника стрельбища — меняла мишени на подвижные, тарахтел барабан троса, проволакивая условного «конного казака», «льва», «лодку»…

Свистнули перерыв, обозначенный возможностью присесть на песок, выхлебать кружку воды и сжевать походную соленую галету. Совершенно внезапно явился полковник фон Хайнц. Курсанты дружно вскочили.

— Будет дело! — в восторге прошептал Вольц.

— Молчать! Смирно! — заорал капитан. — Приветствовать!

— Хайль! — в один голос заорал взвод, слаженно и высоко вскидывая руку.

Полковник небрежно козырнул. Он был незаменимым и главным руководителем по занятиям с вундер-оружием[11]. Серьезные и секретные стратегические знания, обладая коими, курсанты закономерно причисляли себя к избранным.

— Господа, станковая стрельба, — без предисловий объявил полковник. — Три патрона на расчет. Дистанция пятьсот метров. Первое отделение — подготовиться к стрельбе!

Оба «скорпа» стояли на огневой позиции, тройки расчетов из первого отделения немедленно упали на колени. Собственно стреляющую часть — дуги, желоб и барабан — долой с треног! Метнуться к уже выставленным ящикам с секретным оружием, вынуть из оббитого сукном футляра. Третий номер несет коробку с боезапасом. Закрепить тело оружия на станке, проверить, протянуть спусковой шнур, прочистить затвор, снять дульную крышку…

— К стрельбе готов! — почти одновременно закричали расчеты.

Убийственное оружие Старого мира смотрело тонкими стволами на далекие мишени. Пятьсот метров — это далеко, даже очень далеко. На подобных дистанциях способна вести сражение лишь непобедимая армия Эстерштайна. Меткий выстрел — он действеннее почти любой магии. Даже самые дерзкие вожди тресго теряют мужество, осознавая, что в любом бою их может настичь неумолимая дойч-пуля. Нет, конечно, не в каждой мгновенной и незначительной стычке, там применение столь серьезного и дорогостоящего вооружения бессмысленно, но тут главное — враг знает, что его могут достать.

«Маузер 98К» — винтовочный карабин, изначально пятизарядный, сейчас наставления по стрельбе не рекомендуют заряжать более трех патронов в магазин даже в сложной боевой обстановке. Отличное, сказочно точное оружие. К сожалению, в полной мере его использовать запрещено, поскольку запасы ограничены, да и опасно.

— Зарядить!

Мягко и осторожно клацают затворы.

— Готов! Готов! — эхом отзываются расчеты.

— Навести!

Заряжающий и помощник немедля откатываются в ровик укрытия. У орудия остается лишь наводчик, подводит маховиками точную наводку.

— Цель определена!

— Полная готовность!

Наводчик, взрывая кирасой песок, сваливается в укрытие.

— Пли!

Плавное натяжение шнура спуска — щелчок выстрела разносится над берегом, гаснет над морем. На второй установке — осечка.

Это нормально. По заученной статистике, значащейся в боевом наставлении — осечка грозит в 42% открытия огня. Верн тайком подсчитал личные результаты — у расчета получалось 38 выстрелов из 93 патронов. Впрочем, это не так плохо.

— Устранить задержку! Два патрона — беглый огонь!

Четыре выстрела на шесть используемых патронов — отличный результат. Мишень поражена одна, это, конечно, хуже.

Готовятся следующие учебные расчеты.

— Покажем им как надо! — в голос призывает друзей Вольц. Он нагл, но службу знает, офицеры к нему, в общем-то, снисходительны.

— Не болтать! Курсант Вольц, вы хвастун. Не попадете в мишень — три наряда.

Вот кто его за язык тянул?

Расчет проверяет станковый карабин — от оружия пахнет дорогой смазкой, порохом, мощью всесилия — незабываемый, волшебный аромат. Станок-тренога, знакомая до последней царапины, впечатления не портит. Огнестрельное волшебство — истинная магия истинных дойч!

Вольц принимает поданные Фетте патроны, быстро, но тщательно повторно осматривает — курсантам выдают уже проверенные боеприпасы, но требования из стрелкового наставления никто не отменял. Верн тем временем продувает и прочищает специальной щеткой, привинченной к шомполу, ствол и патронник — единственная песчинка может послужить порчей бесценного оружия. Ствол, затвор, магазинная коробка, боевые пружины карабина — все это настоящая старинная сталь, испорченные запчасти можно лишь заменить, сняв с другого карабина. Все попытки изготавливать новые затворы и стволы — даже максимально упрощенные — не увенчались успехом. «Имперский-Оружейный» продолжает испытательные работы, но вряд ли они сотворят чудо.

— Карабин к стрельбе готов! — рапортует Вольц.

— Зарядить!

Старый вояка Вольц нежнейше — наверняка с девушками он грубее — вкладывает смазанные тельца патронов в магазин. Наработанным движением затвора досылает заряд в патронник. Трое курсантов даже не дышат — иногда по звуку затвора можно угадать неисправность или порчу патрона. Вроде бы все нормально.

— Готов!

— Навести! — приказывает полковник фон Хайнц.

Он стоит сзади, высокий, чуть сутулый, заложив руки за спину. Лицо со шрамами совершенно спокойно, кираса с колодками орденов покрыта легкой небрежной патиной. Он может себе позволить, любимец курсантов, участник десятков рейдов, кавалер трех Железных крестов. Сколько он отстрелял патронов лично? Наверное, больше тысячи. Уникальный офицер, легенда Ланцмахта.

Верн не отвлекается, работает маховиками наводки. Мишень почти неразличима — плетеный круг, превратившийся в точку, затаившийся меж складок песчаного пляжа. Нет смысла напрягать глаза, лучше представить мишень, сплюсовать дальность, силу ветра, настроение карабина и влажность воздуха. Звучит глупо, башку ему сдери. Но именно так поступает курсант Верн, личный номер 9954, именно поэтому заслуженно носит значок «Лучший стрелок». Готово — пальцы больше не хотят крутить маховики, кругляши тяжелы, надежны — они сменные, из меди с отличной насечкой — пальцы замерли, лучше не навести.

— Цель определена! — кричит Верн.

— Полная готовность!

Курсант ошалелой ящерицей, не жалея форменных брюк, скатывается в ровик. Норматив стрельбы из станкового карабина — выстрел в минуту, курсанты как будущие офицеры управляются быстрее, в бою каждая секунда на счету, песок, вытекающий в нижнюю колбу контрольных стрелковых часов, иногда даже снится по ночам.

— Пли!

Вольц наработанным коротким рывком «подсекает» спусковой шнур.

Выстрел!

С души рушится истинный камень — патрон не подвел. Расчет, спрятавшийся в момент выстрела в ровике, вынужден не поднимать головы — второй карабин еще не выстрелил, опасность получить в физиономию обломком разорванного затвора и ложа еще существует. В боевой обстановке наводчик расчета вынужден вести наблюдение самостоятельно, для этого существуют тяжелые защитные маски и специальные стрелковые подзорные трубы. Но сейчас функция наблюдения у офицеров-инструкторов, они объявляют результат и дают поправку прицела.

Секунды тянутся как сопли замерзшего ночного часового. Наконец, гремит выстрел второго расчета. И тут же результат:

— Расчет старшего курсанта Вольца — попадание. Расчет старшего курсанта Баура — ноль три левее. Беглый огонь обеими расчетами — два патрона!

Стрелки кидаются к карабинам, но Верн успевает получить от друзей одобрительные толчки — с первого выстрела в цель, отличный результат!

Чистка оружия — заряжание — наводка — падение в ровик — выстрел! Вновь к оружию… отработанные манипуляции… и осечка у обоих расчетов…

— Устранить задержку, разрядить, сдать нерабочие боеприпасы…

Курсанты наблюдают за стрельбой, осечек и задержек сегодня многовато. На предпоследней серии выходит из строя второй карабин — проблемы с разболтавшимся прицелом. Поломка устранимая, но сейчас станковый карабин годен лишь для пальбы в упор. Такое возможно, даже стрельба с рук, применяется в исключительных случаях. Глаза может выбить, защитная маска не всегда спасает. И главное — безвозвратная потеря оружия. Нет, при благоприятном разрыве остаток части ствола может пойти на изготовления «Маузера КК», но то оружие однозарядное и справедливо имеющее кличку «КаКа».

— По сути, наши стволы разваливаются, — шепчет Вольц. — В своем бою я бы делал твердую ставку на стандартное оружие.

— Не болтай, ушей много, — предупреждает Фетте.

— Между прочим, я правду говорю, — упорствует всезнайка Вольц. — Дайте мне взвод бойцов со старыми добрыми алебардами, и имея в прикрытии толково обученных арбалетчиков, я готов…

— Не болтать! — рявкает капитан Ленц.

Собственно, стрельбы окончены. Служащие полигона уже собрали гильзы и упаковывают карабины, курсанты подметают стрелковые площадки и подравнивают ровики — дело знакомое, много времени не отнимет. Остается дождаться подхода шнель-бота.

Взвод сидит на длинных скамьях у причала, копья привычно зажаты между колен, щиты за спиной, утомленные разобранные станки и тела «скорпов» сложены в безупречном порядке. Но это уже отдых. Остается добраться до казармы, сдать оружие и поужинать.

— Мы поддержали репутацию лучшего расчета, — возвещает Вольц, ухмыляясь и насмешливо глядя на старшего курсанта Цицо.

Тот равнодушно отмахивается:

— Не удивили. Карабин — это ваше, кто спорит. По-правде говоря, Верну самое место в артиллерии. Какой из него пехотинец.

— Но-но, я рубака не хуже других! — заверяет Верн.

— Не хуже, — соглашается Цицо. — Но уж точно не лучше. Подай рапорт по получении звания, могут перевести. У артиллерии вечная нехватка офицеров.

Вообще-то на первом курсе, да и на втором, дискуссии с Цицо и его прихлебателями частенько заканчивались драками. Но то в далеком прошлом, «почти-выпускникам» училища делить нечего, остались лишь привычные подшучивания и подначивания. Обычно довольно глупые.

Но в чем-то Цицо прав. Береговая артиллерия — это… это настоящая легенда даже для героического Ланцмахта. В детстве казалось, что ничего великолепнее могучих пушек и быть не может. Разящая сила Эстерштайна, заведомо закрывающая путь к городу любому, пусть даже самому могущественному противнику. Артиллеристы носят пехотную форму, но с шикарными кавалерийскими сапогами и палашами, только по этому их — засекреченных скромников — и можно угадать. Ну, еще по удвоенному жалованию. Самые тайные военнослужащие Эстерштайна, они числятся наравне с «геста», военно-научными магами и замковым СС-батальоном.

Перед поступлением в училище, Верн пытался подать прошение на зачисление в Арт-школу. Не прошел по «физическим данным». Стандартный отказ, означающий «кровью не вышел». Некоторым мальчишкам вот как угодно отлично школу заканчивай, а в некоторые службы не попасть. Ну и не очень-то хотелось. Насчет «геста» и магов Верн даже в младших классах не мечтал, уже знал, что способностей нет. В замковую СС вполне очевидно ростом не вышел, с этим фактом уже в четвертом классе пришлось смириться. Да и на артиллерию наплевать, они, башки им сдери, всю службу на одном месте торчат, в ротах Ланцмахта хоть мир посмотришь.

Кстати, строго секретные артиллерийские орудия Верн все же видел. Учебный взвод дважды возили на форт Манд, а на тренировках расчетов в казематах форта Хаур пехотинцы бывали, наверное, раз десять. Мощнейшие — даже представить сложно силу поражения такого снаряда — 7,5-см орудия производили неизгладимое впечатление. Согласно (очень смутно изложенным) техническим возможностям, пара орудий форта держала под контролем морской простор в радиусе семи километров. Поистине божественные возможности!

Конечно, имелась и проблема. Правда, вслух ее не осмеливался обсуждать даже болтун Вольц. Береговые артиллеристы отрабатывали стрельбы ежедневно, но без реальной стрельбы. За четыре года учебы курсантам лишь дважды доводилось слышать грохот великолепных орудий Эстерштайна. Весьма запоминающиеся звуки, хотя в одном случае, видимо, непреднамеренные — в форте Занн что-то взорвалось, видимо, неисправный снаряд. Курсант Верн как раз был на посту на смотровой вышке, видел, как встревоженно снуют шнель-боты, на борту одного жутковато орал раненый. В другом случае форт Некк демонстрировал боевую стрельбу, по слухам, туда сам Канцлер приезжал смотреть. Но слухи — дело отвратительное и лживое, как верно говорит Анн. Правда, она неизменно добавляет «отвратительное, лживое, но полезное». Последнее весьма спорно. Хотя взгляды на жизнь мирной женщины и боевого офицера, безусловно, должны как-то отличаться.

В жизни все сложно: девушки, деньги, будущее распределение по гарнизонам — от удачности этого события зависит жалование и карьера, и многое-многое иное. Чертова прорва забот, сдери им башку. С другой стороны, курсант Верн — довольно удачливый парень.

— Что ты ухмыляешься? О бабах думаешь? — пхнул друга Вольц.

— А о чем еще? У нас сегодня законная увольнительная в город.

— Бедняга крепко влип, — вздохнул Фетте. — Бегать к одной и той же девке, когда вокруг столько цыпочек, курочек и пышечек, только и ждущих внимания курсантского тела, — глупо. Меняй мишень, дружище Верн.

— Не-не, Верн у нас старый вояка, опытный, особенно по девкам. Ты же с этой девчонкой уже года два встречаешься, так? И что в ней этакого? — прищурился Вольц, обычно к любовным свиданиям относящийся чисто практически — пришел, потратил пять минут, и ушел читать про Блюхера или Блюменталя. У парня вечное либе-либе с тактикой и стратегией.

— Действительно, что ты там такое подцепил? Выкладывай, нам тоже хочется, — поддержал Фетте.

— Ха, какой быстрый. Тут как с наводкой — спешить не выйдет, весь смысл теряется, — загадочно намекнул Верн. — Если вкратце. Во-первых, она не девчонка, имеет опыт в играх. Я от нее чертовски много узнал полезного. И приятного. Во-вторых, это единственная дама, с которой я не прочь распить бутылочку шнапса.

— О, так она фрау? Неужели халь-дойч? Это многое объясняет, — цыкнул зубом Вольц.

— Нет, конечно. Едва ли я могу наскрести деньжат и угостить настоящую халь-дойч. Я встречаюсь с умной, симпатичной особой, способной многое дать и многому научить толкового курсанта. Полагаю, затраты на комнату и бутылку полностью окупаются. И этакое свидание доставляет изрядное облегчение такому парню как я. Вот так-то, друзья.

— Хвастун, — проворчал Фетте. — Вообще постоянная и искусная любовница — это редкость. Лично мне все время какие-то дурищи попадаются. Пожалуй, я прослежу за тобой. В «Горячей крови» встречаетесь?

— Подбери слюни. Я сейчас не собираюсь делиться, самому мало. Получим погоны, если кто-то из вас останется в столице, познакомлю с этим сокровищем. Но не раньше! — отрезал Верн.

— Ход твоих мыслей весьма логичен, — признал Вольц. — Не забудь об обещании. Что-то мне тоже попадаются нелепые и странные девицы. Возможно, дело не в их умственных способностях, а в чем-то ином. Нужно как-то выделить время и подумать об этом. Про либе-либе слишком много болтают, а на самом деле ерунда какая-то. Полагаю, мне нужна толковая инструкция!

— В определенном смысле, инструкция никому не помешает, — подтвердил Верн.

Врать друзьям было легко и просто. Именно благодаря инструкциям — Анн умела четко объяснить, что-как-когда и с каким выражением надлежит говорить, дабы создать нужное впечатление. По сути, эта та же «магия лица», пусть попроще и попонятнее.

Подходил «шнель-бот», на мачте вяло развевался вымпел с военно-морским «пауком».

— Встать! К погрузке приготовиться! Первое отделение — в лодку!

Доплыть, развесить оружие, умыться, переодеться, сожрать ужин — и в город! Свобода до завтрашнего обеда, потом очередь отделения заступать в парадный наряд…

[1] Как известно, астрономический год планеты, на которой происходят события, не совсем соответствует земному — он несколько длиннее.

[2] Армейские и флотские звания и чины Эстерштайна все же не совсем аналогичны званиям и чинам германской армии и флота Старого мира. В данном случае, поскольку кавалерии мало и она считается элитным родом войск, младшему офицеру-кавалеристу положено звучное звание ротмистра. В нашей реальности немецким званиям ХХ века тоже свойственна некоторая путаница, так что традиция строго блюдется.

[3] Сленг. Несколько правильнее — Хаупттор — Главные ворота.

[4]Герренфольк — (нем. Herrenrasse) — дословно «Раса/народ господ» — отвратительная концепция, бытующая в рамках нацистской расовой теории. К счастью, погружаться в ее глубины нет необходимости — народ Эстерштайна сути идеи не понимает, и вряд ли когда вообще в этот бред всерьез вдумывался.

[5] Курсант Верн глубоко заблуждается по понятным причинам.

[6] Речь не о качестве начинки, а о фрукте «фига» — то есть инжир.

[7] Безусловно, название личного штатного оружия курсантов и офицеров Ланцмахта произошло от древнего «гросс-мессера», но само оружие отличается — имеет клинок меньшей длины, литую медную рукоять и эфес, более надежно защищающий кисть руки.

[8] Здешние шнель-боты имеют весьма мало общего с классическими Schnellboot или S-boot того — Старого мира. Конкретно этот «шнелльбот» так и вообще парусный. Но традиция названий сохраняется.

[9] Версия древней немецкой солдатской песни, авторов дивного текста установить не удалось.

[10] «Скорпионы» — мощные станковые арбалеты, здесь усовершенствованные, на разборных станках-треногах.

[11] Термин, видимо, произошел от знаменитого Вундерваффе, но подсократился в соответствии с местными масштабами и манерой изъясняться.

Глава 3

Длинный день

За узким, застекленным окном — весьма хорошее стекло, хозяева могут себе позволить — вовсю сияло солнце, листва ближайшего ряда низкорослых олив казалась почти белесой. Анн подумала, что день будет жарким, да и странно иного ждать, и вернулась к работе.

Герр Патерес охал — пальцы медицинен-сестры, хрупкие, но сильные, аккуратно шли вдоль позвоночника, изгоняя застаревшее болезненное напряжение. Ничего особо сложного, как у многих людей, много поднимавших тяжести в молодости, у герра Патереса проблемы с хрящами костяка — они слегка сдвинуты и работают через боль. В данном случае отчасти спасает то, что хозяин потрепанного костяка по совместительству еще и хозяин богатой фермы, имеет шестерых работников, могучую фрау и собственноручно ворочает тяжеленные бочки с маслом не так уж часто. Это он молодец.

Спина смазана кремом повторно, кончики пальцев тщательно идут по трафспинальс и испиналес[1], расслабляют мускулы. Топчан выдвинут на середину кабинета, работать удобно, хозяева знают, что и как нужно приготовить, Анн здесь далеко не в первый раз. Поддернув юбку, медицинен-сестра опирается коленом о матрац — спина клиента уже разогрета, пора переходить к собственно несчастным хрящам.

В близости к почти раздетому крупному мужчине нет ничего игривого. Когда Анн приходит к вот таким трудолюбивым хозяевам, те обычно весьма ограничены в движении, о либе-либе не думают в принципе, поскольку готовы сдохнуть. Боль — самая добропорядочная из подружек.

… вот этот хрящ выпирает, и рядом. По-настоящему устранить причину боли могут лишь боги, но они подобными человеческими мелочами не занимаются. Может помочь знающий костоправ, Анн знает двоих весьма талантливых, но официально костоправов не существует, нет такой профессии в Эстерштайне, так что рекомендовать съездить к незнаменитым специалистам крайне неразумно. Один из них вообще чистокровный феак, одну шестнадцатую долю дойч-крови изловчился сделать себе уже в сорок лет, за что весьма благодарен одной скромной советчице и посреднице. Но «светиться» такому лекарю незачем, он не голодает и в арлаг не спешит.

Почему-то в Эстерштайне всегда так — опасные и навязчивые проблемы возникают у людей, совершенно не желающих иметь какие-то проблемы. Прямо необъяснимо.

… здесь прогреваем подольше, без спешки. Кончики пальцев вкрадчивы и упорны, подбираются к причине боли без спешки, размеренно готовя фермерскую плоть…

Анн не может объяснить, почему ее пальцы действуют именно так. Жизнь полна загадок. Боги и костоправы где-то есть, но не влияют на здешний мир. Зато влияет столичная Дойч-Клиника — больница по праву знаменитая и много умеющая, там отлично отпиливают размозженные руки, точно складывают и гипсуют кости сломанных ног, лечат застуженные легкие, вскрывают и зашивают брюшные полости. Могут и помочь с позвоночником. Но временно и не очень действенно. Доктора замка Хейнат способны на много большее. Разумеется, в случае, если больной — истинный дойч. Впрочем, кто точно знает о замковой больнице и ее чудесах? С точки зрения обычного эстерштайнца — в стенах замка обитают те же боги, прямо с золотыми ланцетами в руках, «шнапсом жизни» в мензурках, всесильные и недоступные, башку им сдери. На практике же… на практике замковых научных колдунов можно не считать, так что между призрачными и категорически запрещенными костоправами-шаманами и знаменитой, но специализирующейся на понятных «отрезательных» недугах, Дойч-Клинике, копошится лишь Анн и ее несколько коллег — личности ничтожные, но, несомненно, существующие, поскольку платят налоги, числятся в квартальных отделах Канцелярий, и получают некоторую благодарность от пациентов.

…Ну, готовы ли вы смягчиться — детали большого мужского позвоночника? В общем-целом крепок герр Патерес как матерый ламантин, в нагрузке на скелет все дело….

Двигать чужие хрящи и кости — это опыт, женатый на интуиции. Странная пара, не имеющая особого отношения к богу, известному под именем Научное Знание. Донервет, и звучит-то как пакостно.

В Медхеншуле девочку учили совершенно иному. Ладно, не так уж «совсем-совсем иному», близкому, но все же… Умение ухаживать за больными, основы санитарии и гигиены, профилактики хронических болезней, азы фармацевтики, домоводство и многое, многое иное. В случае с Анной Драй-Фир, видимо, даже слишком многое.

Первый день в Медхеншуле помнился отлично даже через столько лет.

…— Куда⁈ Вот ЭТО — оно куда? — гремела огромная женщина, прямо гора, даже усики похожи на пегий лишайник, выросший на камне. — Она и физически, и ростом заведомо не годна. Мы растим крепких, сильных, нужных стране девушек. А не недокормленных клопих! Она вон и трясется как насекомое!

Кто бы не трясся? Бабища, объемами покрупнее любого стражника, да еще орет, как целое стадо самцов-ламов. Тут же сдует одним порывом из пасти.

— Фрау Фюр, формально она на грани норм допустимого роста, — пытается пояснить относительно изящная тетка в чудно накрахмаленном чепце (ее тоже почти сдувает). — У нас недобор. К тому же у крошки неплохие предварительные рекомендации.

— У нее⁈ У этой блохи-трясухи? — закатывает глаза бабища-Фюр. — Да только взгляните на нее!

Все смотрят на нее — четыре тетки и чиновник из Канцелярии, благоразумно помалкивающий.

Анн уже не трясет. Она удавила трясучку, она старается выглядеть умной и приятной.

Возможно, именно тогда она впервые «сыграла лицом». Еще неосознанно, не понимая, насколько это опасно на глазах дьявольски опытных, умных и проницательных теток. Сыграла и забыла. Поскольку проскочило благополучно.

Нет, Анн вовсе не жаждала остаться в Медхеншуле. Жуткое место, тут с одной фрау Фюр просто чудом было не описаться. Но какой выход? Обратно в Холмы не отправят, это девчонка уже четко понимала. Не примут в Медхеншуле, тогда… если повезет, отдадут в какую-то заводскую школу. Но там работы тяжелые, им мелкие девчонки уж совсем не подходят. Тогда прямиком в арлаг, в ужасные болота…

Искушала мысль убежать. Стащить кусок веревки, сделать пращу, пусть неудобную, но глупую птичку или зазевавшегося грызуна из такого оружия подбить удастся. В городе полно веревок, и вообще уйма всего ценного, смотрят за этим небрежно — это девочка уже успела разглядеть. И она была уверена — путь на юг сможет отыскать. Она найдет Холмы. Но намного раньше найдут её саму. Вряд ли за ней пошлют важных стражников, много чести, кому нужен столь ничтожный беглый цизель? Кто-то иной отыщет. Если это будут люди, то отведут в ближайшую Канцелярию или позабавятся. Она же ничейная, а ничейные девочки долго не живут. От людей можно попробовать спрятаться. А от хищников ночью не спрячешься. Не обязательно это будет лев, бродяжке хватит пары гиен, а то и нюхливого шакала….

…— Гм, сейчас выглядит не такой глупой, — с некоторым удивлением признала фрау Фюр. — Мне-то показалось…. Странно. Притворялась? Язык-то есть, блоха?

Анн вежливо показала язык и заверила:

— Я еще глупая, потому что неученая. Но я буду стараться, и выучусь всему что надо. И не буду блохой.

Две тетки улыбнулись, фрау Фюр шевельнула лохматой бровью и сказала:

— По-крайней мере, намерения у блохи благие. Но куда ее пристроить? В сущности, она симпатичная. Но до отвращения мелкая. И куда?

Анн поняла, что спрашивают не у нее, и промолчала. Смотрела, как решается судьба.

В Медхеншуле воспитывали девочек по трем основным профессиональным направлениям: делопроизводство — в очень начальном виде, по сути, готовили кандидаток в помощницы секретарей, младших регистраторов, учетчиц и тому подобное, так же имелся класс, готовящий к профессии медсестер, помощниц санитарных инспекторов квартальных Канцелярий, сиделок и помощниц фельдшера. Третье направление — личной и домашней прислуги — считалось самым престижным, туда принимали самых красивых и рослых девочек, о таком счастье Анн нечего было и мечтать. Правда, в тот день она вообще еще не знала, о чем в Медхеншуле положено мечтать.

А в тот день ничего и не решилось. Девочку, получившую имя Анна Драй-Фир, зачислили в Подготовительную группу. По сути, это было нечто вроде резервного взвода, чьи ученицы переводились на освободившиеся вакансии основных классов. Убыль учащихся имелась, причем заметная — Медхеншуле вовсе не был счастливым и беззаботным райским местом, неженок и капризуль тут не воспитывали.

Но это Анн осознала много позже, а тогда ей надели на шею шнурок с новенькой блестящей пластиной «свайса», привели в дортуар[2], показали место и личный шкафчик. Выглядела койка не так уж плохо. На ней были застланы белые простыни и наволочка — вот совсем белые, настолько белого цвета девочке раньше видеть не приходилось. Просто чудо какое-то.

…— О, просто чудо какое-то! — застонал герр Патерес. — Прямо мгновенно легче. Ах, фея!

— Лежите спокойно, расслабьтесь — приказала Анн, продолжая «уговаривание» упрямых хрящей.

Пациент счастливо постанывал и думал уже об ином. Мужчины, они же неизменны: стоит боли чуть уняться, сразу чувствуют, что у них за спиной или в ногах практически незнакомая, приятно пахнущая и достаточно привлекательная женщина. Ну, это же мужчины, их боги такими сделали, чему тут удивляться. Просто нужно учитывать.

Анн завершила лечение (значащееся по всем документам налогообложения и учета «поддерживающей тонизирующей процедурой»), вымыла руки, продиктовала очередные рекомендации. Записывала на планшет фермерская супруга, вполне грамотная, на заводе чертежницей работала. Гм, с такими бицепами[3] и чертить? Герр Патерес прохаживался по гостиной, потирал поясницу и томно поглядывал на медицинен-сестру 1-го класса. И плевать ему, что супруга на него и гостью тоже поглядывает, причем нехорошо. Ревность — есть грех, глупейшее и отвратительное суеверие, свойственное лишь дикарям нецивилизованных племен, это всем известно.

По традиции гостье подали чай и легкий завтрак. Анн любила струдели[4], но на фермах их почти не готовили. Обойдемся пирогом с яйцом и оливками, они тут неплохие. В чашку с чаем достойная хозяйка фермы наверняка плюнула, но это привычно, переживем. Как говорили в школе: «для истинной медицинен-сестры нет слова „противно“». Противность входит в издержки профессии.

Распрощались. Анн получила жетон об оказании медицинских услуг, а две монеты чуть погрустневший хозяин сунул в карман форменного фартука гостьи. Анн лишь вежливо кивнула — дача взятки столь же равное преступление, как и получение взятки, общеизвестная истина. И безусловно, герр Патерес получил бы медицинскую процедуру в любом случае, даже абсолютно бесплатно. Вот когда и в каком объеме — то отдельный разговор. Поскольку заявки на подобные услуги исполняются в порядке квартальной очереди. Или «по ходу дневного маршрута медицинен-сестры». И маршрут, и глубину воздействия процедуры определяет сама Анн. Не потому что обладает высокими служебными полномочиями, а потому что таких специалистов мало, практически вообще нет. И подобные тонкости опытные эстерштайнцы всецело сознают.

Провожать хозяева не пошли, но и к лучшему. Обычная ферма — хозяин благополучно дожил до отставки, ушел из Ланцмахта, получил право на освободившееся хозяйство — повезло, ферма близка к городу, практически на окраине. Достались отличные оливковые рощи, птичник, пруд с карпами. Может, и не столь случайно повезло, но знал герр Патерес, кого заранее отблагодарить. Так-то мужчина хваткий, две медали за «Рукопашный бой», серебряное «Копье»… изрядно бывал в переделках. Жену взял выгодную, видимо, тоже заранее присматривал и прикидывал.

Женщин-работниц с заводов можно было забирать на фермы в 32 года, но те были мало востребованы — уже уработаны, на фермах такие усталые хозяйки не к месту. Заводская служащая отправлялась на свежий воздух лишь в 35, но служба в конторе это не у станка — здоровья навалом, такой мощной красавице в чашки еще плевать и плевать. Славные Патересы успели еще дважды долг-ленд исполнить, естественно, младенцы сразу в Киндер-палас остались, тут на роды ехать-то рядом. В общем, живи и радуйся. Воздух-то какой, сдери им башку.

Анн остановилась у загона для лам. Молодые ламики тянули длинные шеи из-за каменной ограды, любопытно настораживали уши. Пахло чистой шерстью, навозом и утренним солнечным жаром. Почти как в Холмах. Правда, тут еще и попахивало камнем ближайших отрогов Хеллиш-Плац. Что не так приятно.

Неприятностей и проблем хватало. Но что-то можно найти и слегка утешающее. Анн переложила две марки в тайный карман на платье. Вообще две марки — это много. Хозяин не зря грустнел. Конечно, о накладных расходах медицинен-сестры он смутно догадывается, но слово «грабеж» витает в воздухе. Но Анн никого не грабит, клиент имеет право выбора. Это жестокий выбор, но медицинен-сестра не может разорваться, помочь всем-всем нуждающимся, она одна, и у нее-то и своего экипажа нет. Так что не в милосердии дело.

Это слово Анн прекрасно знала — в Медхеншуле, да и позже его тысячи раз слыхала. Благая истина это милосердие, настоящая медицинен-сестра в эту сторону никогда не плюнет. Но лично у Анн имеется уйма проблем, и милосердно помочь их решить желающих немного. Что уж там, донервет, практически нет таких желающих. Так что… «все мы грешны», как говорит Дед, и он прав.

Анн шагала к станции, не очень быстро, но и не медля. Чувство времени у нее было отличное, его хоть песочными часами проверяй, хоть знаменитыми Ратушными курантами. Просто на станции заранее торчать нечего, там скучно, пассажиры неизбежно разговорами докучать начнут. Ненужные разговоры и время — весьма навязчивые проблемы, прямо-таки из самых основных гадостей.

Время Анны Драй-Фир заканчивалось. В смысле, давно уже закончилось, еще шесть лет назад. Государственная служба выпускниц Медхеншуле коротка, по завершению обязаны немедленно выйти замуж и убыть на сельское поселение. Ферм много — стандартные жилые постройки рядом со стандартными загонами и стандартными птичниками возведены вдоль всех дорог. На строго стандартном расстоянии, сдери ему башку. Правда, по южному Сюдри-бану ферм меньше — там с пресной водой сложно.

В остальном никаких сложностей: если ты достойно поработала в городе, достойно поработай на фермах. Возможны варианты: поселиться в фортах и мелких гарнизонах, коих сотни, обосноваться в поселках при пристанях, арлагах и рудниках — везде нужны знающие миловидные, женщины, пусть уже и не молодые. Теоретически можно остаться в столице — инженеры, старшие чиновники и офицеры порой просят продлить срок городской службы своих служанок, но это в виде исключения, в этом случае нужно составлять прошение в Главную Канцелярию, там не всегда одобряют. Есть ничтожная вероятность остаться в штате персонала Школ, в театральных труппах для «характерных ролей», на всяких иных штучных должностях. Можно внезапно выйти замуж за должностное лицо (что маловероятно, к чему здравомыслящему мужчине морока сожительства с образованной, опытной фрау?). В остальных случаях для выпускниц Медхеншуле порядок един: для личной прислуги столичная служба заканчивается в 21 год, для делопроизводительниц — в 23, для медицинен — в 24 года. С честью выполнившая свой долг особа получает медаль «За службу», премию, и законное право выбрать новое место жительства. В общем-то, срок сытой городской службы короток, особенно если из него вычесть время отпуска на завершающем этапе долг-ленда, когда работать в полную силу трудновато — живот мешает. Но что такое «городская служба»? Официально это лишь дополнительный срок учебной стажировки, полученное работницей образование и опыт призваны поднять культурный и образовательный уровень жизни на фермах, фортах, и далее везде. Гениальный замысел, просто безупречный.

То-то везде в Эстерштайне такая полноценная жопа.

Анн подумала, что мятежные и ненужные мысли ее одолевают от прихода дневной жары. Переход от холодного эстерштайнского утра к полуденному пеклу всегда непрост. Особенно когда у человека возраст. Ну и наплевать.

Она сняла чепчик, расстегнул верхние крючки ворота. Ветер принялся трепать недлинные «служебные» пряди волос, щедро нес вольный жар склонов. Захотелось совсем уж замедлить шаг, возможно, даже пропустить рейсовый фургон. Экая глупость в голове.

Нет, глупой медицинен-сестра не была, просто не любила столицу. Но злостно нарушала закон, упорно проживая в городе, продолжая пользоваться государственным пайком, ватерклозетом и иными, немыслимыми для остальных частей страны, благами. Бессовестно загребала деньги и платила налоги весьма частично. Причем надеялась это делать и дальше.

Анн ухмыльнулась вершинам Хеллиш-Плац. Ну, древним страшным скалам на девушку тоже наплевать, а вот Рабочая Инспекция была бы счастлива ухватить злостную нарушительницу за подол. К счастью, Инспекция — это не единый толстокожий монстр, вроде болотного василиска, а обычные люди, сидящие в красивом здании на Фюрер-штрассе. И к каждому отдельному человеку можно найти подход. Это, между прочим, на лечебный массаж похоже — пальцы неофициальных связей вкрадчиво нащупывают верный путь, обходят воспаленные места закона, держатся подальше от язв и болезненных рубцов официальных проверок. С опытом становится понятна взаимосвязь людей-нервов, нежное касание одного человека непременно воздействует на другого, цепочка легких движений, умащенная живительным кремом денег, мягко приводит в движение сокращение мускула закона, и человечек получает нужную пометку в «свайс». Или вообще новый «свайс». Поскольку людям нужно жить, а закон слишком громоздок и неповоротлив, и в этом случае маленькая «ручная» поправка ничего, в сущности, не портит. Вот за что тут вешать-то?

Вообще-то у Анны Драй-Фир был уже третий «свайс»-удостоверение. Безусловно, имя и доля крови оставались прежними — на столь жуткий подлог никто не пойдет, да он и совершенно излишен. Иное подправлялось. Но, как говорят судейские, «по совокупности» мало не будет. Попадется преступница, тогда многих может утянуть.

Но не попадется, поскольку приходит к максимально достижимому результату и завязывает с незаконными хитростями. Вот прямо сегодня и приходит.

Форт Белл был уже рядом — торчали каменные стены за земляным валом, во рве копошилась арбайтен-команда, чистила дно лопатами, прел под солнцем охранник-арбалетчик. По мощеной — еще официально городской — дороге катили фермерские возы, ревел недовольный осел. У рейсовой станции уже толклись пассажиры. Сам рейсовый фургон отдыхал в тени, под стеной местного гаштета. Анн привела в порядок платье, напялила чепчик и поправила волосы. Кончилась прогулка. Оставалось «надеть лицо».

— О, уже управилась, прекрасная медицинен? — поприветствовал кучер, сидящий под навесом в плетеной качалке с малой кружечкой пива.

— Ничего сложного, отчего и не управиться, — сказала, улыбаясь, Анн.

Кучер предложил угостить, девушка отказалась — «службы еще много». Чуть поболтали. Анн сделала в памяти пометку «ездить в Белл по нечетным дням». Кучер неплохой мужчина, из тех, что и просто милую женскую улыбку ценят, без продолжений с задранным подолом. Но наверняка запомнит пассажирку, а в работе Анн это лишнее. Вот помощник у возницы нормальный — исключительно на бедра пялится, лицо не запомнит.

Наконец-то погрузились и двинулись. В фургоне благоухало дневным человеческим потом и раскаленной дорожной пылью. Сейчас в ущелье въезжать, там еще гуще завоняет — людям в страхе свойственно обильнее потеть. Но иначе и не бывает, закон физиологии. Анн прислонилось виском к дергающейся стойке, и закрыла глаза. Дремлем, времени не теряем. Если что случится, останется лишь вспомнить о богах, и подумать о хорошем. В сумке лежат ножны со скальпелем — еще старым, стальным, жутко дорогим, производства Старого мира. Но от ужасов Хеллиш-Плац таким оружием вряд ли отмашешься, да и какой боец из медицинен-сестры 1-го класса? Остается надеяться на удачу и храбрых мужчин.

Уплывая в сон, Анн подумала, что пива хочется просто невыносимо.

Трясся по дороге между напирающих склонов фургон, смотрели на ничтожный экипаж тысячи древних окон и галерей. Спала взрослая девушка, снилось ей что-то неопределенное, но, против обыкновения, приятное. Вроде бы мужчины и выпивка. Анн любила и то, и другое. Мужчин, конечно, не всех подряд, а уникальных и избранных — такие, слава богам, все же случались в ее жизни. А выпивку медицинен-сестра любила любую, но, увы, ограничивала себе строжайше. В будущем можно будет позволить себе окончательно спиться и с облегчением сдохнуть. Если выбирать между казнью на Фатерлянд-плац, штлагом и арлагом, то упиться до летального исхода куда предпочтительнее. Прямо даже откровенное счастье. Но до него еще дожить нужно.

Сошла Анн с фургона, как только миновали Новый мост. Обаятельный кучер пожелал «хорошей службы», это пожелание было кстати. Клиент жил в домах у ограды Заводов — ревматизм у бедняги, ноги едва ходят — влажность и близость реки сказывалась. Инженеру бы переселиться, но он из средних специалистов, а смена квартиры в Хамбуре еще тех финансовых затрат требует. Впрочем, давать советы не дело медицинен-сестры 1-го класса.

Еще двое клиентов, эти «битые», один от взрыва на «Имперско-Оружейном» пострадал, другой — боевой полковник. Усталые, в общем-то, учтивые господа, без лишних сложностей. Знают, что в процессе массажистку лучше не отвлекать. Третьей была вдова высокого морского чина — сгинул в океане, но, поскольку имел «Рыцарский крест с золотыми пи-лумами», а сама вдовушка крови халь-дойч, жилье за ней оставили. Благоденствует, две служанки, сама не прочь по вечерам в гаштет-клаб заглянуть, двое постоянных любовников — чем не жизнь? Лечебный массаж ей нужен, как тому фермерскому ослу свежая «Эстерштайнская торговая» — вообще не к месту, от ожирения массаж не спасает. Но фрау пользуется положенными медицинскими благами — она по официальной очереди идет, визит к такой пропустишь — жалобу в Канцелярию завтра же и жди. Впрочем, «изображать массаж» и «лечить» — совершенно разные действа, в данном случае слушать глупейшую болтовню и поддакивать утомительнее, чем руками собственно работать.

Анн получила два пфеннига «чаевых», попила на кухне со служанками ритуальный чай, заодно перемолвились с девицами насчет дел в любимой Медхеншуле. Вышла на улицу — после благословенной прохлады толстостенной квартиры в роскошном четырехэтажном доме дневной жар ударил с новой силой. Анн поспешно перебежала в гаштет — рядом с Фюрер-штрассе они были сплошь дорогие, но сегодня можно себе позволить.

Обеденный зальчик был почти пуст, Анн заказала легкий лигхт-суп, служанки болезненной вдовы сунули гостье роскошный бутерброд с копченым окороком, предусмотрительная медицинен-сестра неизменно носила медную коробку как раз для таких уместных подношений. Вообще приходить в гаштет со своим съестным — дурной тон, но тут видно, что сестра на службе, уж простят как-нибудь.

Действительно простили — хозяин извинился, подсел, поднес кружку восхитительного апфшоле[5]. Понятно, на консультацию надеется. Поговорили о болях в локте — с таким в Дойч-Клиник не сунешься, а мучает изрядно. Свободно служащая городская сестра — это для сведущего человека вполне себе профессиональная рекомендация. Анн посоветовала мазь, в аптеках Хамбура с лекарствами было так себе, вечно норовили что-то дорогостоящее и малополезное болящим подсунуть, сдери им башку. Побеседовали, от чаевых за обед хозяин благородно отказался. Нужно будет в этот гаштет почаще заходить.

Анн навестила удобства, умылась холодной водой. Оценила себя в зеркале. Сойдет, остальное «игрой лица» подправим. Визит был по официальному списку, но слегка особенный. Не обязательно, но весьма вероятно.

Майор Йоз был военным отставником, но состоящим на гражданской службе — возглавлял отделение коммунальной Городской инспекции. Контора занимала первый этаж жилого дома, имела служебную бричку и вооруженного стража на дверях. Очень военизированные, прямо спаси нас боги. Анн показала планшет с утвержденным планом лечебных посещений, собственный «свайс» — номера торжественно записали в пропускную книгу, проводили в кабинет начальника.

Сам майор скорее нравился Анн, а не наоборот. Воспитанный мужчина, пусть и с некоторыми недостатками. Нет, искалеченные ноги недостатком не считались, медицинен-сестра по умолчанию видит много больше больных людей, чем здоровых. Года два назад у майора Йоза были повреждены обе ноги — ранение в рейде, но вытащили и спасли. Обошлось без ампутаций, заражение вычистили, но нельзя сказать, что аккуратно, по сути, не голени и ступни у мужчины, а сплошные шрамы.

— Рад видеть, фрау Анна, — сказал, тяжело поднимаясь из-за стола, майор.

— Захожу к вам с неизменным удовольствием, — заверила Анн. — Как самочувствие?

— Не так плохо, как кажется, — неопределенно пробормотал майор.

Доставая из сумки крем и прочее, Анн чувствовала его взгляд на своей шее, и ниже. Что ж, не удивительно. Майору тридцать лет, за исключением ног, он абсолютно здоров, желает естественного. Чего ему, мускулистому, с такими четкими скулами и волевым подбородком, и не желать-то.

Обработали бы раны своевременно, был бы сейчас на боевой службе и с красивыми полковничьими погонами. Или обер-полковничьими? В нюансах офицерской карьеры Анн разбиралась все-таки недостаточно, но для халь-дойч повышения в званиях даются легко, это всем понятно. Менее понятно, отчего именно медицинен-сестра его так «тонизирует». Возможно, майор считает, что физические недостатки для Анн не имеют значения, но в этом она далеко не уникальна. В наше время найти в Эстерштайне мужчину обеспеченного, с положением, с хорошей кровью, да еще абсолютно здорового, практически невозможно. Или полоумные, или сопляки-студенты, или вот такие.

Стоял, смотрел. Анн молча, без всякого заигрывания, принялась расстегивать серебряные пуговицы мужского кителя, помогла сесть на диван. Кокетничать не было нужды — ее лицо говорило куда больше слов.

Наедине «играть лицом» куда проще. Полностью сосредоточенный зритель не способен уловить что-то ненормальное. Полагает, что девушка ему просто нравится. Она ведь не безумная красавица, ничего колдовского и дикого, ничуть не ксана, просто очень-очень привлекательная городская особа. Это просто. Куда сложнее играть неинтересную девку, да еще для множества зрителей. Именно поэтому Анн терпеть не может улиц, многолюдных вагонов и экипажей транспорта, школьных классов, приемных канцелярий и иных многолюдных мест — от них ужасно устаешь. Люди должны встречаться в хороших и тихих местах. Вот вроде кабинетов руководства.

Пациент лежит на неудобном диване, глаза прикрыты, дыхание чуть учащено. Ладони медицинен-сестры работают достаточно сильно, крем и осторожность не освобождают от боли. Но это боль терпима, она приносит и болезненное удовольствие, густо смешанное с облегчением — изжеванные осколками и взрывом, позже иссеченные скальпелем хирурга и неровными швами конечности ноют часто — при усталости, ночью, на каждое изменение погоды. А Эстерштайн — это сплошь непрерывная и резкая смена погод, сдери им башку.

По коридору мимо кабинета иногда проходят — на цыпочках, дабы не беспокоить лечащегося начальника. Отставной майор не жесток, но строг, как и надлежит урожденному халь-дойч, да еще обладателю отлично поставленного командного голоса. Анн работает над узлом шрамов на левой ноге героя. Собственно, шрамы такими навсегда и останутся. Можно чуть сгладить, убрать скручивающие приступы боли. Большего едва ли добьются и замковые маги, а до их уровня медицинен-сестре ох как далеко. Впрочем, маги замка Хейнат заняты совершенно иными делами. А ведь какие хорошие были у майора ноги, по двуглавым мышцам и сейчас видно.

Ладони и запястья уже порядком устали, настоящий массаж вообще требует изрядных затрат сил. Анн неспешно вводит в движения нотки не очень лечебных прикосновений. Это как мелодия — в касание можно влить почти любое настроение, очень похоже на музыку. В музыке Анна Драй-Фир ничего не понимает — на уроках пения едва «удольт.» получала. Но про музыку объясняла наставница по массажу фрау Марти, замечательная была преподавательница, уже умерла, пусть ее пеплу спокойно будет. В общем, петь Анн способна только пальцами, но это умеет недурно. Если хороший клиент упорно настроен на полное облегчение, так тому и быть.

Возбуждение охватывает майора — безусловно, он не способен осознать, что прикосновения к ногам сейчас вполне умышленно растят и так имевшееся желание. Мужчины на конкретную схему воздействия вообще не способны обращать внимание, их несет почти мгновенно. Бедненькие…

— Анни, Анни… ну пожалуйста! — шепчет пациент.

Медицинен-сестра опускается на колени (это весьма кстати, поясница уже ноет немилосердно, чертов возраст, сдери ему башку), сдвигает повыше полы крахмальной сорочки мужчины. Самая мужская часть организма в полной готовности, торчит и подрагивает…

Процесс вовсе не неприятен. Он приносит некоторое удовольствие, но столь тесно смешанное с некоторым бессознательным и устойчивым личным разочарованием, что уже и не особо удовольствие. Просто Анн вечно желает от мужчин много большего, что, безусловно, глупо и неестественно, но вот прицепилось, и всё тут. В сущности, майор — отличный мужчина, красивый, сильный в нужных местах, ранение на эту природную данность не повлияло. Наверняка он не прочь привести в восторг гостью, он уж точно не жадный. Но он не умеет. И что тут поделаешь, такие вещи не объяснить…

Подавленный обмирающий вздох, судорога, сокращение всего большого тела, еще и еще… Прямо даже отслеживать слегка завидно — до самой глубины майора пробирает, полноценно, до дна…

Когда майор Йоз приходит в себя, все вокруг в полном порядке, вытерто, очищено, одернуто, салфетка и крем убраны. Остается надеть на пациента брюки, с этим Анн в одиночку не справится.

— Спасибо, Анни, — с некоторым смущением бормочет мужчина. — Это волшебство!

Медицинен-сестра улыбается. Молча. Некоторые вещи нет смысла обсуждать.

— Ты подумала над предложением? — с некоторым напором продолжает майор.

Вот на это придется отвечать.

— До завершения посещений по предписанным процедурам что-то решать невозможно. Я ценю лицензию на частную работу.

— Не дури, — строго говорит майор.

— Оно так и есть. Некоторые наши шалости простительны и понятны. Переход в иной статус отношений в процессе лечения — тут возникнет уйма вопросов. Это прямое нарушение правил.

— Идиоты! — бурчит майор Йоз, но насчет нарушения параграфов работы медперсонала он совершенно бессилен.

Анн помогает ему подняться с дивана, подхватывает рабочую сумку. Получает поцелуй в шею. Вот это напрасно: шея чувствительное место, надо было раньше целовать, и не только целовать. Или в следующий раз, башку бы ему содрать.

— До встречи, герр майор.

— Подумай, Анни. Это хорошее предложение. И честное.

Вот что тут думать? Анн проходит через комнату с канцелярскими столами, вежливо кивает, отвечая на прощальные кивки чиновников и секретарш. Что вот они думают — знают ли, что медицинен-сестра искусна во многих видах массажа? Если не знают, то наверняка придумывают даже большее, чем есть на самом деле. Люди, они такие. Но дисциплина — это святое, сплетничать будут только шепотом и в самом узком кругу. Так что плевать, что они думают. И плевать, что думает Йоз. Он неплохой халь-дойч, получше многих. Щедрый. Но переходить в личные медицинен-служанки Анн не будет. В сущности, многие выпускницы Медхеншуле о таком бы мечтали, это редкое предложение, оформление разрешения будет стоить майору уйму марок. Отдельная комната в хорошей квартире, снисходительный хозяин-любовник, спокойная городская жизнь. Пара долг-лендов с зачатием от не самого худшего мужчины. Недурно. Но вряд ли, очень вряд ли. Анна Драй-Фир слишком далеко зашла, назад уже не выскочить. И потом, она слишком любит удовольствия и свободу, пусть и всего лишь на час в день, но это роскошный порок, от такой испорченности не отказываются.

Четыре марки, сунутые щедрым майором в карман служебной сумки, сразу же переложились в платье. Анн быстро шла по теневой стороне улицы. Все еще палит, но скоро солнце смягчится. Вообще работать в самую жару в городе — весьма разумная идея, тут много спасительной тени. Еще один пациент, и переходим к главным делам.

Анн работает с мужской, видавшей виды шеей, убирает «закостенелость» и поддакивает болтовне хозяина. Здесь всё просто, старикану просто скучно. Служанки нет, в гаштет-клаб не таскается по причине возраста, но отставник весьма заслуженный, многознающий. А сплетни — это всегда важно.

Со службой на сегодня — всё. Теперь важные дела. Анн проезжает одну станцию на трамвае (по правде говоря, ноги уже не очень-то хотят ходить, вот же проклятый возраст). От станции идти недалеко, что удобно во всех отношениях, кроме одного — место малолюдное, непрестижное. Именуется Западный Зак[6], хотя он вовсе не тупик, поскольку стоит на вполне проезжей дороге к городским воротам, просто она здесь узкая, дальше вообще прорублена сквозь тело холма Малого Хеллиша Но здесь — в начальной части — стоят жилые дома, дровяной склад, этот небольшой квартальчик вполне прилично и надежно отгорожен от холма общей каменной стеной. Инженеры, солидные чиновники и военные здесь квартировать, конечно, не будут, но оно и не надо.

Хочется промочить горло. Хотя бы кружкой пива. Это нервы. В жизни Анн случались моменты более важные и ответственные, но крайне редко.

Анн постучала в дверь — листы меди, оберегающие ценную древесину, позеленели и нуждались в замене. Но это не очень срочно.

— О, фрау Анна! Мы уже ждем, — намекает отперший дверь усатенький господин с погончиками старшего квартального секретаря.

— Служба. Больные, они требуют внимания, порой с кем-то и задержаться надлежит.

— Понимаю, понимаю. Я лишь о том, что все готово к подписанию.

Еще бы не понимал герр Цензи, за такую-то сумму авансом.

Квартира невелика: две комнаты, кухня с полуразвалившимся камином, есть крошечная мансарда, там только Анн в полный рост и может выпрямиться. По сути, это не квартира, а половина дома — вторая часть выходит окнами на проездной Тупик, а отсюда — дивный вид на ограду склада и склон холма. Учитывая состояние жилья, место и репутацию квартала (крайне малоизвестного) — почти трущоба. Зато кровля в хорошем состоянии, соседей мало, да и вообще медицинен-сестра Анна Драй-Фир попросту не может позволить себе большего, вот даже со всеми натяжками и «легендами» никак не может.

— Как он там? Адекватен?

— Подписать сможет, — несколько уклончиво заверяет герр Цензи.

Продажа недвижимости в Эстерштайне запрещена. Всё сущее, включая землю, дома, скот и детей, принадлежит фатерлянду. Можно жить, рожать, временно владеть, извлекать из пользования имуществом некоторую выгоду, но не продавать и наследовать. Замечательные, честные, понятные законы. Вот и приходится оформлять сделки сложным окружным путем.

Нынешний владелец дома пребывает в откровенно дурном состоянии души и тела: худое, желтоватое лицо — последствия систематического и чрезмерного употребления шнапса и баддруга[7]. Даже зрачки желтые, печень у счастливчика на грани, непонятно, что раньше: угодит в арлаг или околеет.

— Итак, господа, прошу проверить договор! — приглашает, торжественно открывая папку, герр Цензи.

Господа: желтоликий полупокойник, Анн, двое свидетелей — квартальный полицейский и ближайший сосед, тщательно обтирают руки и берут драгоценные листы бумаги. В столице все умеют читать — это отдельная гордость культурного Нового Хамбура. Писать не все умеют, но оно и не надо, главное помнить, как своя подпись ставится.

Договор относительно стандартен: аренда с правом перестройки и открытия собственного торгового дела. Срок длинен — пятьдесят лет, оплата вперед, это не запрещено законом, хотя…. Закон похож на анатомию: абсолютно всем людям понятно, где заканчивается бедро-ляжка и начинается ягодичный отдел, но вряд ли ту границу возможно указать с точностью до миллиметра. Нет, если кожу снять и мышцы ланцетом поднять, тогда конечно. Но кто ж каждую сделку ланцетом ковырять будет-то? Господам чиновникам за такой труд не платят, им как раз за прямо противоположное участники сделок приплачивают. Так что остаются у закона некие узкие неопределенные зоны между ногами и жопами.

— Все ли понятно, господа? Нет ли ошибок? — взывает герр Цензи.

Анн тщательно осматривается:

— Стул-то где? Три стула было.

Все смотрят на арендодателя. Тот морщится.

— Понятно, пропить успел, — вздыхает герр Цензи. — Сразу деньгами отдашь, осел свиноухий. Иных препятствий к подписанию не видим?

Анн выходит из комнаты, лезет в сумку, распарывает подкладку. Скальпель в пальцах точен, страх ушел. Всё идет нормально, да уже и поздновато бояться.

Вернувшись к неустойчивому столу, медицинен-сестра раскладывает столбиками серебряные монеты. Собравшиеся почтительно наблюдают — сумма изрядная, такую далеко не каждый день видишь.

— И как вы, фрау Анна, столько денег в одиночку рискуете носить? — ворчит новый сосед. — Вы махонькая, вызнают, тряхнут разок. Хорошо если только без денег останетесь, а то и жизни можно лишиться. В нынешние времена проще простого.

Полицейский поддакивает — оба мужчины опытные, пожившие, у соседа старый шрам поперек головы, похоже, когда-то крепко топор тресго его приложил.

— Ваша правда, страху натерпелась, — признается Анн. — Но что делать, на охрану тратиться не могу, и так-то скребла, занимала… Ну, все ж донесла мирно, слава богам. Главное, не болтать насчет такого.

С этим все мужчины согласны — лицо у Анн (сейчас) слегка напуганное, простоватое, но милое. Как с такой трепетно нервничающей девушкой не согласиться? Продавцу-арендатору, конечно, не до праздных мыслей — безотрывно смотрит на столбики монет, пытается подсчитать, сколько это будет в бочках шнапса и кисетах баддруга.

Чиновник лично окунает перо в чернильницу — весьма немногим присутствующим доводится регулярно на бумаге подпись выводить, тут бы без клякс обойтись.

Ответственная операция завершена успешно — подписи поставлены, герр Цензи умело подсушивает экземпляры договора. Идиот-арендодатель отдает ключ и сгребает в заранее припасенный мешочек звонкие марки оплаты.

— Э, за стул-то? — напоминает любезный полицейский.

Приходится слегка повозиться — новоявленный богач напрочь «забыл» об исчезнувшей мебели. В воспитательных целях стул оценивают в непомерные пять марок, изымают штраф и выпихивают глупца на улицу.

— Вот, сразу почище воздух стал, — ворчит сосед.

— Пропьет, дня в три пропьет, — предрекает полицейский.

— Это, господа, уже не наше дело, — призывает к корректности господин Цензи.

Анн благодарит за участие в сделке, раздает «стуловые» деньги. Можно было бы и поэкономнее, «на кружечку пива» конечно, святая традиция, но по марке — это избыточно. Учитывая аванс господину чиновнику и полицейскому. Но ничего, хорошие отношения с новыми соседями и квартальной властью, они того стоят.

— Что ж, успеха, фрау Анна, — желает вполне удовлетворенный живоглот Цензи. — Поздравляем с приобретением, в смысле, с выгодной арендой. Да и нам тут знающая медицинен-сестра не помешает.

Господа сваливают, любезно прощаясь и намекая на любую разумную помощь. Новая соседка им нравится, всем троим, оптом, — это не так сложно понять.

Анн сидит на стуле, смотрит в пыльное окно — склон рядом, норы-прорези в склоне похожи на глаза черепа, полуобвалившаяся галерея ниже — на ряд зубов. Нет, склон не скалится, скорее… наблюдает ней-тра-ль-но — есть такое редкое интересное слово, его мало кто знает. Медицинен-сестра поднимает воображаемую рюмку, салютует малой части Хеллиша. «Ты — древний и злой, я — старая и недобрая, нечего нам делить, будем соседями. Вечером непременно за тебя выпью».

Очень сложное дело сделано. Прямо даже и не верится. Анн проходит по комнатам: все нужно мыть, камин срочно перекладывать, ночью тут крепко замерзнешь. Но на кухне остались омерзительно грязные горшки, в крошечном дворике даже лопата валяется, это ценность. Хорошая сделка, но трат и работы впереди… сдери ей башку.

Она берет сумку, выходит на каменные ступени крыльца, тоже нуждающиеся в поправке. Но ключ в замке поворачивается без особых усилий. Дом, свой дом, да поверить невозможно!

Полегчавшая сумка почти не оттягивает плечо. Столько денег разом отдать — это же просто ужас! Но теперь в сумке ключ и договор — это куда ценнее всех денег, имевшихся у Анн в жизни. Сделано дело. Нет, ну как в такое поверить⁈

И все же ощущение счастья потихоньку наплывает. Идущий навстречу от станции мужчина, с тяжелой, воняющей рыбой корзиной (на рынке вечерние остатки по дешевке брал), смотрит с большим интересом, оборачивается вслед. Да, нужно лицо «поубавить», сиять позже будем. И нужно накинуть шаль, уже прохладно.

Вообще Анн слишком часто мерзнет. Понятно, не в дневную жару, но на грани дня и ночью — постоянно. Видимо, из-за мелкого телосложения. Давно привыкла держаться и подавлять дрожь, но от этого ощущение холода не стало приятнее.

Как и большинство приличных столичных фрау, у Анны Драй-Фир есть свое постоянное место в дамском кафе-клабе. Нет, собственно кофе здесь пьют наскоро, дабы на минутку присесть и дать отдых ногам. Но здесь можно умыться, а то и искупаться, привести себя в порядок, переодеться перед свиданием, иметь арендованный шкаф для сменного наряда и мелочей. Это удобно — если после службы бежать в общежитие или квартиру, уйму времени потеряешь, да и результат едва ли будет успешным — на обратном пути заново пропылишься и непростительно взмокнешь.

В «бельевой» перешучиваются полураздетые фрау, пахнет духами и хорошо разогретыми утюгами, веет трепетным предчувствием развлечений, нескучным вечером и беззаботным весельем.

Анн успевает выпить чашечку кофе и поболтать с хозяйкой кафе. Достойная женщина, знающая все свежие сплетни. Ну, медицинен-сестре тоже есть что шепнуть, это полезные минуты.

Нарядная девушка идет по темнеющей улице — фонарщики уже забираются на столбы, улица, полная гаштетов, гаштет-клабов и кофеен, до рассвета многолюдна и ярко освещена. Ночами здесь не грабят и не похищают, самое спокойное место города, разве что с Хейнатом по безопасности можно сравнить. А девушка хороша. Возраст забирает многое, но и кое-что дает. Например, чувство вкуса в одежде, умение красить губы и носить драгоценности. Анн не сумасшедшая, чтобы цеплять на себя килограмм серебра, просто она знала талантливых девушек и фрау, умевших быть истинно обольстительными, и училась. Многому училась. Если добавить к этим наукам умение «играть», то можно затмить почти всех красоток этого уличного вечера. Можно, но не нужно.

На нее смотрят, оценивают, хотят. Знакомиться на улице — верх городского неприличия, подождут, когда зайдет в гаштет. Там рюмка (а лучше бутылка) шнапса, разговор за ужином или скорая пара слов, и наверх — в номер. Можно послушать музыку в нижнем зале, но с этим у Анн не очень, да и неуютно, когда много людей. Лучше побыстрее наверх. Хотя и ужин не помешает.

Анн сворачивает в «Тибет» — заведение весьма приличное, хотя и с загадочным названием. Кто-то из мужчин немедля входит следом, но миниатюрной красотки уже нет — сразу свернула, коридорчик ведет к кухне, но не доходя до пахучих котлов и плит, можно найти еще одну дверь, вот оставленные на блюде два пфеннига, и выход в соседнее заведение. Маневр несложный, но известный далеко не всем. Гаштет-клаб — характерное место, тут всякие случаи возможны.

В «Горячей крови» не бывает уж слишком много посетителей — у гаштета хорошая репутация, но цены выше среднего. Подобное времяпровождение и так обходится горожанам недешево, а ведь ужин и секс (глупейшее слово, появившееся не так давно, Анн предпочитает старое доброе «либе-либе») нужны человеку регулярно. Желающие решительно сэкономить ходят в гаштет-клабы в полнолуние — когда услуги номеров и ужины бесплатны, оплачивает государство. Но полнолуние — это полнолуние.

Анн занимает столик — вполне удачный — заказывает салат, кусочек рыбы, кружку светлого пива. По традиции серьезную часть ужина заказывает и оплачивает мужчина. Впрочем, девушка не очень голодна. Опять волнение отвлекает. И жажда — слава богам, пиво не потеряло свой вкус! Что может быть лучше первого глотка⁈ Только собственное жилье.

А о судьбоносной покупке, об улице Зак сейчас не думается. Анн ждет, расковыривая печеную рыбу вилкой, и бережно потягивая пиво. Побыстрей бы он пришел. Вдруг что-то случилось? Да нет, что могло случиться, слухи о серьезных происшествиях расходятся мгновенно. Ну, так где он? Время же…

Вот он! Неприлично юный и дико симпатичный, военная форма ему идет идеально. Среднего роста, с четкой офицерской выправкой, вот только прическа… но она уставная, тут уж ничего не поделаешь. Хорош! Вот вправду хорош!

— Я здесь! — Анн вскидывает руку, точно выбирая дозу приличествующего кокетства и нетерпения.

Эстерштайн не очень одобряет устойчивые любовные связи — они вредят улучшению крови нации. Но прямого запрета нет, да он и бессмысленнен. Некоторым людям свойственно тупо и упорно выбирать одного и того же партнера для постели, заведомый довольно устаревший предрассудок. Поощрять такую узость поведения фатерлянд не будет, но и в арлаг за глупость не сошлет.

[1] Весьма искаженное трансферзоспинальс/Transversospinals — группа коротких мышечных пучков, иинтерспиналес/Interspinales — межкостистые мышцы, соединяющие остистые отростки позвонков. Вследствие преподавания основ анатомии на довольно жуткой смеси трех языков (прослеживаются остатки латыни) медицинская терминология приобретает довольно странные и пугающие формы. Учитывая систему образования, это не так уж удивительно.

[2] Общая спальня в учебном заведении закрытого типа.

[3] (искаж.) бицепс.

[4] Они же штрудели — кондитерское изделие, рулет из тонкого теста с фруктовой начинкой.

[5] Правильно — апфельшорле, прохладительный напиток. В Старом мире готовился из яблочного сока и газированной воды, здесь из сахарного тростника и хорошей чистой воды.

[6] Не совсем переводимая игра смыслов, порой характерная для Эстерштайна. На дойч-языке — sackgasse — уличный тупик, а собственно sack — «мешок» и «мошонка».

[7]Наркотик, в буквальном значении «дурное снадобье» от bad drug.

Глава 4

Лучшее свидание

Она прелестна, как те мифические женщины Старого мира. Воротник серого платья чуть приоткрыт, и это почему-то кажется вопиюще неприличным. «Служебные до-плеч» локоны волос сейчас лежат особенно эффектно, улыбающееся лицо почти светится в полутемном зале гаштета, притягивает и восхищает. Это она умеет, и привыкнуть к подобному невозможно. Как и привыкнуть к тому, что она вообще существует в этом мире.

Верн, придерживая на ремне увесистый гросс-месс, склоняется к поданной руке. Целовать руку в нынешние времена — манера редкая, почти экстравагантная. Но производит впечатление, и это курсанту нравится. Умение производить впечатление на дам — бесценно, хорошо, что научился.

Ее запястье пахнет духами — самую малость, строго в меру, это тоже искусство. Но ладонь кажется слишком тяжеловатой для своего размера — только это, и мрачная глубина светящихся глаз — выдают истинный возраст девушки.

— Как прошло дело? — бормочет Верн.

— Гладко. Тебе не стоило беспокоиться.

Со стороны беседа выглядит игривой, отчасти это действительно так — уже первый взгляд позволяет убедиться, что все прошло благополучно, волноваться не о чем. Сегодня не о чем волноваться — это когда пойдет отсчет новой десятидневки до следующего увольнения — тревог хватит. Вот эта медицинен-сестра — жуткая авантюристка, просто страшно подумать насколько бесшабашно она способна рисковать. Она словно каждый день в боевом рейде, без любых временных отходов в тыл и увольнительных. Хорошо, что курсанту Верну на службе особо некогда думать над этими жутковатыми обстоятельствами ее жизни.

Пара смеется, болтает и ест — на столике бутылка «Берли-шнапса», две порции ринд-гуляша «по-старинному», вкус блюда не имеет абсолютно ничего общего со вкусом повседневного гуляша-по-армейски. Тонкие излишества чревоугодия — в Новом Хамбуре они еще не окончательно забыты. Кстати, пирожное тоже весьма недурно, да и кофе из виртуозно пожаренных вальнус-орехов хорошо.

Пара не медлит — как и большинство оказавшихся на свидании в «Горячей крови», считает, что главное блюдо их ждет наверху. Верн забирает бутылку шнапса, так все делают. У лестницы подхватывает подружку, легко ставит на ступеньку перед собой — Анн смеется. Спиной она способна «играть» ничуть не хуже чем лицом. Верн чувствует, что сейчас на них смотрят десятки пар глаз, и некоторые весьма завидующие. Так и необходимо, но это чудовищно бесит, сдери им всем башку.

Номер чист, проветрен, белье на постели идеальное. Вот этим «Чистая кровь» по праву и славится. Анн сходу заваливается на кровать, в голос ахает — и возглас, и скрип достойного, стопроцентно деревянного, предмета мебели пусть слышат в коридоре. Городские гаштеты хотя и считаются местами беззаботного интимного веселья, но глаза и уши «гесты» здесь везде.

Анн закидывает руки за голову, вытягивается. «Игра» сходит с лица — оно все равно остается милым, но куда взрослее и серьезнее. И она устала. Все же возраст, об этом нельзя забывать. Едва слышно говорит:

— Ну? Рассказывай скорее! В море выходили?

Верн ставит стул ближе, по-кавалерийски оседлывает, бубнит:

— Нет, корабля взводу так и не выделили. Дальше стрельбища не уходили. Давай-ка ты сначала расскажи. У тебя важнее.

— Ладно…

…Она рассказывает о прошедшей сделке и будущем ремонте камина, заново описывает дом на улице Зак. Про дом Верн уже слышал не раз, сделка готовилась долго, имелись и иные варианты покупок, их обсуждали. Для Анн это важнейшее событие, теперь она имеет шанс остаться в столице навсегда. Конечно, гарантии нет, придется еще много хитрить и давать уйму взяток. Но сделан очень важный шаг. И для Верна, конечно, тоже. Можно будет регулярно видеться. Хотя курсант Верн очень скоро перестанет быть курсантом, и неминуемо уедет служить. Но в столице гораздо проще встретиться, по сути, предлог даже и искать не надо.

— Через год оформлю торговый патент. Видимо, это будет «Лавка массажных кремов и принадлежностей», в этом деле серьезных специалистов все равно нет, особо меня проверять и некому, — шепчет Анн. — К этому времени у тебя уже формально скопится какая-то сумма от жалования, войдешь «деловым партнером». Вполне правдоподобно.

— До этого момента еще уйма времени, — напоминает Верн.

— Ничего. Главное, не сунь свою голову куда не надо. Помни, что ты учился на офицера, а не на лихого дурака.

— Сама-то.… Бегать по городу с почти тысячей марок в сумке — не лучшая затея. Нужно было взять охрану.

— Где? Нанимать не самых надежных людей — риск. С ними-то и наверняка засыплешься. Это Хамбур, милый.

— Мам, тебе нужен настоящий любовник. Надежный.

Мать и сын смотрят друг на друга. Сейчас разница в шестнадцать лет не имеет особого значения. Верн знает, что вот эта чертовски недоверчивая женщина доверяет только ему. Да, Анна Драй-Фир обладает тысячей достоинств, и грех женского простодушия она изжила давным-давно. Если она вообще имела подобную слабость даже в детстве.

— Где же его взять. «Настоящий любовник» в наши-то времена… — вздыхает Анн.

— Перестань. Ты — женщина, великолепная во всех отношениях. Тебя переоценить невозможно. Разве что со статусом крови чуть промахнулась. Но тебе же и не нужен для настоящей поддержки истинный дойч.

— Упаси меня боги, только этого не хватало. Мне и халь-дойч абсолютно не к месту. Тут дело не в статусе крови, сдери ей башку. Дело в честности отношений. Это весьма редкое сокровище, милый.

— Еще бы! Но ты же не станешь слепо прыгать головой на камни. Осторожно, с тщательной разведкой, ведя пристальное наблюдение за объектом…

Анн улыбается, закидывает ногу на ногу, одним изящным движением оправляет подол платья (вот откуда такая манера у пусть удивительной, но всего лишь медицинен-сестры?), шепчет:

— Приятно видеть, что ты подходишь к делу с правильной и хорошо подготовленной стороны. Надеюсь, не забудешь об этом и в нужный момент. В нужный для себя. Что касается меня, то шансы попросту ничтожны. У меня есть ты, есть еще один человек, которому я весьма доверяю. Найти третьего, даже отдаленно достойного — это какой же немыслимой должна быть у меня удача? Нет, я, безусловно, любимица богов, но не настолько.

— Гм, ну шанс-то всегда остается. Тебе стоит присматриваться, — Верн слегка поколебался, но все-таки уточнил. — А этот парень? Он не дотягивает? До полностью «настоящего и доверенного»?

Мама молчит. Довольно долго. А потом ее голос становится почти неслышным:

— Наоборот. Он намного умнее меня и абсолютно надежен. Я знаю его с детства. Могла бы называть его отцом. Но не захотела. Возможно, тебе об этом совершенно незачем знать. Но возможно, и наоборот.

Верн молчит, потом закрывает рот, еще слегка осмысливает сказанное, и шепчет:

— Я это… шокирован. Так, кажется, называется. А этот парень, он, случайно не…

— Твой отец по крови? Вот еще, ерунда какая. Кровь тебе дал чистый дойч, никаких подделок. Я тогда была юна, простодушна, даже мысли не имела насчет фальшивых АЧС-жетонов. Хотела верно и точно исполнить свой долг-ленд. Что и сделала. А глупость параллельно шла.

Мать и сын смотрят друг на друга.

«Глупость» — это он, Халльт Верн 9945. Вернее, не сам по себе данный курсант, а то, что он знает свою мать, а она знает его. Уже уйму-уйму лет знает, всегда знал.

Верн в курсе некоторых подробностей, но все равно не понимает, как она умудрилась. Совершеннейшая девчонка, первый долг-ленд, да еще с ее хрупким телосложением. Как вообще в Киндер-палац можно выведать номер новорожденного? Это же строжайшая государственно-гражданская тайна. И потом… Умудриться остаться в Медхеншуле, подруливать своим служебным распределением, интриговать, добиваться цели, которая не дает ни малейших денег и положения, всегда оставаться где-то рядом. Это какой талант у мамы? Все эти хитроумные шпионы вездесущих тресго, коварные внутренние заговорщики и мятежники, за которыми вечно охотиться «геста», они рядом с мамой и не стояли.

— Ничего особенного, — шепчет догадливая мама. — Просто это редкое преступление, никому не приходит в голову подобные злоумышления подозревать и отслеживать. Может, я вообще одна такая. Слишком поздно попала в столицу, слишком хорошо помню Холмы.

— Да, с этим мне здорово повезло, — признает Верн. — Ну, ты хоть сейчас будь осторожна. Главное-то сделано.

— Это верно, сдери ему башку. Буду аккуратнее. Слушай, закупорь бутылку, шнапс выдыхается.

Верн лихо, по-армейски, вбивает пробку в горлышко, возвращает бутылку на стол. Но любопытство не дает покоя.

— Мам, а он вообще кто такой — этот твой парень?

— Рассказывать не буду, это явно лишнее, — шепчет мама, явно хочет что-то добавить, но останавливается.

Оказаться в «геста» рискует каждый эстерштайнец, языки в тайной службе развязывать умеют, там расскажешь всё, ну, или почти всё. Это данностью живут все, а уж люди, нарушающие закон, помнят о «гесте» каждую минуту и лишнего не болтают.

— Я не про его имя и должность. Просто интересно — какой характером и вообще. Тебе понравиться — это нужно быть незаурядным мужчиной.

Мама улыбается:

— Он — псих. Исключительно молчаливый и умный. Но псих. Ему бы тоже было интересно на тебя взглянуть. Я обдумывала, как это можно сделать, но не придумала.

— О! Ты и не придумала⁈ Это почему?

— У вас жизнь абсолютно не пересекающаяся. Вы похожи на уши — левое и правое — в сущности, эти органы живут совсем рядом, но увидеть друг друга им не дано. Разве что путем решительного отсечения.

— У тебя чрезвычайно анатомическое чувство юмора.

— Видимо, правильно говорить «анатомичное». Хотя я не уверена. Впрочем, не важно. Выдастся случай, я вас обязательно познакомлю. Но это вряд ли. Нужен очень-очень странный случай.

— Ладно. А вы не думали… ну, обосноваться вместе? Видимо, это в принципе как-то возможно.

— Вряд ли.

— Почему?

Мама засмеялась:

— Вот, сдери нам башку, какой ты сегодня любознательный. Лучше расскажи про училище.

— Сейчас расскажу. Но ты все же ответь. Почему ты не хочешь с ним жить? Все же у тебя возраст, рядом было бы надежнее.

— Боги, не будь таким наивным. Что особо надежного в близости двух преступных психов? Но дело даже не в этом. Он не хочет.

— Он⁈ Не хочет жить с тобой⁈

— Милый, жизнь сложнее, чем ты представляешь. Намного. Этот «парень» опытен. По сути, я для него девчушка. Вот как ты для меня. Правда, поскольку он мне точно не отец, это не мешает нам иногда славно развлекаться. Но я ему не пара, да он и не может себе позволить. Нет, не буду объяснять. И так много наболтала.

— Ладно. Я все равно ничего не понял. Вернее, понял, что совершенно не понимаю изрядную часть жизни Хамбура.

— Это верно. Давай рассказывай, о чем знаешь.

Верн рассказывал об училище. Всякие стрельбы и получение новых экспериментальных образцов кирас маму не особо интересовали, вот про сокурсников выспрашивала с интересом. Собственно, она знала почти всех курсантов и офицеров училища. Некоторых даже видела и узнавала в городе.

В малом возрасте Верн не сразу понял, отчего фрау-мама так тщательно переспрашивает и просит заново рассказать о событиях и товарищах по классу. Наверное, только лет в десять осознал — она учит видеть, замечать и запоминать. И учит скрывать, что ты очень многое видишь, замечаешь и помнишь. Насколько это полезное и редкое умение, оценил, лишь поступая в училище.

…— Хорошо. Будь осторожен. И намекни Вольцу, что перед выпуском старые враги частенько намереваются устроить грандиозную пакость. На долгую память былым камрадам.

— Намекну. Но это вряд ли — курс у нас уже совсем немногочисленный, делить и мстить нам нечего.

— Тем лучше. Но будь поосторожнее. У вас будет непростое время.

— Хорошо. Не волнуйся так. Обстановка на границах довольно спокойна. Обычные рейды, караулы, ничего опасного.

Мама молча прижалась щекой к щеке, оберегая помаду на губах.

— Можно и еще посидеть, подозрений не вызовет, — не очень уверенно сказал Верн.

— Убедились, что все нормально, и хватит с нас. Тебе еще нужно развеяться. Пойдешь в «Штурм-форт»?

— Да, наверное.

— Ну и хорошо. По пустым поводам не дерись, искусственные зубы сейчас вставляют жутко дрянные, зато непомерно дорогие. И там, в «Штурме», видимо, будет некая кудрявая особа, зовут Нелли. Весьма милая девушка.

— Мам, только не начинай!

— Я лишь к тому, что она действительно милая. И интересная. Может тебе понравиться, пусть она и не очень округла в бедрах. И стоит помнить, что в прошлые десять дней в городе опять выловили случай триппера. В «Бюллетене здоровья нации» писали.

— Да что это такое⁈ Откуда эта зараза берется?

— Из замка, милый. Вся зараза из замка, — напомнила мама спорную, но весьма популярную в столице версию. — Надеюсь, почетный караул вы несете строго по уставу, на всяких нарядных дойч только взглядами и отвлекаетесь.

Верн ухмыльнулся.

Он проводил Анн на улицу, посмотрел, как она удаляется, слегка помахивая выходной сумочкой, порядком потяжелевшей от бутылки дорогого «Берли-шнапс». Сейчас совершенно в глаза не бросалась — растворялась неприметная фигурка среди гуляющих или спешащих в гаштеты горожан. Гм, как же она умеет «играть».

Мама у курсанта немножко ведьма, но это лучшая из ведьм, и уж точно лучшая и единственная мама.

Курсант Верн у нас — удивительный везунчик. Ему имеет смысл поправить на ремне гросс-месс и поспешить в «Штурм-форт». Рюмка шнапса, танцы, душный, но уютный номер… Кстати, нужно взглянуть на эту Нелли. Как ни возмущайся, но мама в оценке девчонок не ошибается.

* * *

Переодевание в служебное платье, короткий путь на станцию и ожидание трамвая заняли некоторое время, и Анн успела успокоиться. Свидание с сыном, восторг и радость — он здесь! он никуда не делся! — неизменно опьяняло. И это опьянение было совершенно лишним, поскольку не несло расслабления, а наоборот. Сейчас, сидя на скамье и глядя в ночную темноту за окном, медицинен-сестра напряженно припоминала: что он сказал, как она ответила, все ли верно и понятно пояснила? Вспоминать было сложно, заслоняла все еще плещущаяся в голове радость. И тревога. О, боги, как же сложно иметь детей!

Ладно, всё нужное не скажешь, все важные слухи не передашь. К тому же он мужчина, солдат, а вояки на бабские мелочи внимания не обращают, они нацелены на прямолинейное рубить-стрелять-колоть. Ничего тут не поделаешь, он сам выбрал.

… а тогда они сидели в тишине Истормуза, ну, в тишине относительной — из-за забора раздавались азартные вопли — мальчишки играли в футбол, дальше, за разделяющем поперечным «кордон-забором» повизгивали девчонки: в Медхеншуле шел час вечерней прогулки.

— Это мне? — прошептал Верн, глядя на расставленные на ладони мамы крошечные фигурки.

— Только одна. Остальные мне нужно будет вернуть. Они очень редкие.

Фигурок было три: маленькие, в полустершейся, но яркой краске. Солдат, лев и некая непонятная машина с двумя колесами и длинной трубой. Лично Анн ничего подобного раньше не доводилось видеть; в смысле, не только машину, а вообще столь маленьких и тонко сделанных фигурок. Размером в два ногтя, плоские, но очень выразительные, из металла, похожего на свинец. Возможно, статуэточки изначально считались игрушками — в Старом мире ведь жили очень-очень роскошно.

— Это сложный выбор, — пробормотал мальчишка, не сводя взгляда с сокровищ.

— Еще бы. В жизни только так и бывает. Нужно проявить решительность.

Мальчик явно колебался. Лев и солдат казались ему одинаково чудесными. Неведомая машина явно интересовала поменьше. Понятно, об инженерной карьере можно забыть. Анн испытала болезненное разочарование — в сущности, инженерная школа — это идеал. Приличные деньги жалования, мальчик почти наверняка останется в столице, квартиру дадут. Но нет, донервет, не суждено. Что ж…

Солдат — это солдат. В высоком странном шлеме, с замысловатым хеллебардом на плече. Странные вояки были в старину, но не перепутаешь — солдат. А лев красивый — с кудрявой гривой, воинственно приподнятой передней лапой. Морду, рассмотреть сложно, но понятно — рычит. Живых-то львов Анн видела в Холмах всего трижды, очень издали (а то бы вряд ли до отправки в столицу дожила), но рычание слыхала много раз. Страшно. Но впечатляюще. Ночное рычание куда больше впечатляет, чем убитая гривастая туша, притащенная на сельскую улицу.Когда светло и рядом много людей, так почти и не страшно. Да, на ладони очень красивая фигурка. Но нам не нужная. Поскольку выбор льва — это вообще непонятно что такое. Не в фермеры же учиться идти? Есть, конечно, должности агрономов, ветеринаров и землемеров, но это весьма малооплачиваемая и непрестижная служба. А вдруг лев — это вольные холмы, и мальчика туда тянет?

Анн почувствовала накатывающийся ужас.

О наследственности на официальных уроках-лекциях в Медхеншуле категорически не упоминали. Смутные слухи, конечно, ходили. «Дети внешне и по здоровью очень похожи на родителей» и всякое такое, не очень-то научное и достоверное. Обсуждать эту ересь не тянуло — настучат мигом, наказание будет суровым. Список запрещенных тем был достаточно обширен и не очень обоснован, но в данном-то случае — полная ерунда, чистый бред и сказки. Анн прекрасно помнила Мамку, знала, что с возрастом ничуть не стала на нее похожа, скорее уж, наоборот. Разве что по «игре лицом», но то совершенно иное дело — про такое вслух рассказывать, это полной ослицей нужно быть, нет, даже хуже, мгновенно в жутком «Штлаг-3» сгинешь. Вот про магию чистых дойчей и ее чудеса придумывай сколько хочешь, такое и детям, и взрослым свойственно, должны же люди о чем-то вдохновенно врать.

Нет, выбор льва ничего общего с магией и секретами иметь не может. Просто тупиковый выбор — диких зверей если и изучают, то только в Университете Хейната, а мальчик туда попасть даже в принципе не может — там только для чистых дойч. Куда же с этим львом деваться-то?

— Солдат — самый красивый и большой! — прошептал Верн.

Анн испытала одновременно и облегчение, и разочарование.

— Ладно. Забирай.

— А можно я других посмотрю? — попросил сын, бережно упрятывая фигурку в карман штанишек.

— Конечно. Только времени у нас мало.

Шептались, сидя за укрытием постамента, здесь — под забором — имелся клочок тени и укрытие от посторонних глаз. Разглядывать фигурки можно было долго, но времени действительно не было. Но и так понятно: лев красив и страшен, машина крайне загадочна. Верн предположил, что это военный механизм. Анн согласилась.

Потом Верн убежал к лазу под стеной, его мама шла по растрескавшейся и заросшей травой дорожке меж искалеченных временем статуй, пыталась понять — к хорошему или плохому ведет сделанный выбор? Наверное, к единственно верному и логичному течению вещей. Жаль, что мальчик не станет инженером, но по правде говоря, люди калечатся на заводах едва ли меньше чем в боях. И эти все загадочные машины — они ничем не лучше пушек. Кстати, пушки, наверное, тоже считаются машинами, может игрушка и была пушкой, только выдуманной и секретной? Да, жуткое дело эти заводы. Анн видела слишком много инвалидов, чтобы обольщаться — в Эстерштайне легкой жизни у мужчин не бывает. У женщин, впрочем, тоже.

Памятный был день. Там, между статуй демонов, Анна Драй Фир впервые поняла, что уже старая — сыну уже восемь лет, он профессию выбрал. Эх, сдери этой жизни башку, тут бы самой до тридцати дотянуть, с делами не засыпаться…

…Остановился трамвай на «Школьной», вышли немногочисленные пассажиры под свет одинокого фонаря, поспешили к воротам. Время позднее, мало ли что во тьме таится. Медицинен-сестра тоже ускорила шаг.

Мир полон предрассудков. Люди всего боятся: темноты, призраков, грабителей, возраста, обреченности и болезней. На самом деле все проще. До тридцати дожить — не проблема, смотреть. как растет сын — тоже вполне возможно. Дом купить — пожалуйста. Непонятно, каких немыслимых высот человек вообще способен достигнуть, если бы не смерть. Вот проживи Анн лет шестьдесят — может быть, тогда и в самом замке квартировала бы. Хотя там, конечно, жутко, это вам не от теней у Школьной ограды шарахаться.

Подходя к дверям Четвертого корпуса, мечтательница хихикнула. Какие только мысли в голову не лезут, а все потому, что день был хороший.

Ну, день-то днем, а вечер — вечером. На посту сказали, что фрау Реке просила зайти. Анн умылась, взяла крем и прочее, зашла к Старшей Преподавательнице. Понятно, опять у Реке икры ломит. А это потому, что жрать нужно меньше, ожирение — не любовник, его лучше подальше от себя держать. Но фрау Реке — особа влиятельная, да и к Анн относится по-дружески (насколько это возможно для столь хитрозаднейшей бабы на посту Старшего Преподавателя). Поболтали, пока Анн занималась могучими ногами, потом выпили теплого молока.

Наконец-то идя к себе, медицинен-сестра размышляла о слонах. Это такие вымершие огромные животные, которые обитали в Старом мире. Очень большие. Когда-то на уроках Истории Природы показывали альбом с цветными картинками. Школьницы немели в ужасе и восторге. Там еще такой жи-раф был — тот очень смешной. Вот Верну альбом уже не показывали, видимо, совсем затрепался, он и в старые годы ветхий был.

Впрочем, в конечностях фрау Реке ничего смешного не было. Огромные и с выпирающими венами, вот не очень-то хороший медицинский прогноз у Старшей. Наверное, древние слоны как-то милосерднее вымерли, они-то к проклятию Медхеншуле отношения не имели.

Анн поставила сэкономленный стакан своего вечернего молока на холодный подоконник. Коровье молоко нынче стоило немыслимых денег, совсем эти фермеры с ума сошли. Впрочем, весь мир такой. Хорошо хоть сэкономить иногда выходит.

Медицинен-сестра повесила платье, приготовила сменное на завтра. Взяла ночную рубашку и с облегчением села на койку. У самой ноги тоже ныли. Ну и денек был, сдери ему башку.

Тут Анн осознала, что не заснет. Смотрела на шкафчик, на висящую служебную сумку. И вновь хихикнула. Вот для чего было рубашку ночную брать? Знала же заранее, что пойдет. Черт с ними, с ногами и сном.

Собралась мигом. Унтэ[1] не повязывала, накинула рабочее платье на голое тело, сунула бутылку шнапса обратно в сумку, и, держа туфли в руках, выскочила в коридор. Неслышно сбежала на первый этаж, дальше направо к сортиру…

Четвертый корпус, да и весь Школьный квартал, жил своей обычной ночной жизнью: уставшие младшие классы дрыхли без задних ног, средние классы беззвучно безобразничали, взрослые служащие делали свои дела. Натыкаться на непредназначенное чужим глазам и мешать коллегам считалось откровенно дурным тоном. Конечно, имелась и Дирекция, но и она обычно благоразумно соблюдала условные границы.

Анн дождалась окончания шуршания в дальнем углу сортира. Босые ноги на холодном камне зверски мерзли, приходилось переступать и мысленно ругаться. Наконец в углу стихло, медицинен-сестра порхнула к окну с закрашенным стеклом, распахнула створку и в один миг перебралась через подоконник. Вот кто тут возился-то? Что за сонные свино-коровы нынче в Медхеншуле служат?

Снаружи было еще прохладнее — ночь вступила в свои права. На цыпочках проскочив до полуразрушенной колонны, Анн обулась. Холод пронизывал тонкое, затертое платье, но медицинен-сестра знала, что не замерзнет.

Рывок вдоль корпуса, затем вдоль аллеи, мимо Пятого корпуса, к ограде… Тропинка узкая, непопулярная — обычно ночные незаконные скитальцы в другую, уличную, сторону через ограду перелазят. Анн подоткнула подол, цепляясь за выщербленные кирпичи, взлетела на гребень стены (не маячим!), нырнула вниз. Здесь тоже почти лесенка. Раньше-то нижними лазами приходилось протискиваться, там попробуй изловчись и не испачкайся.

На старинных дорожках Истормузэ царила полная тишина. Ни огонька, только смутный лунный блеск на бледных плечах и одеждах демонов, исчерканных венами-трещинами. Скоро враги рейха окончательно рассыплются гипсовым прахом. Нет смысла тут ремонтировать-подмазывать — и в старые годы не пытались, а сейчас и вообще. Вроде бы в газете писали что статуи снесут, а Истормуз переделают, но Анн газет не читала, а в официальных общественных сообщениях ничего такого вроде бы и не зачитывали.

Она вышла на центральную дорожку — раньше-то срезала мимо Бритта в смешном шлеме-миске, но у того отвалилась и разбилась лапа с оружием, там теперь о торчащую сгнившую проволоку рискуешь подол порвать. Вообще идея первого руководства фатерлянда выставить многочисленные изваяния врагов Старого мира в назидание жителям Нового Эстерштайна казалась странной. Но те — дойчи Первого пришествия — вообще были странноваты. Ну, сверхчеловеки, их-то все равно не поймешь. Но выкинуть столько денег и усилий на изготовление статуй забытых демонов? Нет, сама идея интересная. В мелкие годы Анн пробиралась под забором, и разинув рот бродила между белыми, щедро помеченными старым птичьим пометом фигурами. Бывала здесь, конечно, и с классными экскурсиями (тогда еще водили). Но объяснения учителя разве запомнишь? Имена непонятные, все враги, это ясно, но кто и что злодействовал, понять трудно, уже и сама преподаватель явно путается. Одной здесь гулять было интереснее. Днем жарко, тихо, только изредка у входа звучали чужие голоса. Анн пряталась между постаментов, пережидала, снизу-вверх глядя на шлемы, оскаленные пасти, клыки и обломки страшного вооружения в лапах демонов. Гадала: кто из них кто? Имена практически не помнились, кроме, конечно, знаменитого прародителя дойчей Фюрера — стоящего лицом к легиону врагов, с поднятым щитом и бесстрашно наставленным мечом. Его, конечно, спутать сложно — портретов много видела, на старых монетах — он, на мозаике опять он, даже в названии газеты «Первый дойч» выдавлен в полный профиль наверху первого листа. Но остальные демоны шли скопом, да еще отваливание частей и конечностей памяти не прибавляло. Точно помнилась Рус-Катя, поскольку она стояла рядом со школьным забором и была единственной женщиной-демоном. Хотя нет, когда-то рядом с Фюрером возвышалась гордая статуя Земли-Фатерлянда — здоровенная, красивая, статная. Но у нее отвалилась половина бюста. Сиську приделали на место, но получилось плохо — изначально-то груди были образцовые, крупные, сочные, но пострадавшая и подмазанная левая грудь теперь казалась ощутимо больше. Кажется, Землю-Фатерлянду еще дважды пытались исправить, но потом вообще убрали. И верно — совершенство должно быть совершенным, а с разными сиськами уже совершенно не то впечатление.

Благоразумная Рус-Катя, конечно, не была такой красивой. Бедра узковаты, башка стриженая, одежда какая-то упрощенная: штаны и сорочка воедино сшиты. Но сохранилась эта статуя получше (наверное, потому что оказалась предусмотрительна и на переднюю аллею не лезла). Но интересное такое чудовище — стоишь, смотришь, гадаешь — как она колдовала-то? Может, как раз бошки сдирала — у нее же из вооружений только когти на руках, да кинжал в зубах. Ничего такого заумного, замысловато стреляющего. Но кинжал хороший, сразу видно, что изображена настоящая сталь, даром что рукоять раскрошилась.

У Рус-Кати было еще одно замечательное достоинство. Под левым сапогом постамент треснул, и Анн довольно быстро сообразила, что там можно устроить тайник. Трещина была видна, только когда наклонишься, а кому придет в голову демонше кланяться? Так что про тайничок только ученицы очень маленького роста могли догадаться.

Анн оглянулась на статую — издали видна непокрытая голова старой страшной подруги. Тайник там, кстати, до сих пор есть, вполне действующий, хотя у поклонников демонши руки уже не такие маленькие, с трудом в щель протискиваются. Но сама Рус-Катя стоит крепко, под ярким лунным светом кажется совсем блондинкой. Может, она и вообще вечная? Бывают такие демонши, малоизвестные, но стойкие телом.

Анн свернула к провалу ограды, за ней начиналось старое Дойч-кладбище, ныне позабытое даже надежнее, чем Истормуз. Когда-то планировалось, что все это станет единым величавым комплексом, именуемым Меморий: музей — мемориальное захоронение и фамильные склепы — просторное здание погребальных служб — и торжественная парадная лестница, ведущая по склону холма к воротам замка. Но как-то с этим не сложилось. Кладбище закрыли, а поскольку на нем были захоронены рыцари и фрау известных фамилий Первого Прихода, столь активно поучаствовавших в мятежах, многие могилы заровняли. На некогда широко подрезанный и выровненный под парадную лестницу склон выперся своими задами убогий склад конечной станции трамвая, а параллельно рельсовому тупику проложили простую и короткую дорогу к крематорию и городскому моргу. Собственно, тут в последние годы только эти необходимые городские службы и функционировали.

Перебираясь через завалившийся пролет ограды, медицинен-сестра глянула на трубу крематория Мемория — прямо над трубой парила далекая Луна, заливала ровным желтоватым светом крышу здания. Не топится печь, оно и понятно — не наскрести в столице столько покойников, чтоб и по ночам их сжигать. Да при нынешней дороговизне топлива штучное сжигание — роскошь. Работает печь раз в три дня, дожидающиеся своей очереди покойники на задержку не особо жалуются. Наверное, самое спокойное место в столице, совершенно не скандальное.

Здание Мемория — как и все в этой старой части столицы — задумывалось с удивительным размахом. Зал для прощаний, дорогие чугунные рельсы для гробов, мощные печи, высокая труба, мудро продуманный холодильник для тел, анатомический театр — прямо всё продумали. Сейчас-то в анатомический театр экскурсии ходят всего шесть-семь раз в год — старших школьников приводят. Бурши-медики делают вскрытия и ковыряют анатомию прямо при Дойч-клинике, там им учиться намного ближе. А здесь — тишина, покой, запустение.

Былые времена были воистину великими. Вот всего было намного больше: людей, мятежей, боевых походов, стали и серебра, и особенно покойников.

Анн, согнувшись, нырнула под ветви кустов, довольно колючих. Проход между зарослями и стеной Мемория был узок. Этакая темная галерея, почти как в Хеллеше, только в разы поуже и наполовину живая, не пугающая, даже уютная. Вот низкое окно, полуподвальное, правильно именующееся «цок-ольным». Медицинен-сестра присела, коротко поцокала-постучала в оконное стекло.

Отлично помнилось, как побывала здесь в первый раз. Нет, конечно, не здесь у окна, а с центрального входа. Класс привели на торжественные похороны, умер достойный старый рыцарь, тогда еще здесь рядом хоронили, это еще до Белого мятежа было. Девочки смотрели на гроб, на грозный караул в парадных кирасах и гирлянды цветов. Все это потрясало воображение. Потом класс провели в анатомический театр, нет, трупы еще не показывали, просто объяснили, что тут и как устроено. Показали и рельсы в крематорий, очень назидательные — таким высочайшим техническим уровнем прогрессивного Эстерштайна можно было особенно гордиться. А если некоторым девочкам нехорошо становилось, так это жизнь, в ней зажмуриваться и бледнеть бессмысленно.

Вообще Анн тогда не совсем понимала, зачем Школьный квартал и Меморий построили стена к стене. Ладно, Истормуз, он для изучения истории назидательный, но крематорий-то…. Потом осознала: школьников с детства учили тяжело жить и легко умирать. Поскольку, если люди решат, что лучше бы устроить наоборот — мятежей будет еще больше, а это для фатерлянда вредно и ненужно. Впрочем, сейчас о мятежах в народе и мыслей нет — некому уже мятежничать.

Скрипнула рама, открылось окно. Анн передала в темноту сумку, скользнула сама. Приняли сильные руки, подхватили, не опуская на пол, прижали к большому и теплому. Ох, как приятно-то.

Анн любила, когда ее правильно целовали.

Дед прервался, закрыл окно — сквозило снаружи зверски, сдери ему башку.

— Наконец-то, — прошептала Анн. — Я уж думала снаружи мятеж поднять.

— Полагал, что сегодня не придешь. Свидание же у тебя. И еще.

— Да, думала, нервы лопнут и ноги отвалятся. А вернулась, так спать не тянет.

— Ноги нужно беречь, — прохрипел Дед, закидывая гостью на свое плечо.

Анн улыбалась, повиснув на горячем теле, глядя, как мимо смутно проплывают едва угадывающиеся каменные столы с медными, позеленевшими желобами-стоками для воды и крови. Скрипнула дверь, стало светлее — тянулся широкий коридор, на тумбе стоял подсвечник с короткой свечой, подрагивал приветливый огонек.

Дед подхватил подсвечник — все втроем протиснулись в узкую дверь жилого чулана. В углу сложенные высокой стопкой старые тюфяки, стол с беспорядочной грудой медных, восковых, и даже бумажных записей. Шкафы со старинными застекленными дверцами…

Дед посадил гостью прямо на стол.

— Ой… — прошептала Анн, подставляя шею.

Рот хозяина был горячий, словно жар здешних печей навечно сохранял. Прямо голова кружится. И от прикосновений — мужских, умело-уверенных — тоже.

— Как прошло? — прошептал Дед, без затруднений снимая с гостьи платье.

— Отлично. И там, и там.

— Не сомневался, ты умница.

Нагое тело Анн было холодное, замерзшее, как камень тех столов в соседнем зале, а он горячий, большой, обнаженный до пояса, весь в твердых, уже немолодых мускулах — обнимать дико приятно. Медицинен-сестра бы повизгивала, но дух и так перехватывает. Мозолистые ладони уже скользят по маленькой груди.

— Дед, там…

— Жадная какая… — хозяин прерывается, без усилий откупоривает бутылку шнапса.

— Я не жадная. Просто это настоящий «Берли-шнапс», до утра времени с цизель-хвост, а я всё хочу успеть.

— Я и говорю — жадная, — усмехается Дед, подавая бутылку.

Чашки — вот они — рядом со свечой. Но Анн пьет из горлышка. Крепкая жгучая жидкость наполняет рот, струится, обжигая, в самое горло — чтоб щедро, обильным залпом, водопадом… Весь день об этом мечталось. Ой, не только об этом, но сейчас кажется…

Дед точными пинками сбрасывает на пол верхнюю часть тюфяков. Теперь постель не столь пышной «рыцарской» высоты, зато двойная, широкая. Мелкая (чего уж там — откровенно тщедушная) Анн почему-то любит просторные ложа.

Голова начинает уже окончательно кружиться. Анн всегда пьянеет мгновенно, это как разом влететь в мягкое и воздушное, как в этакое облако лучшей лечебной ваты, можно ни о чем не думать, ничего не решать. Словно взмыть-рухнуть с башни ратуши, с трубы крематория, с замкового шпиля — лететь, упиваясь мигом последней свободы…

…Анн и вправду взлетает — пусть и коротко, сдернутая мужскими руками, дабы упасть на тюфяки, на небрежно раскинутую простыню. Но разве ей нужно куда-то еще? Только сюда и нужно. Медицинен-сестра сжимает ладонями собственную кружащуюся голову, стонет, шире и шире раскидывает ноги. Хочется просто немыслимо, наверняка даже животные не испытывают такой жажды, они же умные, они с разными инстинктами…

И нет ничего. Лишь всепоглощающее ощущение блаженства. Иногда в трезвом состоянии Анна Драй-Фир пытается разобраться, что именно происходит в этот момент, но не особо успешно. Во-первых, профессионального медик-образования не хватает, во-вторых, размышления не оставляют мыслительницу равнодушной, а возбуждаться в трамвае или шагая по улице к клиенту, едва ли разумно.

Некоторые женщины искренне любят заниматься либе-либе. Конечно, утверждают, что обожают этот процесс почти все эстерштайнские фрау, но большая часть баб попросту врет. Конечно, некоторые дамочки имеют бесценный талант получать удовольствие почти всегда. Другим фрау свидания по-настоящему удаются лишь время от времени. Дело не в том, что эти женщины тупые или больные, просто настоящее либе-либе — это истинная и редкая наука владения телами. А кто в эту науку верит? Да почти никто, так, одни слухи и враки по столице ходят.

Анн выгибается все сильнее, начинает повизгивать. Она ничто и никто, лишь бессмысленное тело, бесстыдно получающее удовольствие. Игрушка для Деда, которому нравится заниматься странным. Да черт бы с ним, с тем «нравится». Он умеет! Большой, сильный, крупный, прямо во всем крупный, включая язык…

Дед — он, конечно, не Дед. Совсем иначе зовут этого мужчину. Уже совсем немолодого, совсем не лощенного (ха! да такое только представь, сразу уписаешься — лощеный Дед⁈). Он одиночка, жутковатый с виду, разговаривающий лишь в случае крайней необходимости, единственный постоянный обитатель Мемория. Длинные сильные руки, поросшие совсем уж седым курчавым волосом, жилистые плечи. Легкая сутулость и мозоли на руках. Он много работает, что уж там говорить — весь крематорий и все здешнее — исключительно на его попечении. Нет, есть еще персонал и начальник, но они только в «печные» дни и на официальные церемонии появляются. Хозяин мертвецкого хозяйства один — Дед.

…Гостья уже пищит, визжит и издает иной непристойной громкости звуки. Лупит пяткой по горячей спине любовника, а он лишь глухо урчит и еще шире раздвигает беззащитные бедра распутницы. Анн ахает снова и снова, кажется, воет уже в полный голос. Голова изумительно пуста, от медицинен-сестры осталось лишь блаженствующее тело. В ночном Мемории можно всё: орать, ругаться, летать в мертвом подвале. Во всей округе и на дороге ни единой живой души, а если кто случайно и услышит, лишь ужаснется. Людям свойственно охотно верить в призраков, в оживающих мертвецов и случайных злодейских некромантов — оно же такое естественное и всем известное. Вот в истовый оргазм верят очень немногие.

Да, Анна Драй-Фир имеет, пусть не очень глубокое, но все же медицинское образование. Ну, образование Медхеншуле, конечно, полная ерунда, по сути, горсть ламьих какашек, а не знания. Но опыт⁈ Можно прекрасно изучить, как работают группы мышц, осознать, как лучше расслаблять человеческое тело, можно четко понять взаимосвязь болей и приятных ощущений, можно уловить и запомнить уйму иного крайне полезного и малоизвестного. И абсолютно не понимать, отчего пьяной ленивой девушке так глубоко и немыслимо хорошо? Разве не самое странное чудо?

Это Дед. Он все знает. Иногда Анн кажется, что он всегда здесь жил. В смысле, был здесь еще до строительства Мемория, до основания Хамбура и вообще до Первого Прихода дойчей. А может, и до первых кочевок вольных племен феаков и тресго — те, конечно, испокон веков здесь обитали, но испокон — это вовсе не «всегда», а от силы двадцать восемь веков, если вспоминать по путаному отсчету Старого мира. Сам же Дед в этом и уверяет. Он хитрый и насмешливый, только это не всегда понятно. Нет-нет, насчет того, что он вечный — идея глупая и неправдоподобная. Просто так кажется, поскольку Анн служителя Мемория с детства знает, а Дед с тех пор почти и не изменился. И неважно, сколько ему лет…

Анн улетает во тьму, не слыша себя, пронзая пылающим телом стены подвала, колосники и черные кирпичи печей, настил кровли, проносясь мимо закопченной трубы, уносясь навстречу неразлучной паре лун. И с бессмысленным восторгом рушась обратно…

«Свайс» Деда валяется на полке в шкафу. Это гражданское нарушение, но простительное — документ — ценность, рисковать им при работах у печей или ворочая камни, неразумно. Как-то Дед спросил: «что ж ты про мою кровь не спросишь? Вообще не интересно?». Анн тогда ругнулась и сказала что-то типа «ты и без АЧС-жетона мне интересный». Дед только и усмехнулся. Давно это было, наверное,еще в третьем классе. А сам Дед помнился… да вот с первой экскурсии в Мемориум и помнился. Стоял человек за спинами сияющего кирасами солдатского строя, опирался на лопату. Сразу видно, местный, мертвецы в гробах и давящая дробь барабанов ему очень даже привычны. Второй раз Анн к нему, наверное, только через год подошла. Вернее, столкнулись у ограды.

— Это кто ж тут свистит? — спросил мужчина, помахивая большой белоснежной кистью.

— Не я, я не умею, — заверила Анн, пятясь к ближайшей статуе и косясь на странный инструмент местного работника — кисть, здоровенная и необычная, смахивала на колдовское оружие.

— Не ты, вижу, — согласился без всякой ухмылки мужчина. — Ну, смотри, хвост не потеряй.

Совершенно непонятно, как он смог рассмотреть пращу, заткнутую за поясок платья на спине девочки.

Анн вынула пращу (по правде говоря, совершенно негодную, поскольку самодельную):

— Развиваю глазомерность. В нашей профессии без этого нельзя. Так и сама фрау Фюр говорит.

— Фрау Фюр, несомненно, права. Но смотри, как бы глазомер на твоей попке не отработали. Поскольку свистит твое оружие, да и кидаться по демонам категорически запрещено. Они ценные, других таких статуй во всем Эстерштайне нет.

— Я по демонам и не думала. Так, в забор кидалась. Скажите, герр рабочий, а птиц тут нет, потому что их дым разогнал? — Анн указала на высокую трубу.

— Птиц ваши соседи-мальчишки разогнали. Они их из рогаток бьют и варить пытаются. Но на травном костре и в дырявом котле получается не очень вкусно, — пояснил рабочий, вполне серьезно.

— «Рогатка», это как? — озадачилась Анн.

— С Холмов тебя взяли, наверное? — сразу догадался крупный лысун. — Будет время, приходи, я тебе рогатку покажу. А пращу спрячь, она тебя выдаст, выпорют разом за все статуи Музея и куда подальше отправят. И тихонько сейчас шныряй, видишь, начальство в Мемории, завтра рыцаря будут провожать.

Бежала между статуй Анн, размышляла, что совет-то умный. Вернее, прямо все советы герра рабочего очень умные. Какой разумный человек, сразу видно, не Школьный. На Деда с Холмов чем-то похож.

Совсем не похож. Это потом выяснилось… и вот сейчас…

…О, боги, сдери нам башку! В глазах аж искрилось… Всё, сейчас летальный оргазм накатит…

…Башку не содрало, но затылок побаливал — имелась привычка у медицинен-сестры 1-го класса колотиться головой о тюфяк, когда уж совсем «забирало». Дед лежал рядом, поглаживал по животу. Анн тоже погладила большую, гладкую голову.

— Поцарапала?

— Куда тебе… у тебя ногти мягкие, — усмехнулся любовник. — Что делать думаешь? Когда в новую дыру переберешься?

— Думаю.

— Ну, думай.

Он прав. Пора. Все чаще спрашивают: «Анни, тебе сколько еще службы-то осталось?», иногда в спину задумчиво смотрят. Вышло время, непременно нужно из Медхеншуле исчезать. И почему-то страшно. Вот шла к цели, шла, о собственном угле мечтала, подсчитывала и рассчитывала, и вдруг страшно.

— Справишься, — сказал в темноту Дед. — Ты умеешь привычки менять. Весьма даже быстро.

Анн молчала. Опьянение — телесное и алкогольное — уходило. Так всегда — быстро уносит, но быстро и возвращает. Недолог рай полного расслабления. А хотелось еще. Медицинен-сестра поднялась на локоть, провела ладонью по мужскому бедру. Ни капли жира, рабочие мускулы, и напряжение скрытое, поскольку оно не для дневных трудов копилось. И самой тут же заново захотелось.

От ее прикосновений — бесстыднее и у ксан не бывает — Дед сладко замычал:

— Вечноголодная фрау.

— В том и дело, — на миг прерываясь, прошептала Анн. — И как мне теперь?

— Найдешь себе. Легко. А Меморий на месте остается. Если соскучишься… — Дед, прерывая сам себя, задохнулся и погрузил пальцы в волосы любовницы.

Верно. Дед всегда всё знает. Поскольку не любовник, а наставник-любовник, и первое слагающее для обоих было всегда важнее. Хотя…

Да ну его к черту, еще и думать сейчас. Анн занялась игрой с мужским напряжением, возбуждением, бурлением дорсальной артерии и страстным подрагиванием губчатых и седалищных мышц. Иногда работа превращается в чистое и тонкое наслаждение. Дед это и зовет «искусством». Смешно, когда так говорят про либе-либе, сначала Анн и не понимала…

Дед замолк, скромно мычать и урчать он уже не мог, а орать на весь подвальный морг не любил. Сдержанный Дедулька, немногословный, зато какой крупный, сильный, уже одуревший…

Лапа сжала затылок, бережно, но властно перевернула-опрокинула увлеченную медицинен-сестру на тюфяк. Сейчас накажет, сурово обойдется. Анн уже попискивала, делая вид, что жаждет увернуться. Либе-либе — вовсе не театр, тут намного интереснее.

Анн не любила мужской тяжести. Некоторые герры отжираются не в меру, а по неуклюжести, так даже трамвай катит куда поаккуратнее их. Но редкие — очень редкие — господа умеют себя достойно применять. О, сдери всем башку, это тоже искусство.

Снова перекатились по тюфяку — медицинен-сестра чувствовала себя шкодливым цизелем, но очень нужным цизелем — рухни сейчас весь Меморий, любовник все равно добычу не отпустит. Оказалась сверху, Дед дотянулся до бутылки, подал. Вот все он знает. И как без него теперь жить?

Думать сейчас было незачем, это уж точно. Анн обильно глотнула раз, и еще раз — шнапс блаженно жег горло, стекал по шее, прижег сосок. Башку мигом, — нет, не содрало, закружило-завертело. Бутылка исчезла, медицинен-сестра со стоном качнулась на живом и удобном — вот он, истинный массаж богов, даже рук не нужно…

…Метался крошечный огонек свечи, в глазах так и мерцало. Снова в двойном удовольствии словно вдоль по трубе Мемория взлетела и этак счастливо с нее шлепнулась…

Проснулась протрезвевшая, голова чуть ныла, тело тоже ныло, но куда приятнее головы. Дед водил жестким пальцем по шее гостьи.

— Пора, да? — Анн знала, что спала минут пятнадцать, но больше и нельзя.

Села, одним прикосновением ладоней сделала прическу «по служебно-приличному», Дед подал платье.

— Слушай, Дед, видимо, я не готова, — пробормотала Анн, заскальзывая в одежду. — Не готова обходиться вот без этого. Вообще глупо получится. Верн закончит обучение, его ушлют. И что мне без вас делать, о чем мне думать? Я совсем сопьюсь.

— Не дури. Умнее тебя девушки не найти, живо придумаешь, о чем нужном тебе стоит думать. Покровителя в городе найдешь, или еще что. Сын тоже никуда не денется. Хотя служба, это, конечно. Реже свидания будут. Но служба — не новость. А дорогу в Меморий при случае вспомнишь. Всегда согрею. Вот со шнапсом… не нужен он тебе. Напрягись и откажись.

— Вот прямо с этой ночи, да. Напрягусь и откажусь, конечно. А у меня кроме глотка шнапса и твоего тюфяка, что в жизни есть? Раз в десять дней сына вижу, да и то сейчас закончится. И в чем цель?

— Это философский вопрос. Наверное, цель — в новой цели, — задумчиво прохрипел Дед. — У тебя теперь есть дом. За ним будет новый шаг. Думай. Придумаешь, обсудим. На тюфяке или просто.

— Чего это вдруг без тюфяка обсуждать? — проворчала Анн, беря сумку. — Я только на нем и отдыхаю.

— Тюфяк я тебе подарю. Даже два. На память. Но прожить всю жизнь между вонючей Медхеншуле и вонючим Меморием — это скучно.

— Сколько той жизни осталось-то? — вздохнула Анн.

Дед неожиданно засмеялся:

— Ну и глупости несешь. Потом сама вспомнишь, улыбнешься.

Анн мигом подхватила подсвечник, подняла повыше, всматриваясь в лицо наставника-любовника. Дед только нагло ухмыльнулся кривоватым жестким ртом.

Спрашивать и уточнять бесполезно. Дед иногда знает будущее, но никогда не поясняет, о чем намекнул, что заранее угадал. Совершенно возмутительная привычка, но ничего с ней не поделаешь. Анн когда-то пыталась, но не вышло. Понять Деда — это сложно. Насчет сложности уже давно стало понятно, еще с тех времен, когда Анн считала, что она совершенно взрослая, а Дед полагал выпускницу не доросшей, все посмеивался, будто и не видел. Вот таким многомудрым извергом бывал, просто удивительно.

— Ладно. Вот над своей глупостью я тоже подумаю. Пошли, еще разок потискаешь, — проворчала Анн.

Дед как всегда чмокнул в шею, легко подсадил к окну. Выбираясь, Анн получила ласковый прощальный хлопок по заднице. Забирая сумку, прошептала:

— Вот я подумаю. Очень даже хорошо подумаю.

Из тьмы подвала донесся лишь хриплый смешок.

Анн, передергивая плечами (после уюта подвала ночной холод мигом пробрал), прошла под кустами, свернула к забору. Конечно, выйти из здания можно было и через дверь. Но через окно короче, да и проходить центральной частью морга медицинен-сестра не очень любила. Иногда свежие мертвецы ведут себя странно. Только ли на трупы, оставшиеся на попечении Деда, всякие непонятные неспокойствия находят, или везде так — сказать сложно. Анн подобных странностей не боялась, просто они отвлекали мысли на ненужное. А разве кому нужно — это ненужное, сдери им всем башку?

Обратный путь оказался быстрее, под окнами сортира ждать не пришлось. Анн пробежала на этаж, живо переоделась и нырнула под одеяло. Вот — тепло и на душе поспокойнее. Об остальном подумаем завтра.

Милосердный сон накрыл мигом, мучиться мыслями не позволил. И хорошо — должны же быть у девушки какие-то радости, кроме завершенного без петли на шее дня, выгодных сделок, свиданий с сыном, глоточков хорошего шнапса и умелых дедов?

[1] Название произошло от искаженного и сокращенного — Unterhose/унтерхозе, в прямом переводе обозначает «нижнее белье-трусы-кальсоны». Но в Эстерштайне этот предмет белья трансформировался в довольно узенькую нижнюю одежку, состоящие из единой матерчатой ленты, довольно оригинально охватывающей бедра. Собственно загадке происхождения унтэ посвящена знаменитая монография проф. Л. Островитянской, озаглавленная «На стыке ляжек, магии и политики дремучего национал-социализма». Издание отмечено строгим грифом «ДСП» и «65+», посему здесь цитироваться не будет.

Глава 5

Подвиг, он как дождь — по расписанию

По настилу звонко процокали копыта, прогремели колеса. Верн отсалютовал проезжающей повозке (кстати, так себе лошади, в городе подобных упряжек полным-полно), стукнул древком пи-лума, возвращая оружие к ноге.

Пост на Главных воротах считался почетным, да так оно и было — кого попало из курсантов сюда не ставили, только отличников. Но, кроме почетности, имелась на этом посту изрядная доля томления и скуки. Стоять на каменной плите у въезда на мост, сохраняя строгую парадную выправку, и само по себе нелегко, а тут еще церемониальный старинный шлем-котелок тяжко на темя давит. Настоящая сталь, редчайший предмет снаряжения, в таких шлемах еще на древних войнах сражались, но внутренние ремни подгонять запрещено, приходится подкладывать тряпье, чтобы головной защитный убор сидел ровно и молодцевато. Оно, конечно, понятно: если каждый курсант дежурного караула под себя шлем начнет регулировать, ветхие ремешки попросту отвалятся. Но подсовывать шейный платок, чтоб шлем не съезжал на нос, немного оскорбительно, да и вырез кирасы оголенную шею натирает.

Вообще пост был устаревший, ненужный. Настоящая охрана Хейната стоит уже на той стороне, отнюдь не парадная, останавливающая и тщательно проверяющая всех въезжающих и входящих в пространстве между двух воротных решеток. Там «эсэсы», их скрытая служба строго засекречена. А почетный пост перед мостом — это так… «олицетворение нерушимого единства всех войск и вооруженных сил Эстерштайна», как формулирует Вольц.

Что ж, ритуалы тоже нужны фатерлянду. Курсант Верн Халлт 9954 отсалютовал выехавшему из ворот гонцу-фельдъегерю: очередной стук копыт по толстым медным листам настила, удар окованного древка копья слились в единую громых-мелодию, уже порядком надоевшую. Собственно, караул только начался — над стенами Хейната едва-едва сгущаются желтые столичные сумерки. Толстые, слегка уродливые, но нерушимые стены твердыни «сердца фатерлянда» медленно тускнели, внизу — в городе — уже вечер. Воздух сегодня особенно неподвижен и тяжел, ибо грядет дождь.

Верн вздохнул. Навес на посту не предусмотрен, только невысокое ограждение из безупречно начищенных медных полос. Понятно, это не для того, чтобы часового в ров дождевыми потоками не смыло, наоборот — спасает от падения при тепловом ударе, такие позорные случаи с курсантами бывали. Дождь, конечно, лучше полуденного пекла. Верн покосился на ров — падать туда по любой причине совершенно не хотелось.

Замковый ров считался секретным объектом. Понятно, такое сооружение от любопытных глаз не скроешь, но разглядывать специально городским зевакам не положено. Когда-то это, вырытое еще в первые годы после Прихода (ох и гигантские объекты тогда планировали), оборонительное сооружение пытались заполнить водой, но быстро отказались от этой идеи — вода мгновенно уходила в подземные пустоты. Тогда ров углубили и оставили пустым — сосредоточившись на иных строительных объектах. Задумано было многое, плановая последовательность воплощений замысла соблюдалась строго. Ну, это пока силы не иссякли, в смысле, пленные, захваченные в первых сражениях, не вымерли. В учебнике об этом периоде истории Эстерштайна изложено очень обще, но и понятно — всего лет двенадцать он занимал. Славное было время, ни дня промедления — строили без выходных, непрерывно, но люди смертны. Сколько было тех безымянно сгинувших феаков, тресго и байджини? Вольц утверждает, что больше ста тысяч. Если и привирает, то не очень — в расчете тактико-стратегических сил и средств старшему курсанту вполне можно верить, увлеченный он парень, знаток темы.

Верн покосился на крыши города, змейку трамвайного пути, высоты Малого Хеллиша и далекий шпиль ратуши. Бухту, порт и прибрежные здания с поста, обращенного в «сухопутную сторону», не видно, но большую часть столицы можно легко окинуть взглядом. «Наша величественная столица уверенно и надежно поддерживает четко заданную и продуманно сбалансированную численность населения» — пишут в газетах. Понимай, как хочешь — звонкая газетная медь любые враки стерпит. Вольц считает, что искусственное ограничение городского населения имеет свою рациональную сторону, Фетте с этим категорически не согласен — ему симпатичных бабенок «чертовски маловато». Но вообще-то…. В Эстерштайне никто ничего не знает — это, как любят говорить инженеришки-математики, «данная нам аксиома».

Верн скосил глаза на ров. Сколько жизней забрало это мрачное сооружение?

Дно рва покрывали сплошные ряды не очень ровных, но жутко острых черных шипов. Это спекшееся, густо вспученное дикое стекло, в учебнике оно именуется «обсидиан». Конкретно этот сюрприз рва создан путем насыпания слоя отборного речного песка и применения магии — упрощенно говоря, вырастили маги Эстерштайна эти шипы. Вот нормальные ремни для шлема они поставить не могут, а такое чудо — пожалуйста.

Ров Верну категорически не нравился по давним временам. На первом курсе курсантов загнали на его уборку. Этакий дополнительный вступительный экзамен на стойкость, мужество и отсутствие суеверий. Мальчишки поднимали останки истлевших тел, собирали и сортировали оружие мертвецов — по большей части непоправимо испорченное дождями и десятилетием забытости под открытым небом. Большая часть покойников оказалась во рву во время Белого мятежа — тогда шли бои за Северный мост, мятежники отчаянно и безнадежно штурмовали стену. Сотни тел, по большей части халь-дойч, но были, вроде бы, и чистые дойч. Тогда Верн не задумывался: отчего дойчи оказались по разные стороны мятежа? «Изменники» — казалось вполне исчерпывающим объяснением. Да и не до отвлеченных мыслей было — работка еще та. Спускали по узким лестницам и веревкам «штурмовые помосты», раскладывали «дорожкой» по шипам, балансируя, выковыривали кости и расползающуюся одежду, подцепляли крючьями потемневшие кирасы и шлемы. После поднятия на вал надлежало вытряхнуть череп, разложить «нужное и ненужное» по разным корзинам. Останки, несмотря на высушенность солнцем и вымытость дождевыми потоками, смердели… ну, как старые покойники и смердели. Некоторые курсанты не выдерживали. Травмированных и давших слабину безжалостно списывали из училища. Тяжелый был месяц.

Позже Верн как-то спросил у друзей — а так уж оно нужно было? В училище недобор курсантов, зачем было гробить парней на столь жуткой и не очень нужной работе, не проще было загнать на чистку рва пару десятков пленных тресго? Фетте объявил, что то была работа для настоящих мужчин, и лично он не жалеет, что прошел через такое, хотя пару раз тогда во рву и усрался по полной. Вольц со свойственной ему четкостью пояснил, что заменить курсантов пленными было никак нельзя: взрослый тресго, даже похудевший в плену, все равно весит побольше мальчишки-первокурсника, следовательно, в большей степени рискует повредить защитные шипы, тут «штурмовые помосты» не очень и помогут, а «полысевшее» дно подправить будет невозможно. Что ж, логично.

Сейчас друзья отдыхают в крошечной караулке, наверняка играют в кости, а Фетте опять несет постыдные и смешные враки насчет баб, Вольц снисходительно хмыкает, оба позволили себе снять шлемы — наступает самая спокойная часть дежурства. Ночью, да еще в дождь, через мост ездят мало. Утром опять начнется суета с мелькающими экипажами, гонцами и важными визитерами. Будет холодно, сыро, потом начнет невыносимо парить.

А пока сухая духота изматывала. Верн чувствовал, как по спине течет пот. По ощущениям, после смены с поста придется выливать жижу из сапог, но это обманчивое впечатление — пот и остальное впитывается непонятно куда. Ну, служба, да.

Мост и дорога были пусты, ни малейшего дуновения ветерка. Сумрак уже добрался до склона замкового холма, крыши отдаленных корпусов Медхеншуле утонули, вечер лизнул трубу Мемория, неспешно растворял башни городской стены…. А башни замка еще плавали в последних лучах поблекшего солнца. Высоченная стальная шпиль-мачта Виссен-башни, громоздкий параллелепипед Канцлер-палас, оборонительные башни с черточками странноватых горизонтальных бойниц, с угадывающимися пустыми площадками турелей, десятками висячих мостиков и загадочных переходов.

Хейнат оставался легендой. Курсант Верн, должно быть, почти полсотни раз стоял на посту 1-го Замкового периметра, но так и не знал, что там — за стенами. Слухи, догадки, ничего достоверного, кроме общеизвестных поверхностных истин. А ведь всего шагов сорок до тайны, ну, если не считать высоту откоса рва.

Замок Хейнат пугал всех. Даже бесстрашного Вольца, хотя его, конечно, не слухами и суевериями, а «крайне непродуманной фортификационной архитектурой». Старший курсант однозначно осуждал как все эти излишние переходы, так и недостроенную Двойную башню, Научный шпиль, на который ушли десятки тонн драгоценного железа. «Оборонительное сооружение должно быть четко просчитано, просто в постройке и неприступно. В этом и есть его истинное изящество!», — повторял Вольц, и, в общем-то был совершенно прав. Но кто будет вслух и особо настойчиво критиковать гений и прозорливость строителей Хейната? Одно дело общие солдафонские рассуждения, воякам такое простительно, другое дело — детали. Тут лишние ползвука, и «геста» немедля свой цепкий интерес проявит, что никому не нужно. К примеру, Верн точно знал, что Двойная башня изначально называлась Кирхой — мама говорила, что раньше это было общеизвестно и не составляло секрета. Но что такое «кирха», зачем она нужна и отчего ее строительство было заброшено еще до Белого мятежа — спросить не у кого.

Верн вздохнул и осторожно пошевелил затекшими плечами. Стало только хуже, пот пощипывал между лопатками. Эх, быстрей бы дождь, сдери ему башку.

Наверное, когда-нибудь офицер Верн Халлт попадет в замок. Если присвоят звание «оберста» или получит Рыцарский крест с Золотым мечом. У фатерлянда не так много старших офицеров, да и посвящение в рыцарское звание проводит лично Канцлер. Сияние Приемного зала, торжественная музыка, блестящий крест-орден в посеребренном футляре, рукопожатие самого великого человека Эстерштайна. Гм…. Вообще Верн видел главу страны лишь трижды, издали, и еще разок в карете, за гофрированной бронешторой. Откровенно говоря, ничего особенного рассмотреть не удалось. Понятно, что Канцлер весьма стар — иного от столь легендарного человека и ожидать сложно. Из истинных дойч Первого прихода до современных времен дожило всего несколько человек, и каждый из них легенда. Поскольку нормальные живые люди столько не живут. Вот черт, что за мысли⁈ Это духота виновата.

Невыносимо хотелось вытереть хотя бы шею. Верн плотнее оперся о копье. Не будем нарушать дисциплину, от ворот эсэсы наверняка наблюдают — им там тоже душно и скучно, делать нечего, наверняка охотно настучат. Особой любви ланцмахт и охранный замковый батальон друг к другу не питают, это традиция старинная, может, еще до Первого Прихода существовавшая.

Тут до курсанта донесся смех — мелодичный, откровенно женский, и Верн окончательно разозлился. Теперь-то точно не шевельнешься. С замковой стены или верхних переходов дамочки смотрят вниз — им, сдери им башку, тоже душно и уныло, в поисках ветерка прогуляться вышли. А тут никакого ветерка, только пропотевшее чучело у моста торчит. Впрочем, запах пота до стены явно не долетает. Собственно, стена — сложная, разновысокая, местами нависающая надо рвом, открывает широкий обзор, может, эти дуры сейчас в сторону моря смотрят, чучело-то они уже видели.

Вот же черт — будет смена или нет? Скинуть с себя шлем, расстегнуть ворот, плюхнуться на скамью в караулке. Пусть там тесно — даже не сядешь толком: в углу копейная стойка, застекленный и опечатанный шкаф с постовым «маузером», защитной стрелковой маской и пятью дежурными патронами, внизу сундук с парадным флагом — большого «паука» поднимают по праздникам на флагштоке перед мостом. Но в караулке хотя бы можно сидеть, можно вполголоса выругаться и скрыться от посторонних глаз.

«Наследственность — безосновательный старинный миф, но я почему-то слишком похож на маму» — с грустью подумал Верн.

Стойкая медицинен-сестра 1-го класса как-то призналась, что ненавидит, когда на нее смотрят больше четырех пар глаз. Нет, она может такое пережить, но очень устает. Верн тогда крепко удивился — вот какие у мамы слабости могут быть? Она же всё знает и всё может. Пусть не в лоб, не по-мужски, не сразу. Да, глуповат был мальчишка. Подходит время, скоро не мама будет защищать и опекать, а наоборот. Хотя пока и не совсем понятно, как это делать-то.

О, дунуло и капнуло!

Верн обрадованно глянул на не очень ровные листы мостового покрытия — на меди, местами отполированной колесами и копытами, темнели мокрые кляксы.

Дожди в Хамбур приходят неспешно, но аккуратно — раз в четыре дня. Сначала пробы — намек на ветерок, редкие тяжелые капли. Потом уж… Рухнувшее небо, полный мрак, пальба молний, массивные заряды ливня. Вольц обожает разглагольствовать о старинной картечи и шрапнели, об укрытиях и замечательно защищающих от тех древних обстрелов шлемах. Вот и от ливня церемониальный шлем защищает недурно, только макушка башки часового и остается сухой.

Ветерок с моря вновь дохнул на стены и мост, это принесло обманчиво приятную прохладу. Скоро станет, мягко говоря, прохладно: перепад температур с приходом дождевого фронта — 20–25 градусов, в сухую погоду так холодно только под утро становится. Климатический фокус, свойственный исключительно узкому району устья Ильбы. Селяне-хуторяне и те, ночуя в городе, изумляются — специально ходят на столичный градусник на стене ратуши смотреть. А что там смотреть — известная данность, чтоб ей башку содрало…

На замковой стене взвизгнули — вроде бы испуганно. Ах, девы высокого Хейната — высшая кровь, а кокетству отнюдь не чужды. Права в этом проницательная медицинен-сестра.

…Завизжали с новой силой. Верн глянул — хотя и нарушение устава, но в экстренных случаях разрешено. Правда, бабский визг, он…

…Тут курсанта пробрало. Ситуация явно не предусматривалась пространными постовыми инструкциями…

Понятно — замковые фрау вышли слегка проветриться на высоком переходе между башней и стеной — легком, узком, висящем на тросах — там всяко свежей, чем в нижней духоте стен. Но…

Их было трое — нарядные, хорошенькие даже издали, прямо картинки с последней страницы «Столицы рейха», только не в меди накатаны, а в цвете. Вот только болтались они сейчас как неприличные деревенские игрушки-фигурки, плетенные из травы и подергиваемые за ниточки.

— Тревога! — взревел курсант Халлт. — Старший по посту, ко мне!

Вообще было непонятно, что орать — явно не нападение, и не внезапная проверка поста старшим офицером. Там — над стеной — оборвался один из несущих тросов. Просто немыслимо — настоящий, стальной, старого производства трос толщиной с руку человека лопнул в месте крепления — и теперь вся конструкция длиной метров в пятнадцать вздрагивала и норовила пьяно «станцевать». Фрау на мостовом переходе изо всех сил вцеплялись в поручни и визжали в полный голос. Их можно было понять — качели еще те….

Из караулки, напяливая шлемы и цепляясь копьями, выскакивали отдыхающие часовые. Замерли, оценивая нелепую картину над стеной. Внутри замка кто-то завопил. Ага, не спят эсэсы…

Чертовски не вовремя налетел ветер, по шлему часового щелкнула очередная крупная капля дождя. Подбитый переход над стеной попытался повернуться-выкрутиться вокруг горизонтальной оси, девушки чуть не полетели вниз, но игривый настил милостиво выпрямился…

— Вот параша бродячая, щас их точно скинет, — ошеломленно прокомментировал Фетте. — Ауфгешобенн ист нихт ауфгехобенн[1].

Дружище Фетте имел нелепую привычку не к месту сыпать древними поговорками. Это у него травма детства — во втором классе крепко провинился, Старший учитель заставил беднягу выучить три листа старинных мудростей, причем на истинном языке — засело в башке намертво.

— Скинет, — хладнокровно согласился Вольц. — Хотя если проявят догадливость…. Но с чего им проявлять — девицы же.

Верн понимал: шанс у замковых фрау есть — это если ветер стихнет, и хватит присутствия духа осторожно добраться до дверного проема башни. До него много ближе, чем до стены. Вообще застряли красавицы крайне неудачно. Если не выдержит второй трос… девушек стряхнет во двор замка, а если не повезет и качнет наружу, то в ров упадут. Доставать оттуда… Хотя может благополучно на стену стряхнуть, но это вряд ли…

Одна из юных фрау, осторожно перебирая руками по перилам, двинулась к спасительной башне. Вот эта даже не визжит — от страха или полной сосредоточенности, не столь важно — главное, не отвлекаться. Между прочим, истинная блондинка, чистая кровь, она…

…Резкий порыв ветра, частая шрапнель капель… отчетливый визг металла — второй трос лопнул — все там же, у самого крепления к стене — мостик плавно и размашисто ухнул вниз. Бедняжки ужасно завизжали…

Длина мостика около пятнадцати метров, он достаточно тяжел из-за медных пластин крепко приклепанного настила-прохода, с виду прочен. Донесся удар свободного «хвоста» — зацепил невидимую курсантам внутреннюю стену. Удар стряхнул одну из девушек, визг прервался — в томительной паузе донесся глухой удар тела о мостовую двора. С такой высоты… это смерть.

— Одна выбыла, — без выражения сказал Вольц.

…Мост несло обратно — почти медлительно, с этаким вольным размахом, издевательски вихлял массивный свободный конец. Душераздирающе закричала девушка, висящая пониже… ее вопль заглушил мощный порыв ветра. Страшный «хвост» слегка задел стену, взмыл надо рвом, понесся обратно, ударился о стену сильнее, заколыхался и замер. Все еще живой груз висел на перекрутившемся мостике — теперь девушки оказались снаружи, под нависающим боевым машкуль-выступом[2] стены.

…Курсанты стояли, раззявив рты. Все произошло так нелепо, даже и не очень-то быстро, но неотвратимо. Молодые фрау еще живы, наверное, их можно поднять наверх.

— Они под стеной! — заорал Верн в сторону замковых ворот, складывая ладони рупором. — Обе живы! Они держатся!

Ворота распахнулись — выскочили пара вояк в светлой форме, с густо обвешанными оружием ремнями. Глянули на стену.

— Им от ворот не видно. Выступ предмостной башни заслоняет, — пояснил побледневший Вольц. — Парни, нам надо бы… «Штурмовые мостки» там — на месте.

— Примите пост! — заорал Верн, обращаясь к эсэсам. — Мы в ров!

Смотреть, поняли ли замковые вояки, было некогда. Верн полагал, что личный состав поста накажут за самостоятельно принятое решение, причем независимо от итогового результата, но тут выбор был узок. Не смотреть же, как бабы гибнут?

Курсанты выдергивали сложенные в низкой нище под прикрытием мостового настила «штурмовые мостики» — здесь хранилось шесть мостков для регулярной проверки состояния оснований опор моста Главных ворот, эта проверка проводилась регулярно, курсантам дважды доводилось наблюдать за работой замкового инженерного взвода.

— Фетте, лестницу! — скомандовал Вольц, когда они с Верном ухватили стопку из трех мостиков.

Тяжелой рысью понесли вдоль рва. Метнувшийся к караулке Фетте уже волок лестницу.

— Здесь! — прохрипел Вольц. — Аккуратнее!

Мостики по одному съехали по практически вертикальному склону рва.

Напротив — на замковой стене — разноголосо кричали, там свешивались головы, уже сбрасывали веревку. Но со стены жуткого мостика и его груза практически не было видно.

— Вот же загнулся, уродина, — гавкнул Вольц, съезжая в ров по узкой лестнице. — Жутко невезучие особы там зависли. Фетте, с нами не лезь! Будешь подсказывать и направлять. И приготовь нам флаг.

Фетте изумленно хрюкнул, но задавать вопросы не стал. Кроме болтливости, диковато-вульгарной хамоватости и невыносимого количества пословиц, у парня имелись и очевидные достоинства.

— Аккуратно! — напомнил Вольц, неловко балансируя на лестнице и накладывая на шипы первый мостик.

Верн передал следующий «штурмовой», продвинулись…

Вблизи стеклянные шипы производили всё то же весьма памятное отвратительное впечатление. Округлые в диаметре, не очень ровные, но острые, как наконечники копий.

— Еще раз! — курсанты подхватили и перекинули задний мост в сторону движения. Сзади, по краю рва кто-то бежал. Наверное, замковая охрана подходит.

Дождь уже хлестал во всю, навалилась густая тьма.

На третьей смене мостиков до курсантов донесся краткий полный ужаса визг. На миг разогнулись…

…Под изогнуто повисшим мостом-переходом лежало тело. Уже почти неузнаваемое, изуродованное обсидиановыми шипами — лишь бесформенные клочья дорогой ткани и мяса. Чуть дрогнула-шевельнулась окровавленная, уже мертвая рука. Выглядело это ужасно.

— Минус две, — прохрипел бледный как снег Вольц.

Было понятно, что не успеть. Еще минимум шесть смен мостиков, струи дождя стегают по спинам, звенят по кирасам, между шипов на дне рва уже пенятся бурные ручьи. Последняя жертва проклятого перехода висит совершенно беззвучно, ясно, что теряет последние силы, пальцы наверняка скользят и разжимаются на мокром металле. Странно, что продержалась так долго, на редкость цепкая фрау.

Сейчас кричали со стены и сзади — с вала. Слов не понять, журчание ливня путает звуки.

— Давай! — Вольц перехватывает очередной мостик, балансируя на неустойчивой опоре, переносит вперед. Мускулы болят от рывков и тяжести массивных «штурмовых». Донервет, теперь же еще и мертвые тела поднимать. Конец курсантской форме, это же кровь, её до конца и не отмоешь…

…— Так, вот она! — Вольц задирает голову. Курсанты уже под обрушившимся мостиком и его чудом висящем живым (пока что) грузом. Оборвавшиеся концы тросов похожи на разлохмаченные кисти полковничьего аксельбанта, повыше несколько медных плит настила сорваны, видимо, ударом о стену. Еще выше мостик почти в полном порядке, только перекручен, девушка висит неподвижно, намертво вцепившись в ставшие вертикальными тросы-поручни. Одной туфелькой смогла нащупать трос пониже, пусть символическая, но опора выручает.

— Она молодец, — отмечает Вольц, выплевывая дождевую воду. — И фигура подходящая.

Замечание на редкость идиотское, но старший курсант верен себе — он вовсе не циничен, он не оценивает стройность и привлекательность несчастной фрау, а сухо и конкретно подразумевает легкость и удачное телосложение цепкой жертвы. Но ноги у нее действительно стройные. Раньше Верну вообще не приходилось видеть дам в таком ракурсе — порывы ветра широко развевают потяжелевшие юбки. У обитательницы Хейната прекрасное нижнее белье, а белизна крахмальных нижних юбок так просто потрясает.

Боги, ну и глупости лезут в голову. Да как ее снимать-то?

К счастью, Вольц, как истинный будущий офицер, успел продумать план операции на несколько ходов вперед. Вот он — талант прирожденного стратега и тактика.

— Главное, чтобы этот дурацкий мостик нам не рухнул на голову целиком и полностью, — заявляет старший курсант, и, обернувшись к внешнему откосу рва, командно машет рукой.

Фетте не подвел, у него все готово — в руках свернутый снаряд импровизированного спасательного снаряжения. Курсант примеривается, окружающие — а на валу уже десятка два человек — расступаются. Фетте невнятно орет, и, энергично раскрутив, запускает снаряд. Узел, болтая подмокшими концами, летит через ров… почти точно, небольшой недолет.

— Не так плохо, — ворчит Вольц. — Дотянешься?

Мостик Верна расположен ближе, курсант нагибается, тянется. Блестящие пики убийственных шипов так и метят в лицо, стоит лишь качнуться, потерять равновесие… Еще хуже близость ноги погибшей фрау: изодрана шипами, вот клочья тонкого чулка, под ними торчит розовая берцовая кость.

Верн дотягивается до ткани застрявшего между шипами узла, ухватить не удается. Вольц сзади прихватывает товарища за ремень, страхует. Так, вот он — узел, теперь не зацепить его о шип…

Добыча, сдери ей башку, в руках Верна. Нет, так говорить нельзя, у бедной фрау как раз с башкой… нет, не содрало, просто и башки нет, только осколки черепа и длинные пряди волос на разбитом, но все равно остром шипе.

Курсанты торопливо разматывают сверток, в середину для тяжести Фетте завернул собственный парадный шлем, остальное — собственно праздничный флаг из плотной отличной ткани.

— Скорее всего, мы девицу не удержим, — вполголоса бормочет Вольц. — Но это ничего, под нами мостки, они, да и мы сами, смягчим удар. Сломает себе что-нибудь, но в замке отличные врачи, подправят.

Курсанты встряхивают и растягивают флаг. По-правде говоря, для надежного удержания нужно человек шесть. Но их взять неоткуда, помощь может прийти, лишь когда подвезут резервные «штурмовые» мостики, девчонке наверху столько не продержаться. Сейчас пара спасателей и жертва отрезаны от остального мира, вся ответственность на курсантах, отвечать тоже им. Мама предложила бы хорошенько подумать, прежде чем лезть в столь сомнительное дельце. Но медицинен-сестры здесь тоже нет. К счастью.

— По крайне мере, мишень обозначена отлично, — бурчит Вольц, глядя на центр полотнища — белый круг с черным «пауком» посреди красного прямоугольника ярок даже в дождливой темноте. — Может, и не лопнет, а мы ее поймаем. Почему бы и нет?

Он задирает мокрую морду и командно орет:

— Фрау, прыгайте! Мы наготове, подхватим. Не волнуйтесь, здесь старшие курсанты!

Бедняга наверху даже не шевельнулась. До нижних концов тросов всего два человеческого роста, но девушка зависла-оцепенела гораздо выше. Видно её плохо (ну, кроме пятна крахмальных юбок, разумеется), но похоже, она совершенно не в себе.

— Прыгайте! — оглушительно орет Вольц. — Осторожно и аккуратно разожмите руки!

Наверху не малейшего движения.

— Бессознательна от страха, но инстинктивно держится? — озабоченно предполагает Вольц. — А так бывает?

— Вряд ли. Похоже, она просто не слышит.

— Наши действия? Допустим, Фетте перекидывает пи-лумы, мы осторожно спихиваем упрямицу? Нет, нам длины рук не хватит, — Вольц не шутит, он сосредоточен, просто просчитывает самые элементарные и доступные варианты. — Лестницу передавать и ставить бесполезно — стена слишком далеко, опоры не будет. Иные варианты?

— Подсади меня, я ее отцеплю.

— Шутишь? Это же не гимнастическое упражнение на турнике, — вот теперь старший курсант по-настоящему встревожен.

— Справлюсь. Если дотянусь, — бормочет Верн. — Спину подставь.

Вольц ругается, но сгибается и упирается руками в колени.Верн взбирается на спину друга — момент отвратительно шаткий, в самом прямом смысле — мостик неустойчив, вокруг проклятые стеклянные шипы, до стены замка, о которую можно было бы опереться, добрых два метра. Отвратительная постройка этот Хейнат.

Вольц балансирует, Верн, опираясь о его каску, осторожно выпрямляется на плечах друга. Приходится шире раскинуть руки. Высота ничтожна, но если учитывать мосток и шипы…

— Выпрямляйся, — командует Верн.

Вольц, бубня явно нехорошее, придерживает друга за сапоги и медлительно выравнивается. Наверху уже можно коснуться тросов, но хвататься за них бессмысленно — дорогая сталь лишь отлично распорет ладони. До настильной медной плиты еще сантиметров тридцать.

— Я прыгну. Сразу отступи, — командует Верн.

— Понял, — кратко сообщает друг внизу.

Только не размышлять. Станет только страшнее. Вперед!

Короткий толчок, пальцы проскальзывают в паз между пластинами покрытия мостика, превратившегося в издевательски-неудобную лесенку. Верн висит, судорожно вцепившись в мокрое медное ребро.

Курсант Верн Халлт — хороший гимнаст. Не лучший в училище, но вполне. Цепок, мускулист, растолстеть и погрузнеть не успел. Да и вряд ли это теперь удастся.

…Подтянуться, перехватить за пластину выше. Хорошо, что медь настила не вздумали полировать, она старая, в зеленой патине, чуть шершавая. И главное — собственно мост-опора выдержал. Да что там, почти и не шевельнулся — бывший мост, невзирая на свою воздушную конструкцию, весьма массивен.

Еще пластина-ступенька, пятно восхитительных юбок чуть приблизилось. Верн глянул вниз — смутная полоса физиономии Вольца белеет под серым блеском шлема — друг благоразумно отступил из-под лестницы. Конечно, если проклятое сооружение громыхнется, старшего курсанта заденет. Но Вольц сделает всё, чтобы уцелеть — он настоящий солдат.

Нет, вниз лучше не смотреть. Еще пластина, и еще ступенька. Хуже всего, что ноги не всегда могут нащупать опору, порой носок сапога бесполезно скользил по меди, тыкается в трос. Иногда удается опереться о вертикальную щель между пластиной и тросом. Верн напряг готовый скатиться в панику разум, (соображай, башку тебе сдери!) приноровился ставить носок под углом. Стало легче. Но как снимать эту дуру? В смысле, не дуру, а цепкую, но крайне неудачливую юную фрау. Могла бы что-то ободряющее пропищать. «Умоляю, только снимите, и я…». Нет, это тоже глупо и неприлично.

До светлого пятна вожделенных юбок оставался метр. Обладательница накрахмаленной роскоши по-прежнему висела, не подавая признаков жизни. Верн дал краткий отдых рукам и обдумал ситуацию. С женщинами спешка только вредит, мама не устает это повторять. Тут нужен подход. Иначе вместе с красавицей вниз брякнешься. Сама-то лестница-мостик при ближайшем изучении оказалась вполне преодолима, просто стопы ног нужно нелепо выворачивать. Что ж, отлично, начинаем следующий маневр.

Верн преодолел еще две пластины-ступени и очень осторожно подергал каблук висящей туфельки…

…Вот как предчувствовал. Фрау мгновенно подала признаки жизни. Весьма конвульсивные — дрогнула так, что вся опора шевельнулась.

— Эй-эй! — заорал Верн, осознавая, что чудом не полетели вниз — она, конечно, дивно стройна и воздушна, но сшибет же мигом.

Девушка дергалась, пыталась глянуть вниз, ей мешало неудобное положение, платье и мокрые волосы.

Спаси нас боги — вот так кричишь, лезешь спасать, всё делаешь, а от твоего прикосновения содрогаются, словно жертву за пятку матерый лев-людоед тронул когтем.

— Держитесь крепче! — Верн проглотил напрашивающееся ругательство, и полез выше.

Пришлось корректно, но прижаться. Она определенно чистейшая дойч: ткань платья дорогущая, а аромат духов… и еще форма бедер. Гм, не время же, сдери нам башку…

Успокоить, объяснить, направить на путь к спасению. Если хоть что-то из списка получится — уже успех, тогда можно разбиваться с чувством выполненного долга.

Верн начал с мягкого, но настойчивого направления дамской конечности — вот чуть в сторону, ступню чуточку выворачиваем, тут славная щель между пластинами. Ага, нащупала! Не совсем идиотк… не совсем растерялась. Ступня изящная, обувь узкая, ей опираться даже удобнее, чем курсантскому сапогу.

— Спокойнее, аккуратно. Сейчас спустимся. Только без спешки. Слышите меня, фрау?

Не отвечает. Все же страх парализует, это известный боевой момент.

Верн поднялся еще на ступеньку-плиту, пришлось прижаться к спасаемой интимнее. Весьма тонкий момент. Вот и по ощущениям тоже, что глупо, учитывая, что силы на исходе.

Точно — истинная дойч. Длинные локоны цвета светлого серебра, прекрасные даже в столь мокром и спутанном виде. Форма уха с серьгой, украшенной непонятным камнем, чрезвычайно… как это там в лекциях… арийская, да.

— Спокойно, мы сейчас осторожно спустимся, тут не так высоко, — мягко пробормотал Верн, оценивая намертво вцепившиеся руки девушки.

Боги, да она же прямо за тросы держится. Даже под дождем видно, что с кистей капает черным. Кровь. Там и кожи-то, наверное, нет. Это не фрау, а холмовой клещ. С такой упорной девушкой и сорваться будет приятно.

Девушка-клещ с трудом повернула голову. Истинно прекрасна, наплевать на чистоту крови — просто столь тонких и безупречно правильных черт лица Верну вообще не приходилось видеть. Только…

Она пыталась что-то сказать, маленький рот болезненно дергался. До курсанта Верна Халлта дошло.

— Ты немая, да?

Похоже, она не слышала, только угадала по движению губ. Ресницы судорожно дрогнули.

— Ерунда, мы тут не кофе пить устроились, обойдемся без светской беседы, — машинально сказал Верн. — Сейчас соберемся и вниз. Главное, без поспешности. Понимаешь?

Вот — вполне утвердительное движение ресниц.

— Отлично. Постарайся опереться о меня спиной и освободить одну руку.

Странный это был момент. Удивительная девушка висела, прижатая и удерживаемая курсантским телом. Верн изловчился достать из кармана носовой платок, замотали одну окровавленную ладонь, пусть и крайне неловко, большей частью безмолвная фея себе зубами помогала. Курсант бормотал ободряющее, слышать она не слышала, но явно понимала. На вторую руку повязки не было, но тут прелестная фрау указала вниз, пошевелила бедрами.

— Юбки? — догадался Верн. — Ах, вы меня восхищаете!

Кажется, даже улыбнулась. Нет, действительно восхитительная девушка, сохраняет хладнокровие, в ее-то ситуации.

Верн спустился на ступеньку, извлек из ножен гросс-месс, взрезал одну из юбок. Гм, отодралась высоковато. А ведь, наверное, марок тридцать стоит, не меньше.

Пришлось заново подниматься с трофеем. Казалось, уже целую вечность висели вместе надо рвом — сверху нависающая выступом кладка стены, внизу блестящие шипы и точка-шлем неочевидного Вольца. Далекие крики невидимых людей, а тут пара висящих несчастливцев деловито приводит руки и прочее в подобие боевой готовности. Нет, повезло с фрау, теперь-то очевидно.

Она затянула зубами последний узел на ладони.

— Чуть передохнем и начнем путешествие? — предложил Верн.

Она кивнула — довольно решительно — и попыталась убрать с лица липнущие пряди. Вот что девушкам досаждает в подобных ситуациях, так это шикарные прически и нарядные одежды. Под юбками, между прочим, хозяйке ступеней вообще не видно, роскошный наряд треть мира заслоняет.

— В штанах тебе было бы удобнее, — предположил Верн. — Следующий раз попробуй на рискованную прогулку собраться должным образом. Тебе, кстати, штаны пойдут. Извини, это я вульгарно шучу для поддержания задора.

Видимо, поняла не до конца, но кивнула. Истинно прелестная особа. Неучтиво к ней на «ты» обращаться, но иное сейчас крайне нелепо.

Двинулись. Верну пришлось постоянно опускаться-подниматься на ступеньку-две, направляя ноги подопечной, но в целом шло благополучно. Руками она вполне надежно управлялась сама, хотя больно бедняге было безумно. Рот болезненно искажался при каждом перехвате. Может и удобно быть немой — хотя бы не голосишь от боли, оно же немного стыдно.

— Так, у вас осталась последняя опора! — донеся командный голос снизу. — Будьте осторожны, двоих мне не поймать.

— Вольц, она глухонемая, вообще не слышит, — сообщил Верн.

— Дружище, да ты совсем спятил! — возмутился старший курсант. — Только ты мог выбрать для спасения именно глухонемую особу. Что за навязчивая склонность к странным девушкам⁈

— Зато она очень неглупая и стойкая, — возразил Верн.

— Это я уже понял, — заверил Вольц. — Как мне вас ловить?

— Она по мне слезет, подхватишь, — Верн вновь поднялся вверх, уже привычно обнимая-прижимая девушку к опоре, показал лицо — по губам она читала просто отлично. — Я держусь, ты ползешь по мне — хвататься можно за ремень, потом за брючные карманы. Всё крепкое, и у меня отличные подтяжки. Снизу тебя подхватят, не бойся.

Кивнула, начала примеряться, перехватываться.

«У нее глаза разные» — понял Верн. «Оба красивые, но один темный, наверное, зеленый, а другой, кажется, светло-светло-голубой».

— Вы уже прочно на «ты», и, видимо, условились о следующем свидании, — комментировал снизу Вольц. — Вот как ты это умеешь, а, дружище? Знакомы всего пять минут, а фея тебя уже за ремень держит.

Верн только замычал — удерживать на руках двойную тяжесть было непросто. Фея был стройна, но кормили в замке не так уж плохо. Фрау уцепилась за курсантские карманы…

— Снизу это похоже на парашют, — отметил Вольц. — Помнишь, нам старина Виз рисовал это воздушно-спасательное устройство? Возвращаются старые добрые времена люфтваффе!

— Вот ты гад! — не выдержал Верн.

— Спокойно! Я ее уже почти держу! Повиси еще минуту.

Тяжесть исчезла и очень вовремя — Верн и сам был на последнем издыхании. Прямо даже сил глянуть вниз уже не было.

— Дружище, я страхую! Отпускай руки, но только одновременно, не перекашивайся!

Верн затаил дыхание и отпустил проклятую пластину лестницы.

Соскользнул в руки товарища, вместе закачались на пошатнувшемся «штурмовом» мостике.

— Да, совершенно не то ощущение, — немедленно сообщил Вольц. — Нечто потное, грубое, дрожащее, да еще меня шлемом стукнуло.

Отругиваться не было сил — Верн обессиленно сел на узкий, но такой надежный мостик. С вала что-то орали — опять неразборчиво, но, кажется, приветственно.

— К черту скромность! — провозгласил Вольц. — Мы заслуживаем награды! Особенно я, как непосредственный руководитель спасательной операции. Впрочем, весь личный состав не подкачал, проявив истинные чудеса цепкости и взаимопонимания. Кстати, а как имя прекрасной особы?

— Ты идиот⁈

— Ах да, не сообразил, вы же общались только по делу, — старший курсант прошелся по мостику. — Остался пустяк — добраться до вала. Мне кажется, твой трофей в данный момент не способен перемещаться самостоятельно.

— Не удивительно, — простонал Верн.

Девушка лежала на соседнем мостике — силы ее оставили окончательно.

…Эти несчастные считанные метры по дну рва оказались воистину мучительны. Вольц нес девушку, Верну приходилось в одиночку передвигать «штурмовые», а сил в руках оставалось — пивную кружку не поднять. Командир ободрял всякими ценными советами по укладке мостиков, заодно объясняя спасенной, что осталось «два метра, не больше». Наконец приблизился откос рва. Но тут возникла очередная проблема. Сверху скинули несколько веревок и две дополнительные лестницы, но разноглазая фрау явно не была способна взобраться самостоятельно — удивительно стойкая особа, но все же не неутомимая. На ногах сама уже не держалась.

Сверху наперебой подавали советы, но не особо умные. Вот как фрау веревкой обвяжешь? Тут страховочные лямки нужны, а их нет. Да и спуститься помощникам некуда.

— Ставим две лестницы рядом, поднимаем ее на руках, — принял командное решение Вольц.

…Не вышло, опора на узкий мостик была ненадежна, под нагрузкой одна из лестниц немедленно поехала вдоль склона, Вольц едва успел соскочить.

— Сажай фрау на меня, — распорядился старший курсант.

— Лучше наоборот, ты подножье лестницы надежнее удержишь.

— Это верно.

Держаться бедняжка не могла, сознание ее оставляло. Верн, кряхтя, успел взобраться на две узкие ступени, но тут тело, висящее за спиной, начало соскальзывать. Курсант, рыча, сдвинул ношу повыше, потом еще повыше, оказался под юбками, но теперь фрау висела-сидела надежно.

«Зато сухо, даже лучше, чем в каске» — смутно подумал Верн, придерживая округлые бедра и нащупывая следующую ступеньку. В зад ободряюще подпихивал главный командир спасательной операции.

Верн ощупью взбирался вверх, удерживая груз, наконец тяжесть сняли с плеч, слегка прозревший курсант выбрался на край вала. Десяток рук поддержал обессиленного спасителя, и Верн с облегчением свалился на бухту веревки. Вокруг толпилась, наверное, сотня человек, даже какие-то визгливые истеричные дамочки толкались. Разноглазую красавицу немедля уложили на плащ, импровизированные носилки бегом потащили к мосту.

— Дружище, ты герой! — во всеуслышание сообщил Фетте, помогая встать Верну.

— Да, мы не сплоховали, — поддержал выбравшийся изо рва Вольц. — Но мы на посту, возвращаемся к исполнению.

Верн слегка передохнул. Сейчас большую часть караулки занимал развешанный для просушки флаг, скорчившийся под сенью мятого «паука» Вольц бубнил, подбирая формулировки, в попытках исчерпывающе заполнить крошечную графу «Журнала караульных происшествий».

Вольц, без сомнения, успешно справился с бюрократической задачей и ушел на мост. Верну удалось слегка высохнуть, вернувшийся с поста Фетте донимал расспросами «каковы преимущества в достоинствах истинных дойч-фрау на ощупь по шкале от одного до десяти». Менять пост Верн отправился даже с некоторым облегчением.

Тянулась спокойная дождливая ночь, стучали по шлему струи, проскакал в замок одинокий фельдъегерь, тускло мерцали над воротами фонари. Верн опирался на оружие, вяло размышлял о странных поворотах судьбы и ненадежности старинной строительной стали. Отчего тросы лопнули именно в этот момент? Может, имеется в этом некая роковая предначертанность? Кто-то из богов сидит, чешет лысину и выдумывает, как покруче закрутить человеческие судьбы? Это вряд ли. Лысых богов вообще не бывает, а «судьба» — понятие смутное. Вот опытные медицинен-сестры 1-го класса в судьбу вообще не верят, считают, что пока сам, своими руками что-то не сделаешь, ничего и не получится. Собственно, именно так этот вечер и прошел — на руках и висели. Интересно, кто все-таки эта разноглазая милая особа? Между прочим, разные глаза и немота ее абсолютно не портят. Нет, курсанту Верну она отнюдь не разбила сердце, просто понравилась. Скорее, как надежный товарищ по внезапной гимнастике. Хорошая девчонка. Но испытывать романтический восторг после всего, что было на стене… немного странно. И так почти родственники. Кстати, интересно было бы иметь сестру. Это, конечно, не мама, но тоже этакое… строго запрещенное и волнующее. Вот мама своих братьев хорошо помнила, это у них в Холмах считалось допустимым и даже нормальным. Странная жизнь, сдери ей башку, и даже непонятно, где она страннее: в столице или в Холмах?

И все же любопытно — как имя разноглазой, и кто она такая? О такой глухонемой красотке непременно должны ходить слухи. Но ничего такого не вспоминалось. А между прочим, курсантов действительно наградить должны. Все таки спасение особы высшей крови, к тому же молодой и красивой. На таких девушек замок наверняка самые большие надежды по долг-ленду возлагает, а тут в один день две красавицы погибли, одна чудом спаслась. Да, вообще-то трагедия, за что тут особо награждать?

* * *

Заслуженное награждение курсантов не миновало. Правда, произошло оно в довольно странной, и, прямо сказать, экстравагантной форме.

…— Подъем! Уже отдохнули, мокрые тюфяки! — орал дежурный фельдфебель. — Живо привести себя в самую облизанную форму!

Верн упал с верхней койки на закопошившихся товарищей, голова была тупой, каменной. Два часа сна после наряда — это маловато, в человеческий облик такой отдых вернуть не успевает.

— Сейчас живо взбодритесь, — посулил фельдфебель. — Ремни подтянуть! Гросс-мессы — по уставу, вертикально! В кабинет господина полковника — бегом, марш!

Троица курсантов бежала через плац, сонный разум в головы возвращаться не спешил.

— Аусс ден Аугеннс, аус дем Зинн[3], — промямлил Фетте, замыкающий цепочку.

Плац и казармы училища были практически пусты — все курсанты на занятиях на стрельбище и пристани.

Дежурный по штабу распахнул двери, курсанты протопали по коридору. У кабинета начальника училища приостановиться, кирасы оправить, ножам — вернуть вертикальность.

— Господин полковник, курсанты четвертого курса…

— Отставить рапорт, вольно, — разрешил начальник. — Прежде всего, поздравляю! Ваши решительные и быстрые действия на посту у моста не посрамили чести и традиций нашего славного Ланцмахта.

Вообще-то, полковников в кабинете оказалось двое: кроме начальника училища, присутствовал легендарный фон Хайнц, как всегда безупречно выбритый и сияющий рекордной коллекцией наград.

— Продолжайте в том же духе, господа,– пожелал начальник. — У вас огромный карьерный потенциал. Теперь передаю слово полковнику фон Хайнцу, ему тоже есть что сказать.

Знаменитый герой Эстерштайна поднялся из-за стола:

— Буду краток. За проявленную личную смелость курсант Халлт представлен к «Железному кресту», курсанты Вольц и Фетте за осуществление и поддержку экстренной спасательной операции представлены к «Заслуге фатерлянда» золотой и серебряной степени, соответственно. Награды будут вручены позже, в надлежащей торжественной обстановке. Кроме того, все трое досрочно получают офицерское звание и погоны, — полковник фон Хайнц открыл медную наградную коробку…

Верн чувствовал, как друзья счастливо замерли — досрочное получение звания — событие крайне редкое, можно сказать, исключительное.

…— Вольц и Фетте получают звание фенрихов, Халлт — обер-фенрих. Поздравляю, господа!

Даже плечо Вольца — знатока любых армейских тонкостей — выразило безмолвное изумление. Верн тоже не понял: какие еще фенрихи и обер-фенрихи⁈ Это что за недоношенное и полузабытое офицерское звание⁈ Да его только по древней военной истории и проходят! «Лейтенанта» должны же дать.

…— Убежден, фенрихами вы останетесь крайне недолго — лишь до общих выпускных экзаменов курса, — усмехнулся фон Хайнц. — К сожалению, обойти общий порядок присвоения званий в данном случае не представляется возможным. Но ваши товарищи по курсу будут помнить — вы обошли их в карьере еще во время учебы! Звания и награды в столь юном возрасте — прекрасный аванс от фатерлянда. Вы заслужите много большее! Время отдохнуть и отпраздновать у вас еще будет. Сейчас же командование Ланцмахта, учитывая ваши отличные показатели и безупречную репутацию, оказывает вам особое доверие. Вы рекомендованы к выполнению задания особой важности. Намечен сугубо секретный разведывательный рейд, от которого зависит весьма и весьма многое в нашем стратегическом планировании. Фенрих Фетте, вы принимаете под команду полувзвод младших чинов — все солдаты прошли специальный отбор, это вам не гарнизонный сброд, это сплошь проверенные и опытные вояки, на них можно положиться. Начальником штаба назначен фенрих Вольц — его незаурядным способностям планирования тактических операций командование особенно доверяет. Общее командование экспедицией — обер-фенрих Халлт. К вам будет прикомандирован весьма знающий гражданский специалист — профессионалов подобного уровня у Эстерштайна крайне мало, обеспечить охрану этого человека — ваша приоритетная задача, за него отвечаете головой! За переброску отряда и высадку ответственен Ерстефлотте, следовательно, вы пойдете морем, с полным удобством. Большего пока я сказать не вправе. Вопросы?

— Время на подготовку операции? — отчеканил Вольц.

Дружище Вольц оказался еще способен что-то соображать. У самого Верна голова шла кругом. Звание и «Крест» — это ведь в данном случае не награды, это наоборот….

— Временем на подготовку операции не располагаем, — непоколебимо оповестил фон Хайнц. — По соображениям строгой секретности и срочности выдвигаетесь немедленно. Ни минуты задержки! С личным составом познакомитесь на борту «шнель-бота», запечатанный пакет с деталями задания, маршрутом и картой получите у капитана корабля сразу по прибытии в район высадки. Во время перехода отдохнете и придете в себя. Отдых, более достойный героев — по возвращении. Помните, вы нужны фатерлянду! Задание чрезвычайно важно и безотлагательно. Ваша задача — пройти по заданному маршруту и вернуться. Полагаю, вас встретят «Рыцарские кресты», личный прием у Канцлера и месячный отпуск. Выпускные экзамены для таких героев, видимо, станут лишь необходимой формальностью.

Фон Хайнц посмотрел на начальника училища, тот с готовностью подтвердил:

— Учитывая важность операции и уровень доверия командования, мы подготовим все документы к возвращению парней и будем рады видеть и поздравить их с боевым успехом в дни экзаменов.

— Прекрасно! — фон Хайнц покровительственно похлопал Верна по кирасному плечу. — Парни, вы это сделаете! Вольц, арсеналы и склад училища — в вашем полном распоряжении. Зная ваши способности, уверен, — урвете лучшее. Только не утопите перегруженный «шнель-бот». Корабль примет вас на борт, как только подойдет к причалу. Удачи, господа!

«Им до нас нет никакого дела» — осознал Верн, вскидывая руку в приветствии и четко разворачиваясь к двери.

Во дворе училища оторопевшие курсанты, нет, уже фенрихи, остановились.

— Это что было? — пробормотал, отдуваясь, Фетте.

— Да я даже не слышал о подобных казусах, — признал Вольц, теребя в руках пачечку узких свежешитых погон. — Мы фенрихи⁈ Экая дурацкая, нет, издевательская, шуточка. Да это звание вообще никогда в училище не присваивалось! До него понижали, это верно. Вот после Белого мятежа, кажется, был прецедент…. Черт возьми, да нас просто высылают! Проклятье! Верн, это ты и твои странные девки….

— Мне не надо было за ней лезть? — злобно спросил Верн. — Пусть бы себе падала?

— Нет, лезть было надо. Я бы и сам полез, хотя и тяжелее тебя. Девушка ни в чем не виновата, так уж сложились обстоятельства. Хотя, если говорить с точки зрения устава, мы были вовсе не обязаны… — начал Вольц и оборвал сам себя. — О чем мы болтаем⁈ Что сделано, то сделано. Кроме того, я горжусь, что спасал такую девушку. Дивное создание, ничего подобного мне раньше не доводилось видеть и носить. Пожалуй, я готов пересмотреть свое принципиальное отношение к бессмысленности времяпровождения с девицами. Но раньше мне придется пересмотреть свое отношение к планированию разведывательных рейдов! Да что это за ересь⁈ Так не делают! Это вопреки всем разумным правилам и буквам устава! Вопреки традициям!

— Да, кстати, о традициях. В город нас уже не выпустят? — безнадежно уточнил Верн.

— Полагаю, в этом и есть цель спешки, — сухо сказал Вольц. — И знаешь что… помяни мое слово — девки тебя погубят. Ты даже сейчас только о них и думаешь.

— Вовсе нет. Просто хотелось пройтись по улицам, по твердой мостовой. Вы же знаете, меня укачивает на «шнель-ботах».

— Лгун. И романтичный лгун — что вдвойне отвратительнее, — с отвращением поведал Вольц. — Всё, молчим о пустяках! Если мы сейчас будем дурить, мы гарантированно погибнем. Поскольку нас запросто могут выкинуть с учебным вооружением и снаряжением, и со штатным рационом жратвы. Не время вспоминать о красавицах. Тем более мы даже не знаем, как зовут эту молчаливую серебреволоску.

— Я знаю, — заявил Фетте. — Когда мы толклись на валу и наблюдали за вашим пыхтением и обжиманием, эсэсы говорили…

— Вы окончательно спятили⁈ — зарычал Вольц. — Потом о бабах! Сейчас о снаряжении. Разделяемся! Фетте — ты на провиантский склад, и помни — мы не собираемся все сожрать в три дня. Это рейд!

— Я люблю пожрать, но не тупой. И бывал в рейдах, — напомнил Фетте. — Самое легкое и питательное. В расчете на максимальный переход, по егерским нормам.

— Именно! Верн — ты на медсклад. Меньше стимуляторов, больше скучных бинтов, примочек и прочего ежедневного. В принципе, ты в этом неплохо разбираешься. Когда отвлекаешься от мыслей о либе-либе.

— Отвлекусь, — пообещал Верн.

— Уж будь любезен. Я на вещевой, потом встречаемся и идем в арсенал. У тебя чутье на хорошие патроны, а я собираюсь ограбить всё училище. Они у меня попомнят, что такое «склады в вашем полном распоряжении»! Шаркуны столичные, так бы и удавил аксельбантами, — страстно замычал Вольц. — Вперед, старые вояки! Хотя бы обберем на славу этот мерзкий «штрафлаг». Стоп! Погоны заменить, это сейчас немаловажно для кладовщиков.

Содранные курсантские погоны полетели под стену штаба — наряды вне очереди бывших курсантов уже не пугали. Через минуту Верн с новыми погонами на петлях кирасы — украшенных оскорбительным обер-фенрихским галуном, изображавшим почему-то нечто, похожее на якорь — бежал в сторону училищного лазарета. О городе и маме лучше пока не думать. Анн, конечно, непременно вызнает, что произошло — слухи будут, а с ее-то связями и опытом можно узнать что угодно. Но вряд ли понимание всей этой цепи случайных событий ее успокоит. Наверняка медицинен-сестра не одобрила бы тесного общение сына с разноглазой и глухонемой красавицей. Верн и сам бы теперь не одобрил, да кто спрашивал-то?

[1] Слегка искаженное немецко-народное «Aufgeschoben ist nicht aufgehoben» — «Отложить не значит отменить».

[2] Названия фортификационных и иных архитектурных деталей в данной географической локации порой замысловаты и точной расшифровке не поддаются. Я начинала, но трезво взвесив риски, свернула работы в столь тупиковом лингвистическом направлении. Как говаривал один известный технический лингвист-специалист: «в этих их фашистских ставках все малахольные». (из примечаний проф. Л. Островитянской).

[3] Подправленное немецкое «Aus den Augen, aus dem Sinn» — «С глаз долой, из мыслей/сознания вон».

Глава 6

Провал

Медицинен-сестра 1-го класса умеет многое. Но приведение в порядок оконных рам — это какое-то совершенно загадочное дерьмо. Анн утерла пот и с ненавистью посмотрела на раму: теперь низ нормально входил, верх заклинивало. Нет, вбивать силой, сдери им башку, не будем. За стекло новая хозяйка рам и прочего негодного имущества не очень опасалась — стекла в последнее время, слава богам, не дорожали, собственно, там уже и некуда повышать — завод «Рейх-Гласхамбур» цены всегда держит почти по максимуму, еще пять пфеннигов и попросту брать не будут. Талантливый там совет директоров, истинная разбойничья банда. Но на стекла у Анн есть скидка, поскольку есть знакомства. А на древесину и столярные работы — нет.

Раму пришлось оставить аккуратно прислоненной и подстрахованной загнутым медным гвоздиком. Анн посмотрела на раму — почти и не заметно, что на соплях, посмотрела на пейзаж за окном. Склон Малого Хеллиша особого интереса к возне новой соседки не проявлял — стоял себе, рассеянно взирал провалами-глазами входов и выходов, наверное, о чем-то своем думал. Пусть оно так и продолжается. К соседу Анн уже пару раз сходила, вскарабкалась по чуть заметной тропке, извинилась, и скатила к дому три каменных блока-кирпича. Собственно, блоки следовало считать не изначально хеллишскими, а человеческими, когда-то ими пытались ближайший вход внутрь скального лабиринта замуровать. Но то предприятие было заранее обречено на провал, кладка рассыпалась, и большую часть камней уже и растащили. Анн сложила из блоков лесенку, когда возилась с окном снаружи.

М-да, сдери им башку — камни есть, стекло есть, а вот со старинными деревянными рамами полная задница.

Подобные окна Анн помнила по школьному детству. Одно время они еще стояли в корпусе, потом сменили на ныне обычные — медные, из ровно прокатанного профиля. Новые были красивые, хорошо открывающиеся, но холодными ночами дуло из-под рам просто зверски. Потом их как-то замазывали и всякое такое. Черт, нужно было смотреть за работами внимательно. Впрочем, особой разницы нет — тут-то деревянные рамы. Если их сразу менять на медные, замена привлечет внимание соседей, немедля пойдут слухи. Нет, нужно с этими старыми совладать.

— Вот же геморр старинный, — пробурчала медицинен-сестра и пошла на кухню. Пора было выпить чаю и поразмыслить.

На кухне уже имелся некоторый порядок. Чайник-кофейник почти блестел, на сковороде Анн пробно разогревала лепешку. Вполне себе посуда. Сейчас в очаг были подсунута порция дюнга, сразу дал жар. У горожан топить сельским дюнгом считалось дурным тоном, «сей способ только для неимущих», но Анн нравилось — дым шариков ламьего помета, умело смешанного с сухой травой фукконег, напоминал о Холмах. Даже уютно как-то становилось.

— Работать нам еще и работать, — напомнила медицинен-сестра, подвешивая над огнем чайник. — Оно и к лучшему.

На душе было почему-то тревожно, а работа отвлекала. Хотя тревожиться не было причин, ничего этакого не произошло, всё по плану. На днях можно окончательно съехать из Медхеншуле, подготовительная работа прошла, слух (малоинтересный) распущен, часть имущества уже переехала на улицу Зак. Ковыряние с домом идет медленно, но оно так и планировалось. С Верном тоже все вроде нормально. День назад Анн обеспокоилась — прошла сплетня, что в замке разом погибла полудюжина лучших красавиц Хейната, все как на подбор чистейшей крови, сиятельные и восхитительные, дойчи в глубоком трауре. На дойчей наплевать, а вот Верн со своими балбесами был в карауле как раз у замка, мало ли, мог в неприятности вляпаться. Но про то никаких слухов не имелось. Ну и хорошо. Вот — рама и прочее деревянное сейчас главная проблема.

Нет опыта. С деревом нет, с управлением ремонтом — нет, с естественностью ведения этого… домоводства тоже нет. Как говорят умные люди, «парадокс»: столько лет с дубоголовыми чурбанами пришлось общаться, а подпилить раму не умеем. Или это называется «подстрогать»? Тайны, сплошные тайны. Вот это дерево — «дубоголов» — оно из Старого мира, видимо, там самым никчемным считалось, раз название присвоено особо-дурным головам. Но, возможно, в древности и как-то сложнее определялось. В любом случае в Эстерштайне любая деревяшка ценна — на рынке планку из старой оливы или дикой акации меньше чем за марку и не найти. Только из засохших садовых деревьев напиливают или привозное издалека. Как жить, как ремонтироваться⁈ Довели страну, дойчи проклятые.

Закипающий чайник начал посвистывать и похрипывать. Истинно мужского характера предмет посуды достался — если правильно подвесить, ускоренно готов к оргазму. С этим повезло. Анн вздохнула. В запасе имелась полубутылка недорогого, но качественного шнапса, но со снятием усталости придется повременить. Дед прав — после двух глотков медицинен-сестру тянет на иные удовольствия, иногда прямо-таки нестерпимо тянет. Но до Мемориума теперь слишком далеко, а иных мужчин у Анн пока нет. Может, и вообще не будет, поскольку уже возраст, и…. Вот что за жизнь прошла: клиентов со склонностью к расслабляющим процедурам уйма, а вспомнить можно лишь пару человек, и Деда, который наголову и все остальное их выше.

Потянуло в Меморий. Даже без всякого шнапса потянуло.

Нет! После чая осматриваем пол в комнате. Нужно будет подсыпать, утеплить, и иных забот полно. Лампа есть, зажжем, потрудимся. Мезонин, опять же…

Анн налила чаю, взяла из сахарницы кусочек кмеса[1]. Вообще-то медицинен-сестра вполне могла позволить себе сахар или конфеты, но предпочитала старый-добрый жмых из ягод тутовника. По сути отходы, цена пара пфеннигов, а детство напоминает. По сути, в Холмах из сладкого только кмес и был…

Уже начинал лезть от щелей окон и из-под входной двери вечерний холодок, но у очага было уютно. Снаружи малопроезжая улочка Зак окончательно притихла. Вполне можно жить. Странно, но в плохо запирающемся доме, по соседству с недобрым Хеллишем спалось спокойно. Понятно, скальпель под рукой, и «ударка» на месте — подаренная сыном увесистая медная трубка, один конец которой традиционно залит свинцом, а второй для удобства обмотан кожаными полосками. Иметь настоящее оружие гражданским горожанам строжайше запрещено, а вот «ударки» допускаются. Анн полагала, что пристукнуть сможет исключительно крысу, да и то если повезет. Но когда оружие под рукой, действительно как-то спокойнее.

Сполоснув чашку, Анн вернулась в комнату. Окинув пол зорким взглядом, заложила руки за спину и принялась рассуждать: подсыпать лучше сначала дальний угол, там перепад неровностей самый резкий. Потом трамбуем, и идет уже основной слой. Может, это не так и сложно — кстати, без лампы пол выглядит почти приемлемо…. Вот на это дело рабочих найти будет не так сложно.

За недавно вымытым «уличным» окном неспешно простучали копыта, проплыла тень экипажа. По засыпающей улочке прокатил кто-то припозднившийся, и, видимо, никуда не спешащий. Делать людям нечего, катаются, никаких у них ремонтов. Анн машинально глянула за стекло — удивилась темному лакированному «задку» экипажа. Экая приличная упряжка в нашем захолустье. К городским воротам окольными путями направляются, даже и не поторапливаются. И куда они, на ночь глядя?

Экипаж исчез из поля зрения, но, судя по стихшим ударам копыт, и вовсе остановился. Анн ощутила тревогу. Это с какой стати? У нас тут экипажам вообще делать нечего, у нас тут спокойно. А вдруг медицинен-сестра кому-то понадобилась? Могли пронюхать где живет, хотя это пока и не афишировалось. Нет, уж слишком хороший экипаж, тут уровень халь-дойч, а то и чистокровный хозяин у такой упряжки. Клиентов с такими экипажами у Анн нет, да и не врач она, чтоб срочно ночью кинулись искать, иная специальность. Явно не к медицинен-сестре гости…

Прижавшись щекой к холодному стеклу, Анн пыталась рассмотреть остановившийся экипаж. Если это к соседу, то очень даже интересненько…

Экипаж встал довольно странно — между домами, вроде как и рядом, но непонятно, к кому прикатили. Кучера Анн не видела, похоже, он с козлов не спускался. Открылась дверца, на землю спрыгнул кто-то в длинном плаще…

Вот тут Анн стало по-настоящему нехорошо. Нет, не от безликой фигуры в плаще — в сумерках все фигуры темные и безликие. От ощущения, что сейчас что-то случится, что-то опасное и дурное…

Фигура перебежала улицу — Анн слегка выдохнула, судя по манере двигаться, это не «геста». Собственно, они в одиночку и на таких экипажах уж точно не раскатывают. Нечего тут дурить и на себя страх нагонять. Но кто? Направляется явно к дверям Анн. Вот гость приостановился, вглядываясь в номер дома…

Да сдери им всем башку, что за напасть⁈

Постучали. Анн дождалась второго стука, негромкого, и вроде вежливого, но какого-то неровного — и слегка сварливо поинтересовалась:

— Что угодно? Я никого не жду, и вообще не оде…

Очередной стук оборвал неоконченную фразу. Экое хамье самоуверенное.

Анн удобнее перехватила «ударку», и преувеличенно твердо ступая, пошла к двери. Придется открыть и побыстрее спровадить визитера, иначе вся улица заинтересуется. Этого нам не надо, нам вообще хамов не надо — что за знаменитый господин Хам был в Старом мире, никому не известно, у нас тут своих наглецов хватает, могли бы понятнее обозвать.

Хозяйка решительно отодвинула толстую полосу новенького медного засова. Сама прикручивала, измучилась, хорошо хоть с искусством установки шурупов уже давно ознакомилась. Имелась ведь мыслишка — чем надежнее запор поставишь, тем больше вероятность, что он не пригодится. Глупейший предрассудок.

Гость оказался на голову выше Анн. Ну, это не так сложно, учитывая миниатюрность хозяйки, а вот то, что не гость, а гостья — вот это странно.

— Что, собственно, фрау здесь понадобилось? — сбитая с толку, медицинен-сестра невольно засмотрелась на лицо под капюшоном.

Девица. Молодая. Омерзительно красивая. Холеная. Одета просто роскошно, тут только её «непримечательный» плащ под двести марок потянет. Учитывая рост, явное преимущество в силе и иные преимущества — визитерша втройне омерзительна.

Может, ее сразу двинуть промеж блистающих глаз?

Порыв и дубинку, соблазнительно отяжелевшую, Анн сдержала. Явно неразумное желание — у таких гостий имеется шлейф слуг и опекунов длиннее городской стены, такую девку пришибешь, тогда уж точно без «гесты» не обойдется.

Между прочим, гостья-хамка оказалась не лишена некоторой чуткости — следила за правой рукой хозяйки, хотя сама «ударка» была прикрыта юбками.

— Чем могу служить? — угрюмо спросила Анн.

Гостья, убедившись, что ее все-таки готовы выслушать, а не сразу бабахнуть по лбу, движением головы скинула капюшон плаща. Появились лицо и кисти рук, обтянутые перчатками — как и ожидалось, отвратительно дорогими и изящными. Верхняя часть хамки была еще мерзостнее: грациозная головка с туго и безупречно убранными волосами — светлыми, светлее и не бывает.

«Дойч» — обреченно поняла Анн. «Да что ей, упырихе цизелистой, здесь надо-то⁈ Боги, только всё налаживаться начало».

Гостья быстро зажестикулировала.

— Понимаю, фрау. Вы — глухонемая, — скрывая легкий мстительный восторг, сказала Анн. — У вас срочное дело. А вы домом не ошиблись?

Так ей и надо, красотке сияющей! Совсем и небезупречна, ха!

Гостья глянула слегка недоверчиво, словно, не веря, что ее способны понять с первого раза. Вынула из-под плаща квадратик бумаги, показала:

— «Анна Драй-Фир, медицинен-сестра 1-го класса, лечебный массаж, улица Зак №8» — прочитала хозяйка. — Все верно, не отрицаю. Но мы, фрау, явно не знакомы.

Гостья качнула серебристой головой, сделала настойчивый знак.

— Входите, — неохотно пригласила Анн. — Мне, собственно, скрывать-то нечего.

Дойч-блондинка сделала однозначный жест — она не хотела, чтобы ее видели.

Анн отлично поняла смысл жеста, еще яснее осознала, что нужно было выпить шнапса и рухнуть спать — иной раз неприятности, ткнувшись в запертую дверь, отправляются восвояси. Эх, теперь поздновато за шнапс хвататься.

— Прошу.

Гостья окинула комнату беглым взглядом, машинально придержала юбки, дабы не коснуться груды предстроительного мусора. И тут же забыла о своем наряде — руки так и мелькали.

— Да, я умею уверенно читать, — подтвердила Анн. — Понимаю жесты. Кое-что по языку глухонемых мы проходили в Медхеншуле. Да, я почти всё помню. Хорошо, буду проговаривать вслух. Вы читаете по губам, я понимаю.

Обидно, но глухонемота абсолютно не портила гостью. Хороша, зараза, сдержанные и точные жесты лишь придают ей уникального своеобразия. А еще она властна и решительна.

— Да, вы из замка, я поняла. Ваше имя не имеет значения, хорошо, как скажете. В смысле, как покажете.

Гостья мимолетно улыбнулась. Смотрела она на Анн все же как-то странно, с непонятным любопытством. Впрочем, расшифровывать его сейчас было некогда.

…— Позавчера в замке было происшествие. Погибли люди. Что вы говорите, какой ужас⁈ Вас спасли. Ах, очень рада за вас. Это были курсанты, среди них был Верн Халлт. О, курсанты, они настоящие герои! Я всегда верила в наш славный Ланцмахт!

Гостья смотрела вдвойне внимательно. Сделала вопросительный знак.

— Нет, я не знаю Верна Халлта. А разве должна? — Анн шире раскрыла изумленные глаза.

Визитерша быстро показала.

— Ах, вы наводили справки в «Чистой крови». Понимаю. Я там бываю, довольно часто. Как настоящая гражданка Эстерштайна, я стремлюсь отдать долг-ленд при первой возможности. Ну, и вообще там весело. Но я же не могу запомнить имена всех кавалеров. Но курсанты, да, они очаровательны, — мечтательно вздохнула Анн.

Дойч-красавица одобрительно вздохнула, сделала властный жест «очень хорошо, можете повторять не всё, 'да» и «нет» будет достаточно.

— О да, это мне понятно, — Анн почти нейтрально взглянула в сторону двери.

«Маловероятно, что нас подслушивают, но необходимо соблюдать осторожность. Верн — в опасности. Из-за меня. Я не виновата — так получилось. Мне обещали, что он останется жив и невредим. Я очень настаивала на этом. Изо всех сил. Я очень благодарна ему и его друзьям. Но я не могу всецело повлиять на происходящее. Возможно, курсантов в ближайшее время отправят в какой-то отдаленный гарнизон или на охрану рудников. Пусть они будут очень осторожны. Через год или два все успокоится, они вернутся. Я очень на это надеюсь. Я не могу и не смогу с ними встретиться, но я очень хочу помочь. Передайте им вот это».

Анн смотрела, как гостья выкладывает на подоконник кошели (явно очень тяжелые), некий сверток, сверху еще и кисет поменьше размером.

— Послушайте, фрау, я не могу гарантировать, что передам вот это, — беззвучно, одними губами, прошептала Анн.

Пальцы в перчатках стремительно и резко летали у прекрасного лица. Да, а фрау-то — истинная дойч, если разъярится, так и лично придушит-прирежет, не побрезгует.

«Я не жду гарантий. Я в отчаянии, у меня нет иного выхода. Мне придется полагаться на вас. Я не могу встретиться с ними лично. Это их погубит. И меня тоже. Мне придется довериться вам. Не сможете передать сейчас, отдадите, когда вернутся. Они обязательно должны вернуться. Мне обещали. И я не смогла найти надежных знакомств у всех троих. Только вы. Помогите мне и им. Пожалуйста.»

— Ах, это очень романтично. Прямо как в театре, — восхищенно всплеснула руками Анн и перешла на беззвучное: — Я не уверена, что когда-нибудь увижу этого парня. Но при случае непременно передам. Я медицинен-сестра, эта профессия подразумевает определенную честность и доверительность в человеческих отношениях. Мы ведь не делаем ничего незаконного?

Гостья решительно отрицала любую незаконность:

«Я всего лишь передаю личную благодарность. Они проявили истинную дойч-храбрость, находчивость и решительность. Это не плата, это подарок от чистого сердца. Единственное, что я могу. Здесь двенадцать тысяч марок пятимарковыми монетами, немного старого золота. И оружие. Просто передайте его, оно надежное, новое. Возможно, поможет мальчикам».

Вот сука, «мальчики» они ей. Сама-то соплячка…

Фрау-дойч развернула сверток — завернуто было в косынку, дорогую, бархатную, расшитую серебром. Внутри лежала небольшая штуковина — металлическая, с отделанной деревом рукоятью. Сначала Анн подумала, что это оружие, именуемое «пистолет». Но таких небольших пистолетов, наверное, не бывает.

«Это оружие. Пистолет» — немедля объяснила гостья. «Очень хороший. Новые части механизма. Курсанты поймут. А здесь запас» — она вытряхнула на ладонь содержимое маленького кисета. «Тоже надежные».

«Патроны. Пять штук» — поняла Анн. Сказала вслух:

— Какая прелесть! Определенно, как в театре, — и перешла на беззвучное: Я не могу это взять. Меня повесят. «Геста»….

«Понимаю» — оборвала гостья, не дослушав. «Но это очень важно. Это отличное оружие. Хорошо, я не буду давать его вам. Просто пусть полежит. К примеру, вот здесь» — гостья сунула сверток в мусор, довольно ловко приподняв лист старой меди и пхнув под него носком туфельки смертельно опасный подарок.

Вот же тварь. «Вас вздернут, но вы сможете честно оправдываться до самого исполнения приговора, настаивая, что ничего такого и в руки не брали».

Дамы молча смотрели друг на друга.

«Прошу прощенья» — показала гостья. «Я доставляю вам неприятности. Но что делать, у меня единственный шанс. Я обязана курсантам. Надеюсь, всё обойдется. Верн вас любит. Я догадалась».

— Вот здесь не совсем понимаю, о чем речь, — весьма холодно процедила Анн.

Дойч-девка улыбнулась с некоторым высокомерием: «Я разбираюсь в мужчинах. Его сердце занято. Кем, если не вами? Не нужно слов. Они славные парни. Не ревнуйте. Тем более что мне понравился второй курсант. А ваш Верн просто очень милый. Я сразу не поняла, чем вы его могли привлечь, вы же явно чуть старше и не соответствуете канонам красоты. Но вы очень обаятельная и можете быть разной. Даже очень злой. Контрастной. Многих мужчин такое волнует.»

— Вы мне льстите, но я тронута до глубины души, — заверила Анн. «А на улице уже совсем темнеет».

«Мне пора. Вы на редкость чутко понимаете таких, как я. Еще раз простите. Так получилось, не я тому виной. Случайность».

Гостья выскользнула наружу, оставив запах духов. Анн с яростью задвинула засов…

«Не я тому виной»⁈ Сука гладкая, тварь чистокровная, шлюха замковая, чтоб тебе…

Анн представила, как сдирает башку милейшей гостье — сразу полегчало и успокоило. Удалось даже расслышать, как стучат удаляющиеся копыта. Экипаж-то даже лучше, чем показалось на первый взгляд. Видимо, даже рессоры имеет: модные-«резинен», а то и настоящие стальные. Ух, тварь светловолосая…

Медицинен-сестра совладала с новым приступом ярости. Черт с ней, с дойч-девкой. Не видали мы таких, и видеть не желаем. Но во что вляпался Верн⁈ Только отпусти мальчишку, и сразу сомнительные девки…. Нет, не то. Лучше бы девки и даже пусть с триппером — это исключительная редкость, но лечится. А связь с девушкой-чисто-дойч не лечится. Это копытную кобылу-производительницу племенных идеальных кровей можно, пусть за бешеные деньги, но купить. Дойч-девицу не купишь, эта редкость для чистейших дойч, за один взгляд на такую красавицу открутят голову, яйца, ноги-руки и прочее. Дойч-самок для дойч-самцов жутко не хватает, они же всё двинутые на этой своей чистоте крови. Вон — гостья хороша собой, но не совсем, э-э… комплектна слухом, да еще с глазами у нее какая-то гадость. Неудивительно, скорее всего ее производили племяница с дядей, или дед с внучкой. Кровосмешенье — тема в Эстерштайне наглухо закрытая, но люди с медицинским образованием не столь уж глухи и слепы. Хотя и притворяются. На виселицу или в штлаг никому не охота. О том, что у нынешних дойчей предки совершенно неправильные, думать можно только в одну голову, и то ночью, накрывшись одеялом и зажав себе рот. Тем более, если вам самим с Дедами весьма повезло…

Тьфу, черт, да что же в голову лезет совершенно ненужное⁈ Анн налила себе остывшего чая и сосредоточилось.

Складываем известную нам правду и то, что следует из точно и неточно подразумеваемого, из намеков и недосказанностей. В замке случилось происшествие — часть пострадавших погибла — кого-то спасли. Нападение шпионов тресго или ограбление? Непонятно. И абсолютно непонятно, как мальчишки-курсанты попали в замок, они же снаружи стражу несли? Вот же угораздило. А ведь говорила ему мама, предупреждала… стоп, это опять не то. Значит, кого-то спасли — вот эту курицу и спасли. Даже не пострадала, тварюка. Хотя нет, похоже, у нее ладони забинтованы, не пальцы — те тонкие, породистые, а сами ладони, под перчатками повязки лишь мельком угадывались. Тоже не важно, пусть бы ей, кобыле элитной, всё руки пообрывало. Как могло получиться, что ее героически спасли и теперь Верн в этом виноват? Он ее как спасал-то? Делал искусственное дыхание особо естественным путем? Тьфу, ерунда, и вообще не в его характере. Пусть у него неправильное, но неплохое воспитание, женщин и приличия он понимает. Да и не один же он там был. Хотя Фетте, тот, конечно, мог учудить. Но его, дурака, только мельком в разговоре подразумевали, Верн и Вольц в центре. Что они такого могли сделать? Дурачки они еще, конечно, но это не преступление. Вольц вообще малость тронут на военных законах-уставах, он бы никогда…

Не в них дело. А в чем? Что могло такого случиться, раз мальчишек высылают и были готовы убить, а эта курица…. В ней же и дело! В ней, содрать ей башку сто пятьдесят раз. Сама же и повторяет — «не я тому виной». Знает цизель, чье зернышко пожрал!

Анн двинулась было, чтобы подложить в очаг топлива, но замерла. Гостья. Она определенно чувствует за собой вину, оправдывается. А чтобы такая элитная кобыла почуяла вину, должно случиться нечто особенное, и…. Нет, это не так важно. Важна она сама. Кто, кто это был, вот здесь стоял, пальцами мельтешил⁈

Медицинен-сестра никогда не интересовалась великосветскими сплетнями. Наплевать, что у них там в Хейнате творится — да пусть что угодно, другой мир, в нем нормальному человеку ни заработать, ни полезных знаний выловить — совершенно бесполезные эти дойчи. Но жить в столице и не знать о жизни сверх-людей Чистой Крови, в жопу бы ее… невозможно. Да там всего несколько фамилий и родов осталось, ведут свою родословную от Первого Прихода, их фамилии в школе заучивают. Правда, когда Анн была маленькой, учили полтора десятка фамилий, а Верн уже уполовиненно заучивал. Ну да, у нас же Белый Мятеж случился и изрядно ту часть школьной программы сократил. Сейчас проще, поскольку дойчей меньше и все фамилии…

Анн начала по-детски загибать пальцы, вспоминая Чистые рода. Пальцев хватило, но ничего полезного в памяти не всплыло. Нет там никаких юных девиц с серебряными волосами и глухонемотой. Положим, о неполном здоровье благородной особы могли и умалчивать — недуг простительный, дети в Киндерпаласе со столь легким дефектом не исчезают, глухонемота считается допустимой, ибо не в болтовне истинная польза Эстерштайна. Хотя, конечно, слегка дискредитирует безупречность высшей Крови. Ну ладно, допустим, заставили об этой особенности помалкивать. Но обычные сплетни обойти столь яркую особу не могли. Тут одни волосы чего стоят — это же грезы, идеал и чистый мужской восторг. Да и в остальном девица весьма завидная, и фигурой, и статью. При этом юна, долг-ленд еще не отдавала, хотя по физической развитости и возрасту…. Да кто она такая может быть⁈

Анн вновь глотнула чаю и заново занялась пальцами, с ними как-то нагляднее получалось. Результат совпал — роды-фамилии отсчитываем, фрау старше двадцати лет отбрасываем, моложе пятнадцати забываем, кто там еще не рожал… есть такие, да, но масть башки у них иная. Может, она крашенная? Категорически запрещено, но ведь чистая дойч, им-то закон не писан. Хотя зачем ей, она и так красотка сказочная. Медицинен-сестра посмотрела на свои глупо загнутые пальцы. Да что там этих чистых дойч считать — их почти и не осталось, поиздохли. Медицинен-память еще вполне надежна, тут грех жаловаться. Семь родов, одиннадцать подходящих дев-кобыл, и все не те…. Тут вспомнилось, что родов формально восемь. Есть же еще Канцлер, он, конечно, совершенно отдельно, штучно считается, но формально-то…

…Вот теперь стало совсем нехорошо. Оттого, что начало сходиться.

Анн застонала….

Канцлер — он отдельно. О нем даже сплетен не ходит. Он как бы сам по себе, без рода и связей, поскольку… Чего там — бог он. Опять же не официально, а по умолчанию. Всегда был, и всегда будет. Существовал еще до основания Эстерштайна, переживет еще и эту страну…. Нет, это опасная тема. Поскольку нормальные люди столько не живут, это же вполне очевидно. Бог он или демон, лично медицинен-сестре абсолютно безразлично, поскольку видела Канцлера она за всю жизнь раз шесть, да и то очень издалека. Но раз он столько лет существует, следовательно, у него есть родственники, Пусть о них и категорически не принято говорить. Что теперь, по вдумчивому осмыслению, кажется немного странным. Собственно, почему о них не упоминают-то?

Да и черт с ними, сдери им всем башку да в рыночный сортир зашвырни! Она-то кто? Внучка? Правнучка? Один чертов цизель и знает, как у таких богов с репродуктивной функцией. А вдруг она и то, и другое, да у Канцлера на нее имеются дальнейшие интимно просчитанные планы? А тут курсанты берут и спасают эту красавицу? И в чем преступление-то? Наградить же должны?

Анн осознала, что догадаться не сможет. Возможно, серебрянноволосую курицу спасли как-то неправильно, а возможно, людям неполноценной крови вообще нельзя знать о ее существовании. Мальчишкам крепко не повезло. Собственно, красотка об этом знает, отсюда и вся ее суета и подачки. Тварь неблагодарная.

Нет, тварь благодарная. Что намного хуже, поскольку…

Медицинен-сестра поняла, что безотрывно смотрит на чайник и при этом ей больно. Поскольку изо всех сил вцепилась в собственные волосы. Нужно успокоиться. И начать заново по порядку.

Мальчишки спасли курицу. Курица им благодарна, просила, чтоб оставили в живых. Пыталась помочь тайно. Деньги и эта штука, которая якобы пистолет — вот они. Курица — весьма важная птица. Её обязаны охранять. Она ускользнула от охраны и лишних глаз — ну, ей так кажется — и приехала сюда. Возможно, цель визита осталась тайной для ее кучера и тех прислужников, кто там еще был в карете. Допустим. Сам визит — тайна ничтожная, цена ей один пфенниг, все, кто заинтересуются, узнают, отследят и придут. Следовательно…

Следовательно, Анн обречена. Мальчишки еще могут выкрутиться — они почти офицеры, нужны фатерланду, да согрешили необдуманно, открыто и прилюдно. Это даже древний Канцлер должен понимать и учитывать. Возможно, у Верна остается шанс. Но Анн — конец.

Анн очень любила сына. Вот этот новый дом, и даже Холмы — пустяки. Сын — это сын. За такую драгоценность можно пожертвовать жизнью. Но вот в этой — башку ей сдери! — безжалостной ситуации, нет же никакой жертвы. От Анн вообще не зависит — останется ли в живых сын. Не будут ей предлагать сделок и обменов. Зачем? Она ведь всё равно расскажет «гесте» что знает, а потом исчезнет. С такой тайной нечего даже и надеяться на свободу. Тут даже не поймешь в чем секрет, а гарантированно сгинешь. Поскольку это изначально чужая тайна. Да еще и умирать придется крайне болезненно.

Как работают коллеги из «гесты», медицинен-сестра прекрасно знала. Как-то приходилось сталкиваться в Дойч-клинике, да и позже. Они же коллеги без всяких кавычек, просто цель их работы с клиентом противоположна. Кто-то облегчает боль и старается вернуть здоровье, а кто-то строго наоборот. Эстерштайн — великая страна, ей нужны разные специалисты. Но когда понимаешь, «что и как» с тобой будут делать, страшнее становится втройне.

Ой, сучка серебренноволосая, да что ж она приперлась? Неужели не понимала, что на смерть обрекает⁈ Думала, что всесильна, привыкла к слугам угодливым и услужливым, кобылка балованная? Или она наоборот? Намеренно хотела, чтоб Анн сгинула? Но зачем⁈

Анн подскочила и сдернула с вешалки шаль. Уходить! Бросать все и бежать! Немедленно! Или будет поздно! Куда угодно бежать. Хоть львам в пасть, это куда получше пыточной «гесты».

Она схватила сумку, швырнула в нее лепешку, мешки с деньгами, сверток (оставлять бесполезно, только лишние вопросы будут задавать). Задула лампу, «ударку» в рукав, теперь выглянуть, проверить, юркнуть в дверь, далее за домами, неслышной темной мышью…

Поздно, приближалась тень — закрытая повозка, вот на ходу спрыгнул человек, деловитой рысцой устремился за дом. Замершей от ужаса Анн показалось, что снаружи стоит полнейшая тишина — люди и лошади «гесты» чудились бесплотными и беззвучными призраками.

Нет, отчетливо фыркнула лошадь. Анн панически закрутилась на месте — всё, попалась. Теперь о виселице в Судебном Углу остается только мечтать.

Шансик, крошечный, меньше цизеля, но медицинен-сестра и сама невелика. Вдруг не заметят? Анн чисто инстинктивно, вообще не думая, мягко отодвинула засов и метнулась к лестнице. Только бы не заскрипели ступени, незваные гости уже рядом. Чувствуя себя жутко неуклюжей (еще сумка эта проклятая!) взлетела наверх. Чердак, хоть и называй его гордо «мезонином», был крошечен, Анн замерла, присев рядом с люком.

В дверь коротко, властно стукнули:

— Открывайте, это «геста»! Открыть немедленно!

Снаружи кто-то невнятно шепнул. Скрипнула, открываясь, дверь.

— Странно, и правда отперто. Неужели сбежала? — пробормотал тот же властный бас. — Эй, фрау Драй-Фир?

Внизу топали, деловито переговаривались. Анн бесшумно опустила крышку люка, отрезая себе последние надежды. Всё кончено — ищут именно ее, она не отозвалась, что уже само по себе серьезное преступление. Оставалось только молиться. Девушка встала на колени, прижалась лбом к полу. В богов она, как и все урожденные феаки, верила, но не особо пламенно. Как говорили в Холмах, «бог не лев — из кустов не прыгнет». Так что с молитвами не сложилось, не помнились они.

Внизу отчетливо выругались, кто-то сообщил «очаг еще тлеет, совсем недавно смылась», потом оглушительно заскрипели ступени лестницы наверх. «Отожрался, палач вонючий, сейчас лестницу мне проломит» с ненавистью подумала Анн, умом понимая, что дом уже не ее, о дорогих, пусть и дряхлых, деревяшках жалеть глупо, но все равно жалея.

Люк распахнулся. Анн слышала тяжелое дыхание в считанных сантиметрах от себя — геставец действительно вонял, темным пивом и давно не стиранным, пропотевшим камзолом. Озирался. От преступницы его заслонял лишь поднятый чердачный люк, скорчившаяся на коленях медицинен-сестра была прикрыта в самый минимум, причем замерла почти вплотную, такого «геставец» не ждал, в дальние углы смотрел.

— Ну и дыра, — оглушительно пробурчал шпик, с опаской поглядывая на низкую кровлю.

Вылезет или нет?

Мужчина тяжело шагнул вниз, заново заскрипели несчастные ступени, бухнулся-вернулся на место люк.

Анн не шевельнулась, лишь по щекам струились слезы. Так страшно ей никогда не было. Но теперь, наверное, всегда будет. Пусть и спас отлично изученный чердак и люк, только это последняя утешительная случайность.

…Что-то слышать она оказалась способна через минуту или две. Внизу совещались. Было понятно, что ловкая фрау Драй-Фир ускользнула, видимо, «сразу после визита». Анн узнала, что у нее есть богатый покровитель, «дом-то сам собой не купится», и что «медицинские шлюхи — виртуозки, такие фокусы знают, куда там ксанам-неряхам». Ладно, хоть что-то хорошее в столь недобрый вечер о себе услышишь. Обсудив насущное, шпики разделились: один собрался ехать докладывать «господину бригадфюру», двое оставались в засаде.

…— До утра точно не вернется, что она, совсем дура, чтоб во тьме у Хеллиша шнырять.

— Приказано взять немедля. Сейчас придется всех ее клиентов трясти, так что считайте, что вы здесь на отдыхе остаетесь. Всё Столичное Управление работает. И как мы эту медицинен-сестру раньше просмотрели? Она же явно подозрительная.

Самокритичный старший «геставец» отправился к экипажу. Застучали копыта упряжки — вот совершенно не призрачные, реальные эти шпики. Даже иногда их обмануть можно, пусть и временно.

Анн утирала капающие с носа слезы, старалась дышать ровно и медленно, прижавшись ухом к щели люка, слушала.

Внизу нашли полубутылку шнапса и теперь спорили — кому дежурить снаружи первым? Вот, вроде «геста», а уставы у них и правила словно в порядочном Ланцмахте. Один из шпиков вышел: сейчас заглянет к соседу, уточнит, что и как, засядет у забора на другой стороне улицы.

Анн убедилась, что насчет соседа не ошибалась — стукач. Впрочем, это Новый Хамбур, тут почти все стукачи, этой обязанности еще в школах учат. Иное дело, что кто-то просто стукач, а иной гражданин душевно работает, вдумчиво и истово доносит.

Внизу похрюкивали и вышагивали. Анн с грустью уловила аромат шнапса. Хорошо, что сама не успела глотнуть, точно бы унюхали. И что медицинен-профессия не позволяет ежедневно духами пользоваться, тоже хорошо. Но что теперь делать? Всю оставшуюся жизнь на чердаке не просидишь.

Было понятно, как «геста» будет искать. Прямо сейчас возьмутся за журнал посещений, начнут допрашивать клиентов — сначала мужчин, более охочих «до шлюх-виртуозок», потом всех подряд. Преступницу не найдут и пойдут по второму кругу. Шпиков уйма, их на все адреса хватит, в Медхеншуле уже наверняка роют, фрау Реке трясется.

Наверное, час прошел. Или три. Привычки сидеть на чердаках неподвижно медицинен-сестра не имела, потому быстро утеряла чувство времени. Слезы иссякли, из развлечений была только смена шпиков — мерзнуть на улицу ушел другой. Внизу выругались насчет «бесчестно поделенного» шнапса, обманутый шпик прикончил свою долю, поерзал и засопел. В кресле дремлет, урод, как будто для него кресло и мыли-скребли.

Решение созрело как-то незаметно, видимо, одновременно со злостью оно и созревало. Терять Анн было абсолютно нечего. Времени — только до утра, да и то условно. Сидеть неподвижно стало невыносимо, сейчас казалось, что пытка неподвижностью хуже той — профессиональной, «геставской». Медицинен-сестра размяла руки, мягко помассировала затекшие ноги. Сумка была рядом, пусть перегруженная предательскими «дарами», но своя, насквозь знакомая. Бесшумно извлечь нужное было не так сложно. Анн догадалась, что ей повезло — внизу похрапывал тот из шпиков, что уже заглядывал на чердак. Знает, что тут ничего страшного, кроме щелей, не таится, этот не испугается.

Она бросила комок глины в один из углов «мезонина», потом в другой. И еще разок. Похрапывание внизу прервалось. Анн выковырнула между камней еще кусочек, «пошумела» в очередном углу. Чуть поскребла пальцем кровлю.

— Кошка? — пробормотал шпик внизу. — Донервет, да быть не может! Она же старая и убогая, эта медицинен. Кто ей подарит-то?

Последнее замечание звучало малоприятно, но в остальном решилось недурно. Вечная байка о том, что мужчины дарят лучшим содержанкам кошечек — тварей редких, вечно пачкающих в углах, но считающихся чрезвычайно престижными — эта байка была весьма живучей. Лично Анн, если бы была содержанкой, то предпочла бы деньги и только деньги. Хотя от кошек — вот — тоже бывает некоторая польза.

На сей раз шпик поднимался куда осторожнее — надеется схапать ценную тварь. Может, потом даже и кому-то передарить. Романтик, башку ему сдери.

Крышка люка приоткрылась.

— Ци-ци-ци… — умильно позвал шпик.

Анн видела кошек крайне редко — только на рынке, да несколько раз у клиентов — но почему-то представляла, что зверьков подзывают как-то иначе. Впрочем, «гесте» виднее, как кого подманивать. Только давай, высовывайся повыше, не тяни…

— Показалось, что ли? Ци-ци-ци… — шпик поднял свечу повыше, принялся вглядываться в самый дальний угол…

Анн высунулась из-за люка, схватила гостя за подбородок, изо всей силы прижала затылком к люку, одновременно вонзила скальпель в горло, регулируя глубину погружения лезвия, плавно и быстро провела поперек…

«Геставец» издал очень странный звук, уронил свечу, изо всех сил ухватился за проем люка, словно больше всего боялся рухнуть вниз. Это верно — Анн его вряд ли удержала, грохоту случилось бы изрядно.

Дернулся еще разок, обмяк.

— Красавчик, теперь держись, держись! — взмолилась Анн, чувствуя, как тяжелеет тело в абсолютной темноте — упавшая свеча погасла….

… Что они там болтали насчет «медицинских шлюх-виртуозок»? Фокус оказался еще тем — насквозь акробатическим — Анн изо всех сил удерживала покойника, неумолимо съезжая вслед за мертвым телом в провал люка, гад-«геставец» тянул и тянул вниз, пола там вообще не было. Повиснув вниз головой, медицинен-сестра растопыривала ноги, пытаясь удержаться. Может, нужно было его бросить? Грохоту от двух упавших тел будет всяко больше, чем от одного.

…Встал наконец. В буквально смысле — достал сапогами пол и слегка уперся.

— Ах ты, мой виртуоз! — страстно пролепетала Анн. — Всё можешь, просто маг и волшебник! Я от тебя без ума!

Последнее, видимо, было лишним — мертвец начал заваливаться набок. Бывают такие падкие на лесть самцы. Анн поднатужилась, направила тело ровнее, отпустила уже в последний момент. Сполз почти бесшумно, замер, трогательно положив грудь и голову на нижнюю ступеньку.

Медицинен-сестра 1-го класса беззвучно хихикнула — нервно, но удовлетворенно. Вот теперь действительно есть за что пытать и вешать бедняжку, а то уж к совсем невинной девушке злобно примерялись. Теперь бы самой в крови не измазаться.

Скальпель Анн вытерла уже внизу, когда втроем с сумкой туда перекочевали. Лазить, сжимая крошечное оружие в руке, было глупо. Скальпель — отличная вещь, но больше такой фокус не удастся. Даже у истинных виртуозок.

— Сейчас-сейчас, — прошептала убийца. План, вроде бы так четко сложившийся во время верхнего бесконечного сидения, сейчас почему-то рассыпался. Анн теряла присутствие духа.

— Спокойно! Меня здесь вообще не было. Я же раньше ушла, — беззвучно прошептала девушка и полезла под камзол мертвецу.

Про отпечатки кровавых пальцев Анн знала — вроде бы по ним можно убийцу вычислить. Так что пришлось сначала осторожно вытащить носовой платок умершего (засмарканый, но подобной мелочью медицинен-сестру не смутишь), уже потом, обернув платком, вынуть из тайных ножен кинжал «геставца». Отличное оружие, у Ланцмахта куда хуже. Впрочем, Анн все равно не воин, ей настоящее оружие без надобности.

Дважды пырнув (не без доли мстительности) жертву в бок, медицинен-сестра расширила рану на горле и положила кинжал рядом с мертвецом. Платок придется прихватить с собой.

Надевая сумку через плечо, Анн в последний раз окинула взглядом комнату. На мертвеца наплевать — сам пришел, сдери ему башку — а дом жаль. Эх, можно было всё хорошо здесь сделать, сто лет еще простоял бы. Может, еще и простоит, другие люди позаботятся. А медицинен-сестре до утра бы дожить — уже предел мечтаний.

Вот окно Анн могла бы открыть с закрытыми глазами. Гвоздик памятный оставляем на месте…

Выбралась без происшествий, каменная «лесенка» ждала под окном, шпик, еще не знающий, что остался без напарника, дисциплинированно мерз на противоположной стороне улицы. Анн поднялась по тропке, прячась в тени провалов галерей, прокралась в обход соседнего дома, дальше через малый отрог скал, и прямо к улице, идущей вдоль городской стены. Во тьме по Хеллишу люди не гуляют — более идиотского поступка трудно представить. Но опасаться чего-то больше, чем «гесты» — еще более глупая идея.

* * *

Вот она — городская стена, основная опора и защита славной столицы, ныне весьма слабо охраняемая. Не хватает копий и щитов у Эстерштайна, вернее, оружия еще можно наскрести, вот вояк маловато. Теперь главное — ворота, выводящие на Нордри-бан обойти, там точно застава-охрана, им скучно, могут и углядеть.

Пройти шесть башен…. Анн то бежала, то, переходя на шаг, прокрадываясь мимо башен. Надвратную благополучно миновала, прорысила дальше. Как-то расспрашивала Верна насчет охраны стены — курсантов посылали и туда и сюда, дабы учились и разносторонне понимали, как несется служба. Вот как знала, что пригодится. Но теперь, башку ему сдери, ничего и не вспомнить: вроде бы постоянные посты стоят не на всех башнях, а через одну, да еще патруль регулярно по стене марширует. Но на каких башнях и как часто патруль — разве сообразишь? Вот дура! Может, проще было обойти?

Нет, обходить не хотелось. У стены хоть относительно спокойно, ближе к Карл-парку сунешься, там ночью куда веселее, особенно для одинокой девушки. Еще поди докажи, что ты сама убийца и шлюха-виртуозка.

Дух Анн перевела, только выскочив к ограде Медхеншуле. С этой стороны — ближе к городской стене — было гораздо спокойнее — по сути, только узкий проезд да заросли высокой, много лет не кошеной дрянной травы. Все очень ругались — кусачие насекомые на школьную территорию лезут, а то и змея протиснется, но вообще-то такие дебри чрезвычайно удобны. Для убийц вне закона.

Придерживая в рукаве мешающую «ударку», Анн перебралась через стену Музеума. Всё так же торчали вечные статуи, свет лун равнодушно скользил по гипсовым башкам, которые никто никогда срывать не будет — сами отвалятся. Ладно, наверное, и здесь медицинен-сестра в последний раз. Но дело сделать-то нужно. Анн, пошатываясь, выбрела к Рус-Кате, вяло подняла в приветствии ладонь:

— Стоишь, демонша? Стой, жди. Оставляю тебе целое богатство, уж передай, пожалуйста.

С богатством получилось так себе — оно в тайник не влезало. Анн заново вынула мешки с монетами, сначала пристроила сверток с пистолетом, потом уж принялась загружать деньги. Все равно не влезало. Пришлось раскрыть один из кошелей, отсыпать монет. Пятимарковые кругляши блестели как новенькие. Уж не фальшивые ли? С благородной курицы станется и тут обмануть. У-у, сука чистокровная!

Отдуваясь, Анн двинулась к Меморию. Терзали запоздалые сомнения: не лучше ли было вообще выкинуть непонятный пистолик и оставить в тайнике лишь монеты? Серебро есть серебро, вряд ли они действительно фальшивые, такое мошенничество не соответствует уровню высокомерной курицы. А железка, она что…. С другой стороны, сын — солдат, может, ему то оружие действительно ценнее? И в мешочек с золотом не посмотрела. Может, оно и неправильное? Хотя и тяжелое.

Анн тяжко вздохнула. В золоте она разбиралась весьма поверхностно, всего несколько раз держала в руках, но то так… для удовлетворения самолюбия. «Золото? Ах, видала я ваше золото». На самом деле в золоте разбираться необходимо тонко, обычно украшения из золота с драгоценными камешками, а та тема — вообще отдельные тайные знания. Разберется ли Верн? Но медицинен-сестре времени разбираться уж точно нет.

…Знакомый проход под сводами кустов. Анн посидела, прислушиваясь. Тихо. Точно как у морга и должно быть. Вот чего не хватает Эстерштайну — так это стабильности. Вечно какие-то происшествия: то кого-то спасают, то наоборот, то мятежи и «геста», а серебро вечно подозрительное. В старом мире такой беспорядок именовали — «бардак». Очень экзотичное заведение, там целый штат девок исключительно за деньги либе-либе занимался, без всяких долг-лендов и иных государственных хитростей. Дико жили предки, зато вольно и интересно.

Анн еще раз прислушалась и постучала. Ждала с замиранием сердца… вот шорох, окно открылось.

— Ого! Не ждал, — прохрипел Дед.

— Ты один?

— Нет, конечно. Гостей полно. Лежат, ждут. Завтра кочегарим.

— Я не про холодных. «Геста» не приходила?

— Не было. А что случилось?

— Много чего, — Анн всхлипнула и соскользнула в надежные руки, в благоденственное спокойствие и тишь морга.

…— Тебя сначала успокоить и потом расскажешь, или наоборот? — поинтересовался Дед, держа гостью на коленях.

— Какое «успокоить»⁈ Не до этого. Мне бежать нужно! Срочно, прямо сейчас! Я у тебя только уточнить хотела….

— Спокойней, малышка. Ты все успеешь, у тебя впереди уйма времени.

— Это точно? — замерев, спросила Анн. — Учти, я тебе верю. Тебе одному.

— Точно. Только будь разумной, и не выспрашивай «откуда? откуда?». Так что с тобой случилось?

— Выспрашивать не буду. Остальное по порядку. Ты, случайно, о моем Верне ничего не слышал?

— Слышал, конечно. А он разве тебе весточку не передавал? Его с товарищами повысили, и сразу отправили в срочный рейд. Вернется уже лейтенантом. Я думал, ты уже знаешь. Он не оставил записку под вашей красавицей?

— Можно сказать, оставил. Только уж с другой красавицей передал, — с горечью объяснила Анн.

— Это как?

— Сейчас объясню. Но сначала скажи: что произошло в замке три дня назад, вечером? Кто там злосчастно сдох?

— Погибли две девицы. У меня тут лежат, можешь взглянуть, убедиться. Мост обрушился, бедняжки разбились одним мигом. Хорошенькие, обе халь-дойч, служанки, из самых верхних. Странно, что мне их отправили, но я всех беру.

— Вот жаль, что не совсем «всех-всех», некоторые-то там отлынивают, — пробормотала Анн. — Надо же, целый мост рухнул, а разбились только две. Нет бы хотя бы три. А лучше весь сраный Хейнат. Нет, Дед, я не спятила. Там у моста стоял Верн со своими друзьями-лоботрясами. Пост у Главных ворот. Так вот, мальчишки не нашли ничего лучшего, как спасти одну сущую суку…

…Когда Анн закончила рассказ, перед ней стоял полный стакан шнапса — против обыкновения хрустально чистый, даже на вид холодный.

— Дед, мне же нельзя! — застонала страдающая медицинен-сестра. — Мне нужно уходить! Прямо сию же минуту. Вдруг «геста» по моим следам идет? Я не хочу и тебя утопить.

— Не утопишь, — заверил хозяин Мемория. — До утра никто тебя не выследит, «геста» не очень-то любит ночь. Ночь — наше с тобой время, малышка. Тебе нужно отдохнуть. Но хорошенько запомни — это твой последний шнапс на долгое-долгое время. Может, и навсегда. Лучше брось этот способ отдыха разума. В любом случае тебе будет нечего и не с кем пить ближайшие дни.

— Это я догадываюсь, — вздохнула Анн. — А давай мы отдохнем и ты свернешь мне шею? В твоей печи меня никто не найдет, а оказавшись в Засмертных Холмах, я буду очень-очень тебе благодарна.

Дед ухмыльнулся:

— А если не трону шею, не будешь благодарна?

— Буду. Ты лучший мужчина и мой друг. Но я до усрачки боюсь «гесту».

— Не преувеличивай. Ты можешь быть похитрее «гесты», и вообще очень везучая. Сейчас начинается твоя основная жизнь. Не сказать, что она будет абсолютно безоблачной, но ты не пожалеешь.

— Дед, ты ничего не перепутал? Что тут начинать? Даже если без «гесты». Мне лет-то сколько?

Дед молча показал три пальца.

— Это что за загадка? — вяло спросила Анн, гладя замечательно прохладное стекло бокала.

Хозяин подвалов и мертвецов медленно загнул один палец, потом второй, остался единственный — крепкий, рабочий, не очень ровный мизинец.

— Я, кстати, так сегодня уже делала, неоднократно пальцы гнула, — сообщила Анн. — Не очень-то помогло. Что такое «один палец из трех»?

— Треть. Ты прожила треть жизни.

— Смешно. Ха-ха. По-твоему, я доживу до девяноста лет?

— Это точно. Дальше я не уверен.

— Забавно. И что я буду делать в столь почтенном возрасте? Разлагаться заживо и изводить своим безумием санитарок городского приюта?

— Внешне ты весьма мало изменишься. Будешь воспитывать внуков, правнуков, и прочих «пра». И преподавать науки другим детям.

— Преподавать? В Медхеншуле? Да вряд ли. И откуда у меня правнуки? Нет, я уверена, что Верн славно исполнит долг-ленд, но вряд ли ему повезет как мне, и он не узнает имена своих детей. Мужчинам с этим сложно, откуда им знать….

— Вот и я о том же, — усмехнулся Дед. — Иногда видеть будущее или разглядывать его как абсолютно понятный спектакль — совершенно разные вещи. Я сказал что знаю, а детали уж тебе самой придется рассмотреть.

— Ты меня глупо утешаешь.

— Нет. Пей и иди ко мне.

Анн медленно выцедила жгучую холодную жидкость и оказалась в горячих объятиях…. Голова закружилась, как тот дурацкий падающий мост, но это не пугало.

* * *

Она заснула после блаженства. Глаза неудержимо закрывались, но еще видели сухо-мускулистую спину Деда. Он будет думать — за нее и о ней. И что-то придумает. Или мгновенно свернет спящей глупышке шею. В любом случае всё будет хорошо. Иметь в друзьях и любовниках Деда — исключительная удача.

[1] Пути словообразования неисповедимы. Видимо, название лакомства происходит от турецко-персидского «бекмез», он же «дошаб» — вываренный фруктовый сок. Но способ производства здесь иной. В принципе, вкусно и полезно, я пробовала. При смешивании с рыбьим жиром еще вкуснее, но опять эту здоровую новацию принципиально бракуют. (примечание известного специалиста общемировых гастрономий Л. Островитянской)

Глава 7

Рейдовики

Море — мягкая, изощренная и бесконечная пытка. Измучены были все пассажиры, но Верн полагал, что ему хуже, чем прочим. Ни капли не врал, когда про укачивание говорил. Но необходимо держаться.

«Шнель-бот», носивший звучное, но малопонятное мифическое имя «Тевтон», шел на север девятые сутки. По мнению знающего мельчайшие тонкости штабного планирования Вольца, «это уже никакой не рейд, а дальний разведывательный поход. Или даже 'военная экспедиция». Откровенно говоря, Верну было глубоко наплевать, как это мучение называется, но командир отряда должен был держаться, и он держался. Главное — заниматься делом и не подавать вида, что хочется сдохнуть.

— Нам здорово повезло, что тебе доверено общее командование, — заметил Вольц, где-то на третий день пути. — Иначе бы ты уже утопился. Да, нижние чины могут полагать, что ты всегда похож на бледно-синего покойника, но мы-то, старые вояки, знаем, что некогда твоей физиономии был присущ нормальный цвет загорелой армейской шкуры. Странно — волнение-то на море пустяковое. Держись!

— Я держусь, — заверил Верн. — Собственно, иных вариантов пока и нет.

— Держись и нормально питайся, — напомнил Фетте. — Судовая холодная похлебка — чистые помои, в этом ты прав, но если размочить в воде ломтик-другой ламмки[1]….

— Заткнись! — потребовал командир отряда и ушел на корму. Там качало чуть меньше, хотя, конечно, это был лишь жалкий самообман.

Вообще «ушел» — абсолютно неверный термин. «Протиснулся» — куда вернее. «Тевтон» был мал и сам по себе, сейчас же, перегруженное солдатами и снаряжением, суденышко было похоже на плавучий двухмачтовый курятник. Весьма-весьма тесновато, и то, что часть груза волочила БДБ, идущая на буксире за «шнель-ботом», выручало лишь отчасти. Хотя лично обер-фенрих Халлт на малом борту чувствовал себя получше. И даже стыдно признаться, почему.

БДБ — это Барка Десантная-Буксируемая, строго говоря, для дальних морских переходов она не предусмотрена. По сути — широкое плоскодонное корыто, на бортах которого смолы вдвое больше чем древесины; общая длина около восьми метров, носовая и кормовая части завалены зачехленным грузом,в середине отгорожено стойло для вьючного экспедиционного скота — шесть лам, одно из животных уже списано как «утраченное по естественным причинам походное имущество». Околел самец. Его можно понять — тренированные люди и то на грани.

Отныне Верн Халлт командовал двенадцатью двуногими и пятью четвероногими существами. Плюс один, гм, неопределенный член отряда (именно что член) с невнятным статусом. Хотя подчиненных должно быть больше, а главное, они должны быть качественно лучше.

Все шло криво и крайне сомнительно с самого начала. Нет, в данном случае собственно приказ о внезапном рейде можно и не считать. Пусть курсантов выслали второпях, срочно, без всякой подготовки — такое в армии случается, хотя и редко. Оскорбление присвоением ничтожного звания фенрихов — это конечно… нет цензурных слов. Случай исключительный, но хотя бы теоретически возможный. Но вот эта спешка.… Даже непонятно, повезло с ней или наоборот.

В те хаотичные часы сборов сюрпризам казалось, нет числа. Причем не только для новоявленных фенрихов. Дежурный врач училища вылупился на внезапно явившегося Халлта, еще раз перечитал выписку из приказа, и сообщил:

— Слушай, курсант, в смысле, обер-фенрих, но у меня почти ничего нет. Если кто-то считает, что в жалком училищном лазарете таятся залежи медикаментов для обеспечения рейдовых отрядов, так передайте этому идиоту, что он глубоко заблуждается.

— При случае передам, господин обер-артц. Но приказ — вот он. И я надеюсь, что в рейде мы будем вспоминать вас исключительно добрыми, благодарными и сердечными словами. Вы знаете, что такое рейд. У нас от силы полчаса на сборы.

Медик ругался весьма изощренно, выгребая из шкафов и сумок «первой помощи» бинты, резинен-жгуты, настойки от лихорадки, антисептики и прочее. Верн в меру сил поддерживал достойный столь исключительного момента ругательный уровень (некая медицинен-сестра считала, что знание характерных словесных оборотов насущно необходимо юным военным, и не скрывала специфические медицинен-речевые наработки). В общем, это были краткие и яркие сборы, обер-артц-лекарь даже восхитился глупостью происходящего и искренне пожелал удачи.

На плацу обвешанный сумками с красным крестами Верн столкнулся с несколько обескураженным Фетте.

— Нам все отгрузили, сейчас на причал отправят, — известил Фетте. — Мука, сухари, вяленое мясо, сахар, кофе и чай, мед, масло — все до грамма из расчета на полувзвод и офицеров. Дополнительный офицерский паек на четыре рыла, включая ящик «Черных сапог», печенье и «кола-фокс». От «колы-фокса» я отказываться не стал, сможем позже сменять на что-то.

— И нам всё это выдали⁈ — изумился Верн.

— Ну да. Никто из снабженцев не знал, какого разряда паек положен фенрихам. Пришлось требовать старинный сборник инструкций, там фенрихи тоже не значатся, но есть «прикомандированные полковники запаса и иные отдельные экспедиционные чины». Я счел это самой близкой к нашей ситуации формулировкой, у нас же и ученый будет, да и мы сами в отдельных, исключительных, но совершенно законных званиях. Мне сказали «ну и подавитесь» и отгрузили из особой кладовой. Полагаю, «фенрих» — это не так плохо, как нам показалось.

Верн передал пронырливому провизионному специалисту медицинские сумки и побежал к вещевому складу. Даже снаружи было слышно, как орет Вольц — речь здесь тоже шла об инструкциях.

…— Исчислять пройденный рейдовый маршрут, отображать результаты, заносить на карту суточные отметки и точные координаты без часов походно-хронометронного типа — категорически невозможно! И мне все равно, откуда вы их возьмете! У нас стратегический рейд, а не скидочная прогулка по гаштетам!

Походно-полевые часы — прибор воистину драгоценный, штучный, — Вольц все же урвал. Как и дополнительную обувь, новые ранц-мешки, офицерские бинокли (тяжелые, но недурного качества), и всё остальное строго по нормативу. Тут доставать с полок своды инструкций не понадобилось — Вольц и так знал наизусть каждый параграф норм и разнарядок военно-полевого снабжения. Но на складе училища попросту не имелось правильных фляг и ведер, да и многого иного, пришлось довольствоваться неуклюжими стеклянными и иными эрзац-образцами

— Обидно. Но войсковое снабжение — искусство возможного! — отдуваясь, объявил Вольц. — Вернемся, пространную докладную напишу. Сейчас придется выступать с чем есть. Теперь главное — Оружейный!

Друзья были полны приятных предчувствий: ограбление училищного арсенала — редчайший шанс, можно сказать, мечта! Но оказалось, что для вооружения отряда всё подготовлено.

— Прикатил фургон из Центр-арсенал, передали все по списку, — пояснил фельдфебель Зиббе. — Передаю: вот опечатанный боезапас, согласно накладной: триста двадцать патронов, всё в укупорках. Два длинноствольных «маузера», три «курц-курца» — вам теперь положено по званию. «Барх» для вашего консультанта. Он — этот ученый — хотя бы стрелял когда-то?

— Понятия не имеем, — отозвался Вольц, задумчиво глядя на тяжеленный, опечатанный свинцовой пломбой патронный сундук. — Это всё так и прислали?

— Именно. Распечатаем под проверочную опись?

Вместе с опытным Зиббе пересчитали патроны — все точно, боеприпасы в деревянных, хорошо смазанных ячеистых футлярах производства Центр-арсенал, упаковка просто образцовая. Кобуру с легким четырехзарядным пистолетом для «научного чина» вскрывать не стали — пусть сам проверяет.

— Теперь остальное, — Зиббе повернулся к оружейным стойкам. — Арбалеты наверняка свои взводные возьмете, проверенные? Щиты тоже взводные?

— Естественно!

— Всё верно, своё надежнее. Болты вам отобрал — вот лежат. Можете проверять, но качество гарантирую. Вот с остальным сложно. Вам теперь положены офицерские палаши, но на складе их нет. По понятным причинам. К экзаменам заказаны поштучно, ну так времени-то еще сколько до выпуска. С палашами, господа фенрихи, можете меня хоть на куски рубить — чего нет, того нет.

— Это как раз ожидаемо, — Вольц вздохнул. — Замены и альтернативы?

— Нет ничего. Откуда? На ваш полувзвод и командный состав положено три топора, но имею один, штатно-показательный, так и быть, отдам. Приказ Генштаба: стальные клинки по счету, все строго номерные, на училище уже лет пять не выдают. Есть абордажный меч, трофейный. Когда полковник Броде изволил всмерть упиться, его имущество никак не могли списать в связи с отсутствием аналогов и юридических прецедентов. С тех пор меч у меня валяется, в смысле, хранится. Рискнете?

— Хоть что-то, — уныло сказал Вольц. — Тележку-то можно взять?

— Это конечно, — Зиббе тоже вздохнул. — Между нами, весьма непонятно с вами поступили. Странно. Погончики эти, дас-с.… Впрочем, это не мое дело.

Верн выкатывал тяжело нагруженную тележку за ворота, а Вольц все еще шептался с Зиббе. Догнал уже на плацу, мощно навалился на перекладину арсенального средства перевозки.

— Зиббе — свой человек! Подарил кое-что на прощание. Нужно будет отблагодарить по возвращению.

— Не забудем, — пробормотал Верн.

Подпихивая тележку, бывшие курсанты везли единственную надежду на свое будущее — винтовки в промасленных кожаных чехлах, массивный ящик с патронами, арбалеты и подсумки-футляры со стрелами к ним, щиты и боевые пи-лумы. Больше надеяться не на что. Это рейд, первая самостоятельная боевая операция. Так сказать, «первое одиночное плаванье» господ фенрихов. Можно вернуться с успехом и получить награды, а можно не вернуться и бесславно сгинуть. Все зависит только от самих вояк…

…Тогда думалось про «первое плаванье» в переносном смысле. На самом деле именно плаванье-то и убивало. Девять дней, сдери им башку…

…А вышли в море тогда мгновенно. Когда прикатили на причал с походным арсеналом, уже подваливал «шнель-бот», смотрели с палубы пехотинцы, рычал команды корветтен-капитан:

— Пять минут на погрузку, господа младшие офицера Ланцмахта. Я вам жетон на вдумчивый долг-ленд выдавать не намерен. Пошевеливайтесь!

— Ослы Ерстефлотте опять нарываются? — обращаясь к тележке, спросил Вольц и чуть повысил голос: — Отвалим после загрузки всего имущества и не секундой раньше. Фетте, дружище, прогуляйся за нашими личными вещами. И ничего там не забудь.

— Эй там, чего уставились? Тут вам не театр! На причал, живо! — рявкнул Верн солдатам. — Грузить аккуратно, морячкам не доверять. Им на нашу провизию плевать, разве что исподтишка растащить и сожрать словчатся.

Солдаты без особого энтузиазма спрыгивали с борта.

— Стоп! Строиться! — заорал не понявший внезапного нюанса Верн. — Почему вас только восемь? Где остальные?

— Сколько было в команде, все здесь. Вон еще господин фельдфебель, он у вас на особом положении, — указал капрал с рубленым, криво зажившим ухом.

Верн переглянулся с Вольцем. Пехотно-копейный полувзвод — это шестнадцать человек. Здесь ровно половина, если не считать глядящего с палубы долговязого фельдфебеля.

— Я в штаб. Разберусь, — кратко сказал Вольц. — Кажется, они там окончательно спятили.

Он ушел, Верн приказал младшим чинам приступать к погрузке, а сам поднялся на палубу.

— Фельдфебель, вы у нас действительно на особом положении?

Долговязый фельдфебель со знаками сапера на кирасе, вытянулся:

— Простите, господин, э-э, обер-фенрих. Я не знаю, как быть. Мне приказано безотлучно находиться при господине Немме. Если дословно: «подтирать жопу, вытирать нос, смотреть, чтоб не оступился с борта, быть нежнее кормилицы в Киндерпалац. И чтоб с ним ничего не случилось. Или под суд пойдешь, говнюк длинный». Прошу прощения, вот точно так и приказали. И сказали, что вас предупредят.

— И где этот господин Немме? — поинтересовался не очень понявший Верн.

— Вот! — фельдфебель с готовностью указал на тряпье у себя под ногами.

Верн древком пи-лума приподнял нечто, оказавшееся замусоленным плащом. Под ним свернулся тщедушный человек: зверски мятый камзол, разбитые и потрескавшиеся высокие сапоги, нестиранная сорочка. Рыжеволос, с проклюнувшейся на макушке плешью.

— Господин Немме — это из тех Немме, что дойчи? — неуверенно предположил Верн.

— Именно он. Дойч, важный, очень образованный человек, — заверил фельдфебель. — Ну, так говорят. Сейчас-то он не в форме. Поскольку огорчен. Он уезжать не очень хотел, порядком расчувствовался.

— Сильно расчувствовался? — уточнил Верн, разглядывая выразительного научного специалиста.

— При мне — ровно на бутылку «Короля Фридри», — с готовностью пояснил фельдфебель. — Принял легко, оно само шло, без излишеств закуски.

— Понятно. Сразу видно опытного ученого, — не без горечи констатировал обер-фенрих. — У него багаж есть? Или вся мудрость уже внутри плещется?

— Есть багаж, как же. Три корзины и сумка. Звякают.

— Видимо, кислоты и эликсиры, — кивнул Верн. — Как вас зовут, фельдфебель?

— Михель Цвай-Цвай, господин обер-фенрих.

— Вот что мы сделаем. Вы, фельдфебель, сейчас отодвинете господина дойча, куда укажет капитан этого корыта. Будете приглядывать и помогать погрузке. Иначе вашего подопечного могут затоптать. Вы явно опытный чин, так обеспечьте порядок и сохранность рук-ног господину ученому консультанту.

От штурвала с нескрываемым презрением и насмешкой смотрел корветтен-капитан Хинце. Чувство был взаимным — капитан «Тевтона» был ярко-выраженным байджини, курчавым, черно-седым, щетинистым и жутко крупноносым. Кровью — жалкое ахт-дойч, едва ли выше. Но два морских Креста «с чайками», явные личные заслуги перед Эстерштайном и напыщенность прирожденного адмирала. Впрочем, от корветтен-капитана до адмирала Ерстефлотте куда ближе, чем от обер-фенриха до генерал-маршала Ланцмахта. Но высокомерный корветтен-капитан все равно производил мерзкое впечатление. Как впрочем, и все его шестеро угрюмых матросов.

Вернулся Фетте с немногочисленными личными пожитками бывших курсантов, почти одновременно прибежал Вольц — красный от злости, лишь доходчиво махнул рукой. Через несколько минут «Тевтон» отвалил от причала. Провожающих не было, лишь часовой смотрел с крайнего пирса.

Да, так оно и свершилось. Отряд ждало море, сдери ему башку.

* * *

Море и Верн откровенно не сошлись характерами. С собственными рядовыми подчиненными отношения складывались немногим лучше. Солдаты обрастали щетиной, но разговорчивее не становились. «Да, господин обер-фенрих», «никак нет, господин обер-фенрих». Постоянные переглядывания за спиной командира отряда, нехорошая многозначительная угрюмость. Вольц прав — «после высадки нам будет весело».

Добавляло неприятностей раздельное питание моряков и пехотных пассажиров (последним приходилось жрать холодное, на крошечный камбуз их никто пускать не собирался) и вызывающая «крепкоградусная диета» господина ученого.

— Да когда он всосать-то успевает⁈ — с некоторой завистью допытывался Фетте.

Так называемый «ученый специалист» не просыхал. Иногда его видели в относительно вертикальном состоянии — мочащимся за борт. Но в остальное время — кучка похрапывающего и попердывающего мусора под плащом.

— Должен ли я применить власть и пресечь это безобразие? — поинтересовался Верн у друзей на второй день плаванья.

— Не имеешь права, — немедленно пояснил Вольц. — До вскрытия конверта с приказом господин Немме — лицо сугубо гражданское, свободное, армейской дисциплине не подлежащее. Он вольный пассажир высшего сословия, имеет право распоряжаться своей печенью, вонять, спать и пить. Теоретически ты можешь потребовать его покинуть расположение места дислокации действующего подразделения Ланцмахта. Но куда он тут денется? Разве что за борт. Данное решение было бы разумным, но заведомо входящим в противоречие с содержанием приказа, пусть и известного нам пока в самых общих чертах. Имеем определенный правовой казус, придется терпеть.

— Под себя он все же не гадит, — вставил Фетте. — Сразу видно, аристократ, чистейше-чистая кровь. Хотя и воняет как нечистая.

— Нас могут подслушать, — предупредил Вольц.

Еще как могли. Деться на корабле было некуда. В распоряжении господ фенрихов имелась каюта на баке, но она представляла собой трюмное помещение с двумя койками и единственным доступом воздуха — через верхний люк. Задраивать люк не рекомендовалось, разве что в случае шторма.

— Плывем, мучаемся, а в итоге потонем, перевернутые бесчувственными волнами стихии, — предрекал Фетте. — Нах гетанур Арбайт ист гут руен![2] Я героически погибну, спасая ящик «Черных сапог». А вас ждет откровенно бесславная смерть.

— Смотри, чтоб в спасении ящика тебя не опередил господин Немме, — ухмыльнулся Вольц. — Кажется, я догадываюсь, в какой науке он специалист. Он — спиртовед!

Пока погода на шторма и перевертывания не намекала — над морем часто сгущалась дымка, но ветер оставался ровным, относительно благоприятным, волнение слабым (но демонски изнуряющим лично обер-фенриха). «Тевтон» уже давно миновал Норд-бухту со знаменитым пограничным береговым фортом, двигался в трех-четырех километрах от берега — безлюдные склоны и крутые обрывы отчетливо просматривались в бинокль. Верн знал, что это безлюдье обманчиво: на земле вообще крайне мало мест, где, как возвышенно писалось в учебнике, «не ступал сапог истинно культурного человека». Везде люди бродят, просто уровень культуры тех «топтунов земли» немного различается.

Верн Халлт был офицером непобедимого Ланцмахта, но офицером по удивительному стечению обстоятельств отнюдь не забывшим, что в его жилах течет и кровь феаков. Может, они — феаки — некогда тоже были культурны — пусть и в несравнимой с дойчами степени — просто проиграли войну, и их культура накрепко забылась? Такое бывает, сдери ей, культуре, башку.

На шестой день волнение на море усилилось, ветер резко крепчал, на мачтах «Тевтона» убавили паруса. И Верну неожиданно стало легче.

— Это странно, — отметил побледневший Вольц. — Скажу больше — это возмутительно! Ты один собираешься тонуть с хорошим настроением. Весьма внезапный и хитроумный маневр.

Теперь волны накатывали в корму «шнель-бота», крепко подбрасывая суденышко. Верн потребовал отправить людей на БДБ, дабы позаботиться о грузе. Корветтен-капитан глянул как на слабоумного, но приказал подтянуть барку ближе. Солдаты переходить на утлую посудину отказались, Верн наорал на них, грозя уставными и неуставными наказаниями, но это не возымело ни малейшего действия — пехотинцы считали, что тонуть на «шнель-боте» будет комфортнее.

— Пойду сам, — решил Верн. — Без вьючных лам нам конец.

— Вот ты придурок! — застонал Фетте. — Ладно, я с тобой.

— Идем втроем, — прохрипел Вольц, пытаясь разогнуться над леером, через который только что скармливал морю обеденные галеты и мясо.

— Останешься на борту, в случае чего примешь командование, — сказал Верн.

— Что ж, так будет разумнее, — признал изблевавшийся, но не потерявший присутствия духа начальник штаба. — Но если вы решите потонуть без меня — не прощу!

Верн спрыгнул на кособоко взлетевший на волне борт БДБ, поймал и удержал Фетте, цепляясь за веревочную обвязку тентов, офицеры пробрались к загону с ламами. Воды здесь было уже выше колена, несчастные животные смотрели умирающе.

— Наконец-то мы в приятной компании! — заорал Фетте. — Какая самка тебе симпатичнее?

— Прекрати, самец двинутый! — Верн сунул другу ведро. — Тут только ламы-самцы, кто же на ламках грузы возит⁈

Вычерпывали воду, из-за борта летели щедрые обратные брызги и потоки, рычание ветра оглушало. Смахивая с физиономии хлопья пены, Фетте орал:

…— Вот так-то, дорогие наши скоты! Да, нам всем хотелось еще пожить, пожрать, хорошенько размножиться, но нет! Приказ и море, дурь и соль — свели нас в этот роковой миг. Что ж, могло быть лучше. Но могло бы быть и хуже! По крайней мере, мы пойдем на дно не навьюченными и даже без кирас. Вы чувствуете момент сей незабываемой легкости, мои кудлатые друзья? Вперед на дно! Зададим жару этим поганым рыбам!

Ламы смотрели на безумца огромными, полными ужаса глазами, в такт воплям прядали длинными мокрыми ушами.

— Не пугай их. Они же и в самом деле верят, — прокричал Верн, на миг оставляя в покое ведро и успокаивающе трепля мокрую насквозь челку невысокой пятнистой ламы.

— Хоть кто-то мне верит! — восхитился Фетте. — Соберите свое мужество, камрад-скоты! Споем в этот славный последний миг промозглого моря и безумного ветерка!

Во флот попав я буду рад,

Вступить с штормами в бой!

Как честный вымокший солдат,

Как фенрих боевой!

Верн ржал, отплевываясь и отчаянно выплескивая воду…

* * *

Ночью, невзирая на оба отданных якоря, «шнель-бот» едва не выкинуло на прибрежные камни. Почти все пассажиры вышли из строя — вповалку валялись в каютах и трюме, запах там царил невыносимый. Верну пришлось перебраться обратно на борт корабля, трое оставшихся на ногах моряков валились с ног, из последних сил работая со снастями. Обер-фенрих что-то тянул, выбирал слабину, подтягивал и ослаблял, повинуясь командам вконец охрипшего корветтен-капитана. Тьма хлестала внезапными дождевыми зарядами, ветер уже не выл — неистово визжал в снастях. Во время кратких пауз наступала тишина, и были слышны боевые песенные завывания и плеск неутомимого ведра с полузатопленой БДБ:

…Уж знамя вьется! Пробил срок!

Утопнуть нам поможет бог!

Слабо мычали и ревели подпевающие ламы[3].

Похоже, фенрих Фетте принял своевременное решение и откупорил бутылочку, а то и парочку бутылок «Черных сапог». Судя по поведению «камрад-скотов», с обитателями загона фенрих благородно поделился. Должны продержаться…

Утро пришло мрачное, ветер не стихал, но выровнялся, шквалы иссякли. Развернувшийся носом к волне «Тевтон» подлетал на волнах, якоря пока держали. Верн пил безвкусный, но горячий кофе — кружку сунул кто-то из моряков. Раскачивающаяся палуба «шнель-бота» была чиста и просторна — смыло кое-что из груза, а полуживой багаж валялся внизу, в духоте трюма. Обер-фенрих Халлт подумал, что таким море ему нравится чуть больше: оно какое-то очевидное, без глупости человечьей.

Глупость не замедлила проявиться — рядом возник покачивающийся взлохмаченный человек, потянулся к кружке:

— Дай-ка сюда, мальчик.

Верн от столь неожиданной наглости выпустил медную мятую кружку, впрочем, там и оставалось на донышке. Грабитель глотнул, и выплюнул на палубу:

— Что за бурда⁈ Это не шнапс!

Верн с опозданием опознал хама по струящимся вокруг ветреной плеши рыжим прядям, вырвал кружку и пихнул наглеца:

— Проваливай, господин Немме. Чтоб я тебя до прибытия вообще не видел!

— Какого черта⁈… — сипло начал дойч, но получил еще пинок и полетел в трюмный люк.

Верну подумалось, что перелом ноги, или, к примеру, руки, мог бы стать прекрасным компромиссом и поводом спровадить господина научного консультанта обратно в Хамбур. Если его за пьянство сослали, так пусть дома и решают свои вопросы. Рейд — не место для пьянчуг. Да и сопьется он в столице намного быстрее. Видимо, такова истинная цель экспедиции — собрать и убрать кучку неугодных лиц раз и навсегда.

Насчет загадочного поворота судьбы друзья гадали неоднократно.

— Я с этим еще разберусь! — грозил Вольц. — Мы надежные и исправные служаки, мы нужны Ланцмахту и Эстерштайну, а нас пытаются убрать как случайно вылезший гвоздик в сапоге. Это бессмысленно и незаконно! На каком основании⁈ Тогда у замка мы действовали строго по ситуации!

— На кого жаловаться? — скривился Верн. — На командование Ланцмахта? Нам просто не повезло. Нужно учесть на будущее и не спасать красавиц столь навязчиво. Или обучиться должным тактичным приемам спасения.

— Да! Обучиться! — вдохновился Фетте. — Вернувшись, я получу наградные и пойду тренироваться к ксанам. У меня есть на примете одно не совсем легальное заведение, там приличные скидки. Между прочим, в живом весе ксаны гораздо легче и компактнее крепкобедрых и длинноногих дойч, спасать их намного приятнее и удобнее.

— У Верна подружка весьма малой осадки и габаритов, — проворчал Вольц. — С виду тянет на половинку ксаны.

— Эй, а где ты ее видел? — насторожился Верн.

— Дружище, я не хотел подсматривать, просто проходил мимо «Горячей крови» и заглянул на минутку. Чисто случайно, — пояснил Вольц. — Она недурна, но совершенно не в моем вкусе. Хотя понимаю: привлекательна, неглупа и явно опытна. Опыт — это немаловажно.

— Следить за друзьями на свидании — последнее дело, — сердито сказал Верн.

— Любопытство — стандартнейший из солдатских грехов, — пожал плечами Вольц. — Определенно я не собираюсь болтать где попало о ее внешности и ваших затянувшихся отношениях.

— Но мне-то ты расскажешь? — зашептал Фетте. — Я обязан знать. Я же малоопытный. Мне даже не довелось обжиматься с прекрасными, драматично погибающими дойч. Жизнь прожита зря!

— Иди к черту! — хором сказали друзья.

— Молчу. Но, между прочим, это была незабываемая картина. Верн — ладно, они там висели, довольно противоестественно и не особо романтично. И видно было плохо. Но ты, Вольц, ты был великолепен! Эти танцующие шаги по мосткам, сильные руки, надежное объятье. А она, она! Бессильная и соблазнительно обмякшая во властных солдатских лапах, поток серебряных волос ниспадает на мрачную броню кирасы. Лохмотья душистых юбок… — Фетте театрально заломил руки. — Как мне отказаться от мысли, что я был обязан быть на том месте? В смысле, на твоем месте, если бы на ее месте, ты бы меня точно не удержал.

— Вот ты потаскун, — хрюкнул Верн. — А это действительно было так, гм, выразительно? Я-то, кроме мостиков, потоков дождя и собственного пота, ничего в тот момент не видел.

Друзья посмотрели на Вольца.

— Что вы на меня уставились? — неохотно проворчал главный знаток уставов. — Себя со стороны я видеть не мог. И я определенно не потаскун. Я был сосредоточен на каждом шаге, падать сам и ронять на шипы спасаемую особу не имел никакого желания. Хотя я, конечно, чувствовал кого несу. Это было трудно не чувствовать.

— Вот! — торжествующе вскинул палец Фетте. — Ты чувствовал, и все зеваки прочувствовали, что ты чувствуешь. В этом все и дело!

— Думаешь? Вообще это вполне достоверная версия, — задумчиво пробубнил Верн. — В Эстерштайне слухи и досужие мнения — пусть и совершенно дикие, заведомо ошибочные — чрезвычайно важны. Жаль, что мы не знаем, кого именно спасли. Имя Гундэль нам абсолютно ничего не говорит. Возможно, ты тогда на валу вообще ослышался, какое-то иное имя называли.

— Вряд ли. Вообще-то, я сначала думал, что это служаночка, — сказал Фетте. — Но дружище Вольц нес ее как старинную королеву, а потом она так неподражаемо царственно сидела на голове у Верна. У меня появились обоснованные подозрения — мои друзья не могли столь безоглядно кинуться спасать какую-то там, пусть и миловидную, прислугу. Вы всегда были чрезвычайно разумны и расчетливы.

— Ерунда! Статус и кровь не важны, настоящий солдат всегда спасет даму, если, конечно, боевая ситуация и действующий устав не противоречат данному поступку, — сухо напомнил Вольц. — То, что мне было приятно ее нести, не имеет ни малейшего отношения к данному событию. Но вот кто она… да, это немаловажно. При юридической трактовке вышеупомянутого происшествия статус и звания участников первостепенны. По возвращению нам придется восстановить ход событий. Повторяю — я так этого грубейшего нарушения правил не оставлю! Ссылать курсантов — однозначно невиновных — в неподготовленный дальний рейд⁈ Присваивать унизительные звания⁈ Я — и фенрих⁈ Они у меня попляшут!

* * *

А пока плясал на волнах «Тевтон». Потрепанный корабль продвигался еще дальше к северу, скорость плаванья, и так невысокая, упала. Одна из лам не пережила шторм, и четверо рядовых под командой сказавшего несколько прочувственных слов Фетте, «придала воде тушу безвинной жертвы стихии». Вольц занимался подсчетом иного утраченного отрядного имущества.

— Потери не так велики. Смыта одна из палаток, но у нас теперь запасной комплект кольев, сгинули две банки меда — полагаю, сожраны бессовестными морячками. Трем мешкам муки конец. Остальное по мелочам, ничего критического не утрачено. К счастью, оружие мы расположили удачно. Фельдфебель говорит, что у него смыта пачка арбалетных «болтов», врет, мерзавец, сам утопил — тащить ленится. И мне, кстати, совершенно не нравится его услужливая рожа, — признался Вольц.

— А какая из этих солдатских рож у тебя вызывает восхищение? — меланхолично поинтересовался Верн.

— Солдаты рождены не для эстетического восхищения, а для боя! — отрезал Вольц. — В бою и посмотрим. А так — нормальные бандиты и насильники, к чему сразу оскорблять их служебным недоверием. Дадим шанс проявить присущий истинным эстерштайнцам личный героизм и чертовскую живучесть.

* * *

Рассвет выдался блеклым, зато широченным: по всей восточной стороне горизонте не было ни облачка. Зато на западе поднимались тяжеловесные «волны» гор — цепь чуть тронутых лучами восхода вершин подступала все ближе к побережью. Верн умылся морской водой; от соли стягивало кожу, но вода из забортного ведра была куда приятнее пресной, ощутимо пованивающей жижи из баков «Тевтона», там и оставалось-то четверть содержимого.

— Господин обер-фенрих, — внезапно окликнул капитан, торчавший, казалось, у штурвала беспрерывно.

Верн подошел.

— Видите? — корветтен-капитан указал на две скалы, выразительно взметающиеся из волн у берега — узкие вертикальные «стелы» казались воткнутыми в море каменными карандашами. — Это Вагнеровы Столбы.

— Весьма живописно, — признал Верн. — Высота метров восемьдесят.

— Понятия не имею, не приходило в голову считать, — поморщился Хинце. — За Столбами на расстоянии двух морских километров на моей карте обозначена бухта. Это место вашей высадки.

— Прекрасно. Берег известен? Подойти ближе можно?

— Сказал же — понятия не имею. Если бухта недоступна, десантируетесь в ближайшем удобном месте. Рисковать «шнель-ботом» Ерстефлотте я не собирается.

— Еще бы, — усмехнулся Верн. — Где мой приказ?

— Будет вручен в надлежащий момент, после высадки, — корветтен-капитан поднял к глазам тяжелый морской бинокль, демонстрируя, что разговор окончен.

…— Наконец-то! — возликовал Фетте. — Всё что угодно, только не это проклятое, насквозь проблеванное корыто! Я согласен на любую земную твердь!

— Погоди радоваться, — призвал Вольц. — Десантирование — одна из сложнейших армейских операций, особенно для необученного личного состава. Мы запросто можем утопить снаряжение и растерять людей.

Операция прошла относительно благополучно. БДБ медлительно, но достаточно надежно переправлял на берег пехотинцев, груз и лам. «Тевтон» ждал на якоре в сотне метров от берега. Место высадки оказалось весьма скалистым и обрывистым: каменные глыбы норовили окунуться в волны прибоя, но между скал белели «языки» песка — на самый широкий здешний пляжик и выгрузился рейдовый отряд.

Верн лично свел по сходням испуганных лам — и люди, и ламы крайне нетвердо держались на ногах, упряжь была подпорчена морской водой, и вообще все казалось каким-то неестественным — под скальными громадами, пусть и не идущими в сравнение с подавляющими фантазию Вагнеровыми Столбами –находиться было весьма непривычно. Тут даже Хеллиш-Плац показался бы скромным бугорком. Правда, признаков жизни — а значит и угрозы — отмечено не было.

— Это вам, господин обер-фенрих, — заросший щетиной моряк сунул пакет со свинцовой блямбой-печатью, и поспешно взобрался на борт барки, немедля загремели убираемые сходни.

БДБ отходила, натужно взмахивали тяжелые весла. Оставшиеся на берегу солдаты молчали. Тишину нарушали лишь негромкие поёкивания привязанных у скалы лам и неровное похрапывание научного консультанта — этого как сгрузили на песок, так и дрых, только ноги подтянул и харю от солнца плащом прикрыл.

Под взглядами собравшихся Верн клинком гросс-месса вспорол конверт. У самого дыхание слегка перехватило.

Приказ был похвально, башку ему сдери, краток:

'Следовать согласно маршруту на карте. Соблюдать скрытность и секретность, в столкновение с противником не вступать. Контактов с местным населением (если таковое обнаружится) избегать.

Задачи рейда:

1. Выход к озеру Двойное (см. карту). На месте надлежит составить описание удобных троп и оценить возможность основания форта.

2. Исследование геологических пород в обозначенных районах (см. карту). Имеются непроверенные сведения о наличии месторождений оловокварцевого типа и признаках иных полезных ископаемых. Оценка и описание геологического района возлагается на советника Первого ранга дойч-г-на Немме.

3. Провести оценку типов и густоты растительности, подсчет плотности произрастания промысловых пород деревьев по указанному маршруту (см. карту). Ответственный советник Первого ранга дойч-г-н Немме.

4. Подбор и предварительная расчистка места для возведения форта. Ответственный фенрих Вольц.

Расчетный срок проведения рейда — 45 суток.

Место эвакуации — исходная бухта (два морских километра севернее ориентира Вагнеровы Столбы).'

Ниже стояла подпись начальника оперативного отдела Генштаба Ланцмахта и виза генерал-маршала. Дата, печать Генштаба, почерк и оформление — всё безукоризненно, приятно глянуть, башку им всем сдери.

Верн развернул карту.

Дерьмо. И карта дерьмо — явно чертил в спешке кто-то из младших картографов — и задача дерьмо. Собственно, с этим и до вскрытия пакета было вполне понятно.

Верн передал приказ Вольцу — пусть восхитится — и поднял голову.

На него смотрели все, включая лам и дозорного наблюдателя, засевшего с длинным «маузером» на ближайшей скале.

И во всех взглядах надежда. О, удачливый обер-фенрих Халлт, объяви, что не все так страшно, что переход учебный, сейчас можно будет отыскать источник пресной воды, пополнить баки вернувшегося «Тевтона», и с песнями, с чувством выполненного долга пуститься в обратный путь, к родному, чтоб он вымер, Хамбуру. Ну да, вот прямо сейчас.

Надежда — самое глупейшее чувство. Без него людям жилось бы куда спокойнее. Но нужно как-то выкручиваться.

— Следить за подходами! — рявкнул Верн дозорному. — Солдаты! Нам предстоит разведывательный рейд. Задача: подняться вглубь берега, осмотреть одно из озер, оценить его полезность для фатерлянда. Столкновений с туземцами избегать, соблюдать строжайшую осторожность и секретность. Исходя из маршрута, сроков рейда и сложности поставленных задач, можно уверенно рассчитывать, что все мы вернемся домой. Разумеется, если сохраним достойную дисциплину, воинское хладнокровие и боевой дух, присущий Ланцмахту! Вопросы?

Вопросов не было. Солдаты смотрели сквозь командира отряда, весьма отсутствующе смотрели. Одна из лам фыркнула и потянулась к травяному кустику. Ну, хоть кто-то сохраняет ясность сознания.

— Не стоять! — заорал Вольц. — Приступить к оборудованию временного лагеря и приготовлению пищи. Часовой! Если будешь там хлебалом чаек ловить, сожру с дерьмом!

Солдаты вяло зашевелились.

— Я ничего не понял, — тихо сказал Фетте. — Мы идем в горы? Неполным полувзводом? Да мы попросту туда не взберемся. Это шутка?

— На, ознакомься, — Вольц сунул другу приказ. — И не вздумай подтереться этой бумагой — это ценный и весьма примечательный воинский документ. Он еще пригодится. Верн, мы обязаны разобраться с научным специалистом. Безотлагательно!

Вольц, как прирожденный военный и будущий генерал, как всегда был прав. Проблемы решаются в порядке возникновения и возможности с ними управиться, а вонючий дойч Немме — одна из застаревших проблем.

Друзья подхватили за руки и за ноги научного специалиста — тот не сопротивлялся. Солдаты косились на маневр начальства, но куда пристальнее следили, как «Тевтон» направляется к выходу из бухты — серые паруса «шнель-бота» уже наполнял ветер.

Фенрихи занесли пьянчугу за выступ ближайшей скалы и уронили на песок. Вольц немедля въехал сапогом под ребра господину Немме.

— Бережем селезенку и иное! Он должен быть способен стоять на ногах, — предупредил Верн и крепко пнул представителя благородной крови в зад.

Где-то на шестом пинке господин Немме начал проявлять признаки некоторого недоумения: скорчился, прокаркал нечто вроде «Вы сошли с ума⁈ Убьете!».

Вольц схватил недоумка за шиворот и поволок к кромке прибоя.

Брошенный в набежавшую волну Немме фыркнул, всплеснул ластами-рукавами и попытался сесть.

Верн вновь врезал ему в зад, заявил:

— Кто так ныряет? Незачет! На ламантина не похоже. Плыви, урод!

— И без рыбы не возвращайся! — Вольц спихнул дойча поглубже.

Фенрихи вымокли по пояс, господин Немме кашлял и захлебывался, махал руками и активно плескался.

— А вода-то здесь явно теплее, — заметил Верн, выжимая края форменного кителя-полукамзола.

— И по утрам температура воздуха на редкость мягкая, — согласился Вольц, наступая на спину жертве. — В сущности, чудное место. Взглянем, что там наверху. Может, здесь даже не форт, а город основывать вполне разумно.

— Думаешь, есть реальный шанс взобраться к озеру? — спросил Верн, глядя, как господин ученый извивается в месиве воды и песка, пытаясь вырваться из-под подошвы опытного фенрихского сапога.

— Шансов немного. Нас послали сдохнуть. Но мы солдаты, причем не такие уже неумелые, имеющие некоторый боевой и походный опыт. И мы злы! Я не желаю подыхать, не разобравшись с этим возмутительным делом, — Вольц дал жертве чуть вдохнуть и вновь безжалостно притопил в набегающей волне. — Но «тут коллизия», как выражался наш бесценный училищный знаток правильных расовых пропорций полковник фон Рихтер. Для того чтобы разобраться, мы должны вернуться, а для того чтобы вернуться и не стать преступниками, мы обязаны выполнить приказ. Полагаю, нам придется взглянуть на это озеро Двойное. Кроме военно-юридических причин, это попросту еще и интересно. Оружия и провизии у нас вполне достаточно, личный состав здоров и бодр. Не так ли, господин Немме?

Несчастный ученый судорожно выхаркнул морскую воду и попытался швырнуть в фенриха горсть мокрого песка.

— Смотри-ка, да он резвей, чем кажется! — удивился Вольц, утапливая ученого обратно. — Со столь несгибаемыми людьми мы воистину непобедимы!

— Допустим, — кивнул Верн. — Но ведь за нами не пришлют «шнель-бот»? Ни через сорок пять дней, ни позже.

— Почти наверняка. Хотя могут соблюсти некую формальность. Например, прислать, но не разглядеть сигнальных костров. В штабе явно не хотят огласки этой позорной истории. Но дело не в этом. Перед нами чрезвычайно узкий выбор стратегических решений: попытаться вернуться или сразу сдохнуть и не мучиться. Нет, есть еще вариант — основать здесь собственную, небольшую, но уютную колонию. Но, насколько я знаю тебя и Фетте — без баб вы жить не можете.

— Это верно, — признал Верн. — Мне непременно нужно наведаться в столицу. Хотя бы ненадолго.

— Еще недавно я бы сказал — не понимаю этакой дури и вздорной, необъяснимой привязанности к отдельно взятой паре сисек, — задумчиво молвил Вольц. — Сейчас у меня появились сомнения. Видимо, я тоже не прочь вернуться и разок взглянуть в некую оригинально разнообразную пару глаз. Просто интересно: знала ли она, что для нас, для честных курсантов, всё кончится именно так? Или полагала, что обойдется? Нет, будем честны в прогнозах — она в любом случае нам наврет. Но все равно интересно. И, кроме того, я просто обязан разнести Генштаб! Неужели наш славный Ланцмахт опустился до прямого предательства своих верных вояк⁈

— Вольц, ты увлекаешься. Подопечный уже почти не дергается.

— Верно, пора заканчивать экзекуцию, у меня уже полные сапоги соли.

Друзья выволокли жертву на сухой песок — господин Немме жадно хватал ртом воздух, но в глазах мелькало нечто осмысленное. Паническое, но осмысленное.

— Он крепче, чем кажется, — объявил Вольц и замахнулся ногой: — Эй, господин знаток ботаники? Протрезвел, крыса университетская?

Немме быстро подогнул колени, разумно защищая чувствительный живот.

— Я абсолютно трезв! К чему пытки? Нельзя убить быстро и достойно?

— Что еще за детские мечты, господин Немме⁈ — зарычал Верн. — Немедля расстаньтесь с наивностью, иначе господин фенрих вас окунет еще пару раз.

— Не надо! Я внимательно слушаю, — ученый попытался сесть и даже частично стряхнуть с себя песок.

— Смотреть на меня! Я кто? — рявкнул обер-фенрих.

Немме взглянул, судорожно моргнул, и сказал:

— Откуда мне знать? С виду вы откровенный кадровый солдафон, но слишком молоды для офицера. Погоны мне непонятны, хотя я и не знаток. Не знаю, кто вы. Кстати, а где мы находимся и зачем вы меня топили? Я что-то украл?

Бывшие курсанты переглянулись. Ученый производил впечатление практически трезвого, частично вымытого и максимально честного человека. Но клинического идиота.

— Я — командир отряда обер-фенрих Халлт. Это начальник штаба — фенрих Вольц. Там — наш лагерь. Вы поступаете в мое распоряжение как специалист-ботаник. Мы выступаем в разведывательный рейд.

— Это всё как-то чересчур сложно, — Немме выковырнул из-за шиворота еще немного песка. — Ну, допустим. Пусть рейд, что бы это слово в данном случае ни значило. Но почему я «специалист-ботаник»?

— Потому что вы изучаете и описываете типы полезной растительности на маршруте нашего рейда.

— Я⁈ Но я определенно не ботаник.

— Ботаник. И еще геолог-минералог. Бессмысленно отрицать, так значится в приказе. Дармоедов и дезертиров в этом рейде не будет. Изучите и опишете всё, что нужно. Или сейчас осмелитесь утверждать, что писать не умеете? — с угрозой уточнил Вольц.

— Писать умею. По крайне мере, умел, — ученый огляделся. — Была сумка, в ней письменные принадлежности. Кажется. И, да, у меня был, как это… денщик. Такой худющий, но относительно приличный тип.

— Приказом по отряду ваш фельдфебель переведен в линейные стрелки, — объявил Верн. — Рекомендую снять одежду, слегка подсушиться и незамедлительно присоединиться к основным силам отряда. Возможно, там найдется ваша сумка, сразу начнете описывать и оценивать окружающую нас природу и ее многообещающие богатства. Разумнее этим заниматься оперативно и быстро, на стоянке, на марше вы будете заняты.

— Чем это еще я буду занят? — насторожился Немме.

Верн пожал плечами:

— У нас мало вьючных животных.

— О, нет! Вот этого я не умею, — отрекся ученый, проявляя похвальную скорость реакции мысли.

— Научитесь. Это не так сложно, как кажется.

— Послушайте, господа обер-фенрихи. Вы меня избили, чуть не утопили. Мне нужно прийти в себя, согреться, у меня же чуткий организм, его нужно регулярно обеззараживать.

Вольц отвесил звонкий щелчок в лысеющий лоб:

— Обмен намеками состоялся, так, господин ботаник?

— Если я скажу, что вы безмозглые дикари, тупые офицеришки, обреченные на глупую и бесславную смерть, меня снова начнут бить? — с некоторым вызовом уточнил ученый.

— В дружеской приватной обстановке эта нелепая гипотеза будет считаться шутливым интеллектуальным развлечением, — пояснил Верн. — Ляпните нечто подобное при нижних чинах — расстреляю на месте.

Он похлопал по длинной кобуре «курц-курца».

Немме посмотрел на оружие, потом в лицо обер-фенриху:

— Человек, знающий слова «приватно», «гипотеза» и «интеллектуально», не станет лгать единственному специалисту-ботанику своего отряда. Насколько я понимаю, согласно приказа и сложившейся обстановки, мы единая команда, господа офицеры? Тогда единственный вопрос — вы сознаете, зачем нас сюда сослали и что мы стопроцентно обречены?

— Да. Но для солдата подобные мелочи не имеют значения, — заявил Вольц. — Солдат всегда идет на смерть, таково его единственное и истинное высшее предназначение. И сознание этой элитарной избранности удивительно упрощает жизнь. Вы попробуете, вам тоже понравится, господин ботаник.

— О, вы меня серьезно обнадежили! — возликовал ученый. — Сопливые недоумки.

— Заткнись, плешивый пьянчуга!

Рейдовая жизнь вошла в свою колею. Пара выставленных часовых бдила, остальные занимались подготовкой к завтрашнему переходу, обустройством лагеря и прочими дежурными делами. Вопрос с водой решился просто — шагах в пятидесяти обнаружился ручей, даже два. Верн там поил лам и осматривал им ноги.

— Вообще это не твое дело, — неуверенно сказал Вольц. — Ты подрываешь авторитет старшего командира отряда. У нас обязан быть штатный погонщик и укладчик вьюков.

— Кто бы стал возражать. Назначь сведущего человека. Или помоги мне придержать этого черноносого.

— По сути, ты прав — признал Вольц, удерживая повод своевольного крупного лама с широким пятном на морде. — Погонщика нам не дали. и ты самый сведущий в этом деле человек. Но это неправильно. Пойдут слухи, что ты выслужился из погонщиков, и теперь будешь лупить подчиненных, как истинных скотов. Но и это не главное. Хуже, что я вообще не понимаю, когда ты успел так навостриться в обращении с ламами. Это не офицерское дело. У нас и было-то всего три ознакомительных занятия по вьючному делу. Я, кстати, тогда два раза был на дежурстве и закономерно почти ничего не знаю.

— Кстати, я тоже тогда был на дежурстве, — проворчал Верн. — Причем, вместе с тобой. Просто мне приятно находиться рядом с этими тварями. Они не очень злопамятные и ворчат только желудками. Мы их злостно недокармливаем. И да, лупить лам бесполезно. Они или идут с тобой, или не идут. Мне об этом рассказывали, да мы и сами в прошлом рейде наблюдали, просто ты был занят с лейтенантом казуистикой оформления потерь. Слушай, а давай я передам тебе командование рейдом и займусь транспортом? Это сейчас не менее важно.

— Нет, так не пойдет. Ты не имеешь права передавать командование без уважительной причины, вроде смерти или тяжелого ранения. И вообще должность начальника штаба меня вполне удовлетворяет, — мужественно заверил Вольц. — Тем более, мы все равно принимаем общие решения. Кстати, дружище Фетте проявил себя сущим молодцом во время шторма. Я был совершенно повержен, даже вспоминать ужасно. Вообще это обидно: почему вы переносите качку лучше? Казалось бы, я не лишен силы воли, и…

— Причем тут сила воли? Это всего лишь особенность организма. Лично у меня так и вообще скрытая. Наверное, в нас с Фетте просто большая доля крови феаков.

— Доля крови? Мы в одинаковой степени дойчи, это подтверждено документально.

— Не в дойчах дело. Некогда феаки считались отчаяннейшими мореходами, — пояснил Верн. — Потом все разительно изменилось. Если допустить, что часть морской магии остается в крови, всё вполне объяснимо.

— Что за предрассудки⁈ И откуда ты знаешь о феаках-мореходах? В учебнике не упомянуто ничего подобного, — подозрительно прищурился Вольц.

— Это из сказок. Возможно, я ошибаюсь. Мы выступаем на рассвете?

— Действуем строго согласно рейдовому наставлению, ибо походное наставление — уж точно не сказки. Подъем, рассвет — принятие личным составом утренней кружки кофе — при наступлении устойчивой видимости свыше пятидесяти шагов — выдвижение головного дозора.

— Отлично. Пора бы и поужинать. Отводим лам к лагерю.

Господа офицеры и четвероногие военнослужащие рейдового отряда вернулись к палаткам. Костер горел, похлебка варилась, специалист-ботаник вдумчиво смотрел в замусоленную книгу — служба шла по распорядку.

Офицеры получили по миске обжигающего наваристого супа, уселись вокруг удобного камня-стола.

— Служба и берег не так плохи! — объявил успевший провести смену постов Фетте. — Никаких следов тресго, только дерьмо, да и то в виде помета мелкого зверья. Всё складывается удачно, ибо Ланцмахт непобедим!

— Вы не понимаете, где именно вы оказались, — предрек Немме, с отвращением глядя на содержимое своей миски. — Разве к походному ужину не полагается полкружки шнапса?

Исходя из должности «научный специалист», Немме, безусловно, причислялся к командному составу, и фенрихи знали, что с его присутствием за ужином придется мириться.

— Шнапс только после боя, причем боя, официально зарегистрированного записью в ЖБП[4], — напомнил Вольц. — Насчет «где оказались»… мы оказались на абсолютно неразведанном берегу. Или мы чего-то не знаем?

— Мы за Столбами Вагнера. Я не географ, но точно помню, что сухопутные экспедиции из этого района не возвращаются. Там, — ботаник указал ложкой в сторону вершин — растет лес, ценность которого вам объяснять не нужно — и этот лес отчетливо виден с моря. Разведки предпринимались неоднократно. Никто не вернулся.

— Парням не повезло. Потери — неотделимая примета воинского ремесла, — напомнил Вольц. — Можете меня назвать «болваном», господин ботаник, но сказанное мною, оно так и есть. Мы прогуляемся до озера и вернемся.

— Болван, — с тоской сказал Немме. — Слушайте, можно я не буду это жрать?

— Можно, — охотно разрешил Фетте. — Давайте сюда миску. Завтра наверняка рассмотрите значение словечка «болван» в ином свете.

Верн взял себе первое дежурство. Проверил привязанных и неспешно жующих жесткую, как медная жесть, прибрежную траву лам, поднялся к часовому, приказал «быть настороже!», сел у огня, открыл первую страницу ЖБП. Угольный карандаш плохо ложился на обработанный воском лист полевой бумаги.

«Высадка прошла успешно и без серьезных происшествий»– написал обер-фенрих Халлт и задумался. Отточенные формулировки почему-то не шли на ум. Сказывалась усталость первого дня, ощутимо тянуло в сон. Не хватало еще позорно задремать подобно курсанту-первогодку. Вот заступит Фетте, можно будет лечь, спокойно и внятно осмыслить завтрашний переход. Придется назначить кого-то в головной разведывательный дозор, а учитывая недостаток людей и ненадежность рядовых чинов, это не так-то просто…

Ничего продумать и назначить Верн так и не успел.

[1] Вяленое мясо лам. Вообще с традиционными блюдами из лам разобраться сложно. Приготовление и название зависит от узкого географического региона, собственно рецептов и особенно сушено-вяленого производства много, но все с характерными труднопроизносимыми названиями. Строго говоря, мясо лам с нормальной рыбой сравнивать смешно, так что вдаваться в детали не вижу смысла. (Л. Островитянская, учебник «Как жрать по-человечески и уцелеть»).

[2] В оригинале должно быть Nach getaner Arbeit ist gut ruhen. По смыслу переводится как «Кончил дело, гуляй смело». Но лично меня, как переводчика поэтических текстов, это вот это «нах арбайтен» всегда смущало. Видимо, допустимы и иные толкования этого знаменитого изречения. Немецкий язык — весьма сложный. (прим. официального переводчика академического издания Л. Островитянской)

[3] Ламам свойственно издавать весьма широкую гамму звуков: от утробного урчания, до громкого рева наподобие мощно-ослиного. Способны эти представители семейства верблюдовых и хохотать-гоготать в манере пьяного тверского извозчика, а так же проникновенно каркать и мяукать. Плюются ламы редко, без всякого акустического предупреждения, слюна вязкая, зеленоватого цвета, слизко-отвратительной субстанции. Особо опасными животные не считаются, хотя по этому поводу имеются и иные экспертные оценки. (комментарий ведущего специалиста по верблюдообразным, профессора Л. Островитянской)

[4] ЖБП — журнал боевого похода, непременная форма отчетности любого рейдового отряда.

Глава 8

Последний день Анн

Спала Анн, видимо, необычайно крепко, но проснулась как обычно — в один миг и окончательно. Дед стоял у двери жилого чулана, в почти полной темноте едва угадывалась его напряженная спина.

— Что⁈ — Анн села и уже тянулась за платьем и полоской нижнего белья.

— Верно. Тебе пора драпать, — одобрил Дед. — Они уже идут, почти рядом.

— Рядом⁈ А как же ты?

Дед издал хриплый смешок:

— Вот за это не беспокойся. Уйду. Сказать-то честно, мне надоело. Последние годы гости шли — как на подбор — какие-то скучные. Кроме тебя, конечно. Но ты вполне живая, а служба у меня иная. Так что выбирайся поживей и не оглядывайся. Уйдешь как и пришла, через Музеум.

— Хорошо. Но может…

— Нет. Пути расходятся. У тебя всё будет хорошо. Разумеется, если будешь как обычно хитрющей и умной. Но ты справишься, — Дед ласково одернул на Анн платье и поцеловал в щеку.

Потрясенная, Анн машинально взяла сумку:

— Идти?

— Конечно. Держи улыбку, скальпель и остальное под рукой и все пойдет прекрасно. Да, и лучше забери ту штуковину из тайника. Оружие хитроумное, нам чужое, но может пригодиться.

— Поняла. До встречи.

— Нет, Анни. Вчера ты совсем повзрослела. Прекрасно без меня справишься. Вы справитесь. А сейчас тебе нужно к Хеллишу.

Спорить было бесполезно, поэтому медицинен-сестра просто сказала:

— Ладно. Успеха тебе.

Она пробежала знакомым темным коридором морга, Дед подкинул ее в окно, на прощание шлепнул по попке.

Шлепок неожиданным образом успокоил. «Еще посмотрим, какое там 'нет» и «совсем повзрослела», — подумала Анн. «Тебе самому свидания очень даже нравились».

Мысль была глупой, поскольку об ином нужно было сейчас думать. Голоса раздавались где-то рядом, видимо, вплотную за оградой. Анн метнулась в угол двора Мемория, упала за старые прогоревшие медные ящики для золы. Лаз никуда не делся, беглянка пропихнула сумку, протиснулась сама. Вот сейчас о чистоте платья можно и забыть. Не поднимаясь, проскользнула за ближайшую статую. Забытый и безымянный гипсовый враг в смешном шлеме-миске смотрел в сторону входной аллеи. Правой руки у него уже не имелось, левая уцелела пониже локтя. Анн выглянула из-под культи…

Ого, сегодня Музеум был наводнен посетителями с самого утра. Ну да, выходной день. Но вовсе не в этом дело. Между статуй сгрудилось человек десять: некоторые в полицейской форме, большинство в тех характерных штатских камзолах, по которым можно безошибочно узнать секретных шпиков «гесты». Двое смешно дергались…

…Анн в ужасе присела за статую. Смешные шпики держали на поводках псов. Уродливых и совершенно несмешных. Те знаменитые ищейки «гесты»! Воочию медицинен-сестра их никогда не видела, но кто же в Эстерштайне не слышал об этих тварях⁈ Их всего несколько штук в столице, редкость и ценность необыкновенная, оберегают как самого Канцлера, но от их нюхливых морд никакой злоумышленник не уйдет.

Кажется, всё, пропала.

Собаки — хотя не было уверенности, что это именно собаки, тех-то, пусть не часто, но приходилось видеть, — упорно натягивали поводки, увлекая хозяев за ограду, во двор Мемория. Полицеско-геставская шайка не спешила, один там особо усердно размахивал руками, указывая куда-то дальше, за трубу крематория. Остальные шпики тоже жестикулировали. В определенном замешательстве засранцы, да и подустали уже — вон морды какие взмокшие. И собаки притомились, хотя и в азарте — тянут, сучат кривыми, довольно хилыми с виду лапами, внюхиваются в землю. Следы, да, следы бедной-несчастной практически невинной Анны Драй-Фир.

Засевшая за безымянным гипсовым защитником Анн лихорадочно пыталась сообразить. Значит, погоня вышла еще затемно. Шли и вынюхивали не очень быстро, запас времени у беглянки имелся. И она его бессмысленно и бездарно проспала. Или не бездарно? Дед наверняка знал о шпиках, но не стал торопить. Безусловно, преступнице требовался отдых, вечерок-то выдался ого, какой. Отдохнула разумом, гм, и телом очень даже хорошо отдохнула, поспала. Получила бесценный, видимо, единственно возможный в этой ситуации совет. Но можно было на рассвете драпануть. Дед придержал. А зачем?

Шпики разделились: пятеро с кошмарными ищейками-уродками двинулись к провалу ограды, остальные рысью, хотя и утомленной, устремились в обход — к центральным воротам Музеума. Выйдут на дорогу и свернут к основному въезду в погребальный двор Мемория. Окружают и отсекают. Хитро, хотя уже и не очень-то. Опоздали.

Анн, тщательно пригибаясь, практически на четвереньках, двинулась вдоль забора. Не спешить, не суетиться, главное сейчас — не попасться под взгляд случайно обернувшегося шпика. Вот на территории Медхеншуле будет сложнее: слишком много знакомых, а слух о преступнице медицинен-сестре уже прошел, узнать могут запросто.

Тут Анн опомнилась и свернула назад к статуям — нужно пистолетик забрать. Дед зря упоминать не станет, видимо, эта штуковина имеет значение. Может, ее выгодно продать удастся? Деньги беглянке пока без надобности, но потом-то, при определенном, немыслимо счастливом стечении обстоятельств…

К Рус-Кате преступница выбралась с тылов, мельком взглянула вверх — все же фигуриста была демонша, хотя и спорных пропорций. А задница — вон, до сих пор без единой трещины и выщерблины…

Отвлеченные мысли успокаивали. Лежа на земле, Анн занялась тайником, опять деньги проклятые мешали, все переложить по новой, кисет с патронами отыскать…

Со двора Мемория донесся отчетливый звон стекла — дошли, окно в подвале расколотили. Бесстрашны шпики. Или это собаки сходу внутрь сунулись? Им-то что, разума и лбов у этих созданий вообще нет: носяра острый и нюхливый сразу в уши переходит…

Анн сунула оружие в сумку. Да что же это, зачем пистоли такие мелкие, но увесистые делают — вот сразу видно, что недобрая штуковина…

Над двором Мемория взлетел внезапный хоровой вой ищеек. Нет, определенно не собаки — те как-то иначе лают, да и посообразительнее. Эти только вынюхивать умеют — и то, что не туда забежали, сообразили с большим опозданием.

Дружному паническому вою ответили невнятные крики — это у центральных дверей траурного зала орут, там тоже твари собрались, хотя и сплошь двуногие. Затрещало, кажется, дверь начали ломать. Ох Дед, Дед….

Пригибаясь и оттряхивая платье, Анн успела пробежать несколько шагов, как донесся странный новый звук….

… и заглушил всё. Беглянка невольно сбилась с шага и оглянулась…

За оградой была видна крыша комплекса Мемория. Она оседала. Нет, не рушилась и не разваливалась, а уходила вниз — вся, целиком. И звук определенно напоминал глубокий-глубокий вздох. Кровля уже исчезла, еще видна вертикально уходящая труба крематория. Высоченная, она становилась всё ниже и ниже…

…Анн осознала, что стоит на постаменте, обхватив за ляжку какого-то безымянного демона-воина. Тянулась на цыпочках, силясь заглянуть за ограду — там уже открылся склон замкового холма, и без привычно загораживающих стен Мемория широкий пейзаж выглядел жутко дико и непонятно…

Постамент и земля содрогнулись, беззвучно рухнула ограда…. Анн с опозданием отскочила от опасно покачнувшегося демона, с того градом сыпалась гипсовые струпья и обломки шлема. Но увидеть открывшийся на месте Мемория гигантский провал беглянка успела…

…Земля содрогалась вновь и вновь. Пошатываясь, Анн бежала к забору Медхеншуле — в его кладке появлялись новые и новые щели, дрожали и сыпались камни. Впору было визжать от ужаса, но ведь заведомо бессмысленное занятие — сама себя не услышишь…

…Примерившись, медицинен-сестра проскочила сквозь провал в ограде — сложенная из камней стена извивалась и ерзала подобно длинной змее. Глазам поверить невозможно!

Оказавшись за оградой, на относительно ухоженной территории школ, Анн все же оглянулась. Ой, это уж совсем…

Накрывая прорехи в частично завалившемся заборе Мемориума, окутывая устоявшие на постаментах статуи, вздымалось и клубилось облако пыли — этакий бледный, бело-коричневатый оттенок спутать невозможно — оказывается, погребальный комплекс стоял на некогда срытой скале одного из отрогов Хеллиша, туда — в подземные забытые лабиринты — и ушел…

…Еще вздрагивала земля, доносились подземные вздохи, но вокруг уже царил многоголосый визг. Из корпусов школы выбегали перепуганные ученицы, кто-то пытался наоборот — укрыться под надежной крышей — девчонки сталкивались, падали в дверях, пинались…

— Спокойнее! Выходить парами! Ева Себен-Айн, я тебя сейчас выпорю! — орала высунувшаяся в распахнутое, с лопнувшим стеклом, окно Старшая учительница. — Ведите себя прилично, это всего лишь землетрясение! Легкое, я сказала, слышите, легкое землетрясение!

Дворы уже накрывала завеса пыли, ничем особо «легким» происходящее не казалось. Все разом начали кашлять, и разрастающаяся истерика прокашляться не помогала. Впрочем, повергнуть в полную растерянность опытнейший педагогический состав Медхеншуле ни легкое землетрясение, ни среднее были не в силах.

…Анн вела вереницу учениц — каждые три пары младших опекала помощница-старшеклассница, двигались организованно, не сталкиваясь с иными попутными эвакуационными цепочками-вереницами. Лица старшеклассниц и самой Анн были повязаны шалями, смоченными в бочке с дождевой водой — дышалось так полегче. Малышки, в силу еще недостаточного воспитания повыскакивавшие без шалей, продолжали чихать и кашлять. Все вокруг было покрыто мучнистой пылью, клубящаяся завеса не спешила рассеиваться. Вышедшие из школьных дворов классы строились у распахнутых ворот, в пыли радостно орали мальчишки бесстрашной мужской части Медхеншуле — ну да, уроков сегодня точно не будет.

Анн передала группу громогласной Старшей учительнице, неузнаваемой из-за замотанного лица.

— Все стекла! Почти все! Менять почти всё! — рвал на себе волосы пыльный и белесый как мельник одноглазый мастер-хозяйственник 3-го корпуса Медхеншуле.

Движение трамваев было прервано, высаженные пассажиры помогали загружать в вагоны перепуганных особо помятых школьников.

— К Дойч-клиник, без остановок, по чрезвычайному расписанию! — орал со ступенек вагона кондуктор. — Лишним выйти! Вы Дойч-клиник знаете, зря туда не ездят.

Анн перевязывала мальчишку — рана была пустяковой, ухо порезало, но младший школьник был в шоке.

— Сядь ровнее. Ты как солдат будешь, будто в ухо стрелой попало, — приговаривала медицинен-сестра, накладывая бинт.

— А у меня шрам останется? Настоящий? — слегка ожил страдалец.

Засвистел лок-мот, двинулись. В вагоне наступил некоторый порядок: сюда посадили только пятерых школьников, из них только один гордо выставил ногу с подозрением на перелом и красиво примотанными планками-шинами. Остальные дети то смотрели в окна, то показывали друг другу царапины и спорили, кого сильнее зацепило. Анн строго прикрикнула — дисциплина должна быть, а то пострадавшие еще и в окна повыпадают.

— Да, вот это дела, — покачал головой кондуктор. — Ни с того, ни с сего. А что там рухнуло-то? Смотрите, пыль сейчас даже над Верхней-Средней клубится.

— Я не видела, что рухнуло. Меня саму чуть с ног не сшибло, — пояснила Анн, поправляя шаль. — Как начали все метаться, ужас!

— Да, дети — страшная сила. Тоже стихия, — вздохнул мудрый кондуктор.

В клинике детей принимали и немедля начали отмывать. Медицинен-персонала здесь топталось с лихвой — было поднято по тревоге гражданское военно-санитарное ополчение. По правде говоря, больше проблем доставляли нездоровые умом горожане — таковых в зажиточной части Хамбура всегда хватало, сейчас сбежались в клинику, как сговорившись. Слухи ходили — что там ходили — бурлили! — причем самые дикие.

Анн шла по улице, шаль с лица пришлось снять — пылевая завеса сюда, в центр города, не дотянула, да и сотрясений тут не почувствовали. Но все равно горожане оказались сплошь встрепаны, непричесанны и возбуждены, и это несмотря на долгожданный выходной день. Слух «у замка был взрыв, диверсанты тресго подобрались вплотную» стал преобладающим. И вот это плохо. Начнут выслеживать и ловить кого попало, сомнительных медицинен-сестер уж точно не забудут. Нужно было решаться, причем немедленно. Необходима новая одежда и смена внешности. Но на улице это сделать трудно.

Одолевали сомнения. Анн успокоила себя — «не в первый же раз, и у меня нет иного выхода», и свернул к знакомому зданию — отделению Городской инспекции.

Контора торчала на месте, да и что ей сделается? Рухни весь Эстерштайн, отделения Городской инспекции падут последними. Тем более в выходной день. Тут все чинно, сонно и спокойно. Анн покрутила официальный звонок — за дверью раздалось не очень музыкальное, но внушительное дребезжание.

Открылось застекленное оконце, выглянул охранник.

— Добрый день. Хотя какой он добрый, — сумрачно сказала Анн, открывая сумку. — Вынуждена оставить записку вашему начальнику. На завтра ему назначены процедуры, но меня не будет. Объявлена мобилизация медицинен-персонала.

— А разве… — с явным подозрением начал усатый страж.

— Вы меня не узнали? — удивилась Анн. — Я регулярно прихожу к господину майору делать лечебно-восстанавливающие процедуры, это моя должностная обязанность.

— Я вас очень хорошо узнал, просто прекрасно узнал, — недобро прищурился стражник.

— А, вы насчет моих розысков, — улыбнулась медицинен-сестра. — Как видите, меня задержали и сразу выпустили. Ничего страшного, у «геста» сложная служба, иной раз ищут не тех, такое случается, я не в обиде.

— Откуда мне знать, что вас выпустили? Может, вы сбежали?

— А вы бдительный! — засмеялась Анн. — Давайте я покажу свой «свайс» и справку «гесты», а заодно напишу записку на приличном столе. Оно будет гораздо удобнее. Если разрешите, конечно.

Правильно улыбаться мужчинам — нужно уметь. Набор улыбок опытной девушки весьма обширен и многообразен, куда там складам Центр-арсенала. К применению самого отборного вооружения Анн прибегала редко, но сейчас был как раз тот случай — сделать лицо, способное путать мысли даже этого грубого недоумка.

Волнение не помешало, нужная улыбка выпущена и попала в цель. Ответно щелкнул отодвигаемый внутри засов.

Анн вошла, и заново полезла в сумку:

— Так, где она? Ага, вот, можете убедиться…

Охранник был немолод, явно успел вдоволь послужить и повоевать — опасность чутко чуял. Отшатнулся, почти отпрыгнул…

— Стоять! — Анн с отвращением почувствовала, что пищит, как грызун при виде хищника. Это с непривычки. Направлять на человека столь странное оружие ей не приходилось. Собственно, вообще как-то не сложилось до сих пор — не грозила оружием.

Зато охранник явно сразу сообразил, что у нее в руках. Медленно тянулся к кинжалу у пояса, не сводя при этом взгляда с дырки (глаза? зрачка? отверстия?) пистолета.

— Девка, ты спятила. Ты не посмеешь. На улице живо услышат.

— Я не собираюсь причинять вам вреда. Мне нужно, чтобы вы меня всего лишь выслушали, — простонала Анн, делая милое, жалобное лицо. — Я не хочу вас пугать. Вот, смотрите, отвожу пистоль.

Резкая смена выражений и тона путает мужчин даже понадежнее самых безумных поступков. Идиотка только что наставила оружие, а сейчас отводит в сторону, да еще уронила сумку, подступает ближе, сейчас умолять начнет. Вот же безмозглая…

Да, Анн в данный момент была отчасти безмозглой, поскольку ужасалась тому, что делает. Но обманывала она постоянно, это было привычным делом.

…Он смотрел на уходящую левую руку с пистолетом — смотрел слишком пристально. На правую руку преступницы, с выпущенным из рукава скальпелем, не обратил внимания. Да и взмах был слишком легок — в обращении со скальпелем сила не нужна, скорее, вредна…

…Попала слишком высоко…

Возмущенно охнул, схватился за щеку:

— Булавками колоться⁈ Тварь мелкая! Воровка! А мы всегда знали…

— Заткнись! Или застрелю! — взвизгнула Анн, тряся пистолетом.

— Как же! Не умеешь ты, это тебе не благородных господ обманывать! Сейчас я тебя скручу как козу бешеную, — охранник оставил в покое свой кинжал, и бесстрашно кинулся на злоумышленницу.

…Анн почувствовала, как ее руку с пистолетом жестко хватают, рвут вниз и в сторону. Оружие начало неумолимо выворачиваться из ладони, вроде как само собой, руку до плеча пронзила острая боль. Анн запищала, как жалкий детеныш цизеля, оказавшийся в когтях коршуна. В глазах потемнело — и от боли, и от заслонившей весь мир мужской спины…

… охранник разумно уводил от себя ствол оружия, двумя руками — и даже без большого усилия — отводя преступную руку с пистолетом к полу, выворачивая и встряхивая кисть злодейки. Пальцы разжались, оружие звякнуло о каменный пол…

… вот в чем страж конторы был не так разумен, так это в своем пренебрежении булавками. Ему что — ветеран, столько раз с врагом в рукопашную сходился, шрамами от порезов-ударов и руки, и башка разукрашены. Нет возможности у мелкой воровки по-настоящему ударить, да и булавка — оружие смехотворное. Только тут не оружие, а медицинский инструмент, да и злоумышленница анатомию не только в Медхеншуле бегло изучала…

…Анн, пища от ужаса и боли, ударила дважды — почти на ощупь, но шея-то мужская словно нарочно оказалась подставлена. Короткое лезвие скальпеля вроде бы попадало, но тут бывшей медицинен-сестре стало так больно — связки левой руки рвались, а локтевой сустав ломался — что она обеспамятела…

…наверное, на два мгновения. Осознала, что сидит на полу, а охранник отходит прочь. Как-то кособоко отходит, не глядя, обеими руками пытается шею зажать. Наткнулся на стол — взвизгнули ножки — крупный мужчина упал животом, смешно заерзал. Зазвенели посыпавшиеся на пол медные листы с графиками дежурств и образцами заявлений. Охранник завозил сапогами по полу, пытаясь выпрямиться, на стол все сильнее брызгало и лило кровью.

Стихло.

Анн заставила себя встать с холодного пола. Ноги дрожали, руку словно так напрочь вояка и вырвал. Нет, нужно шевелиться, поскольку дальше все хуже и хуже будет. Неловко придерживая здоровой рукой поврежденную, обошла разбросанные по полу листы медных записей.

Уборная в отделении Городской инспекции была образцовой. Где же, если не здесь? Из крана текла вода, холодная, еще ночная, не успевшая прогреться в трубах. О водопровод, былая гордость Нового Хамбура! Ныне выходит из строя целыми участками: то трубы песком забиты, то рабочего давления нет. На улице Зак новая хозяйка в сторону водопроводной подводки и канализационного стока еще даже не смотрела — там на улице, во дворике, трубы выведены, так в недорогих домовладениях раньше делали, наверняка всё вообще сгнило. Впрочем, теперь-то какая разница?

Несостоявшаяся домовладелица поняла, что пытается умыться, все еще сжимая в пальцах скальпель. Так не пойдет, нужно взять себя в руки, а для этого руки должны быть свободными….

От умывания и прохлады полегчало. Анн, как и все медицинен-работники, никогда не пила некипяченую водопроводную воду, но сейчас прополоскала рот. Спокойно, шансы уйти всё еще есть, не всё потеряно…

И связки руки не порваны, хотя пострадали, локоть зверски болит, но не сломан. Повезло. Анн надежно и быстро забинтовала запястье. Бинты и склянка с примочкой в аптечке конторы имелись — дисциплина и порядок у подчиненных майора Йоза на высшем уровне.

Злоумышленница вернулась в конторский вестибюль. Нормально: тихо, входная дверь закрыта на засов, охранник лежит у стола. Это тоже нормально — такая теперь работа у Анны Драй-Фир — совсем иные преступления совершать, убивать и грабить. Милые обманы с налогами и подделкой документов остались в прошлом. Какой приговор дадут за все разом — гадать бессмысленно, до суда, скорее всего, дело и вообще не дойдет: «геста» в такой ситуации на свои внутренние циркуляры обопрется, не особо известные.

Пахло разбрызганной кровью и хорошо начищенными сапогами охранника. Анн еще мгновенье смотрела на спину покойника. Немного странно: так долго мечталось кого-то убить, а теперь второй мертвяк за сутки, и никакого особого чувства. Это, наверное, от старости и укоренившейся привычки в чулане Мемория, по соседству с мертвецами, сугубо личными делами заниматься. Ну и ладно. Анн подняла проклятый пистолетик, тщательно переступая через потеки крови, подошла к охраннику: карманы вывернуть, деньги и ремень с дорогим клинком снять. Кинжалом над ранами поработать, пфенниг в кровь уронить…. Грабим мы, грубо, жадно, грязно, но не оставляя реальных следов.

Одной рукой работать было неловко, а левая, кроме демонски бодрящей боли, ничем не помогала. Анн скинула со стола остатки звонких листов, швырнула в кровь ценный бумажный журнал регистраций, и пошла по кабинетам…

…Вывернуть ящики, разбросать все, чернильницы опрокинуть. Вот наверняка тут одуревший от баддруга наркоман зверствовал, сначала прирезал наивного охранника, потом деньги искал, все крушил…

Всё крушить у Анн сил не имелось, мешали подкатившие припозднившиеся слезы, да и вообще надо было поторапливаться. Заглянула ненадолго в знакомый кабинет, намусорила, разлила хороший шнапс у шкафа. Прополоскала рот — после водопроводной воды привкус остался так себе. Вот выплюнуть шнапс было сложно, так и хотелось глотнуть, да потом еще разок к бутылке приложиться…

Теперь главное.

Комнатка для подготовки служащих к работе в конторе была крошечной, да еще разделенной перегородкой на мужскую и женскую половину. В мужской Анн просто насвинячила, в женской задержалась. Имелось нехорошее предчувствие, что руку повреждала, огромного мужчину резала и все остальное сотворила совершенно напрасно. Но нет, здесь повезло.

Оставлять и хранить личные вещи в служебном помещении, естественно, категорически запрещено. Но служащие Городского управления — живые люди, им после службы очень даже хочется зайти в гаштет, и тратиться на дорогу до квартиры или на аренду клубного шкафа для нарядов они закономерно считают глупым. Зачем, если уголок в конторе всегда можно найти? Есть в шкафах запасное тряпье, как ему не быть.

Конторских дамочек Анн по именам не знала, просто видела их неоднократно. Надежду возлагала на старшую чертежницу — низкорослую тощую крысу, уже в возрасте, скоро из столицы придется уезжать, так что дурища ни в чем себе не отказывает. Долг-ленд трижды отдавала, но на фигуру это не повлияло — худосочная, вот точно, как некоторые преступницы…

…В сущности, «крыса-чертежница» оказалась приятной дамочкой: платья запасла, даже три штуки. Сменные чулочки, даже духи есть. Ладно, тогда особо рвать ее лишнее тряпье не станем.

Переодевшись, Анн оглядела комнату. Вот это славный хаос: содержимое шкафов на пол вывернуто, мужское и женское тряпье перемешано, измято. Удивительно приятно глянуть. С плотским и неприличным у медицинен-сестры в общем-то, в жизни сложилось не так плохо. Но этот вот вечный служебный порядок и аккуратность истомили: непременно все по местам нужно хранить, строго и точно, пунктуально. А тут прямо глаз отдыхает.

Левая рука решила помогать хозяйке, понятно, не в полную силу, едва на треть, но все же. Анн увязала свои старые вещи — узелок-то совсем крошечный, что там в той жизни-то и было? Но заново плакать времени нет.

У задней конторской двери Анн прислушалась, и отодвинула засов. Дворик крошечный, опасность одна — обитатели верхнего жилого этажа могут заметить. Ну, тут уж ничего не поделаешь.

Преступница прошла к ограде двора: тут стояли медные баки для отходов, а люк канализации был за ними. Тут Анн прокляла все: во-первых, из-за запаха, во-вторых, тяжелая крышка не поддавалась. Наконец, распахнулась — внизу вяло журчало, текло, смердело. Увязанное медицинен-платье, чепчик, шаль и сорочка полетели вниз, для тяжести в узел был добавлен подсвечник, должно надежно утонуть в трубе. Если и найдут в каком-то засоре, то не скоро.

Оправив новый наряд и «надев» уместное лицо, Анн вышла через калитку на улицу. Знала, что выглядит недурно: голубое нарядное платье (цвет, между прочим, нечастый), косынка повязана так, чтобы локоны были видны (почти по-дойчевски длинные, на пределе приличий). Почти новые ажурные чулки — эти, правда, не видны, но помогают держать нужное настроение. Запах духов, весьма ощутимый, даже чуть кружил голову. Но в целом хорошо, в смысле, вполне неузнаваема бывшая Анна Драй-Фир. Надо бы себе и имя поменять. Смысла-то нет, всё равно поймают, но было бы забавнее.

Встречные мужчины новую особу вполне оценили. Анн держала лицо почти на полную меру очарования, вообще никогда такого себе на улицах не позволяла, только морг и Дед такую видели. Тоже забавная шалость. Нет, не должны прохожие узнать. Хотя сумка может подпортить впечатление: гуляющие фрау на свидания такие сумки не берут, да и опытный человек или шпик может узнать медицинен-снаряжение, хотя на лямку сумки лента повязана, бант эффектный. Ну, с сумкой ничего не поделаешь, праздничных сумочек в конторе никто не оставлял, да их и вообще в Хамбуре редко шьют.

Анн чувствовала себя слегка пьяной. Ситуация была хуже некуда, но чего-то бояться уже поздно. Раз пока удача не изменяет, возможно, Дед прав, и преступница справится.

Мелькнула мысль, что Деда и надежного убежища в морге больше нет, вот вообще нет, но Анн живо изгнала из головы лишнее. Позже будет время. Если будет.

Красотка крайне неспешно прогулялась по Фюрер-штрассе, прошла по Фатерлянд-плац, издали приглядела себе местечко в Судном углу, безмолвно поприветствовала коллег, уже висящих на виселице, посмотрела на часы на ратуше — времени еще уйма, сдери ему башку.

Она сидела в дорогом гаштете, аккуратно пила фруктовый чай, дважды заказывала штрудель, с улыбкой уклонялась от попыток знакомств. «Увы, сегодняшним вечером я уже занята». Пришлось уйти и поменять гаштет, слишком уж много уделяли внимания.

К мосту через Дыру вышла все же излишне рановато. Гуляющих было не так много, но все парами, и одинокая (чертовски привлекательная) фрау слегка бросалась в глаза. Впрочем, к Дыре приходили на иное посмотреть. Анн тоже постояла у прутьев высокой медной решетки, глядя на бурлящую далеко внизу воду. В теснине плотины — высокой, еще додойчевской — буйно взлетала пена. Метров тридцать высоты — узкий мост вздымается крутой дугой — весьма странное сооружение. Кем строилось и для чего — давно забыто. Утверждали, что древние варвары построили гидроэлектростанцию, но построили неправильно, по совершенно ложным расчетам. После Первого Прихода инженеры-дойчи (еще те — с высочайшим образованием Старого мира) потратили уйму времени и усилий в попытках воскресить электростанцию, но так и не смогли приспособить устаревшее сооружение к современным и актуальным нуждам колонии. Ну, или наоборот: идея древних строителей оказалась неразгаданной незваными высокомерными наследниками. Лично Анн склонялась к последней, строго запретной, трактовке событий. Вот если вспомнить последнюю гостью-дойч: чего она, дура, разгадать-то может? Ума как у тараканихи, пусть и длинноволосой. У, сучка долговязая!

Анн спустилась по крутому мосту вдоль решетки. Ограду поставили не так давно, лет пятнадцать назад — уж слишком часто эстерштайнцы вздумали сигать в бурлящую и сулящую мгновенный конец бездну. Самоубийство — скучный способ завершить жизнь, всегда же можно как-то интереснее: с убийствами, погонями, почетом и хлоркой казни Судного угла.

Мост-плотина и Длинный остров с давно заброшенными, совершенно негодными для человеческого обитания строениями, остались за спиной. Наступал момент для окончательного решения: улица заканчивалась, далее торчал лишь известный гаштет «Асс-гросс», где любили собираться любители острых ощущений, за ним начиналась дорога через Хеллиш-Плац, там стоял последний городской пост стражи. Ближе подходить нельзя, тогда точно приметят. Анн, уловив момент, нырнула на тропку, уводящую за развалины. Вообще-то сюда прохожие гадить сворачивали, так что пришлось уйти дальше и там затаиться.

Беглая преступница сделала несколько глотков из бутылки с фруктовой водой, свой мизерный запас съестного трогать не стала — там, сдери ему башку, почти и нет ничего. Начинало смеркаться, от реки ощутимо тянуло холодом. На Новом мосту уже зажигались огни — праздничный же вечер. Чуть попозже загорелись огни и над дверями «Асс-гросс», совсем уж последним зажегся огонь на заставе. Всё: до рассвета закрыта дорога сквозь Хеллиш-Плац.

Анн завязала сумку, размышляя, как же оно получилось: вчера был дом, планы на будущее и ремонт, сегодня — никаких планов и два покойника за спиной. Сын сгинул. И Деда с Меморием больше нет. Только скальпель, спрятанный под бинтом на запястье, сумка с ценным, но сейчас малонужным добром, слезы и наползающая жуткая ночь.

Мысли были несправедливыми. Дед оставался где-то рядом. Это же Дед — он насовсем провалиться никак не мог. Странно с этим вышло, но размышлять сейчас о подобном событии нельзя. Да и позже гадать будет бесполезно. Вот то, о чем Дед напоследок сказал, о чем предупредил, в памяти намертво застряло. Собственно, Анн и была здесь — у Хеллиша — благодаря тем советам. Неизвестно что из этого выйдет, но без подсказок оставалось только в Дыру прыгнуть-упасть. Что было бы вполне логично и даже естественно, если бы не было на свете Верна. Да и вообще интерес к жизни у Анн оставался, поскольку она с детства умела злиться и имела хорошую память. А то весь мир вдруг взял и враз насел на невинную женщину, сдери тому миру башку. Нет-нет, не всё еще кончилось, погодите. Дед знал, что к нему ходит девушка цепкая и упрямая, вот и вчера хрипел-посмеивался.

Беда была в том, что слова Деда помнились весьма смутно. Советы он давал, (теперь-то понятно, что это были именно советы, причем важнейшие) когда Анн было слишком хорошо — от шнапса, и от того, что делал Дед. Наверное, так неслучайно получилось — не хотел советчик, чтобы сразу пугалась и ужасалась. Всё, нужно бросать игры со шнапсом и затуманенной головой. Иные игры — пусть теперь они и будут редкими-редкими — Анн бросать пока была не готова. Должно же что-то радовать порядком пожившую на свете девушку?

Анн сдержала вздох. Пришло время всерьез пугаться и ужасаться, дальше уж откладывать некуда. С другой стороны, денек и так выдался жутким, намного хуже уже вряд ли будет. И насчет игр либе-либе тоже… ближайшее будущее вряд ли без них обойдется, хотя иной раз либе-либе бывает просто отвратительным, уж медицинен-сестре об этом-то не знать… При необходимости придется отнестись с пониманием, и как ее… с иронией. Если удастся.

Ближайшая вершина Хеллиша возвышалась вполовину неба, в темноте зияющие провалы галерей, казалось, чуть шевелятся и уже на пробу пожевывают гостью. Ладно, будем надеяться, что хотя бы триппера там — внутри — нет, иные ужасы скалы предпочитают.

Нащупывая ногам стебли цепких травяных кустиков — здесь, у подножья, они еще росли — Анн взобралась на первый подъем. Пока можно двигаться напрямую, наугад. Дальше «перед тобой будет одинокий малый „зуб“, обогнешь его слева, шагаешь по направлению к морю, там почти по ровному путь тянется. Чрез две сотни шагов ищешь тропинку по правую руку. Она поведет выше…»

Откуда Дед всё это мог знать? Он же отродясь Меморий не покидал. В смысле, отродясь-то может и покидал, но вот сколько лет Анн в столице прожила, так Дед всегда был на месте — в крематории или рядом. Но явно знал, о чем говорил.

Тропку Анн пропустила, с опозданием осознав, затопталась, вернулась. Разглядеть проход было немыслимо: огни у мостов давно скрылись за скалами, здесь светил лишь изменчивый свет лун, да еще они в глаза светят, от моря подмигивают, чего тут разглядишь-то, донервет⁈ Но тропка, видимо, все же была — беглянка почти ощупью прошла мимо огромного провала (не дверь, а целые воротища в глубину скалы), справа откос почти ощутимо навалился, угрожая толкнуть вниз. Видимо, пора?

Анн остановилась и прошептала:

— Я здесь не чужая. Я многие годы рядом жила, дурного не желала. Я хорошая соседка. Пустите пожалуйста, мне очень надо.

Что именно нужно говорить, Дед не подсказывал. «Поприветствовать искренне», угу. Это ночью, во тьме, когда только ветер в спину и дышит. Услышь кто, живо в психушке Дойч-Клиник окажешься, там безумное отделение самое крупное из всех городских лечебных. Но сказать нужно обязательно вслух. И не вздумать «Хеллишем» обзывать, скалы и галереи этого чуждого имени не любят.

Ничего не изменилось — никто не возник из ближайшей арки, не взмахнул темными огромными крылами. Тихо, только твердь под ногами и по сторонам чуть-чуть светится — это у Хе… у здешних скал такая порода: днем кажется тускловатой, а ночью наоборот. Но самой Анн слегка полегчало. Наверное, оттого, что сделала то, что большущие внутренние сомнения вызывало.

Беглянка двигалась по склону-террасе, постепенно поднимаясь. Теперь вершины были и слева и справа, заслоняли уже почти всё небо, казалось, высота уже немыслимая, только она почему-то отнюдь не звездной, а всё более каменной становится, вот-вот над головой сомкнется. Вообще больших высот Анн никогда не любила. Мир должен иметь частые и пологие нормальные возвышенности, вот как в Холмах. А всякие пики, взлеты и провалы — то для блохастых ястребов и иных поганых хищников.

— Извиняюсь, видимо, я что-то не то думаю, — прошептала Анн в темноту. — Это с непривычки. Я среди цизелей выросла, мы с ними откровенно трусоваты кровью и характером.

Скалы не ответили, иного ожидать было бы и странно. Сейчас вершины, уступы и террасы казались гораздо просторнее, чем днем, когда дорогой внизу проезжаешь и оттуда смотришь. Понятно, что гостья здесь даже не цизель, а вовсе букашка неощутимая.

«Оно и к лучшему» — подумала Анн. «Я вообще девушка скромная, мне всю жизнь и нужно-то было: глоток шнапса, горсточка серебра, да чтобы сын не терялся. Хватит с меня внимания занятых людей, визитов благородных баб и ищеек, чтоб им башку…»

Сумка на боку совсем уж потяжелела, ноги заплетались, хотелось пить, но на душе было довольно легко. Подумалось, что все самое плохое позади, от «гесты» уйти удалось, с остальным помучаемся и как-нибудь справимся. Или не справимся — вон, вокруг тысячи окон и дверей, кто-то жил, строил, ходил и бегал, а потом бесследно сгинул. Поскольку не справился. Это жизнь, она такая. Остались здесь только случайные гости, да соседи, сами без дома оказавшиеся, еще тут встречается немного демонов, людоедов, волчьих оборотней, крылатых вампиров, бродяг и грабителей.

Сказки всё, кроме последнего. От вампиров и оборотней дойчи в первые годы своего Прихода тщательнейшим образом поизбавились. Вот это дойчи умели: облавы, выслеживания, прочесывания, тщательно выгоняли тварей под пули и острую сталь. Всех, до самого последнего монстра извели. Тогда еще имелись мощные лампы-прожектора, патронов было бессчетно, и эти… аэропланные самолеты еще летали. «Серия безупречно четких военных операций, навсегда обезопасивших территорию Эстерштайна», как гордо рассказывают учебники. Вот Дед про те времена рассказывать не любил, но иногда упоминал. Дерьмовенькие, конечно, времена были.

Тут Анн учуяла запахи — сначала легкий дымок, потом более очевидный запашок — как раз дерьма. В смысле, человеческих экскрементов, медицинен-сестра, пусть и бывшая, от правильной терминологии отказываться не имеет права.

Наконец-то! Хеллиш беглянку уже не особо пугал, но бесконечно бродить среди скал не особенно хотелось. Этак уже и на вершину к Поганому Маяку взберешься, а зачем оно нужно? Человек должен рядом с людьми существовать, это хоть и не очень приятно, но выгодно. Даже если людишки — бандиты и бродяги. Пора привыкнуть к мысли, что и сама такая.

Анн постаралась действовать без спешки, разумно и осмысленно. Лишнее из сумки вынуть и припрятать, приметы тайника запомнить — местные обитатели эти камни и переходы отлично знают, запросто могут догадаться и отыскать. Но чем Хеллиш особенно хорош — для кладов здесь мест хватает.

Хорошо. Беглянка оправила платье, глянула в сторону окон отдаленной галереи. Если присмотреться, видны отсветы пламени костра. Разложили огонь подальше от провалов окон-дверей, но не особо опасаются. Что тоже хорошо. Раз местные обитатели гадят рядом с тропой и костры жгут, следовательно, рейды солдат и «гесты» местным обитателям не очень-то докучают. Не то чтобы Анн тут надолго обживаться собиралась, но пусть поспокойнее будет, пока знакомство наладится. Беглянка поморщилась и надела лицо «попроще-постарше». С лицом тут, конечно, не угадаешь — какая рожа сейчас выгоднее, совершенно непонятно, возможно, позже и переигрывать придется, но с этим нужно поаккуратнее.

Иллюзий беглая медицинен-сестра не испытывала. Шла к грабителям и бродягам, взаимоотношения будут соответствующие. Но, как ухмыльнулся Дед, «переживешь, ты умная, не в холеном Хейнате родилась, может, еще и развлечешься». Это он утешал, конечно. Когда по кругу пускают, да дерут во все дырки, такой счастливый случай уж на самую большую любительницу развлечение. Да еще со шнапсом явно не обломится — тут его заведомо мало, да и пить в такой компании даже пьянчужка-Анн накрепко воздержится. Хотя, может и придется пьянствовать, заранее не предскажешь. Но голову терять точно нельзя. Хеллиш (который вовсе не Хеллиш) к спокойным гостьям благоволит, не к заведомо нервным потаскушкам.

Анн еще раз «проверила» себя и двинулась к огню.

Шуметь пришлось усиленно — на высоте за провалом окна болтали и хохотали, не особо громко, но явно без опасений. Вот, сдери им башку, могли бы и встретить гостью, тут поди разберись, где к ним проход, еще не хватало ногу в темноте сломать.

Анн нашла камень, запустила вверх — стукнул о край окна-дыры.

— Э, это еще кто? — отчетливо удивились внутри. — Эне нашелся, что ли? Что-то поздновато идет. Глянь кто там…

Высунулась смутное пятно головы.

— Добрый вечер, — сказала Анн. — Не встретите? Дело есть.

— Баба! — ахнул смутный силуэт юным, мальчишечьим голосом.

— Что «баба»⁈ — встрепенулись внутри.

Сопровождали гостью аж вдвоем — оказалось, подъем прост, только ведет не напрямую, а уже внутри скалы. Анн пару раз споткнулась на неудобных ступеньках, поддержали, но за задницу пока не лапали.

После крутых ступеней проход галереи взметнулся вверх, разделился на три коридора, но углубляться, понятно, не пришлось — костерок горел почти у лестницы, здесь же торчали, видимо, и все местные обитатели. Четверо, если вместе с провожатыми. Пустяки, пережить можно.

— Ух ты! — восхитился здоровенный бородач, явно не последняя фигура в бандитском квартете. — Ты как нас нашла, красавица?

— Подсказали, — Анн без стеснения озиралась.

— Это еще кто вдруг подсказал?

— Дед на рынке. Раньше этот старый хряк в «гесте» служил, сейчас пирожками с плесенью и баддругом, траченным мышами, приторговывает.

— Шутишь, — неопределенно отметил худосочный бандит, так и не поднявшийся от костра.

— Что мне, дуре, еще остается? — довольно прямолинейно поинтересовалась Анн. — Если кратко: засыпалась я, пришлось в бега пускаться. Полиция прямо на хвосте повисла, едва я увернулась. Тропу подсказали знающие люди. Вообще мне не к вам, мне к Юргену нужно.

— Во возмечтала! — засмеялся юнец. — К Юргену все хотят. Только от него сюда уж давно и не приходит никто.

На болтуна зыркнули — мигом заткнулся.

— Господа, я женщина простая, — сказала Анн. — Положеньице тут тоже не особо сложное. Раз я дорогу нашла, значит, не полицией или «гестой» заслана. Те бы сами явились, чего им игры играть. Так что не шпионка, верно? Пустите пожить до прихода людей от Юргена. Я безвредная.

— Чем докажешь? — спросил кудлатенький проводник.

— Что именно? — сумрачно уточнила Анн. — Что мне к Юргену надо? Или что я не опасная? Или что не шпионка? А к вам сюда частенько фрау шпионками засылают?

— Нет, ты первая будешь, — ухмыльнулся Здоровяк. — А ничего так, бойкая, хотя и тощая. Только что нам выгоды тебя кормить?

— Не надо меня кормить, я сама ем, — заверила гостья. — А польза от меня будет. Я Медхеншуле закончила — личная прислуга, вполне обучена. Одежду стирать-чинить, жрать сготовить, подлечить что из болезней. У отставного полковника служила, опыт имею. Внакладе не останетесь.

— Дело-то хорошее, — заметил Тихий от костра. — Личной прислуги у нас еще не бывало. Но тут не Хамбур. Тут лепешка тянетподороже любых ночных утех того полковника.

— Денег немного имею, слегка прокормиться смогу, — сказала Анн. — Не очень сытно, но все же. В город-то кто-то из вас ходит? Мне появляться нельзя, ищут.

— Ходим. Чего же не ходить? — пробормотал Кудлатенький. — А ты чего натворила-то?

— Ерунда. Меня бесчестно оболгали, — вздохнула беглянка.

— Нас тут всех, это вот, бесчестно… — хохотнул Здоровяк. — Чего уж скромничать, давай, соври что-нибудь.

— Да к чему мне врать таким понимающим господам? Служила, старалась. А хозяин, удод кривоногий, меня на ферму на год раньше срока отправить решил. А еще года два назад уж как нахваливал, уж как обещал. Кастрат брехливый! Ну, я решила — раз на ферму, так не с пустыми руками. Придумала прибрать кое-что. Но рассчитала дела по времени не совсем верно, — неохотно призналась Анн. — Почти схватили, в окно чудом прыгнула. Вон — руку чуть не сломала. Хорошо, что в городе полиции не до меня было, смогла уйти.

— А что там в городе стряслось? — заинтересовался Тихий.

— Говорят, Меморий рухнул. Весь, прямо с крематорием, трубой и покойниками. Сама-то я не видела. Но весь город в один голос говорит.

— Да как это может быть? Он же здоровенный! — взволновался Кудлатенький.

Обитатели галереи заговорили о происшествии, Анн дополнила описание события некоторыми подробностями «в пересказе».

— Странный случай. Похоже, в этом не врешь, — задумчиво сказал Тихий. — В остальном… я бы тебя сейчас и прирезал. Оно разумнее будет.

— Да за что⁈ — Анн попятилась. — Боитесь, что тайком в котел вам нассу? Или глотки перережу? Чего от меня вреда? Где это видано, простых фрау беспричинно резать⁈

— Неочевидный вред — он самый вредный, — назидательно сообщил Тихий, поигрывая коротким ножом, непонятно откуда появившимся в руке. — Хотя интересно, что у тебя на уме. У нас тут развлечений маловато. Проверить бы тебя надо.

— Я первый проверю, — заверил Здоровяк, взглядом знатока оценивая маленькую гостью.

Кудлатенький, разглядывавший заднюю часть миловидной воровки, неуверенно засопел.

— Тебе отдать, что ли? — изумился Здоровяк. — Что возомнил, убогий?

— Ты не спеши, не спеши делить, — тихо намекнул сидящий у костра, поигрывая ножом.

Здоровяк с еще большим изумлением воззрился на него:

— Тебе-то она куда? Ты же и получше видал, а?

— Мне не ее окорочка интересны, там и взглянуть-то не на что, — сказал Тихий. — Но она интересная. И про тропу знает, и себе на уме. А это, дружок, важно. Может, я ее тоже захочу. Проверю, а дальше поглядим.

— Господа, я женщина опытная, честная, всё понимаю, — заверила Анн. — Только давайте без ножей и спешки. Девушке покровитель всегда нужен, кто спорит. Вы решите неспешно, обсудите. А пока дайте фрау отдохнуть и поспать. С меня, такой уставшей, в любом деле никакого проку, оно же понятно.

— Ох, точно тонкие игры играешь, — вздохнул Тихий. — Хотя спешить не будем, это верно. Ложись, спи. Одеяло-то свое есть?

— Откуда? С одеялом в окно не прыгают.

— У нас найдется. Только уж не очень-то полковничье, — засмеялся Молодой. — Прорех и блох наполовину.

— Переживу.

— Пока переживешь, — согласился Тихий. — Тебя как называть-то, а, мелкая красавица?

— Так Медхен и называете. Школу-то я точно закончила, можете хоть и не верить.

— Отчего же, в школу верим. И кличка годная, имена тут нам лишние. Ты ложись-ложись, не стесняйся. До утра не тронем. Одеяло тебе вот он даст, он добрый. А ты нам сумку оставь. Ну, пока не растеряла пожитки, мы сохраним, не пропадет.

— Шаль возьму. А денежки в сумке — то на прокорм, — напомнила Анн, чувствуя, как слабеют от долгого напряжения ноги.

Всё шло по плану. Если в такие дни планы вообще бывают. Осмотримся, решим, кого и как тут лечить.

Глава 9

Берег дезертиров

Как истинный солдат, Верн был готов умереть, желательно честно и достойно. Не очень-то хотелось с этим спешить, но раз надо, так надо. Но сейчас всё шло совершенно не по плану.

Его снова жестоко вывернуло — до жгучей боли в пищеводе, до клацанья зубов. Судорожная горечь прорезала насквозь — «сдохну, прямо сейчас сдохну», уже не в первый раз понял обер-фенрих. Но не сдох, и смог сдвинуться на десяток сантиметров, поскольку тыкаться мордой в забрызганный рвотой песок не хотелось даже в эту смертную минуту.

Блевать начал, как только пришел в сознание — вернее, не в сознание, а вот в это вот — кошмарное — состояние. Рядом стонали, что-то бормотали, доносились звуки выворачивающихся желудков, и это заставляло скрутиться нутро в очередной раз, Верн судорожно выблевывал сам, и так шло по кругу, вечно и бесконечно. Нет, не вечно, и до рвоты что-то гадкое было.

Соображал Верн так себе. Мыслей хватало на «умираю» и «только не мордой в гадость».

Он прополз еще полшага и уткнулся макушкой в камень. Всё, здесь и умирать придется.

— Если я еще жив, то возможно, выживу и в дальнейшем, — отчетливо простонал где-то за спиной Вольц и вновь кашлянул. — Верн, Фетте? Вы живы?

— Я еще жив, — хотел признаться Верн, но вместо слов получился еще один приступ пустой и жесткой рвоты.

— Понятно, — констатировал Вольц. — Наш дружище Верн жив, но плох. Фетте? Господа нижние чины? Ох…

Фенрих Вольц издал череду кашляющих звуков, стих.

Верн лежал неподвижно. В тишине было лучше, любой относительно громкий звук пронизывал болью еще и голову. Сама голова была на месте, раз болела, но в ней уныло и тягуче, этакими ритмичными наплывами, шуршала безнадежная боль.

— Итак, неужели мы остались одни? — донесся сдавленный, но неукротимый голос Вольца.

— Не совсем, — болезненным громом разнесся внезапный четкий голос. — Ваш Фетте еще жив. Но плох. И я еще есть.

Верн со второй попытки перенес тяжесть на локоть и смог взглянуть. В глазах плыло и туманилось, но что-то они различали.

…Этот… как его… Немме. Сидит на патронном сундуке, длинный «маузер» пристроен поперек колен, стрелковая маска сдвинута на лысину, венчик жидких рыжих прядей прилип ко лбу. Похоже, слегка навеселе, но отвратительно вертикален и относительно бодр.

— Хорошо, — прохрипел Вольц. — Раз вы здесь и способны говорить, докладывайте. Я ничего не вижу. Ослеп. Что с остальными солдатами? Что с Фетте? Проверяли ли вы часового?

— Нет, — кратко сказал Немме и хлебнул из бутылки «Черного сапога».

— Что «нет»⁈ — возмутился Вольц, был вынужден прерваться на серию пустых конвульсий, прокашлялся и приказал: — Доложите, как положено! И прекратите надираться! Я не вижу, но чувствую запах шнапса.

— Не надираюсь, а полощу рот, — сообщил ученый консультант, сплевывая на песок. — У сегодняшней блевоты, знаете ли, крайне неприятный привкус. В остальном чистое «нет»: ваших солдат нет в лагере, ваш Фетте лежит без сознания, а часового я не проверял.

— Почему? — поинтересовался Вольц, пытаясь встать на четвереньки и слепо поводя головой. — Проверка часового — первейшая обязанность старшего по званию. Старшего из лиц, сохранивших боеспособность, разумеется.

— Львы, — сообщил Немме. — Подходили вплотную. Один прямо со скалы в лагерь заглядывал. Я сторожу, отпугиваю. Хотя, если размышлять логически, зверей больше настораживает вонь рвотных масс. Винтовку я вскидывал — не реагируют.

— Что ж, с этим понятно, — Вольц ощупью утер нити желчи, свисающие с подбородка. — Личный состав?

— Полагаю, они дружно дезертировали. Еще до прихода львов, — предположил ученый специалист. — Мне кажется, рейд к тому идиотскому озеру солдат не особенно вдохновлял.

— Не исключено, — признал Вольц. — Ох, если бы я не ослеп, они бы у меня.… С этим потом. Фетте?

— Плох ваш парень, — сказал Немме и вновь прополоскал рот, приложившись к горлышку. — Синий и едва дышит. Я сделал все что мог, влил в него почти ведро, но, увы. Бесполезно.

— Это мы еще посмотрим! — грозно прохрипел Вольц.

— Упорные вы, господа офицерики, как тот цизель в период случки, — вздохнул Немме и поднял бутылку.

— Поставь «сапог»! — выдавил из себя (на этот раз слова) Верн. — Подай мне копье. Я приказываю, я командир!

— Боже мой, копье-то тебе зачем? — вздохнул научный консультант, но встал и забрал из офицерской пирамиды один из пи-лумов.

Верн ухватился за древко, опер в песок, перехватил повыше, и смог подняться на колени. Знакомое ощущение древка оружия добавило сил и уверенности. В одном из рейдов раненый в голень курсант Верн Халлт вот этак ковылял километров двадцать. Тогда тоже было трудно. Но для солдата бывает лишь или «трудно», или «смерть».

Ладонь добралась до длинного наконечника копья, Верн понял, что стоит на ногах. Хотя и согнувшись.

— Восхищаете целеустремленностью, — сказал Немме. — Помочь?

— Обойдусь, — заверил сквозь зубы Верн. — Вода еще есть?

— Нет, я влил в вас все, что успел принести, — пояснил ученый. — Сейчас до ручья не дойти. Слишком опасно. Львы где-то там и рычали.

— Вы уверены? Львы могли уйти.

— Ламы их чуют.

Верн попытался посмотреть на животных: песок, скала, под которой сбились в плотную кучу ламы, всё покачивалось. Только на копье и можно было положиться. И на чутье лам — молчат, замерли, ни звука, словно их тут и нет. Хищник рядом, это точно.

— Плохо дело? — уточнил сумевший сесть Вольц. — Ты сам-то что-то видишь?

— Вполне. Плывет, но глаза видят. У тебя тоже пройдет. Это отравление. Я тебе помогу, но сначала займусь Фетте.

— Это правильно. Приступай безотлагательно, — слепо поводящий головой Вольц был сам на себя не похож. Вообще сущий мальчишка с виду.

Верн и копье доковыляли до лежащего на одеяле Фетте — тот скрючился на боку, на безжизненном лице проступила отчетливая синева.

— Чем тут можно помочь? — негромко спросил Немме. — За ужином он съел две порции, это многовато. На вас должно было хватить и одной.

— Но не хватило. Он выдержит. Я его знаю, он крепкий парень. Промываем.

— Чем?

— Вот это, шипящее, тоже вода, — указал за спину Верн.

— Шипящее? А море! Но морской водой…

— Выбора нет. Несите воду. И присматривайте за скалами. Кстати, Немме, вы стрелять-то умеете?

— Я опустившийся пьянчуга и невозможный глупец. Но не безрукий идиот, — сказал Немме, поднимая с песка ведро.

— Это про «большой маузер» был вопрос, так-то вы дойч, понятно, что с огнестрелом знакомы, — пробормотал Верн, опускаясь на колени у почти бездыханного тела…

Вообще это шло сложно. Главным образом из-за отсутствия уверенности в правильности лечебных действий. Лекции по медицине в училище были не очень-то полными и больше проясняли про колото-резаные ранения. Когда-то про отравления рассказывала мама — кратко, но, как всегда, весьма доходчиво. Наверное, что-то предчувствовала. Ну, и названия неширокого, но проверенного списка походных лекарств Верн заучил накрепко.

До лекарств влили три ведра воды. Немного с песком, но вряд ли примесь могла повредить, скорее, даже получше прочистит. Верн вливал воду в бесчувственный рот, глубоко погружал пальцы, разжимая зубы, и направляя носик кофейника. По большей части действовать приходилось интуитивно, вот совершенно не так правильную помощь оказывают, специальная кишка нужна и прочее. К тому же самозваный медик и сам туго соображал. Отвлекаться было никак нельзя. Краем уха Верн слышал, как орет научный консультант, отпугивая вновь и вновь появляющегося на скале любопытного льва, консультанту вторил Вольц — только и могущий, что слабо кричать. Всё это было не важно, влить воду, не дать задохнуться, повернуть животом к себе на колено, безжалостно выжать воду, взять новый кофейник с морской смесью… слабые всхлипы бесчувственного нутра Фетте, извергающиеся потоки уже почти чистой воды.

— Да сдери тебе башку! — зарычал Верн, выдергивая из пасти умирающего пальцы. Не такой уж умирающий — чуть пальцы не откусил. Человеческий организм полон скрытых резервов и острых зубов, чтоб ему…

Фетте смотрел — довольно бессмысленно, но вполне определенно смотрел — глаза открылись.

— Теперь вот это выпил, живо! — скомандовал Верн, торопливо разводя в кружке десять капель «анти-ядовой» настойки.

— Вфеээ…

— Понятно, что соленая и гадость. Глотай до капли!

В сущности, с бессильными, но сознательными пациентами намного приятнее работать.

Верн доплелся до сидящего с «курц-курцем» в руках Вольца.

— Это еще зачем? В меня не вздумай пальнуть.

— Я слегка вижу, — похвастал друг. — И льва угадал. Он, мерзавец, практически к нашему продуктовому складу подобрался. У них отличный нюх.

— Не отвлекайся, — Верн наполнял из ведра кофейник. — Пусть ученый стреляет.

— Он пытался. Три осечки.

— Четыре, — поправил Немме, ставя рядом очередное ведро с морской водой. — Стоит мне повернуться к морю, как твари смелеют. Они тут некрупные, но наглые. Полагаю, малоизвестная у нас в Хамбуре порода, вроде высокогорной.

— Одну осечку я прослушал, — пробормотал Вольц. — Отравление дурно воздействует и на слух. Слушай, может не надо вливать в меня вот это всё? Мне же очевидно легче.

— Пей! Это приказ!

Вольц пил, давился, блевал, ругался, снова пил. Потом влил в себя полкружки лекарственного раствора и угрюмо затих. Зрение начальника штаба восстанавливаться не спешило.

Медик с тоской сел напротив полного ведра. Нужно промыть и себя. Видимо, это бессмысленно, но необходимо. Хотя бы в качестве дисциплинарного взыскания. Как ни оправдывайся, но отряд разгромлен.

— Лев! — рявкнул оживший Вольц. — Рядом, слева! Крадется!

Верн бросил кружку и схватил оружие. Перепуганно «ыкнул» черномордый лам…

— Стойте! Это не лев! — завопил Немме.

— Это я! Я! — умирающе застонали из-за камней.

На песок выползал фельдфебель Цвай-Цвай.

— Так, у нас пополнение, — молвил Вольц, глядя поверх цели, но многозначительно поигрывая «курцем». — Как объясните свое отсутствие и свое появление?

— Никак не объясню, — простонал фельдфебель, обессилено приваливаясь к камню. — Ночью мне стало ужасно плохо: несло желудком и тошнило. Я пошел за камни, присел… дальше не помню. Очнулся — ужасно болит голова, и вы кричите. Похоже, ночью меня крепко двинули по затылку.

Верн кивнул ученому специалисту, тот, не выпуская винтовку, подошел к блудному фельдфебелю, осмотрел:

— Ссадина на задней части головы. Кость не пробита.

— Проломить фельдфебельскую кость способен далеко не каждый, — веско отметил Вольц. — Посидите минутку, Цвай, наберитесь сил. Сейчас вам идти за водой. Под охраной господина ученого, разумеется.

— Вряд ли я способен встать, — пробормотал долговязый фельдфебель. — У меня жутко кружится голова. И кажется, меня нюхал лев.

— Всех нюхал, — успокоил Вольц. — Здешние львы навязчивы, но не так уж голодны. Нам нужна вода и лечение, потом уже мы зададим этим зверюшкам. Так, господин обер-фенрих?

— Несомненно. Я тоже иду за водой. Продержитесь тут несколько минут без нас.

Копье и щит оказались жутко тяжелы, даже ноги подгибались. Кобуру с «кур-курцом» Верн не брал. Ученый специалист покосился, но ничего не сказал, у самого него, кроме громоздкого «маузера», торчал топор за поясом. Не так глуп плешивый ученый. Старшие чины конвоировали фельдфебеля, вооруженного парой мятых медных ведер. Цвай пошатывался и сдержанно стонал. Но до ручья добрались благополучно.

Обратно двигались еще медленнее. Господин ученый нес одно из ведер, второе пришлось нести вдвоем, надев дужкой на древко копья — самостоятельно у Цвая поднять ведро не получалось. По пути слегка расплескали, но в меру. Сам Верн здорово ослабел, оказалось, что дорога к водопою чертовски длинна.

— Отлично! — Верн с облегчением отпустил древко и рухнул на песок. — Теперь кипятим и продолжаем лечиться.

Ученый и единственный нижний чин принялись собирать топливо для костра, Верн присел рядом с Вольцем.

— Ну? — поинтересовался подослепший друг.

— Я ему не верю.

— Разумно. Но пока мы в ослабленном состоянии, проводить дознание преждевременно. Что Фетте?

— Спит. И смахивает на покойника.

— Оживет. Он старый вояка, я в него верю. Возможно, отучится жрать по две порции.

— Это вряд ли. Как твои глаза?

— Могли бы быть лучше, — с досадой признал Вольц. — Это чувство абсолютной беспомощности, знаешь ли… Я стал лучше понимать фрау Гундэль. Она-то ведь постоянно живет в беззвучии и безмолвии. Нам нужно это учитывать.

— Вот же, сдери тебе башку… Кто-то говорил, что я крепко влипаю с девушками. Так вот — это вовсе не я влип.

— Не преувеличивай, — запротестовал ослепший штабист.

Потрескивал огонь костра, уцелевшие вояки придвинулись ближе — от слабости крепко знобило. Завернутый в одеяло Фетте безотрывно смотрел на пламя — ему все еще было совсем худо.

— Итак, что мы имеем в результате данного прискорбного происшествия, — начал Вольц, с отвращением пригубливая из кружки смесь, приготовленную командиром отряда. — Нижние чины дезертировали практически в полном составе, командный состав болен и вышел из строя. Тоже почти в полном составе. Сопоставляя эти события, мы имеем все основания предположить, что имеет место отнюдь не случайность, и офицеры отряда злонамеренно отравлены некими злоумышленниками или злоумышленником. Возмутительно! Я этого так не оставлю!

— Само собой, преступники понесут надлежащее наказание, — заверил Верн. — Но нужно сказать — предательство солдат катастрофически сократило наши силы и возможности. Дойти до озера Двойного нам будет намного сложнее.

На Верна уставились: Немме с огромным изумлением, фельдфебель с откровенным ужасом.

— Господа, этот вопрос даже не обсуждается. У нас есть приказ, он обязан быть выполнен, — напомнил Верн. — Даже если из нас останется в живых кто-то один, он отправится к Двойному и проведет полноценную разведку. Эстерштайн на нас рассчитывает, и мы не можем подвести родную страну!

— Но львы, господин обер-фенрих! — вскричал Цвай-Цвай. — Мы даже лагерь не способны надежно охранять. К тому же нас подводят подмокшие боеприпасы…

— Фельдфебель, если у вас есть предложения по улучшению несения службы, изложите их, как надлежит по уставу! — рявкнул Верн. — Дисциплину забыли? Фенрих Фетте остается вашим непосредственным командиром, обращайтесь к нему. В свободное от несения служебных обязанностей время.

— Но он…

— Он жив и скоро поправится. Тогда и изложите ему свои ценные мысли. А пока не вмешивайтесь в разговор старших по званию, возьмите оружие и отправляйтесь на пост. Дело к вечеру, львы не дремлют.

Фельдфебель молча встал, взял «маузер», поплелся к скале.

— Цвай, вы забыли стрелковую маску, — просипел вслед Фетте. — Когда все наладится, напомните мне — вам полагается два наряда вне очереди.

— Так точно, господин фенрих, — без выражения отозвался фельдфебель, взял маску и убрался.

Помалкивающий Немме посмотрел на офицеров и тихо сказал:

— Вы чертовски изощрены в армейской службе, господа фенрихи.

— А вот это не ваше дело, господин научный специалист, — вполголоса напомнил Верн. — Я объявляю вам официальную благодарность за действия во время нашего… гм, недомогания, но в нюансы армейской службы вам лучше не лезть.

— Я тоже вам благодарен, Немме, — заявил Вольц. — По возвращению в цивилизованные места ждите с меня приглашение в гаштет. Там во всеуслышание заявлю, что вы — самый ценный ботаник из служивших в нашем отряде.

— Весьма лестно слышать, — сказал Немме. — А теперь мне заткнуться? Или идти сторожить хищников, вооружившись бесполезной железкой?

— Мое замечание касалось исключительно нюансов несения службы, — холодно уточнил Верн. — Простите, но вы в этом деле совершенно не разбираетесь. Вот ваши мысли о планах перехода к озеру, насчет общей ситуации и прочем, мы охотно выслушаем.

— О, понял. Простите, я маловато общался с профессиональными военными, порой меня заносит не туда. Это не нарочно, — неожиданно разумно заверил Немме.

— Отлично, в этом вопросе мы достигли взаимопонимания. Тогда скажите, что вы думаете о нашем отравлении и внезапной пропаже нижних чинов. В этом событии, безусловно, присутствует и научная составляющая.

— Полагаете? — Немме поскреб плешь. — Выглядит довольно странно. Вернее, как-то недоделанно. Если солдаты дезертировали, то отчего не утащили большую часть запасов и снаряжения? Ящик с патронами и то не вскрыт, я смотрел. И отравление.… Это был неплохой яд, видимо, запасенный заранее. Это меня не удивляет — в столице не желают нашего возвращения, поэтому подстраховались. Уж простите, господа офицеры, за прямоту, но я в этом уверен. Но отравлял нас человек, слабо понимающий, что он делает. Вы, в смысле, мы, все еще живы. Это очень странно.

— Исходя из деталей произошедшего, смело можем предположить, что отравлен был именно суп, — начал раскладывать задачу на отдельные составляющие пунктуальный Вольц. — Вы, Немме, суп только попробовали и отказались. Как видим, это оказалось малообъяснимым, но прозорливым решением, спасшим не только лично нас, но и сохранившим боеспособность всему отряду. Кто нам принес суп и кто мог его отравить?

— Миски наполняли и принесли под моим присмотром, — отозвался Фетте. — Мне вечно не докладывают, приходится контролировать. Ах, донервет, больше никогда в жизни не стану жрать супы! Да, но я не об этом. Суп в мисках отравить никто не мог. У солдата руки были заняты, собственно, я же тоже пару посудин нес, у нас же нет штатного офицерского подноса.

— Этот недостаток будет необходимо отметить в ЖБП и указать в отдельном рапорте, походный поднос — традиция офицерского быта, должно же в армейской жизни оставаться хоть что-то святое, — без тени ухмылки сказал Вольц. — Но что же получается? Суп был отравлен прямо в котле, следовательно, наш рядовой состав…

— Солдаты не дезертировали. Они где-то здесь. Но, боюсь, уже не в боеспособном состоянии, — сказал Верн. — У меня имелись подозрения и до рассмотрения версий применения отравы, сейчас появилась полная уверенность.

— Но возможно, виновата некая случайность, — предположил Немме. — Солдаты все же сбежали, у нас нет доказательств, что они тоже отравлены. В конце концов, солдат много, крайне маловероятно, что такую толпу можно убрать без следов. Конечно, я не знаток воинских обычаев, но наши солдаты не казались особенно надежными. Могли и действительно сбежать.

— Могли, — согласился Вольц. — Шваль и отребье, отчисленное их непосредственными начальниками в спешном порядке. Это были вообще не солдаты, а отвратительное недоразумение. Но дезертировать, не прихватив огнестрельного оружия, патроны, жратву, топор — это воистину небывалый по идиотизму поступок. Что патроны, у нас ведь и ящик «Черных сапог», видимо, остался почти в целости.

— На месте, я проверял, — заверил научный специалист. — Да, это странно, но опять же ничего не доказывает. Возможно, они предпочли бежать налегке.

— Куда⁈ — застонал Фетте. — Тут до пограничного форта добираться месяца три. Это при большой удаче. Да и то провизии явно не хватит. Даже если варить один только суп, будь он проклят!

— Возможно, у них имелся свой план, и они не собирались возвращаться в Эстерштайн, — предположил Немме, демонстрируя неожиданную для своего возраста тягу к сказочным фантазиям. — К тому же они могли попросту запаниковать…

— С чего бы это? — удивился Вольц. — Мы были не в состоянии сопротивляться, вы попросту спали. Видимо, предварительно тщательно проверив ящик «Черных сапог».

— Причем тут это⁈ — возмутился ботаник. — Я говорю лишь о том, что мы не можем быть окончательно уверены.

— Можем, — сказал Верн. — Солдаты не взяли лам. Это сделал бы даже самый тупой военнослужащий. Служить в Ланцмахте, не зная, что лучше везти груз, а не тащить его на собственном горбу — невозможно.

Все посмотрели на животных, спокойно дремлющих в тени скал.

— Да, эту очевидную деталь мы упустили, — признал Вольц. — Мы в откровенно плохой форме, а Верн смотрит в самую суть. Будете еще выдвигать возражения, господин ученый?

— Не буду. Но все равно непонятно, как он это сделал, — пробормотал Немме. — У нас ведь пока единственный подозреваемый?

— Нет, пока еще их двое. Уж простите, господин ученый, — намекнул Верн.

— Понимаю, — Немме покачал своей безобразной головой. — Но мне-то какая выгода вас травить? Я, такой же как вы, тоже приговоренный. Нет, у меня нет серьезных причин вас убивать.

— В нашей странной ситуации даже ящик шнапса может послужить веской причиной для злодеяния, — заметил Верн.

— Что ты делаешь⁈ Это же готовый мотив следующего преступления, не смей ему подсказывать! — ужаснулся Вольц, уже не скрывая ухмылки.

— Вы невозможно суровые парни. И юмор у вас гнуснейший, — поморщился ботаник.

— Кстати, о гнусностях, — не выдержал Верн. — Сейчас нам придется задержаться, поскольку Фетте и Вольцу нужно отлежаться, а нам разработать новый план перехода и перераспределить груз. Могу я попросить вас, господин Немме, в этот период относительного отдыха привести себя в порядок? Порядок во внешности, я подразумеваю.

— В смысле? — не понял ботаник. — Постирать одежду? От меня, видимо, слегка разит? Я готов, правда, у меня в ремесле стирки опыта почти нет.

— Я покажу, как это делается, — пообещал Верн. — А еще недурно было бы слегка постричься и всё такое.

— Постричься⁈ Мне? — изумился ботаник. — Но зачем?

— Откровенно говоря, вы пугаете внешностью не только львов, но и меня, — признался Верн.

— У нашего командира постоянная подружка, особа весьма требовательная и аккуратная, она приучила беднягу ко всяким извращениям, — усмехнулся Вольц.

— Надо же… я собственно, не против постричься, но как это сделать? — пожал плечами ученый.

— Изловчимся как-нибудь, — проворчал Верн. — Теперь, когда мы прояснили главное, перейдем к мелким техническим деталям. Патроны?

— Тухлые. Все тухлые, весь выданный нам запас, — печально сказал Фетте. — Нас заранее обрекли. Откровенно и непристойно подставили в боевом рейде. Ничего более мерзкого я про наш Ланцмахт даже и не слыхал.

— Увы, четыре осечки подряд говорят сами за себя, — подтвердил Немме. — Я, кстати, ничуть не удивлен. Вы просто не знаете, насколько…

— Продемонстрируете свою осведомленность как-нибудь попозже, — отрезал Вольц. — И эта ваша осведомленность в любом случае будет выглядеть весьма запоздалой. Патроны придется тщательно проверить. По итогам ревизии примем решение. А пока у нас маячит еще одна очевидная проблема. Преступник и предатель. Что предлагаете предпринять?

— С этим придется повременить, — сказал Верн. — Готовить жратву буду я. При советах специалиста Фетте, разумеется. В остальном… мы практически уверены в личности злоумышленника. Но какой смысл спешить? В смысле защиты от хищников фельдфебелю вполне можно доверять — науськать льва именно из нас он вряд ли попытается, этак и он сам может пострадать. Звери честны — сожрут первого, кто подвернется им в пасть. Так что фельдфебель поднимет тревогу и нас предупредит. И нам нужны неопровержимые доказательства его вины.

— Я бы повесил мерзавца прямо сейчас. Военно-походный устав это позволяет, — намекнул Вольц.

— Можешь идти и вешать, как начальник штаба ты имеешь право, — сердито сказал Верн. — Но я бы сначала убедился в его вине и поговорил бы. Душевно и без спешки.

— О, пытки! — вяло зашевелился Фетте. — Проклятый суп…

* * *

Дело шло. Вернее, дел было слишком много, но стало как-то полегче. Верн признался себе, что командовать многими людьми ему не очень нравится — уж очень утомляет. Сейчас — приготовление пищи, обеспечение водой и уход за ламами, обсуждение планов похода — все шло проще, хотя и утомительнее. Ну и слежка за подозреваемым. Фельдфебелю все время подыскивали дело (необходимое для отряда, но безопасное), оказалось, он недурно умеет чинить ремни снаряжения и собирать морской плавник для костра. Удалось незаметно обыскать его походный ранц-мешок — никаких признаков яда, да и вообще ничего подозрительного не обнаружилось. Не удивительно, злоумышленник предусмотрителен, а спрятать улики преступления где-то на берегу несложно.

Патроны проверили — по номерам в ящике оказались боеприпасы двух серий, видимых повреждений на гильзах и капсюлях не имелось. Из десятка «маузерных» патронов, выбранных вразнобой — все осечки. Позже Вольц и Верн ощупью перепроверили патроны, надеясь на интуицию — из двадцати интуитивно отобранных, штатно выстрелили два. Опытный начальник штаба отметил что это «плохо, но не так безнадежно, как казалось». Имелись и резервы боеприпасов: семимиллиметровый[1] элитный «барх» научного специалиста дал выстрел с первого патрона. Дальше решили не испытывать — патронов оставалось всего одиннадцать, тут имело смысл надеяться на лучшее, не жечь на испытаниях, приберечь на крайний случай. Впрочем, патроны маломощные, толку от них не так много. Определенные надежды господа офицеры возлагали на ящик с спецоружием — его получали со склада училища, можно надеяться на обычную пропорцию: одна неисправная «толкушка» на три надежных. К сожалению, «толкушек» выдали всего полдюжины. «Хамбур-Арсенал» производил их достаточно много, но проблема была во взрывателях — они получались слишком дорогими, их строжайше экономили.

Господин Немме вел себя прилично, особенно после того, как Верн упрятал бутылки «Черных сапог» в патронный сундук и надежно запер. Выглядел ученый консультант тоже прилично — командир отряда лично выбрил ботанику башку. «У тебя, дружище, есть чувство стиля. Три минуты и даже эта дойч-пьянь стала похожа на нормального нижнего чина первого-второго года службы» втихомолку одобрил Вольц. Искусству стирки ботаника обучали всем отрядом, даже фельдфебель Цвай-Цвай дал несколько практических советов. Полуголый ученый стоял по колено в воде, полоскал камзол, уклониться не пытался — знал, что бесполезно. Все-таки явно образованный человек, хотя и непонятно, на кого его учили: определенно не инженер и не медик, но тогда кто? Весьма запутанно все в Дойч-университете, видимо, какие-то старинные традиции там блюдут.

В отряде традиции были прозрачны и ясны как дно пивной кружки, и все были при деле. Фетте начал потихоньку передвигать ноги, Верн обучал друга обращению с ламами в походных условиях: отряду был жизненно необходим второй погонщик. Ну, «обучал» — это слишком сильно сказано — сообща разбирались с упряжью и прочим. Ламы были не против, видимо, помнили те ужасные часы на барке, когда Фетте был рядом, боролся с водой и развлекал четвероногих попутчиков славными боевыми песнями.

— Раньше как-то не задумывался, но рядом с камрад-скотами не так плохо, — признался жутко похудевший фенрих. — Они спокойные и сквернословят в меру.

— Выйдешь в отставку, займешься разведением лам. Выгодное дельце.

— Это да. Хотя у меня были мыслишки об открытии своего гаштета. Я рассчитывал остаться в столице. Как отставной полковник и рыцарь. Полагал, что заслужу. Но пока мы заслужили только высылку, да и то без всякого внятного объяснения причин, — вздохнул Фетте, почесывая за ушами Белого.

Вздохи были не очень искренни — фенрих с каждым днем становился бодрей, впрочем, как и сам Верн, да и ученый ботаник, лишившись возможности напиваться, стал гораздо деятельнее. Сидели над картой, обсуждали вчетвером — Вольц требовал, чтобы разъясняли, что все видят на штабном листе и что именно об этом думают, самого начальника штаба по-прежнему мучила слепота. Он занимался физическими упражнениями, дабы поддерживать должную форму, но зрение, увы, не возвращалось. Вольц слушал, на память цитировал подходящие к ситуации пункты военно-походных уставов, пояснял, как именно товарищи должны их выполнять в непросто сложившейся обстановке. Временами его требования звучали довольно дико.

— Слушайте, обер-фенрих, а что происходит? — как-то поинтересовался Немме, увязавшийся с ламами и командиром на водопой.

— В каком смысле? — удивился Верн. — Животные пьют, вы же видите. Мы охраняем. Львы где-то рядом. Довольно навязчивые твари, хотя и осторожные.

— Я не про львов. Верн, вы же неглупый парень, к чему держать меня за идиота? Зачем ваш Вольц притворяется? Мне кажется, его зрение вполне в норме. Да и зачем завязывать глаза человеку, который все равно ничего не видит? Вы пытаетесь таким способом заставить фельдфебеля ошибиться и раскрыться? Это напрасно, он весьма неглуп.

— И он неглуп, и я не совсем тупой обер-фенрих, а вы так и вообще гений наблюдательности и прозорливости. Проявите эти похвальные качества во время перехода — вам вести записи научных открытий. И вообще истинное счастье, что в нашем отряде сплошь незаурядные военнослужащие. Вы, видимо, еще и врач?

— Нет, почему же.… Понимаю, насчет зрения Вольца я могу ошибаться. Я просто поинтересовался, так сказать, в частном порядке.

— Внеслужебные разговоры военнослужащих и прикомандированных к ним лиц могут носить частный и доверительный характере. Это не возбраняется уставом. Но такой разговор должен начинаться согласно общепринятым приличиям. А не с требования объяснить «что происходит?».

Немме поскреб бритую аккуратную плешь и неожиданно сказал:

— Это весьма тонкое замечание. Вы правы. Прошу меня извинить. В последнее время я был вынужден вести довольно свинский образ жизни и как-то незаметно втянулся. Верн, а могу я спросить — где вы воспитывались?

Обер-фенрих засмеялся:

— Странный вопрос. Как и все: Киндерпалац, младшая школа, средняя, затем сдал экзамены в училище Ланцмахта, попал в учебный взвод. Собственно, а какие тут могут быть варианты?

— Действительно. Порой вы ощутимо отличаетесь от своих боевых товарищей. Нет, они славные простые парни, но вы слегка другой.

— Мы все слегка другие. Это людям свойственно. Вольц бывает жуткой занудой, но он бесстрашен, имеет отличную память и наверняка дослужится до генерала Ланцмахта. Фетте частенько грубоват и хамоват, зато на него можно всецело положиться. А вы, Немме? В армейской службе вы смыслите крайне мало, но в чем-то же смыслите?

— Когда не пью? Это верно, смыслю. Вернее, когда-то кое-что смыслил. Но то осталось в прошлом. Мои профессиональные знания больше не востребованы.

— Гм, не уверен, что уместно продолжать расспросы, но мне весьма любопытно. В этом деле нет государственной тайны?

— Тайна? Это вряд ли. Да вы никому и не расскажете: во-первых, лично вы привыкли держать язык за зубами, во-вторых, мы едва ли выберемся с этих диких берегов. Я был… вы знаете, что такое «филология»? Нет? Я так и думал, про эту науку уже никто не помнит. Скажем проще — я был библиотекарем и исследователем книг.

— О! Я не очень разбираюсь, но, по-моему, это весьма редкая и ценная специальность.

— Так и было. Пока существовала Гуманитарная библиотека Хейната. Теперь я вот… походный ботаник.

— А что случилось с этой Гуманитарной библиотекой?

— Переформирована. «Согласно планов приведения в порядок исторического собрания книг и пополнения фондов актуальными современными изданиями». В «Эстерштайне-Хойте» была статья. Не читали?

— Эту газету у нас только на штаб училища выписывают. Но я не совсем понял. «Приведение в порядок и пополнение» — этим же вы и должны по профессии заниматься?

— Я же не один служил в замковой библиотеке. Если собрание сокращается на 3635 томов, то и филологов нужно поменьше.

— Понятно. Книги продали в частные руки? Это же уйма уникальных томов. Наверное, во всем Хамбуре книг было меньше. Полагаю, изрядную сумму выручил замок на распродаже.

— Книги уничтожены. Согласно утвержденной описи и протокола комиссии. Как «издания, устаревшие и не соответствующие современному духу времени и текущему моменту расовой осведомленности». Конечно, книги не сожгли, сдали в типографию, там переработали на бумагу для печати современных крайне востребованных изданий и канцелярских изделий. Возможно, ваш ЖБП изготовлен из старинной бумаги.

— Надо же, — в изумлении пробормотал Верн. — Но какой в этом смысл? Книги же уже были в наличии, и они большая ценность? Зачем уничтожать одни, чтобы напечатать другие? А про военные документ-журналы так и вообще смешно. Мы вполне привыкли вести документацию на стандартной меди. Смысл же не в экономии?

— Вот в смысл совершенного лучше не углубляться, — намекнул библиотечный ботаник. — Это служебное, замковое дело, там не поймешь, где заканчиваются официальные секреты и начинаются неофициальные. Хейнат — довольно странное место.

— Догадываюсь. Совершенно не хотел выспрашивать. Просто к слову пришлось.

— Да, именно к слову, именно, — Немме поморщился. — И тут начинается уже служебный, можно сказать, официальный разговор, господин обер-фенрих. Я обладаю определенными знаниями, и не то чтобы совсем ничтожными. Но они, сугубо, э-э… кабинетного характера. Насколько я понимаю, вы намерены выполнить поставленные задачи, и собираетесь непременно вернуться в столицу. Мой долг — предоставить надлежаще оформленные записи о маршруте рейда, описать все, что попадется на пути. И вы явно будете с меня требовать результата. Но мои возможности ограничены. Я, простите, знаю, что существует дерево кедр, или, к примеру, кипарис, но вряд ли я могу их опознать воочию. С иллюстрациями в наших изданиях было не все хорошо.

— Это проблема, — согласился Верн. — Что ж, как говорит мой друг, «для выполнения приказа об открытии артиллерийского огня необходимо иметь в распоряжении отряда минимум одно исправное орудие». Это в том смысле, что если мы чего-то не можем, то придется ограничиться тем, чем можем. Справимся как-нибудь с этими описаниями. Ваши кабинетные знания при поддержке четких уставных формулировок Вольца и нюха Фетте на добычу топлива для костра, способны на многие научно-ботанические открытия. Мы поможем.

— Благодарю. Шансов на успешное возвращение у нас немного, но было бы жаль вести откровенно никчемные и глупые записи. Я все же знаю цену написанному слову.

— Шансы на успех определяют исключительно боги и командование Ланцмахта. Ну, и отчасти непосредственный командир рейдового отряда.

— Вот видите, формулировки мне откровенно не даются, — грустно сказал Немме.

— Ерунда, набьете руку. Кстати, я видел у вас книгу. Полагал, что это какое-то учебное пособие, вроде научно-походного наставления по растениям. Или правильнее такие книги «справочником» называть?

— Это, конечно, справочник. Но как вам сказать… это очень устаревший справочник, скорее, литературный памятник. Он даже в Старом мире считался жутко устаревшим. Но это единственное, что мне удалось списать из библиотечного собрания в личную собственность.

— Надо же, «литературный памятник», значит, бывают и такие, не только гипсовые? Что ж, это даже интересно. Будете читать нам на привалах. Вольц тоже большой ценитель старинной литературы, всю библиотеку училища прочитал. Вы сдружитесь.

— Надеюсь, — вежливо сказал Немме.

Верн засмеялся:

— Мы сделаем из вас старого вояку, вот увидите. Кстати, еще один вопрос. Интимный. Вы зачем так зверски пили? Это же чистое самоубийство.

— Я пил в целях самосохранения, — пробурчал Немме. — И это оказалось не так глупо — ведь я до сих пор жив.

* * *

Через два дня Верн выстроил личный состав:

— Мы готовы к маршу. Излишние запасы снаряжения и провизии определены, вьючный скот в отличной форме и рвется в поход. Сегодня проводим решительную разведку, намечаем маршрут подъема отряда от берега. С рассветом общий выход. До промежуточной базы следуем короткими «обратными» переходами, затем, создав закладку запасов на обратный путь, двигаемся налегке, обычным порядком. Маршрут непрост, но назначен нам четким приказом командования. Эстерштайн ждет от нас подвига! Вопросы?

— Предлагаю, поднявшись в горы, уделить внимание охоте, — призвал фенрих Фетте. — Запасов у нас достаточно, но мало ли что может случиться. Да и вообще свежатины хочется.

— Разумно. Дичь не упускаем, но «болты» не портить, они для боя! — напомнил Верн. — Что у вас, фенрих Вольц?

— Я способен следовать самостоятельно, но на сложных горных подъемах лучше меня подстраховать, — сказал Вольц, очень по-слепому задирая лицо в сторону непонятно чего.

— Это продумано, носилки на копьях вполне надежны. Вас пронесут сколько понадобится, господин фенрих, не сомневайтесь. Ответственный за вашу транспортировку — фельдфебель Цвай-Цвай. Остальные помогают ему по очереди.

— Камрады, я постараюсь облегчить ваши усилия, насколько могу, — с достоинством заверил Вольц. — Зрение мое становится лучше, еще десять-двадцать дней, и я стану почти зрячим.

Фельдфебель с тоской посмотрел на слепого, но весьма широкоплечего и увесистого фенриха.

— Господа, это разведывательный рейд, а не прогулка столичного выходного дня! Легко не будет! — напомнил Верн. — Сейчас Фетте и господин ботаник — выступают со мной. Поднимаемся вот там, особо обращаем внимание на свежие львиные следы. Еще не хватало, чтоб они напали на лам на подъеме. Фельдфебель, охраняйте лагерь, не теряйте бдительности. Фенрих Вольц вам поможет, у него отличный слух. Вперед!

Верн и двое подчиненных — налегке, только с оружием — поднимались по расщелине.

— Да, тут особо и не протолкнешься, — пропыхтел Фетте. — Вьюками будем цепляться. За Белого и Черноносого я спокоен, но Пятник может заупрямиться. Про Брека вообще никогда не поймешь, он на капризную фрау похож.

— Брека пустим первым, он любознательный, — сказал Верн, измеряя древком копья ширину прохода. — Господин Немме, вы что скажете?

— На первый взгляд, с растительностью тут дело обстоит весьма недурно. Трава однообразна, но съедобна, как утверждают наши опытные скоты, а больше описывать нечего, — отметил проницательный ученый. — А там еще высоко, господин обер-фенрих?

— Высоко. Но в данном случае мы не спешим, давайте отдохнем и взглянем на эту чудесную панораму.

Рейдовики, привалившись к камню, обозрели бухту, ажурную полосу дуги прибоя. Лагерь отсюда виден не был, зато Вагнеровы Столбы выглядели просто изумительно. Было что-то мифическое в этой паре титанических скал.

— Могу я быть откровенным, господа? — спросил слегка передохнувший ученый.

— Валяйте, Немме, самое время, — разрешил Верн.

— Он не клюнет. Я про фельдфебеля. Он опасается Вольца, даже если верит, что тот слеп. Я бы и сам не рискнул. Ваш друг выглядит опасным, даже когда спит.

— Рискнет. Дружище Вольц — самый тяжелый из нас всех, тащить такого — смертная тоска. Будь я предателем, определенно рискнул и сбежал, — признался Фетте. — Таскать сварливого начштаба⁈ Ужас! Особенно если волочишь врага, которого не смог добить с первого раза. Кстати, господин ученый, а что такое «ад», если говорить с научной точки зрения?

— Если верить старинным научным исследованиям — ад, нечто вроде штлага, только подземного и очень обширного. Там существовали четко прописанные градации по тяжести преступления. Предполагались не столько чисто трудовые работы, как ежедневные разнообразные пытки. Судя по описаниям, широко применялось железо: цепи, котлы, сковороды и кочерги — всё из настоящей стали. Палачами служили черти — это такие нелюди, вроде тресго, но с реальными острыми рогами.

— Ха, про чертей мы знаем, мы же не совсем темные, — заверил Фетте. — Про железо интересно. К чему бы им в аду такие хорошие инструменты?

— Сложно сказать. Скорее всего, это откровенная легенда. То, что мне удалось прочесть про ад, выглядит не очень-то убедительно, — признался ученый. — Похоже на иносказание.

— Вот! — Фетте многозначительно поднял палец. — В книжных историях и театральных спектаклях слишком много иносказаний. Там все переврано. На самом деле все проще: Жизнь — ад! И люди в нем черти!

— Прекрасная интерпретация, — замысловато одобрил Немме. — Главное, ничему не противоречащая.

Внизу неожиданно громко стукнул выстрел — скалы отозвались многоярусным эхом.

— Попался! — подпрыгнул Фетте. — Но почему с пальбой⁈

Фенрихи устремились вниз, нетренированный ботаник сразу отстал…

Свесившись из расщелины, Верн увидел лагерь. Там дрались…

Удивительно. Вольц был молод, крепок, опытен в драках, но сейчас его били. Фельдфебель Цвай-Цвай прихватил и, зажав шею противника в сгиб локтя, душил, одновременно коротко и ловко нанося удары в область почек. Вольц вырывался, пытаясь прикрыться собственным локтем от болезненных ударов. Последнее ему удавалось, а вырваться не очень.

— Немедленно прекратить, Цвай! Вы душите офицера! — проорал Верн. — Я вас под суд отдам!

Угроза не произвела ни малейшего впечатления — судя по валяющемуся на песке «маузеру», стрелял именно фельдфебель, а расстреливать офицера собственного отряда, да еще непонятно откуда взятым годным патроном — это вообще ни в какие ворота! Верн спешил вниз, отчаянно прыгая по уступам и стремясь лишь не сломать ноги. Догнал Фетте, теперь фенрихи слегка мешали друг другу…

Проход расширялся, снова открылся берег. Там встревожено у-фыркали и г-мыкали ламы. Выяснилось, что Вольц все-таки устоял, видимо, ему удалось швырнуть противника через бедро. Судя по встрепанному виду Цвая, коронный курсантский прием застал его врасплох. Расцепившиеся противники кинулись в разные стороны: Вольц к своему месту у костра, где валялся его давно приготовленный как раз на такой славный случай абордажный меч — совершенно непонятно, отчего сразу было им не воспользоваться? — фельдфебель метнулся к стоящему у вьюков своему копью. Двигался он удивительно быстро, Верн никогда не замечал за подчиненным такой прыти.

— Стоять, Цвай! — приказал Верн, выбегая на пляж.

Тут фельдфебель сделал немыслимую вещь — плюнул в офицера! Нет, попасть так издалека не мог, но возмутительно оскорбительный смысл-то очевиден!

— Предупреждаю, я вас сейчас застрелю! — завопил обер-фенрих, выхватывая из кобуры «курц-курца».

Гад-фельдфебель даже не глянул в сторону огнестрельного оружия, видимо, был твердо уверен в его бесполезности. Вот и напрасно.

Фельдфебель шел на Вольца — похоже, у этих двоих мужчин пару минут назад возникли и некие глубоко личные разногласия. Явно собираются убить друг друга. Что категорически неразумно. И держит пи-лум Цвай как-то неуставно — одной рукой, под утяжелитель, длинный наконечник торчит на манер примитивной, но опасной шпаги.

— Вольц, осторожно! — крикнул Фетте, примеряясь к броску собственного копья.

Верн предостерегающе зашипел — предателя фельдфебеля следовало взять живым — мерзавец очень много знал…

У костра Вольц явно все слышал и осознавал — физиономия его была искажена болью, по почкам явно крепко перепало. Но клинком меча он крутанул многозначительно и эффектно. Немного бесполезное действие, учитывая, что фехтовать курсантов учили совершенно иным оружием, да и не особенно учили, поскольку в современной рейдовой войне использование офицерского палаша — случай ретроградный и редкий, ярко демонстрирующий беспомощность командира в организации коллективных результативных действий личного состава. Правда, сейчас сложилась откровенно неуставная ситуация.

Верн всё равно не понимал, что собирается делать мятежник. Один против троих, с единственным копьем, даже без щита. Да его сейчас Фетте запросто свалит, у него бросок пи-лума отлично поставлен.

— Цвай, немедленно сдавайтесь! — приказал Вольц. — Поговорим, возможно, найдутся смягчающие обстоятельства…

— Это с тобой-то говорить, свиненок ничтожный? — весьма правдоподобно удивился фельдфебель, грозя копейным наконечником.

Вольц ухмыльнулся:

— К чему нервничать? Ты мог бы и пронести «свиненка» километров десять-двадцать. Ты, Цвай, выносливее, чем кажешься, хотя и туповат. Купился на слепыша, а?

— Какая разница? Разберемся открыто, так даже послаще, — процедил фельдфебель.

Вообще-то сейчас он был неузнаваем. Куда делась возрастная медлительность и убогая услужливость штабного нижнего чина? Решительно иной человек, такому со штатным рядовым пи-лумом стоять даже немного странно…

Фельдфебель, не сводя взгляда с Вольца, пригибался все ниже, почти опускался коленом на песок. Это вообще что за такой странный прием боя?

— Я ему спину проткну, — не очень уверенно спросил-оповестил Фетте.

— Наоборот, — невнятно пробормотал Верн, но камрад его понял, перевернул копье тупым концом древка вперед.

Тут до Верна дошло: Цвай-Цвай вообще не фельдфебель. Если человек способен так притворяться, если он отравлял товарищей по отряду, если даже сейчас столь уверен в себе и нагл — он в ином звании. А у военнослужащего иного звания — иное оружие.

— Пистолет! — заорал Верн, уже видя, как ладонь предателя исчезает за широким голенищем сапога.

Нет, пистолета там быть никак не могло — не состоят на вооружении Ланцмахта столь миниатюрные пистолеты, это же бессмысленно. Но поза врага, его самоуверенность… в общем, Верн не знал, почему он закричал именно про пистолет. Но тут главное было не понимать, а немедля реагировать. Обер-фенрих успел замахнуться…

… фельдфебель уже разворачивался к нему, вскидывал левую руку с чем-то крошечным, совершенно непохожим на правильное и нормальное армейское оружие, одновременно донесся щелчок взводимого курка…

…Верн метнул навстречу врагу свой перехваченный за тонкий ствол «курц-курц» — офицерское оружие явно не было предназначено для метания, но с такого расстояния не попасть… обер-фенрих и сам уже летел в сторону — слепо подталкивающий инстинкт не позволил проделать этот маневр с должным изяществом, просто шарахнулся, уходя с линии прицела…

…крепко бухнул «курц-курц», угодивший покатой «ружейно-пистолетной» рукоятью в скулу врага. Одновременно хлопнул выстрел из крошечного фельдфебельского оружия. Пулька ушла куда-то в сторону скалы и напугала лам. Впрочем, треск негромкого выстрела тут же угас, унесенный в сторону моря…

… Вольц прыгнул на спину фельдфебелю, попытался ударить эфесом меча по затылку — преуспел лишь отчасти…

…Фетте ударом древка пресек попытку врага вскинуть копье правой рукой…

…Верн уже метнулся обратно на фельдфебеля, твердо зная, что пи-лум тот развернуть не успевает.

…— ожно! Он двухзаряд… — донесся вопль научного консультанта, благоразумно не вмешивающегося в схватку истинных профессионалов и держащегося поодаль, в районе лам.

… вот этого Верн осознать уже не вполне успел — навстречу сверкнуло — почти в упор. Удар в шлем и боль слегка сбили с траектории, обер-фенрих рухнул на врага довольно неуклюже. Ударил в горло, одновременно пытаясь поймать руку с внезапно многозарядным крошечным оружием…

… Соображал Верн плохо, все еще выкручивал руку противника, хотя в оба уха вопили:

— Отпусти его! Я забрал!

Фельдфебель Цвай хрипел и кехал как больная лама, ему уже скрутили руки за спиной — Вольц для такого дела не пожалел свой ремень. Справившись, начальник штаба победно пнул пленника в бок и, отдуваясь, заявил:

— Возмутительно! Такой шустрый и прыткий, а все это время трудился вполсилы. И меня нести не хотел. Бездельник! Разве это в традициях Ланцмахта, а, камрад Цвай? Или как тебя там?

— Оставь эту скотину! Он прострелил Верну голову. Нужно что-то делать! Перевязывать! — панически разорался Фетте.

— Нет, он не прострелил, — не очень уверенно заверил Верн — висок порядком жгло, на кирасу капала кровь.

Умная голова обер-фенриха пострадала лишь частично — от рикошета.

— Какая странная траектория, — размышлял Вольц, разглядывая подпорченный шлем товарища. — Видимо, это оттого что пуля маломощная. Попадание в дугу шлема — единственный действительно жесткий элемент — далее пуля прошила слои защитной шлемной кожи, а на пробитие черепа мощности уже не хватило. Обогнула мощный лоб нашего командира и вышла, зацепив лишь это мужественное ухо. Да ты везунчик не только с дамами, камрад Халлт!

— Оставь тарахтеть, и так голова гудит, — попросил Верн, трогая бинт на голове — наложили его довольно бестолково. — Как наш ценный пленник? Пришел в себя?

Помяли фельдфебеля изрядно — это был момент некоторого хаоса, все фенрихи били противника одновременно и с некоторой излишней, хотя и понятной, горячностью. Нужно будет сделать выводы на будущее. Вот и удар древком промеж ног явно был излишним. Впрочем, пленный уже мог сидеть и даже относительно ровно.

— Итак, Цвай, полагаю, нам пора побеседовать, — сказал Верн, угрожающе нависая над пленным.

Фельдфебель неспешно поднял голову:

— Считаете себя победителем, Халлт? Провалили рейд, потеряли всех своих людей, задачу не выполнили и скоро сдохнете сами. Об этом и мечтали?

Выглядел Цвай так себе: кроме попадания рукоятью «курц-курца» выбившего два зуба, ему подбили глаз и надорвали ухо, к тому же он хрипел помятым горлом. Но наглости это ничуть не убавило.

— Спорить не буду, операция началась не совсем удачно, — признал Верн. — Но у нас остается шанс поправить ход дела. А вот что насчет вас? Как оцениваете свои шансы?

— Всё еще собираетесь двинуть к озеру? — не обращая внимания на вопрос, спросил фельдфебель. — Прекрасное намерение. Вы мне и при жизни смертельно надоели. Особенно вот этот… все мозги проел своим цитированием уставов, ублюдок. А еще и притворщик и врун немыслимый. Какая-то говорливая ксана-артистка, а не офицер.

— Но-но! — обиделся Вольц. — Давно по яйцам не получал?

— Развяжи, и посмотрим, кто тут офицер, — щербато ухмыльнулся Цвай. — У костра-то обделался, сопляк?

— Слегка было, — не стал отрицать Вольц. — Полагал, что ты меня попытаешься проткнуть или стукнуть топором, а ты «маузер» вздумал наводить. Тут слегка удивишься. Думал — мне конец. Едва уклонился. Но уклонился!

— Верткий. Но это ненадолго. Ты чересчур солдафон, малыш. Ланцмахт никогда ничего не выигрывает, пора бы эту истину усвоить, — пленный сплюнул на песок розовым. — Вы просто кучка жалких глупцов. Разве вот он…

— Что за намек? — сумрачно уточнил Верн, которому не нравилось, когда на него все смотрят.

— По вполне разумной оценке: миловидный сопляк, охочий только до баб. Командовать не способен, в училище попал за взятку, мозгов вообще не имеет. Да, тут что-то в досье не сложилось, — фельдфебель глянул с некоторым интересом. — Любопытно, а как это вообще с училищем у тебя вышло? Неужели твоей заднице еще со времен школы кто-то покровительствует? Да нет, не настолько ты красавчик.

— Чего⁈ — изумился Верн.

— Да, тут что-то не то, — согласился, вновь ухмыльнувшись осколками зубов, пленный. — Тебе бы в Хейнате служить, в прислуге. Там таких милых и умненьких мальчиков очень ценят. Глядишь бы, и не пришлось нам с тобой в пустынных горах подыхать. Ну, что сделано, то сделано, так, парни?

Он глянул на Немме:

— Прощайте, господин филолог. Вы самая упрямая и вонючая скотина из всех преступников, встречавшихся мне в жизни. Идеальный дурак и импотент в одном лице — ну надо же! С кем приходится умирать, представить невозможно! Надеюсь, у вас хватить совести уйти подальше от этой милой бухты и оставить меня в покое. Вы меня утомили.

— Что-то я не понимаю, а кто тут вообще ведет допрос⁈ — возмутился Вольц.

— Отстань, лгун уставной, надоел, — сообщил пленник, глянул на море, и внезапно прихватил разбитым ртом угол воротника своей форменной куртки. Вздрогнул и расслабился…

— Притворяется? — не поверил Фетте, на всякий случай наводя на пленника наконечник копья.

— Нет. Мертв, — сказал научный специалист. — Чувствуете запах? Это синевая кислота… или синюшная. Я точно не помню.

— В смысле «не помню»⁈ — возмутился Вольц. — Преступник от нас улизнул, хитроумно, практически и не дернувшись перед смертью, а вы даже не можете объяснить, как это вышло⁈ У него ворот был отравлен, что ли?

— Ворот — это вряд ли. Скорее, внутри была вшита стеклянная колбочка с ядом. Ну и вот, — ученый указал на труп. — А в ядах я не разбираюсь. Это не мой профиль.

Фельдфебель действительно умер. Как-то внезапно и совершенно несвоевременно. Так и не поговорили.

— Вот, сдери ему башку… — Верн вздохнул. — И как узнать, что он сделал с нашими солдатами? Мне ведь что-то нужно указать в «жобе».

— Сомнительные слова предателя основанием для отчетности служить не могут, — успокоил Вольц. — С поведением и пропажей солдат разберемся позже. А вы, Немме, будьте любезны заранее упоминать о всяких возможных кислотах в воротниках подозреваемых лиц. Это ваша научная обязанность.

— Моя обязанность — записывать и интерпретировать уже случившиеся природные явления и ботанические феномены. А предугадывать изменения обстановки обязан начальник штаба, — заявил осмелевший научный консультант. — Кто мог знать, что этот шпион вдруг вздумает покончить с собой? Никто не мог. Но про использованный яд у нас есть определенная ясность — это явно иной яд, более действенный. Хотя, возможно, ему повредило тепловое воздействие супа. Он был очень горячий. Неплохая научная версия.

— Да, она здорово утешает, — проворчал Верн. — Что ж, обыщем и закопаем предателя и продолжим подготовку к выходу. Завтра на рассвете выступаем, и никакие случайные кислоты этому решению не помешают.

[1] На самом деле это оружие под патрон 7,65×17мм, но линейка боеприпасов в Ланцмахте короткая, пистолетные патроны, кроме универсального 9-миллиметрового, крайне редки, так что бытуют упрощенные обозначения.

Глава 10

Хозяева Хеллиша

Масло на почти насквозь прогоревшей сковороде зашипело, Анн плюхнула очередную порцию теста — пошел пахучий дым. Пахло аппетитно, хотя и довольно своеобразно. Масла у банды было еще полно — две здоровенные бутыли, жутко грязные снаружи. Но что за масло? Определенно оливу хорошего урожая разбавили какой-то дрянью. Вот так ограбишь кого, затратишь время и труд, а у с виду честных селян масло разбодяженное. Довели Эстерштайн…

Повариха перевернула оладь — с размерами она не возилась, заливала теста во всю сковороду, сожрут плюху, куда они денутся. На самом деле масло не такое уже плохое, желудки его исправно переносят, соли и сахара — полно, вот мука опять кончается. В шайке всегда так: и глупо, и непредсказуемо.

С шайкой бывшей медицинен-сестре тоже не повезло: мелкая и безмозглая свора, считается временной, а уж чего тут временного, второй месяц беглянка тут посланцев Юргена ждет, а от этих сказочных персонажей ни слуху ни духу. Остальные разбойнички еще дольше сидят, Кудлатенький уже больше года в этих пещерах. Пора бы обжиться, но нет…

Анн сняла оладь, прикрыла тряпкой — остывшую стряпню жрать сложно, в этом бандиты правы. В оконный проем заглядывало раскаленное солнце, пыталось выжечь пол. Но в тени было прохладно. Пещеры Хеллиша имели свои очевидные плюсы. Впрочем, пещеры — не пещеры, оладь — не оладь, разбойники тоже… оборванцы, а не разбойники. Вот и Медхен скоро окончательно дикаркой станет.

Хеллиш, несомненно, был городом. Пусть и скальным, хотя это и нелепость, но определенно городом. На счастье нынешних немногочисленных обитателей (которые срут где попало, хуже хамбурских мышей, сдери им башку), нынче во внешних залах и переходах никто из истинных былых хозяев появляться и не думал. Что таится там — в самой сокровенной скальной глуби — сказать сложно. Туда не ходили. Сама Анн разве что к колодцу спускалась: это сотня шагов от наружных галерей, по сути, дневной свет, пусть и самым краешком отблеска, но достает. Дальше и глубже… нет уж, не надо. Дело даже не в единственной отвратительной лампе, чадящей и норовящей погаснуть, эту ерундовую вещь новоявленная разбойница после первых спусков перестала брать. Просто не надо вглубь ходить, и всё тут. Анн вот такие бессловесные намеки и собственные личные предчувствия весьма уважала. Кудлатенький болтал о парне, который ошивался тут пару месяцев назад — того, дурака, так и тянуло в глубь залезть, «по-исследовать», иногда приносил всякие странные вещицы — непонятные, но любопытные. Впрочем, продать их в городе не особо получалось. Так вот где-то там — в глубине парень и остался. Нечуткий был, да. И хорошая лампа с ним исчезла, весьма изрядная потеря для шайки.

В Хеллише выживали пусть и не самые умные, но уж точно самые осторожные и чуткие изгнанники. Украдкой шныряли по окраине Хамбура, воровали по мелочам, при большой удаче грабили проезжающих, осторожно сбывали добычу — но то случалось не часто. Обычно — били диких голубей и грызунов, в скалах их хватало, искали старое железо — с этим иногда везло. «Официально» шаек было три: крупная банда Дупла, там больше десяти рыл, скромные «фортовские» — те больше по фермам у Форт-Белла промышляли. Ну и здешняя, «временная-приморская», что покровительством и пристанищем беглянку облагодетельствовала. Имелись и отдельные бродяги, но тех можно не учитывать — сегодня есть, завтра бесследно сгинули. Женщин на Хеллише практически нет, у Дупла вроде бы какая-то баба прижилась, по слухам, гадалка, но могут и врать.

Анн сняла очередную оладь, оглянулась и прислушалась — тихо, Молодой спит — он утром в город ходил. Остальные снаружи. Ну и ладно. Повариха разорвала успевшую чуть остыть оладь и принялась жевать, запивая из зверски мятой позеленевшей кружки прохладной хеллишской водой. Особых угрызений совести не чувствовала. Отношения в шайке сложились своеобразные, фрау Медхен тут по статусу заведомо ниже всех. Так что жуй, несчастная, давись украдкой, а то попросту не оставят тебе пожрать. С аппетитом тут у всех куда получше, чем с мозгами.

Особо несчастной Анн себя не чувствовала. Нормально. Бывали в жизни бывшей медицинен-сестры времена и похуже, хотя столь нищих, конечно, не было. Но не в чистоте и сытости счастье. Точно рассчитывать и просчитывать траты и запасы «бесценные покровители» не умеют, так что с голоду сдохнуть одинокая дамочка не рискует. Особенно когда она повариха.

Вообще шайка только считалась «приморской». Спускались к морю крайне редко. Не потому что бессмысленно, наоборот, в полосе прибоя всегда есть чем поживиться. Но сам спуск со скал труден, а на берегу легко могут углядеть солдаты и иные бдительные благонадежные граждане. Пролив в этом месте узкий, лодки довольно часто у берега проходят, а на острове торчит форт с секретным оружием, там казарма, наблюдатели-вояки круглосуточно бдят. В общем, сложно у разбойников с морскими прогулками и купаниями. Особенно, если умники только на гулящую удачу и надеются.

Вот все эти «особенно» начинали Анн порядком утомлять. Нужно как-то решить дело. А то окончательно отупеешь тут в скалах. И вообще до смешного доходит: где это видано чтоб ценный приз заставляли стирать, готовить, да еще полноценно не кормили?

Беглянка Медхен являлась предметом потенциальной бандитской роскоши, за который закономерно шел спор. Спать с симпатичной, пусть и не юной, фрау — это, конечно, шикарная удача, тут ведь вопрос не только престижа, но и согрева. Ночами в галереях Хеллиша весьма прохладно. Но сколько можно выяснять, у кого на ту роскошь больше прав? Приз, между прочим, тоже мерзнет. А эти два хряка до сих пор не прояснили ситуацию. Уж давно бы за ножи взялись, придурки…

Одеяла (пусть уже и два) у Анн были — откровенная дрянь. У остальных разбойников, конечно, не намного лучше. Но дело даже не в этом. Просто привыкла беглянка в прошлой жизни регулярно спать с горячим хорошим мужчиной. Полноценно так спать, чтоб было жарко и в глазах темнело. Увы, вот такая она низменная особа, да простят ее боги.

И что теперь за жизнь⁈ Анн с трудом сдержала себя от желания плюнуть на подрумянивающийся оладь. Нет, плеваться недостойное дело, еду нужно уважать. Поскольку больше уважать некого. Давно бы уж пора помочь с решением выбора, но тут и сама «призовая фрау» прискорбно затопталась в нерешительности.

Когда-то Анн, тогда еще благовоспитанная Драй-Фир, слышала выражение «завести отношения». Смехотворно — это же отношения, они не клопы, чтобы их заводить? Отношения — или есть, или нет. Впрочем, с клопами дело примерно так же обстоит, неудачное сравнение, да. Оставим клопов, они тут непричастны.

Опытной девушке не так сложно вот это самое: уловить момент и «завести отношения на пробу». Анн попробовала. Со всеми четырьмя соучастниками. Ну, пусть с тремя с половиной: Молодого считать за полноценного мужчину рановато, он пусть физически и вырос, но совсем, бедняга, недоумок. С ним-то и с Кудлатеньким оказалось проще всего — их вожаки за конкурентов не считали. Вот с самим Тихим и Здоровяком было трудно. Эти друг за другом бдительно приглядывали, отлучались из лагерной галереи только вместе. Тут пришлось «призу» и просчитывать, и подлавливать.

Сравнив результаты проб, Анн поняла, что просчиталась. Странная ситуация, как говорят образованные нездешние мужчины — «парадоксальная». Мужчина необходим, но вот это всё — ну никак. Бывшая медицинен-сестра в своей жизни частенько шла на компромиссы. Эх, что там говорить, вся жизнь, считай, одним сплошным компромиссом и прошла. Но в компромиссе должна присутствовать не только бочка густого дерьмища, но и вкусное ореховое ядрышко. Но нету!

Кудлатенький — никакой, во всех смыслах.

Молодой… ну тут и говорить нечего, кличка за себя поясняет.

Здоровяк. О боги! Всё ушло во внешние мускулы, вот прямо буквально всё. Разочарование рассветного Хеллиша, а не самец. Нет, мощные мускулы для бандита немаловажны, кто же спорит. Но хоть капля мозга и склонности к искусству либе-либе должны в большом теле помещаться⁈ Откуда же такая пустота⁈ Слов нет.

Тихий…. Тут мозги были. И цепкость к жизни, и воля, да… Ножом на загляденье работает. Прирожденный бандит, имеет талант душегуба. С таким серьезную банду можно сколотить, собрать вот этих дурачков, что по скалам дырявые штаны просиживают, пару серьезных дел сделать, а потом и до Юргена добраться, если этот легендарный тип, конечно, и взаправду существует. Проблема у Тихого единственная. Он псих. Вот по части либе-либе и псих. И это обстоятельство напрочь перечеркивает все нужные бандитские таланты.

Тот момент Анн запомнила накрепко. Столкнулись (конечно, совершенно случайно) на лестнице, к колодцу уводящей. Почти темно, рядом вертикальный провал к «первому дну» и крошечному бассейну колодца, а узкая лестница вдоль стены кружит, кружит, словно нарочно не спешит — этакие просторные шахты тут иногда встречаются. Анн стоило большого труда в такой темноте «подсветить» лицо, сделать ярким и привлекательным, прямо на самые цветущие шестнадцать лет. И манящий блеск глаз сквозь удлиненно падающий на глаза локон, и танцующее покачивание бедрами, да все что хотите покажем. Соблазн с большой и темной буквы «С». Ни слова Тихий не сказал, подхватил мятое ведро, чтоб не звякнуло — эхо в галереях шокирующее — осторожно поставил под стену. Развернул фрау спиной к себе…. Откровенно говоря, Анн в первый момент даже понравилось — хотелось этакого… решительного и обжигающего. Второй момент тоже был недурен — смыслил что-то в телесном действе Тихий. Напор, прямо таки демоновски согревающий, тесные жаркие движения…. И то, что горячая ладонь рот зажала, не смутило — лишний страстный звук при таком эхе живо до верхних комнат дойдет, услышат, испортят свидание…

…Но через мгновение Анн поняла — убьет. Прямо в ритмичных движениях либе-либе и прикончит. Непонятно: то ли шею свернет, то ли в шахту спихнет. Возбуждение в его не очень-то рослом, но жилистом теле так и полыхало, мускулы напряглись, сдавили добычу жесткими медными жгутами. Разворачивал лицом к провалу, о, боги! вот последним толчком и спихнет…

…Нет, тогда он не успел. Поскольку бывшая медицинен-сестра в технике любви и любовниках тоже что-то понимала. С бессмысленным желанием вырываться и орать совладала, наоборот, сделала собственными бедрами партнеру максимум приятного. Не успел Тихий столкнуть партнершу с себя и с края жизни — кипящее удовольствие раньше вырвалось. Трудно задышал сквозь зубы, а потом чуть слышно шепнул:

— Ух, и жжешь, красотка. Ну, погоди, продолжим.

Анн в тот момент и сама не дышала. Бездна глубины Хеллиша — вот она — полступни до лестничного края осталось. Тоже молчит бездна, ждет с интересом, из глубины взирает. Столкнет или нет? Анн в отличие от темноты знала — сейчас он не столкнет, предпочтет повторить удовольствие, только уже до конца, неспешно, прочувственно. Но понимание выигранной отсрочки ужаса не особо убавляло.

Отложили с этим. Что хорошо. Хуже, что Анн и собственное возбуждение четко запомнила. Не столь острое, как в Мемории с Дедом, но тоже… жгуче было. Долей дурного разума даже тянуло-подмывало в полет отправиться. Противоестественно — люди должны в постели летать, иные полеты им не даны, о таком даже и мечтать глупо…

Анн сунула под тряпку очередной обжигающий оладь и утерла слезы. Что за ситуация? Что делать-то? Разумнее всего убрать Тихого, упредить в развлечениях. Оно, конечно — уйти из жизни в тот момент было бы не так и плохо, прямо, ух! Но где-то на свете еще есть Верн, и он здорово огорчится пропаже мамы. Потом, конечно, забудет, но нескоро. Нет, о Верне сейчас думать как-то грешно, вообще не к месту. Вот о том, что доставлять одностороннее удовольствие Тихому не подобает — об этом как раз надлежит накрепко помнить. Не тот случай, никаких компромиссов, сдери им башку.

Но если Тихий сдохнет, то с кем останется одинокая и беззащитная фрау? По сути, шайка и выживает только благодаря этому умному психу. Умеет он на дороге добычу подловить, талантлив в разбойной охоте. Здоровяк — того хватит на один, максимум, два шумных грабежа. Туп. Остальные… и говорить нечего. Нет, если бы ими управлять и направлять, можно было бы выкрутиться. Но бабу слушать и бояться они не станут. Да и как с ними спать⁈ Такое мученье даже похуже вот этих оладий.

Анн сердито утерла щеку. Это Дед разбаловал. Сколько лет, чтобы ни случилось, с кем бы ни пришлось дело иметь, какие бы проблемы ни возникали, медицинен-сестра точно знала, что в морг придет, там блаженство и совет получит. И как теперь жить? Зла не хватает. Исчез же в самый нужный момент.

Показалось, что Дед за спиной стоит и ухмыляется. Анн резко обернулась, прямо со сковородой в руке. Нет никого, только стена закопченная и солнечный свет по скальному полу неутомимо ползет. Не придет. Это понятно, попрощались. Но Дед, наверное, где-то здесь. Присматривает, проверяет. Вот чистое же издевательство — так символически покровительствовать — но почему-то чуть легче.

Послышался топот торопливых шагов — от входа кто-то бежал.

— Да заканчиваю, заканчиваю. Два последних поджарить и осталось, — проворчала Анн, возвращая себе привычное уныло-усредненное лицо.

— Бросай! Дело на дороге! — азартно объявил Кудлатенький и сходу принялся пинками будить Молодого. — Живее! Упустим!

* * *

Анн сидела за низким скальным окном — «подоконник», длинный, почти ровный, если тщательно приглядеться, видны следы древних инструментов — прикрывал ее от дороги. Задача разбойницы Медхен была проста, понятна, но ответственна. Сейчас Анн пыталась привести в порядок дыхание: запыхалась пока наперерез бежала, хорошо еще галерею-«сквозняк» осмелилась изучить, сокращенный путь здорово жизнь облегчает. Разбойница утерла концом косынки лоб.

Внизу пылало солнце, тянулась дорога, сейчас по жаркому полуденному солнцу совершенно пустынная. Перерыв в движении рейсового «№3»: в середине дня пассажиров мало, да и вообще тащиться по такому пеклу тяжеловато. Сколько раз здесь проезжала медицинен-сестра, столько раз безмолвных вымерших склонов опасалась. А сейчас наоборот. Вот наскочит патруль… Конечно, верховых патрулей здесь практически не бывает, а от пеших спрятаться не проблема, но мало ли. И вообще уже не в первый раз засада устраивается в том же самом месте, а это неблагоразумно. Мало ли что «засидка» столь удобная…

«Засидку» выбирали главные вожаки банды, бабское дело — выполнять всё в точности и четко. Анн выглянула в расщелину. Едут, близко уже. Ну, «едут», это громко сказано. «Плетутся» будет точнее. Повозка, двое седоков, клюют носами. Запряженный осел тоже норовит задремать, только отсутствие тени его вперед и подталкивает. Определенно поддатые. В смысле, осел-то трезв, а вот его дураков-хозяев совсем развезло. Утром поверх вчерашнего изрядно приняли, да еще по кружке пива в Форт-Белл пропустили. Умишко дома оставили, перед Хеллишем страх потеряли. Таких взять просто, можно и без представления. Но всё по плану пойдет, с этим строго.

Анн посмотрела на лежащий на «подоконнике» камень, поудобнее перехватила палку-«ударку». Вот в грозной шайке числишься, а единственное оружие — смехотворное, в самый первый день даже и не забрали дубинку опытные разбойники, только посмеялись. Ну да ничего. Не в оружии истинная сила, а в точно выбранном моменте его применения.

За последнее время Анн узнала уйму всякого разного про разбойничьи уловки, воровские приемы, оружейные ухватки. По большей части сущая ерунда, конечно. Здоровяк выдумывать вообще не умел, врал неинтересно «тут я как ударю! Чую, тяжеловато! Оказалось, одного тресго насквозь проткнул, а второму весь наконечник в брюхо засадил. Корчится урод, орет, а мне „пи-лум“ аж выгнуло». Смехотворно. Ну, тупой дезертир, он такой и есть. Кудлатенький умел воровать, что плохо лежит. Толку с его рассказов было чуть, разве что про удобные моменты для «щипка» любопытно рассказывал. Совсем иное дело — Тихий. Этот иногда, под настроение, весьма злые и тонкие штучки показывал-рассказывал. Анн опасалась мерзавца, порой прямо до слез и тошноты, но эти вот злодейские манеры запоминала старательно. Немолод уже убийца, за сорок годков перевалило, а это само за себя говорит. Опыт — штука ценная, опыт везучего разбойника и маньяка — вообще редчайшее сокровище. Если, конечно, и сами слушатели подобную жизнь ведут.

Но самое смешное: больше всего пользы пришло от Молодого. Конечно, не оттого, что сопляк был изощрен в разбойничьих ухватках, куда уж там — сдуру попытался своровать на заводе железки из дорогой стали, мигом, прямо на месте, поймали, судили. Дали пять лет штлага, по малолетству под стражу не взяли — чего зря охранников отвлекать, все же знают: Штлаг №3 не так уж страшен, по режиму почти как гражданский арлаг. Паренек снисходительности приговора не осознал, дал деру. А куда в Хамбуре сбежишь? Дурачок. Но дурачок работал младшим подмастерьем в ремонтных мастерских «Хамбур-Арсенала». Секретное ремесло, оружейное дело, жалованье там, ого.… Эх, совсем глуповат парнишка. Бывает такое. Зато рассказывает, хвастает. Опытные мужчины только отмахиваются, Здоровяк про огнестрельное оружие и так знает. Убийца Тихий и воришка-Кудлатенький к байкам о сложном и тайном военном оружии равнодушны — не было у них огнестрела и не будет, так какой смысл голову лишним забивать. А Анн так с восторгом слушала. Верн про служебные оружейные секреты язык за зубами держал, да и не приходило в голову его маме о таких вещах расспрашивать, а этот сопляк так и распевает.

Ну, сейчас-то иное оружие, попроще, в руках коварной Медхен. Осел уже с выдернутым кустиком поравнялся, пора о баснях и слухах забыть, делом заняться. Анн подсунула конец дубинки под камень, нажала коротким рычагом. Старательно уложенный камень послушно скатился за подоконник, запрыгал вниз по склону…

Вот как мгновенно всё меняется в разбойничьем деле — Анн не переставала удивляться. Почти всю длинную-длинную жизнь, аж тридцать лет жила, тщательнейше, наперед просчитывая план каждого дня, месяца, года…. А тут единственное мгновенье — и всё меняется враз и навсегда.

…Камень-снаряд сшиб за собой еще несколько, в облаке треска и белесой пыли обвальчик скатился на дорогу перед путниками. Опытный осел замер на месте, с тревогой задрал морду и заревел — умен. Один из седоков тоже встрепенулся, потянулся к чему-то под ногами…

…Поздно! Беззвучно спрыгнувший из темного окна-провала Тихий был уже в двух шагах от задка крошечной повозки. Одновременно щелкнула тетива арбалета — бил Здоровяк с двадцати шагов, армейский болт прошил голову дернувшегося седока, словно та была подгнившим фруктом. Убитый откинулся на соседа, тот, наконец, проснулся. Но его уже стаскивали на дорогу, били в висок кистенем — этот момент Тихий любил, прямо даже смотреть жутковато. Подбежал припоздавший Кудлатенький, тоже ударил пассажира… Ему что-то грозно сказали — наверное «не брызгай!». Дорога чистой должна оставаться.

Правильная разумная девушка на такое смотреть не должна. Анн смотреть и не стала, пошла к «задней двери» — к пролому, уводящему вниз и наружу. Чем дольше беглянка жила в Хеллише, тем меньше понимала, кто и зачем строил здешние галереи. Почему такие странные, и отчего среди коридоров и переходов так мало комнат? Интересно это, пускай и совершенно бессмысленно любопытствовать. Навсегда сгинули былые строители. Жаль. И их, и осла.

Осла уже точно не было в живых — отвели к спуску в нижний ярус галерей, с дороги его не видно, и мигом глотку перерезали. Сейчас тележку торопливо разбирают, позже сгорит в очаге, медные болты крепежа сплющат, этот лом Молодой в город отнесет, продаст. Должно всё бесследно сгинуть, это же Хеллиш. Повезло шайке, не застукали, прямо сказочно везет в последнее время. Хотя осел вряд ли так считает.

Пришлось пережидать: по дороге проехали три фургона, возниц и охраны человек двенадцать, да еще вооруженные погонщики каравана лам к обозу присоединились — эти-то благоразумные, сами кого угодно ограбят. Идущие цепочкой ламы дружно зафыркали-замыкали, учуяв в неприметном месте свежую кровь. Люди, понятно, ничего не углядели.

— Не угадают, — хихикнул Кудлатенький. — Была повозка, да сплыла.

— Заткнись. Язык отрежу, — прошипел Тихий.

Он и Здоровяк как-то странно переглядывались. Нашли что-то у пьянчуг. Что-то ценное. Ну, то Медхен не особо касается — у нее доля в прибыли самая символическая. Собственно, что там ценного может быть? Явно не инженериш ехали, у попавшихся простаков осел с повозкой самым дорогим имуществом и являлся. Совершенно неприбыльное дело эти грабежи, разбойникам приходится большую часть ценностей собственными руками уничтожать.

Тяжело нагруженные разбойники огибали «свой» склон. Анн волокла тяжеленную и неудобную ослиную ляжку. Отрубили ее криво, носильщица порядком измазалась свежей кровью. Постираться недолго, но одежка и так вид теряет, скоро как дикая полуголая тресго по скалам будешь скакать. Снятая с покойников одежка уж точноразбойничьей фрау не достанется.

Разгрузились в лагере, мужчины, отдуваясь, отправились за следующей порцией добычи, Тихий оглянулся:

— А кровь-то тебе идет. Может, тебе помягче мясца принести? Не побрезгуешь?

Анн хотела сказать, что при нужде и печень Тихого сожрет, даже не поморщится. Но такие откровенности с этим упырем могут дорого обойтись. Так что пришлось передернуться в ужасе и страхе. Тихий усмехнулся, весьма ласково:

— А ведь играешь, красотка. Знаешь, как мужчину заманить.

Вышел, поскольку снаружи дружки уже недоброе думать начали, там сходу объявил:

— Потрошки на ужин будут. Вдоволь!

Анн с ненавистью сплюнула в очаг, вытерла грязные руки об одеяло Тихого и занялась готовкой. Ослиные потроха ей варить не приходилось, но что тут сложного, все равно сожрут. Пока ходила за водой, разводила огонь и вешала котел, начали мучить сомнения и предчувствия. Слишком уж весел Тихий, азарт в глазах. Смотрел многообещающе.

Обычно мужчины смотрят на бедра и грудь — этими достоинствами бывшая медицинен-сестра не особо щедро одарилась от природы, но умела выгодно показать. Потом смотрят в лицо и на все остальное, порядок последовательности случается чуть разным, у каждого герра вкус свой собственный, но то тоже предсказуемо. Беда в том, что Тихий смотрел исключительно на шею разбойничьей соратницы. Сегодня даже не особо пристально взгляд ее ловил, только шея и шея на уме. Возбужден. Некий хороший куш сегодня взяли. И что же там такое могло быть?

Когда мужчины вернулись с новой партией мяса и иной добычей, печень и почки ослиные уже были в котле. Разгружаясь, Здоровяк поставил на камень вместительную бутыль:

— Шнапс! Фермерский, но у них даже крепче. Э, Медхен, только попробуй отхлебнуть! Живо каждый глоток у меня отработаешь.

— Куда тут хлебать? — озабоченно огрызнулась Анн. — Котел полный, огонь слабый. Соберите в костер подбросить что-нибудь.

— Сама соберешь. Ишь, фрау чисто-дойч выискалась, прислугу ей подавай, — герои-разбойники засмеялись, ушли.

А кому был иной ответ нужен? Никому. Когда кучей соберутся, тупеют, и дело у Анн много глаже идет.

Разбойница-повариха выбралась на сияющий простор склона, принялась собирать топливо. Вечная проблема, что в Хеллише, что в городе: каждый подходящий стебелек, щепочку, мусор подходящий — всё для очага. На заводы, фабрики и в замок уголь привозят, но он дико дорогой, с шахт через озеро барками переправляют. Надо бы какой фургон с углем на дороге в Хеллише «растворить», но такие грузы тут и возят-то раз в год, когда добротное топливо для начальства в форт доставляют.

Собирая в ведро пересушенную колючую траву и катышки помета скальных крыс и дикобразов, хозяйственная разбойница прошла до заветного места. Вроде никто не следит. Вот с этим в шайке сложно: вроде и глаз немного, а каждый раз приходится тщательно проверяться. Анн сдвинула заветный камень, достала сверток, поспешно размотала промасленную тряпку. Сейчас только пистолет, остальные сокровища ждут нужного часа. Надо думать, более счастливого, башку ему сдери…

Тяжесть небольшого, но надежного пистоля слегка успокоила. Вернее, эта тяжесть перевела нервность дурного предчувствия в иное русло. Изучение оружия отняло уйму времени, но Анн так и не была уверена, что все правильно поняла. Испытать бы пистоль, патрона очень жаль, но все равно стоило бы. Но как и где? Он же шумный. Наверное.

Бывшая медицинен-сестра осознавала, что абсолютно не дружит с секретным оружием. Тут особое образование нужно. И годные надежные учителя. В пересказе, да с чужих обрывочных слов, уже позже вспоминая и сопоставляя — это вообще ужас, а не учеба! Оружие маленькое, но жутко непонятное, боишься, что в тебя же и пульнет. Проще тысячу марок из клиента за один визит выдавить, чем вот с этакой тайной разобраться. Патроны эти… ты попробуй его вынь, а потом обратно вставь⁈ Варить живьем надо тех, кто такое замысловатое оружие придумал. Да, варить! В медленном кипятке, на потроха!

В принципе, с оружием Анн как-то свыклась. Не так уж непонятно, если почаще о нем думать. Пружина, то и сё — хитро придумано, но попроще, чем устройство организма человека. Или осла. Просто к железу иной подход нужен. Подход, сдери ему башку, вроде бы нашелся, но уверенности по-прежнему не возникало. Главное, и попалось-то совершенно неизвестное науке оружие. Положим, Молодой, он по жизни дурачок, хотя с оружейным делом и знаком, только откуда ему знать про такую редкость. Но о подобных пистолях, видимо, и Верн ничего не слышал. Хотя…

Анн вздохнула. С детьми остается вечная недосказанность. Свои у них тайны, и служебные, и вообще. С другой стороны, Верн определенно бы подсказал, если бы знал, что маме такое знание нужно. Но кто мог предугадать-то?

Ничего, слова «магазин», «затвор», «взвод» и «предохранитель» не такие уж магические. Понять можно. Как говорит чудик Молодой, «огнестрелы хоть и очень секретные, изначально задумывались понятными и для самых глупых стрелков, вот ремонт и настройка — то истинное высокое искусство!». Великий маг «Хамбур-Арсенала», понимаете ли.

О чем Анн догадаться не могла, да видимо, в Эстерштайне никто и не знал — как такие пистолетики положено носить? Видимо, подразумевалась некая сумка-кобура. Но высокопоставленная засранка (у-у, сука безухая!) надлежащую сумочку принести не догадалась. Хотя, может, и не было кобурки, ведь непонятно, как пистолетик достался самой аристократке. Может, тоже с какого-то осла «подрезала»? Она, хоть и пустоголовая, но выглядит шикарно, в постельках наверняка многих перебывала.

Разбойница печально помешала в котле — запах шел своеобразный, оригинальное блюдо. И вообще жизнь нескучная. Но по нормальной постели жутко скучалось, прямо даже и по школьной койке, известной своим неудобством. А уж тюфяки в Мемории — истинная мечта! Со здешней подстилкой из морской травы (которую еще поди насобирай и притащи) не сравниться — тут, кроме тебя, в траве еще и иных жильцов полно, возятся, шурудят, щекочут. Хорошо, что не особо кусачие.

Мысли поварихи вернулись к жильцам крупным и кусачим в максимальной степени опасности. Вот будет сегодня что-то, точно будет…

* * *

А ничего не было. Пока не было. Сожрали похлебку с крупно нарубленными потрошками, обсудили, что соли осталось много, а перца мало, надо бы при случае украсть или купить. Прошлась по кругу бутыль со шнапсом, Анн как обычно обнесли, впрочем, это было только к лучшему. Мозг сейчас туманить — себя убить.

Младшие разбойники помалкивали, но изнывали от нетерпения. Анн, баба неразумная, важности момента не улавливающая, возилась, убирая миски.

— Ну что, покажем? — гоготнул Здоровяк, с чувством глубокого превосходства озирая подельников. — Мало кто поймет, что за редкостная добыча подвалила. Но я объясню.

Он придвинул корзину, ждавшую у стены. Не особо большая корзина, плоская, плетеная из стеблей болотного тростника. Такие в арлагах непрерывно производят, там заросли, говорят, бесконечные. Эти почти бесплатные корзины у фермеров в большом почете, но так-то ничего особенного, обычная вещь.

Здоровяк бережно, даже с нежностью, выкладывал из корзины продолговатые штуковины. Анн догадалась, что это оружие. Похоже на палицы: медная трубчатая рукоять, видимо, с отвинчивающимся колпаком на конце, на другой стороне цилиндр потолще, тоже медный, с глубоко накатанным «клетчатым» узором.

— Ну⁈ — Здоровяк обвел взглядом разбойников. — Что, не догадались? Гранаты это! Настоящие ланцмахтовские гранаты! Одна такая больше ста марок стоит.

Шайка в молчании разглядывала необычную добычу.

Анн взял новый приступ тоски. Тут не успеешь с пистолем разобраться, как новое оружие подваливает, с виду вообще крайне глупое, непонятное и опасное. И что это за жизнь у немолодой усталой женщины⁈

— Слыхал про такие, — подал голос Молодой. — Но нам их не показывали.

— Тюфяк ты сопливый, кто же вам показывать будет⁈ — захохотал Здоровяк. — Это же граната, надежнее ее огневого оружия еще не придумали. Такие гранаты чинить без надобности. Они как ксаны — всегда жару зададут.

— Так уж и всегда? — намекнул Тихий.

— Огнестрел же, отказы бывают, не без этого. Но только одна из восьми не взрывается, а то и меньше, — явно преувеличил Здоровяк.

Он свинтил колпачок, вытряхнул из рукояти красивый блестящий медный шарик на шнурке:

— Вот — разок дернул, и вас нет! Кого в клочки разорвет, кого осколками иссечет.

— Ты это… завинти обратно, — заерзав, посоветовал Кудлатенький. — Тебя, небось, и самого посечет.

— Думай, что говоришь! — захохотал Здоровяк. — Я-то знаю, как оно работает, обучался, меня не затронет.

Тихий смотрел на болтуна почти ласково. Анн этот взгляд понимала — кто ж такие вещи и такие важные шарики несведущим людям показывает, да еще объясняет? Нашел чем хвастать, недоумок крепкоплечий. В один миг львиную долю личной прибыли от добычи профукал.

— С таким-то оружием мы любой обоз взять можем, — Здоровяк любовно завинчивал колпачок. — С гранатами-то легко, это как с горы поссать, это запросто. Можно и рейсовый фургон ломануть, в рыночный-то день там уйма серебра из города возвращается… эх, да под тысячу марок взять можно!

Боги-боги, да что ж вы таким тупым людям разрешаете по земле ходить? Это он оружия на тысячу марок извести собирается, чтоб ту же тысячу хапнуть и на весь Эстерштайн мгновенно прославиться? Отличная сделка, чего уж там. Хотя на фургон одиннадцати гранат, наверное, многовато. Как их силу-то узнать? А если они тут взорвутся⁈ Тут же костер! Донервет, нельзя было разбойникам что-то попроще добыть, побезопаснее⁈

— С фургоном мы погодим, — намекнул Тихий. — Тут неспешно подумать нужно, прикинуть, поразмыслить.

— Я и не говорю, что прям сейчас бежать нужно, — ухмыльнулся многознающий дезертир. — Думайте, а потом я объясню, что делать надлежит. Я-то знаю.

— Можно и так, — неопределенно кивнул Тихий. — Сегодня уж подустали мы думать и бегать. Эй, женщина, кофе-то где?

— Готов кофе, — заверила Анн-Медхен. — Наливать или вы еще совещаться будете?

— Наливай, не топчись без толку.

Анн наполняла кружки, умники прикладывались к шнапсу, запивали кофе, спорили о покойниках. Было понятно, что путники вовсе не из военных чинов были, просто перевозчики краденого. Видимо, гранаты в одном из фортов «растворились», везли их в столицу сбывать, по дороге одну «толкушку» удачно и «толкнули», что и отпраздновали. Вот переполнен мир дураками…

Быстрей бы. Чего дуракам ждать, им же это не свойственно.

Анн было не по себе, может, мамкино-бабкино колдовство намекало-предупреждало, или уж собственный изрядный медицинен-опыт нашептывал. Сейчас, сейчас что-то будет. Пистолет, теплый, уже с патроном в этом… как его… опять из башки вылетело… патроннике, ждал под платьем на похудевшем животе. Сразу оружие не выхватишь, тряпье одежды мешает. Зато никто и не ждет что у девушки и свой довод найдется в намечающейся сваре.

С насмешками над глупцами-возчиками и с половиной шнапса покончили. Перешли к дележу иной добычи. Из одежды Анн ничего не досталось (не особо удивило), но деньги поделили поровну. Марка и сорок пфеннигов — тоже сумма.

— Пропили серебро, крысюки тупые, — проницательно заметил Кудлатенький. — Это же надо, продать гранату и всё пропить⁈ Вот же тупоумные!

— Нехорошо так о мертвых говорить, — мягко попенял Тихий. — Мертвецы они завсегда одним мигом умнеют, они тихие, спокойные, ласковые.

Анн снова почувствовала на себе скользящий взгляд Тихого. Определенно будет плохое, и именно сегодня. Ладно, нужно кофейник на огонь повесить, а то кроме плохого еще и ненужные пустяшные вопли начнутся. Мужчины-разбойники еще те скандалисты, только со склочным и вздорным педагогическим населением Медхеншуле и сравняться.

Мужчины взялись играть в кости на хороший складной нож покойников, а Анн пошла за водой.

В последнее время ходить к колодцу стало даже приятно. Прохудившееся в верхней части ведро вмешало едва ли половину прежнего объема и руку почти не оттягивало. На ступенях было тихо и спокойно, после того отвратительного мгновенного либе-либе, Анн преисполнилась глупейшей уверенности что именно здесь с ней ничего плохого не случиться. Мысль смехотворная, но вот засела и всё. В Хеллише так бывало. Видимо эта… атмосфера такая.

Про атмосферу Анн помнилось смутно. В школе про нее объясняли, но учительница и сама толком не понимала. Собственно, знание сути данного научного термина в жизни ни разу и не понадобилось. Есть атмосфера, ну ладно, раз данность такая. Конкретные уточнения не особо нужны. Примерно как с деньгами: в принципе очень нужная вещь, но в Хеллише вообще не нужна. Город и неисчислимые богатства лавок и магазинов отсюда кажутся нереальными. Здесь — вон — истинная сказка: ослятина в котел сами приходит.

Анн спустилась до выложенного плоскими камнями колодезного бассейна, со вздохом зачерпнула воды. Красиво когда-то борт выложили. В городе такой кладки не увидишь. Чужая. Чуждая. Как и сам Хеллиш.

Тишина и тьма подступили вплотную. Слабый свет, падающий сверху, чуть слышные звуки болтовни разбойников, лишь оттеняли близость скальной тьмы. Накатывала печаль.

— Да я понимаю что чужая, — прошептала Анн. — И что никогда своей не стану, тоже понимаю. Шумлю, гажу, хоть по мелкому, но все равно гажу. Но что делать? Идти-то мне некуда. Плохая я соседка, всё верно. Вы уж простите.

Обращаться непонятно к кому, видимо, прямо к Темноте — заведомое нездоровье человеческой головы. Хотя в разбойничьей шайке со здоровой головой делать нечего, сюда здоровых не принимают.

Анн вздохнула еще разок, взяла ведро и пошла к ступеням. Пусть уж как-то решается поскорее, ждать невмочь.

Наполовину поднялась — ступени неспешно кружили, хороводя вдоль шахтного провала. А вот и шаги навстречу, тихие, вкрадчивые, хотя и не особо легкие. Понятно. Вот и началось.

Анн-Медхен поставила ведро. Даже с некоторым облегчением поставила.

Пролепетала, неопределенно играя лицом:

— Ты что? Зачем? Парни разозлятся.

Улыбка Тихого почему-то аж засверкала в полутьме. Хотя зубы у упыря не белые, скорее, уж наоборот. А сейчас сияют.

— Даже не пикнут парни, — упырь сходу притиснул маленькую фрау к стене, за задницу схватил. Анн ужаснулась — сейчас тискать начнет, мигом пистолет натискает…

…Нет, за ягодицу тиснул, и сразу разворачивать начал. Поджимает нетерпенье пылкого мужчину. Опять к провалу шахты нагибает. Пробормотал в опьяненной спешке:

— Они-то не шумнут. А ты? Орать, стонать, умолять будешь? Или внезапно онемела? Ты же догадливая.

— Да о чем мне умолять? Только и думаю, что сейчас мне платье дорвешь. Дай хоть сниму, — Анн завозилась, делая вид что пытается снять платье, одновременно горяча «клиента» задом.

— Ш-шшш! Замри, не играй. Я твой страх хочу. Бойся, подстилка дойчевская! Голос подай! Или сразу столкну, да сверху на тебя передерну.

— Да зачем сталкивать⁈ — заскулила Анн. — Я же сладенькая как мед. Я все могу. У меня рот горячий. Хочешь? Ты же даже не пробовал.

Смеялся, гад, прямо в ухо, запахом шнапса, жратвы и гнили обдавал:

— Вот, упрашивай, упрашивай.

Вот же жаб проклятый, болотный: и напряжен предельно, а даже под юбку не лезет, так елозит, знает, что сам на грани, силы рассчитывает, спешить не хочет.

Жертва в отчаянии (боги видят — в совершенно непритворном) обхватила сама себя руками, ждала момента, лепетала:

— Не убивай! Все что хочешь буду делать, на коленях ползать, вылизывать. Ну куда тебе спешить? Где ты еще такую сладкую найдешь? Попробуй, ахнешь.

Тьма дна колодца покачивалась, ползла наверх, весь мир заполняя, ступенек уже и не видно, висит на краю бывшая медицинен-сестра, лапы хищника только и удерживают, а он тихонько подталкивает, подталкивает. Этакое либен-либен прямо сквозь одежду, иной услады ему почти и не надо. И ничего уже не сделаешь, хотя и наготове была, боги, хоть какой шанс мизерный дайте, чтоб вам…

— Ладно… — убийца качнул чуть назад, дал обрести равновесие. — Давай, пробуй…

— А?

— Ноги мне целуй. Моли меня. Хорошо умолять будешь, выше позволю облизать. Чего замерла? Ну⁈

Да как тут не замереть, если даже что он говорит почти непонятно: во рту слюни, гной и похоть густо булькают. У, гангреноз ходячий!

Но отпустил. Самого аж подергивает, колени его сами собой раздвигаются, штаны вспучились. Вот хороша ты, прекрасная Медхен: этак неистово тебя еще никто не хотел, жаль что недолгий поклонник, вот прям до леденящего ужаса недолгий.

Анн рухнула на колени — со ступеньки пониже безумный Тихий казался истинным великаном — смутной башкой в блеклость далекого и спасительного дневного света уходящий.

— Пожалей, хозяин! Всё сделаю! Всё!

Да, но как это «всё» сейчас сделаешь? Плакала, трясла Анн стиснутыми молящими ладонями, кончик рукояти скальпеля пальцами уже прихвачен, сам инструмент ждет за черным от грязи бинтом. Всё не заживала окончательно рука у Медхен-грязнули, очень благоразумно не заживала, ждал своего мига скальпель. И пистолет всего в двух движеньях. Всё у разбойницы есть, удачи нет. С пистолетом не успеть, скальпель… отсюда им не дотянуться, Тихий же только и ждет. Столкнет, как цизеля новорожденного. Но может соблазниться, даст облобызать…

Анн сделала самое соблазнительное лицо, слезы драгоценно засверкали — истинное украшение для понимающих маньяков. Куда там до такой прелести всем этим дамочкам замковым, тут уж ничего не экономишь, иного шанса не будет…

— Ну, ты ведьма… — застонал Тихий, густая слюна закапала на грудь. Потянулся схватить, сжать горло, придушить сладчайше…

Анн знала, что полоснуть по руке — толку не будет. Да и вообще толку не будет, убийце до экстаза полдвиженья осталось. Немыслимо взводит его близкая чужая смерть. Не успеть.

Всё, конец. Что ж, пожила, бывало и приятное в жизни. Жалеть не о чем. Нет, вот Верна жаль — будет гадать-переживать, не зная, что с мамой случилось, тут даже слухов верных не останется. Эх, боги-боги…

…В безумно расширенных глазах Тихого мелькнуло изумление. Покачнулся, оступился…

…Каким-то чудом Анн успела шарахнуться к стене, вжалась плечом. Изувер прокатился мимо, попытался уцепиться за одежду жертвы, шаль сорвал… и катился вниз все быстрее, суетливо взмахивал руками и шалью, пытаясь остановиться, не получалось…

… поскольку ступеней под ним не было. Не то чтобы осыпались или исчезли, просто не было, словно и не высекали их никогда. Скальный склон, довольно неровный и не особо гладкий, но попробуй на нем задержись, если такая крутизна…

… внизу еще катилось, сухо стучало головой и костями, в последний миг Тихий все ж издал какой-то возглас, донесся удар, затарахтел по камню вылетевший из-за ремня бандитский кистень… и стихло…

Анн сидела, вжимаясь в стену, с выхваченным и уже ненужным скальпелем. Крошечное лезвие сияло, смешило тьму…

А ступени уже вернулись на место. Не особо изящные, но на вид твердые, реальные…

Бывшая медицинен-сестра еще раз потрогала камень. Обычная ступень. В меру прохладная. Словно и не исчезала. Ну да, понятно. Иногда лестница здесь, а иногда так и нет её. Хеллиш, да.

Хотелось выскочить наружу — к свету, солнцу, к живым (пусть и поганеньким) людям. Но Анн заставила себя встать, и пошла вниз. Во-первых, Тихий явно не убился и вряд ли надежно сломал себе хребет. Нужно уладить это дельце. А во-вторых, невежливо Хеллишу свою вопиющую неучтивость и дурной страх показывать. Тебе помогли, так веди себя прилично.

Дышал гангрен живучий. Но без сознания. Кажется, руку сломал. И крепко об обрамление колодца черепом двинулся. Ничего, это мелочи, колодец не пострадал. Анн наметила точку на шее, куда скальпелем ткнуть — самое милое дело. Но план был уже иной, поинтереснее. Держа скальпель в зубах, стянула маньяку руки за спиной. Мужской ремень — вещь надежная, а для страховки еще прихватим в локтях веревкой — в карманах убийцы уйма полезных мелочей. Интересно, душить он тоже был большой умелец? Талантливых людей нам Хеллиш дарит, прямо вот всё восхищает.

— Спасибо! — отдуваясь, поблагодарила разбойница, обращаясь сразу к удобной веревке, колодцу, тьме, и собственно пленнику. — Порадовали. Вернусь, как дела позволят.

Удивительно — всего три-четыре минуты, а как жизнь-то поменялась⁈ Есть в ней место приятным сюрпризам, есть!

Наверху было подозрительно тихо. Анн постояла недалеко от выхода, прислушиваясь. Сидит там кто-то. Затаились. Но выходить все равно надо.

Тьма Хеллиша смотрела в спину. Не зло, но с большим любопытством.

Анн заставила себя успокоиться. Может, вновь придется ползать на коленях и умолять, но попозже. Пока всё идет нормально. Да, нормально, сдери ему башку! Есть некоторые издержки, но когда без них выходило?

Очень хотелось взять в одну руку скальпель, а в другую пистолет — выглядело бы намного убедительнее. Но это глупо. В прямой схватке победить шансов нет. Может и были бы, если бы пистолетом умела пользоваться. Но увы.… Выходим.

Шайка по-прежнему сидела у костра. Или полулежала. Но в странном напряжении. Делать вид, что не замечаешь, глупо. Анн замерла:

— Чего это у вас⁈

На нее смотрели во все глаза. В смысле, Молодой и Кудлатенький пялились, а Здоровяк безучастно лежал на спине, даже голову не повернул. Упился, что ли?

— Это она! — Кудлатенький внезапно вскочил на ноги и наставил указательный палец на Анн.

Теперь Молодой, раззявив рот, смотрел уже на товарища. Здоровяка нервный возглас соратника опять же ничуть не заинтересовал.

— Что я-то? — Анн невольно попятилась.

— Ты убила!

— Да кто его убивал⁈ Он сам упал и покатился.

— Куда покатился? — тупо переспросил Кудлатенький и внезапно начал поднимать взведенный арбалет. — Он упал, когда я его тронул. Сидел-сидел, молчал, я его подпихнул шутливо — а он мертвый.

— Почему мертвый? Расшибся, но там, у колодца и лежит, дышит, — начиная кое-что понимать, пояснила Анн.

Разбойники молча посмотрели на Здоровяка. Тот лежал не у колодца, но, похоже, не дышал. Да, вообще не сходилось.

— Вы про него? А что с ним? — делая даже более глупое лицо, чем оно вправду было, спросила Анн.

Оставшиеся члены бесстрашной шайки переглянулись.

— Помер Здоровяк, — подумав, сказал Молодой. — Сидел, а потом упал. Ни с того, ни с сего. А Тихий, стало быть, тоже упал?

— Ну да, — без затей подтвердила Анн. — Но он понятно упал и не насмерть. Я видела. Выскакивает такой радостный на лестницу, а я навстречу с ведром иду. Ну, думаю, сейчас опять приставать начнет. А тут он вдруг как оступится, да как загремит вниз. Ведро у меня вышиб. Вы, наверное, слышали. Но он точно живой. Отлежится.

— Да, мы что-то этакое слыхали… — неуверенно согласился Молодой.

— Что ты ее слушаешь⁈ Кому веришь⁈ — завопил Кудлатенький, вновь нацеливая арбалет. — Как такое может быть⁈ Здоровяк здесь помер, Тихий там упал — а она нам глазки строит, сама живая и целехонькая. Верно Тихий намекал — ведьма она! Подстерегла! Обоих подстерегла!

— Ты в своем уме⁈ — завизжала перепуганная Анн-Медхен. — Ладно с Тихим. Может, я могла ему подножку поставить или в спину умудрилась толкнуть. Только не было такого! Он в себя придет, сам подтвердит! А со Здоровяком-то что я могла сделать⁈ Я за водой уходила — он же еще живехонький был!

— Может, и не был. Просто сидел, молчал. Мертвый, — предположил Кудлатенький, не опуская арбалет.

Взведенный арбалет сильно нервировал. Пожалуй, меньше, чем та близость еще бодрого и не поломанного Тихого, но тоже неслабо.

Анн закрыла лицо руками и заплакала:

— Стреляй, безумец. Меня обвинить хотите, пусть! Только когда я уходила, вы в кости играли. На ножик дохлого ослятника. Здоровяк еще про свое везенье распинался. Мертвый болтал, да⁈

— Она верно говорит, было такое, — в замешательстве пробормотал Молодой. — Выходит, не она. Но кто? Тихий за ней пошел, Здоровяк еще сидел. Выходит, кто-то из нас двоих его убил? А я-то точно не убивал.

— Ты что намекаешь⁈ На кого намекаешь⁈ — взвыл Кудлатенький. — Кому веришь⁈ Я рядом с тобой сидел, а Здоровяк — вот — напротив. Я ему что, смертное заклятье через огонь послал?

— Тоже верно, — согласился Молодой. — Но ее-то точно уже не было. В смысле, покуда он не помер, она ушла.

— А может и была? Она ведьма. С ней либе-либе, а она потом глянет, словно ты ей марку задолжал и не отдаешь.

— Ты с ней тоже либе-либе, что ли? — поразился молокосос.

— Что значит «тоже»⁈ — напрягся стрелок, разворачивая арбалет.

— В меня-то чего целишь⁈ — взвыл Молодой. — И я, что ли, ведьма⁈ Я же рядом с тобой сидел, на самом виду!

— А ты когда с ведьмой развлекался? — сумрачно спросил бдительный арбалетчик. — Она тебя к чему соблазняла?

— Да не соблазняла я! — взвизгнула Анн. — Вы сами все время жметесь. И причем тут это? Ну, либе-либе, ну согрелись капельку. Вы о серьезном думайте! Как Здоровяк умер? Он же действительно ходил тут здоровей всех нас, вместе взятых.

— Да откуда нам знать⁈ Сидел, а потом раз — и повалился! — взрычал Кудлатенький, вместе с чужим арбалетом явно обретший внезапный вкус к власти.

— После того, как ты его тронул, — напомнил Молодой и уверенно добился точного нацеливания арбалета в свою грудь.

— Постойте вы грызться, — всхлипнула Анн. — Тут и так уже никого не осталось, как жить-то будем? Нужно узнать, отчего Здоровяк концы отдал. Давайте я гляну. Я все же была медицинен-сестрой, нас этому учили. Мертвецы, они большого внимания требуют, это строгая наука.

— Смотри. Только не вздумай… — Кудлатенький не придумал, чего именно нельзя вздумывать, и просто грозно повел оружием.

— Не цель в меня, у меня тогда слезы текут, вообще ничего не вижу, — взмолилась Анн.

Стрелок многозначительно отошел ей за спину, но арбалет слегка опустил.

Мертвец был еще тепл, но определенно и гарантированно мертв. Возясь с огромным неподатливым телом, Анн подумала, что это вышло не так плохо: жить под командой очень крупного и очень глупого человека неудобно, спать с ним тоже не восторг. Помер и ладно. Пусть это и немного неожиданно.

Лицо у покойника было относительно чистым, насколько удалось разглядеть под густой бородой, пятен и посинений-покраснений нет. Глаза бессмысленные, красноватые, впрочем, они и при жизни такими были. Удалось расстегнуть добротный, хотя уже и слегка дырявый камзол.

— Признаков насильственной смерти пока не обнаружено, — сообщила Анн зрителям. — Не обмочился, не обделался, руками не размахивал, свежих ссадин нет.

— Поиздевайся над мертвым, поиздевайся, — угрожающе пригласил Кудлатенький.

— Я не издеваюсь. Так положено. Раз не обмочился, значит, не душили. Следовательно, смерть была внезапной, — пояснила опытная медицинен-разбойница.

— Это мы и так знаем. Мы же здесь были, — нервно напомнил Молодой, трепетно следивший за исследованиями.

— Вы-то были, меня не было, — сказала Анн. — Вдруг вы его задушили, а теперь притворяетесь?

— Мы задушили⁈ Это Здоровяка-то⁈ — хихикнул Кудлатенький.

Анн чувствовала его взгляд на своей, вынужденно выпяченной, кормовой части. Идиотская повадка у мужчин: ты уж будь любезен, определись — или ведьма, или вожделеешь? Так нет, вечно пиво со шнапсом в одной кружке норовят потребить.

— Переворачиваем. Надо со спины осмотреть.

Молодой решился помочь, но не особо вышло — покойный весил даже потяжелее того утреннего безгрешного бедняги-осла. Кудлатенькому пришлось подпихнуть массивные ноги трупа.

— Так говорите, «здесь были»⁈ — обвиняющее воскликнула Анн. — А это вот что⁈

Отверстие в камзоле было крошечным, с ноготь. Немного терялось на фоне прожженных искрами дыр и потертостей ткани, но вполне видно — колотое.

Анн с трудом задрала узковатый (из удачной добычи) камзол, подняла обе рубашки. Теперь была видна рана, да и крови тут было изрядно.

— Это как же⁈ — ужаснулся Молодой. — Когда⁈

— Ловко. Точнехонько под лопатку кольнули, — восхитился новоявленный главарь-арбалетчик.

Проницательные мужчины переглянулись.

— Он, значит, встал, по плечу мимоходом хлопнул, и к лестнице, — припоминал Молодой. — Я еще удивился — явно же к бабе двинул, а Здоровяк даже не почесался. А ведь как ее покойник себе забрать хотел.

— Да, хлопнул так хлопнул. Ловко, — повторил Кудлатенький. — Говоришь, он внизу лежит? Подломанный?

— Лежит, — не стала отрицать Анн. — Я же сразу сказала. Только вы уверены, что это Тихий убил? Он, конечно, ловкий, но чтоб так незаметно…

Разбойники испытывающе посмотрели на друг друга и дружно покачали головами:

— Не, мы рядом были, друг друга видели. Тихий его кольнул, больше некому. И его это «перо» — тоненькое.

— Своих, да без разговора, со спины резать — не дело! — заявил Кудлатенький. — За такое приговор один. И мое слово крепкое! Прощать не собираюсь!

— Ну, это тоже верно, — не особо уверенно подтвердил молодой соратник.

Кудлатенький двинул к лестнице, вернулся, прихватил короткое копьецо, которым довольно ловко умел орудовать покойный Здоровяк, и вновь устремился творить безотлагательный суд и справедливость.

Анн восхитилась: это что ж своевременно присвоенный арбалет с людьми творит⁈ Час назад сидел трусоватый человек-какашка, а сейчас с виду истинно всевластная дойч-какашка, будто от рождения привыкшая ротами и шайками повелевать.

Она рысцой двинулась следом. Догнала у первых ступеней.

— Ты чего? — мигом насторожился новый вожак. — Сиди у костра, жди.

— Если по законному приговору человека кончаешь, надобно молитву прочесть, а то боги обидятся. Нас так в Медхеншуле учили, — сказала Анн. — Я наскоро прочту, не помешаю. Сразу уйду, а ты уж потом кончишь. Я мертвецов вообще-то не люблю.

— Ишь ты, «не люблю». А тебе кто выбирать-то разрешал? — повысил голос кудлатый вожак.

— Я же про мертвецов. Кто ж их выбирает? — улыбнулась Анн, добавляя «в лицо» уместного, очень согревающего намека. — Живые да теплые — это совсем иное дело.

И улыбка, и вера в арбалет иной раз способны крепко обмануть. Подпустил, обе руки заняты, намертво в дорогое оружие вцепился. А шея-то поценнее арбалета с копьецом будет…

Полосующий короткий удар-взрез вышел точным.

…Смотрела Анн в выпученные мужские глаза без всякого торжества. Не та добыча, чтобы праздновать. За кудлатость и твердолобость вроде бы весьма баранов ценят, но в том ценном скоте бывшая медицинен-сестра совершенно не разбиралась, всегда только к ламам искреннее уважение испытывала.

…Кудлатенький булькал, смотрел умоляюще, сначала одной рукой за шею схватился, потом уж всё оружие бросил, двумя рану зажимал. Анн успела подхватить арбалет, уклонилась от попытавшейся опереться окровавленной руки.

— Не страдай, не так уж больно, — утешила Анн, подталкивая уже-покойника к краю лестницы.

…Полетел с удивительной готовностью, видимо, жизни в ногах уж вовсе не осталось. Снизу донесся неожиданно звучный шмяк, стены шахты отозвались коротким эхом. Тут и от колодца подали голос — донесся тихий стон. Жив цепкий Тихий, в себя пришел.

— Отдыхай, сил набирайся, приду, не забуду, — заверила разбойница, примиряясь к арбалету. Тоже замысловатая штука, да еще и громоздкая, но понятнее пистолета. Впрочем, скальпель, он еще понятнее и надежнее. Но главное в ловле удачи — знать анатомию и вовремя «лицо делать».

С арбалетом — вполне себе взведенным — Анн-Медхен вернулась к лагерному костру.

Молодой смотрел с безмолвным ужасом.

— Этот тоже упал, — пояснила Анн. — Там, видимо, что-то со ступенями. Нужно внимательнее под ноги смотреть. А может, просто день такой. Как с бедняги-осла криво пошло, так все кривее и косее. Вот у нас тут что? У нас — шайка! А можно ли в правильной шайке приговоры единолично выносить? Нет такого разбойничьего закона! Все право голоса имеют, даже фрау. Верно я говорю? Вот, киваешь. Потому что умный. Но если ты с чем-то не согласен, то можешь уйти. Прямо сейчас. Я даже в спину стрелять не буду.

— Ку-куда? — выдавил Молодой.

— Вот это верно. Некуда нам идти. Так что надо думать, как жить дальше. Только уже без психов, сумасшедших и без наглецов, что прямо немедля на место психов претендуют. Предлагаю решить по-честному: я пути прокорма и соблюдения выгоды нахожу, ты в город ходишь, товар сбываешь. Прибыль и труды делим строго поровну. Но первое право голоса у меня. Поскольку я чуть старше и заметно умнее.

— Ну да, — не стал возражать очевидному юный разбойник, только покосился в сторону колодезной лестницы.

— Значит, договорились. Тело Здоровяка надо убрать, потом поужинаем.

— А это… там?

— Там я сама справлюсь. У меня планы на Тихого. Нам с ним сердечно поговорить надо. Сейчас пойду, проверю, может он пить захотел, или еще чего. А ты пока мертвеца раздень, всяко тащить будет легче, да и камзол неплохой.

* * *

Ничего в этот день не решилось, да и решиться не могло. Иллюзий Анн не испытывала — толку от Молодого, как от копыт того мертвого осла. И доверия никакого. Но одной в скалах вообще не выжить. Хотелось бы, но никак не получится. Возможно, позже что-то умное придумается. В обращении с оружием, в готовке ослятины и разбойничьих делах, главное — опыт.

Глава 11

Маршруты рейда

На какой именно день пути Верн осознал, что ему даже нравится так идти, вспомнить не получалось. Но наверняка это случилось уже после закладки промежуточной базы. До этого все ламы были весьма грустны, а у господ офицеров даже ругаться сил не оставалось. Бесконечные погрузки-разгрузки вьюков, возвращение за следующей партией груза, жутко изнуряли. Ничего, справились. Сейчас во вьюках и заплечных ранц-мешках имелся лишь минимальный походный запас припасов, из оружия и инструмента личный состав волок лишь самое необходимое. Остальное было тщательно спрятано для обеспечения обратного пути. Рискованно решение, но обоснованное.

Двенадцатый день рейда. Удалось углубиться в горы. Здесь, на месте, склоны уже не казались столь крутыми и непроходимыми: расщелины вполне преодолимы, по руслу ручьев так и вообще идешь как по дороге, только ноги зверски начинают замерзать. Много зелени — пышные кусты, сочная трава — ламы довольны. В последние два дня и люди чуть расслабились — крутившиеся вокруг отряда львы исчезли. Собственно, нападение пока было единственное: два туповатых льва решились покуситься на Брека, но получили должный отпор. Один из хищников успел удрать и потом долго разгневанно ревел в зарослях, второго бдительные фенрихи мгновенно расстреляли из арбалетов и добили копьями. Сделать это оказалось не так сложно — львы явно не имели представления, чего можно ждать от хорошо вооруженных двуногих. Вот съесть добычу не получилось. «Столь характерный привкус преодолим лишь в случае крайнего дефицита провизионных запасов» — как всегда безупречно четко характеризовал ситуацию начальник штаба.

Еще до свежевания, осматривая и измеряя трофей, Немме зачитал подходящий отрывок из своего единственного справочника:

'Ученые отмечают четыре главных повадки льва:

Во-первых, он любит прогуливаться по холмам и возвышенностям, обозревая с вершин свои владенья. Во-вторых, в случае погони он привык хитроумно заметать свои следы собственным хвостом. В-третьих, все львята рождаются мертвыми и оживают лишь после того, как на третий день вожак стаи дыхнет им в глаза — лишь тогда они пробуждаются к жизни. В-четвертых, напав на человека, кровожадные львы непременно начинают пожирать несчастного, начиная с ног, наслаждаясь его отчаянием и слезными мольбами'.

Офицеры посмеялись — древний научный труд оказался весьма увлекательной книгой, вовсе не столь дурацкой, как выглядел вначале. Просто «Бестиарий»[1] разумнее было не напрямую понимать, а как остроумно зашифрованный и крайне ехидный научный труд.

Тогда, пытаясь приготовить львиное жаркое, Верн слушал размышления господ офицеров по поводу общей складывающейся ситуации. Все верно: хищники людей не знают, следовательно, ближайшие территории не заселены. Может и обойдется без серьезных столкновений — племена тресго пронырливы, но не вездесущи. Вывод вполне логичный. Но закономерно возникал следующий вопрос — земли-то вполне приличные, ночи здесь теплые, хорошей пресной воды изобилие, так отчего людей нет?

Верн прекрасно знал, что Ланцмахт постоянно сталкивается с сопротивлением — иногда активным и жестким, порой лишь символически обозначаемым — но абсолютно на всех направлениях. По сути, Эстерштайн изначально, с самого своего основания, оказался в плотном вражеском окружении, историю этого семидесятилетнего непримиримого противостояния преподавали еще в младшей школе, а уж в училище так и весьма подробно разбирали. Безостановочная цепь нападений и диверсий аборигенов, жесткие ответные рейды и длительные масштабные военные операции. Да, четких территориальных границ противостояние не имело, но наиболее опасные направления до сих пор именовались в сводках «фронтами», имена коварных вождей диких племен знал каждый солдат, да и в газетах об этих преступниках регулярно писали, интересующееся политикой гражданское население было в курсе. Война — это данность, именно на защите культурных достижений цивилизации стоят Ланцмахт и Ерстефлотте, и скучать им не приходится.

Но вот что там дальше — за спинами хорошо знакомых вражеских племен?

Географию в училище преподавали достаточно подробно. Еще бы! — одна из фундаментальных основ военного искусства. Ориентирование, картография, выбор удобных позиций для временных и постоянных лагерей, для засад и пикетов, учет особенностей рельефа местности при планировании штурмов и в длительном походе, таблицы суточного перепада температур по отдельным районам Эстерштайна…. Курсанты учили старательно, понимая, что от усвоения подобных деталей и соотношений зависит не только успех боев, но и сама жизнь будущих лейтенантов.

Но сейчас, разглядывая в бинокль вершины гор и ближайшие склоны, Верн осознал, что абсолютно ничего не знает вот об этих территориях. Безусловно, местности весьма далеки от границ Эстерштайна, но не так уж недостижимы. Но о них попросту не упоминают на лекциях. Вообще ни слова. И это странно. При должных успехах, развиваясь, цивилизовывая и осваивая новые земли, народ Эстерштайна неизбежно выйдет и сюда. Это же логично. Тем более существуют карты — пусть и не идеально точные, но относительно добротные. Рейдовый отряд следует по маршруту достаточно уверенно, да, имеются некоторые отклонения и сложности, но составители карт явно не могли знать, что некоторые долины заболотились, видимо, вследствие серии лавин и оседания склона.

Нет, обер-фенрих Верн Халлт прекрасно знал, откуда в Генштабе столь подробная подборка карт. В первые годы после Прихода еще существовала возможность ведения регулярной авиаразведки и аэрофотосъемки, действовал Отдельный дивизион Нового Люфтваффе. Но два самолета были потеряны в разведывательных полетах, один вроде бы сохранился и даже содержался в готовности (по некоторым слухам), но в воздух поднимался крайне редко вследствие дефицита горючего и ничтожного остатка моторесурса. Насчет этих специфических и секретно-технических сторон военного дела курсантов просвещали слабо. Было понятно, что с авиацией дело обстояло, как и со многим иным: теоретически воссоздать аппараты и механизмы вполне возможно, практически — не получается. «Исследовательские и конструкторские работы ведутся». Ну, вероятно. Так-то это строгая государственная тайна.

Насчет неисследованных местностей, видимо, тоже государственная тайна. Но откровенно нелепая. Как может существовать мощное государство, не исследуя окружающий мир, не строя планов по дальнейшему расширению? Вот же она — земля, во многом более удобная, чем устье реки Ильбы, тут, по крайней мере, не приходится так мерзнуть ночами. Мысль об основании форта (это как минимум) обязана была возникнуть еще много лет назад. Пусть предыдущие экспедиции и заканчивались неудачей, следовало повторить и добиться успеха. Этот вопрос господа фенрихи обсуждали на привалах, и даже неоднократно. Причина должна быть, обоснованная причина. Имелись разведданные о многочисленных воинственных племенах? Отмечены аномальные погодные явления? Или действительно — нечто магическое, труднообъяснимое?

— Вы, господа офицеры, попробуйте оценить ситуацию с совершенно иной стороны, — как-то сказанул консультант-ботаник, вообще-то предпочитавший помалкивать во время подобных дискуссий.

— Это с какой именно стороны? — въедливо уточнил Фетте.

— С самой очевидной. С политической, — намекнул Немме и снова уткнулся в свою излюбленную книгу.

Господа офицеры только переглянулись, Фетте театрально закатил глаза.

С политической точки зрения рассматривать загадку было заведомо глупо. Ланцмахт — вне политики, это широко известно и накрепко вбито в голову молодым офицерам. Достаточно вспомнить печальный пример крайне неосмотрительного участия некоторых высокопоставленных армейских чинов в предательских мятежах. Серьезно ослабили страну, едва не подкосили армию. Да и какая связь у политики и здешней географии?

Верн вел навьюченных лам, осматривал местность в бинокль, совещался с друзьями о выборе дальнейшего маршрута — от пути, указанного в приказе, пришлось еще более уклониться, поскольку преодолеть и вторую заболоченную долину рейдовики не смогли. Но отвлеченные мысли продолжали пытаться выстроиться в единственно верную логично-боевую колонну. Политики касаться крайне не хотелось, но…. Вот же мерзавец этот Немме, засадил таки занозу.

— Что-то не так с этим делом, это же очевидно, — проворчал обер-фенрих, осматривая ногу Черноносому. Лам согласно всхрюкнул — он тоже считал, что пока всё идет размеренно, в соответствии с походным уставом, можно слегка погадать и об отстраненном. Но важном. Имелись подозрения, что господа фенрихи уже по уши встряли в некую политическую историю. Совершенно неумышленно, но это же такая липкая субстанция, что вряд ли сама собой отвалится.

А горы вздымались всё выше и выше, склоны становились живописнее и зеленее. С топливом для костра не было никаких проблем — некоторый кустарник, по мнению офицерского состава, уже можно было именовать «деревцами». Главный ботаник считал, что подобная переклассификация преждевременна, поскольку «это однозначный куст по веткосложению». Ладно, специалисту виднее. Он — ботаник — и сам был склонен к буйному и неопрятному произрастанию.

…— Идите сюда, господин Немме, я вас стричь буду, — приказал командир отряда на привале у крошечного, но изящного водопадика.

— Что, опять⁈ Верн, между прочим, насекомые обожают, когда человеческая шея оголена.

— Повязывайте шейный платок повыше, — посоветовал Верн, непреклонно щелкая ножницами.

Стрижка много времени не заняла.

— Отлично у вас получается, — польстил ботаник. — Выйдете в отставку, открывайте парикмахерскую. Весьма выгодное предприятие.

— Недурная идея, я над ней подумаю. А сейчас будьте любезны развернуть вашу мысль чуть шире.

— Гм. Ну, полагаю, в женском зале вам будет разумнее обслуживать клиенток собственноручно. С возрастом вы будете нравиться дамам даже больше, и…

— Не дурите, Немме. Вы поняли, о чем речь. Что у нас с политикой? Я пытался догадаться, но не преуспел.

— Неудивительно, — ботаник еще раз отряхнул тощую шею. — Вас старательно приучали не думать о некоторых очевидных обстоятельствах.

— Попрошу без провокаций. Строго по сути. Кто бы ни был у власти в Эстерштайне, он заинтересован в процветании нашего фатерлянда. Любой партии лантага[2] выгоден прогресс и совершенствование общества. Ведь так?

— Формально, да, — Немме посмотрел на остальных офицеров: Вольц нес стражу, Фетте, ухая на манер лама, плескался в освежающем озерце под водопадом. — Власти крайне желателен процветающий Эстерштайн. Несомненно, в этом вы правы. Но есть и нюансы. К примеру, стоящие у власти господа намного лучше нас с вами осознают истинную ситуацию и реальные возможности страны. У них есть статистика. Не та, которую регулярно накатывают в «Эстерштайн-Хойте», а реальная и крайне печальная. Вы, Верн, намного моложе меня. Но вы действительно умны и на редкость наблюдательны. Как, по-вашему, идут дела в стране?

— В данное время не блестяще, — сказал Верн. — Не вижу причин закрывать глаза на очевидные сложности. В истории любой страны случаются не лучшие времена. Так даже и в Старом мире бывало. Но это не повод для уныния. Времена неизбежно меняются.

— Это верно. Но статистика неумолима. Она же бездушна, Верн, и не желает утешать нас даже в малой степени. Мы последовательно деградируем. Мне больно и неприятно это говорить вслух, но вы же и сами видите.

— Мы говорили о нелегких временах. Вот именно так они и выглядят. Мы нащупаем выход и прорвемся. Найдется железная руда, разведка отыщет легендарный оловянный камень касситерит, наконец, наладятся регулярные поставки древесины. Работы ведутся безостановочно, наши люди упорны и бесстрашны, настойчивости и терпения народу Эстерштайна не занимать.

— Вот в это я как раз охотно верю, да что там «верю» — знаю наверняка, — печально заверил Немме.

Верн посмотрел на ботаника настороженно — не иначе издевается недоделанный консультант.

— Честное слово — верю. Поскольку мы и есть рейдовая разведка, — пояснил Немме. — Мы честны, храбры и упрямы. Только ни черта не умеем. Вы — вояки, я — книжный червь. Искать руду и древесину должны совершенно иные специалисты. Этому искусству специально обучаются.

— Не так уж важно, кто именно найдет руду. Нам нужно железо, а не соблюдение формальностей процесса поиска. Хотя допускаю, вы правы. Такими исследованиями уместнее заниматься профессионалам.

— Но их нет. И, видимо, уже не будет. Специалисты — не клопы, сами собой они не заводятся. Вы вот не помните, а на моей памяти в университете еще существовала геологическая группа. Но уже лет пятнадцать как она закрыта. Иссякла геология Эстерштайна.

— Кто-то должен был остаться, — не поверил Верн. — Потери в экспедициях неизбежны, но они редко бывают стопроцентными.

— В потерях боевых, и, видимо, экспедиционных, вы разбираетесь намного лучше меня. Спорить не буду. Возможно, вы правы, и в горах и болотах погибло не так много научных специалистов. Собственно, мы не знаем, как обстояло дело с исследовательскими экспедициями в те давние годы. Но одно из судьбоносных трагических событий тех лет мы точно знаем.

— Белый мятеж? Считайте, я этого не слышал! Списывать временный упадок геологической дисциплины на последствия предательского мятежа, это…. Не станете же вы утверждать, что заговор составили злодеи-геологи⁈

— Да кто же знает, кто его составил, — фыркнул ботаник. — И не смотрите на меня так, я был мал и в заговоре не участвовал по понятным причинам. Но помню, что число окружающих меня взрослых резко сократилось. А это были не самые глупые и необразованные люди. В частности, исчез мой отец, преподаватель университета…

— И на какой же стороне сражающихся он погиб? — угрюмо уточнил Верн.

— Откуда мне знать? Это не разглашалось. Если вы думаете, что Белый заговор был очень понятным событием даже для его участников…

— Стоп! Вы знали своего отца?

— Я же дойч, — с некоторым смущением напомнил Немме. — Когда окружающих единокровных людей не так уж много, скрывать, кто чей родитель, бессмысленно. Отец, кстати, был здорово похож на меня — такой же рыжий и нескладный.

— Оставим ваше личное в стороне, расспрашивать было невежливо с моей стороны, — пробурчал Верн. — Вернемся к основной теме. Какая связь между утратой научного геологического отделения и нынешней политикой отказа от реальных разведок?

— Косвенная. Выражаясь вашим военным языком: штаб Эстерштайн счел, что для серьезного наступления сил-средств недостаточно, и принял решение перейти к стратегической обороне. Если допустить принятие именно такой стратегии, то что становится приоритетной задачей? Что самое ценное в Эстерштайне?

— Дети? Медхеншуле и рабочие школы?

— Верн, иногда вы становитесь до невозможности тупым! — злобно заявил Немме. — Много при штабе вашего училища числится детей? А в Генштабе? Сам штаб и есть Наивысшая ценность! По мнению самого штаба, разумеется.

— Вы испытываете к офицерству заведомое и оскорбительное предубеждение! Прямо при одном упоминании вовсю вонять начинаете. А офицеров совсем не знаете. Безусловно, в армии служат очень разные люди, порой неидеальные, но многим офицерам знакомы понятие честь и достоинство. Ланцмахт — это Ланцмахт!

— Постойте, Верн, не надо меня бить в лицо! — попятился Немме. — Мы не про Ланцмахт говорим. И вообще не про военных. Они же вне политики. В данном случае «штаб» — всего лишь фигура речи. Я ее употребил, видимо, неосмотрительно, чтоб вам было понятнее. Политический штаб вообще не «штабом» называется.

— Поосторожнее с фигурами речи, господин ботаник!

— Я понял уже, понял, — заверил Немме. — Приношу свои извинения за неудачное сравнение. Ничего против полковников вашего Генштаба не имею, я их и не знаю совершенно. Наверняка там весьма достойные люди. По-крайней мере, воины тресго пока еще не бегают по улицам Хамбура и не грабят дома горожан. Это, безусловно, заслуга Ланцмахта, охотно признаю. В остальном… Просто подумайте. Мы идем прямиком в задницу. В смысле, не мы — рейдовый отряд — мы в определенном смысле даже отдаляемся. Но Эстерштайн⁈ Мысленно продлите очевидный курс деградации, оцените перспективы. Сравните со стартовой точкой, с блеском культурного общества и расцветом науки первой эпохи Прихода.

— По вашим словам получается, что только на второй Приход нам и можно надеяться? — рявкнул Верн. — Вот в это я как раз никогда не поверю. Второй Приход — религиозная чушь! Только на себя и собственную стойкость нам имеет смысл опираться.

— Даже не подумаю спорить, — примирительно выставил ладони консультант-ботаник. — Если что-то и спасет Эстерштайн, так это молодые и решительные люди вроде вас. Вот со Вторым Приходом не так однозначно…

— Хватит, Немме, вы мне уже столько бредней наговорили, что хочется вас немедля утопить в водопаде.

— Топить не надо, я же уже извинился! — нервно напомнил ботаник.

— И передо мной извинитесь, как перед представителем штабистов! — подал голос Вольц. — Мало того что вы орете и отвлекаете часового от несения службы, так еще и орете возмутительные вещи! Я едва удержался от броска в вас тяжелого и твердого предмета.

— Извините, Вольц! И вам, Фетте, тоже приношу извинения. Последние дни в вашем обществе укрепили меня в уважении к Ланцмахту вообще и к походно-полевым штабам в частности! — в полный голос известил ботаник. — Безусловно, речь шла не о таких славных парнях, как вы. В качестве более весомого извинения, готов вымыть посуду и вычистить котел. Хотя эти работы и не предусмотрены для временно прикомандированных специалистов действующим походным наставлением Ланцмахта.

— Все же вы небезнадежны, Немме. Мойте котел. Получается у вас из рук вон плохо, но мы еще сделаем из вас настоящего боевого ботаника! — пообещал Вольц.

* * *

Пятнадцатый день маршрута принес рейдовикам истинное потрясение.

Отряд вышел в широкую долину, местность здесь начинала пологий спуск, ручей, напоминающий изящную миниатюрную речушку, игриво проистекал вдоль юго-восточного склона. Простор открывался изрядный, фенрихи, уже привыкшие к извилистым ущельям, неприятно напирающим обрывам и осыпям, испытали прилив понятного восхищения и удивления.

— А что это там впереди, темнеется? — всматривался Фетте.

— Не могу понять, — признался Верн, передавая друзьям бинокль.

— Возможно, это то, что меня истинно пугает, — сказал научный специалист. — Оно явно зеленое. Возможно, это лес.

Фетте насмешливо хрюкнул. Понятно, что термин «лес» — подразумевает огромное скопление деревьев. Но вряд ли действительно разросшееся во всю ширь долины, такого леса и в сказках-то не бывает.

Но Немме оказался прав. Это были деревья! Сотни, а может быть тысячи достаточно высоких, весьма ветвистых и сучистых растений. Подойдя ближе, отряд вновь остановился.

— Боги! Да это же целое богатство! — застонал Фетте.

— Увы, но нет, — охладил восторги Вольц. — Сами деревья, безусловно, большая ценность. Но вывезти отсюда древесину практически невозможно. Была бы рядом серьезная река или озеро, по которому можно сплавлять бревна к морю, тогда иное дело. Но в данном случае…. Разве что поставить лесопилку прямо здесь и транспортировать брус и доски. Хотя вряд ли и это предприятие окупится. Слишком далеко.

— Да черт с ней, с лесопилкой. Меня больше иное пугает. Вот что это за дерево? — заныл ботаник. — Почему оно с иглами, но явно не сосна или кедр? Как прикажете его записывать?

— Зарисуйте и опишите, по возвращению пороетесь в архивах, разберетесь с точным названием и породой, — распорядился Вольц. — И не медлим! У нас не так много маршрутного времени. Вдохновляемся мыслями о хорошем костре на ночлеге и идем вперед.

— И не забываем об осторожности, — напомнил Верн. — Леса крайне опасны.

Напоминание было своевременным, но, как выяснилось, не очень насущным. Лес никаких неприятных сюрпризов не принес. Удалось подстрелить двух сонных и глуповатых птиц, обозванных ученым как «рябчиковые дрофы». Ночевали на опушке, не углубляясь под сень крон. Верн заступил на охрану после полуночи, подкладывал в костер прекрасные сухие ветки, слушал шорох листвы. Всё это было странно. Но скорее приятно волновало, чем пугало. Знаменитые легенды Старого мира о непроходимых русс-лесах и неуловимых «партизанен» казались сильно преувеличенными. Возможно, не совсем чистая кровь Верна Халлта не позволяла прочувствовать глубинную опасность леса. Хотя вон — истинный дойч преспокойно дрых, равнодушен к легендам, только от москитов лысую башку и прячет. Может, Немме тоже не настоящий дойч? Так-то он слегка вздорен и крайне нелепо образован, но ничего в нем сверхъестественного и сверхчеловеческого.

Утром выяснилось, что лес все-таки таит неприятные сюрпризы: Белый и Пятлик сожрали слишком много веток и у них расстроились желудки. Поклажу ламов пришлось облегчить, Верн вел ослабевших животных, ругал за обжорство, вдалбливая мысль, что настоящие рейдовые ламы должны вести себя более ответственно. Впрочем, к полудню понос лам прошел, что и было отмечено соответствующей записью в ЖБП.

Обсуждая, нужно ли набрать дров в запас, рейдовики взошли к невысокому перевалу, открылась следующая долина…

…— Зря спорили, — хладнокровно отметил Вольц, возвращая бинокль командиру отряда.

В долине тоже имелись леса. Не столь густые, как предыдущий массив, зато многочисленные, привольно раскинувшиеся разнообразными зелеными пятнами там и сям меж пологих холмов. От оттенков зелени листвы даже в глазах зарябило.

— Это называется «естественные рощи» и «перелески», — сообщил научный специалист.

Потрясенные офицеры промолчали. Слово «роща» было им отлично известно. Но одно дело аккуратно высаженные культурные рощи олив и ценнейших фруктовых садов, и совсем иное вот это… растущее как попало, зато в шокирующем изобилии.

— М-да, одна-две подобных долины способны кардинально изменить историю развития Эстерштайна, — пробормотал Вольц. — Есть всего одна проблема, зато нерешаемая — это богатство слишком отдалено от заводов и фабрик Хамбура.

Отряд пересекал долину. Между насущными походными заботами у обер-фенриха Халлта вновь нашлось время поразмыслить. Одной такой долины Эстерштайну не хватит. И пяти-шести долин не хватит. Цивилизация — чрезвычайно прожорливый организм. Она быстро убивает долины. Хотя возможна и встречная точка зрения: некоторые речные долины незаметно и мягко убивают города и народы. Можно ли прекратить это противостояние — вот вопрос. Хотя вряд ли молодые фенрихи способны его разрешить.

Львы по-прежнему не встречались. Но у одной из «перелесочных рощ» Фетте подстрелил зверя — низкорослого, почти в метр длиной, судя по зубам, хищного, но для человека едва ли опасного. На вкус зверь оказался так себе, но пышный длинный хвост выглядел отличным трофеем.

— Это был представитель семейства собачьих, — предположил Немме, пытаясь уже третьей наскоро выструганной зубочисткой выковырять остатки жесткого мяса.

— Так и запишите, — согласился Вольц. — «Собаковидный мехохвост», в скобочках «жилист» и параметры. Для отчетности должно хватить.

— Мы обязаны сдавать шкуры? — поинтересовался Фетте, любуясь трофеем-хвостом.

— Нет. Можешь оставить. Только проветри — попахивает, — сказал Верн.

— Непременно. Роскошная вещь! — меткий стрелок явно витал мыслями о каком-то веселом столичном гаштете, видя себя средь прелестных особ, восхищенных экзотическими мехами.

Странно, но самого Верна в эти дни Хамбур совершенно не манил. Здесь — в неизвестных долинах — было куда интереснее. И главное — уже который день никаких боевых столкновений. Это уже не «боевой рейд», а как-то иначе называется. Возможно, «научно-ботаническая экспедиция»? Название смехотворное, но нельзя сказать, что такой вариант похода не нравился самому командиру. Скорее, наоборот — это было здорово.

Но обер-фенрих прекрасно знал — прогулка без крови не может длиться вечно.

К бою рейдовики Ланцмахта были готовы. Да, теперь уже легковооруженные: большую часть огнестрела упаковали и закопали в промежуточном лагере. Единственный большой «маузер», два «курц-курца» — вот, собственно, и всё. Если говорить честно, учитывая ничтожный отрядный боезапас, даже этих стволов слишком много. Но приказать оставить всё огнестрельное оружие Верн не мог даже в принципе. Во-первых, иной раз даже единственный точный выстрел способен решить исход боя с дикарями, во-вторых, офицер Ланцмахта без огнестрела — это сущая нелепица, «нонсенс», если выражаться научно. Друзья не поймут. Тем более патроны все-таки есть — рейдовики возлагали серьезные надежды на прощальный подарок фельдфебеля Зиббе. Имелись и поштучно отобранные патроны из бракованной арсенальной партии, несколько патронов непонятного происхождения оставил на память о себе зловещий Михель Цвай-Цвай. Имелись подозрения, что патронов он припрятал больше, но увы, тайник найти не удалось. Лишь карманные мелочи, при вдумчивом рассмотрении подсказавшие, что Цвай-Цвай был не так прост, но об этом господа офицеры уже и так догадались. Верн весьма жалел, что разговор с предателем оборвался так внезапно. Много вопросов имелось, могли бы попробовать договориться. Но, увы…

В общем, кое-какой запас боеприпасов у отряда оставался. Стоило ли на него возлагать серьезные надежды — большой вопрос.

Беда в том, что лично Верн в патроны больше не верил. Появилось этакое малообъяснимое и смутное предчувствие. Нет, выбрасывать огнестрел обер-фенрих не собирался — что за совершенно безумная, возмутительная идея⁈ Просто заменив на поясе тяжесть кобуры «курц-курца» на примитивную увесистость топора, почувствовал себя увереннее. Топор, копье, «гросс-месс» в ножнах, арбалет, верная кираса, щит — разве этого недостаточно опытному вояке? Да, еще шлем — как говаривал училищный фельдфебель — специалист по рукопашному бою — «вояка почаще должен работать головой — тараньте башкой вонючих тресго, не стесняйтесь, ваши черепа крепче». Кстати, шлем в этом походе господина обер-фенриха уже выручил — от пули в упор осталась лишь дыра на ценном предмете экипировки и подпорченное ухо. Впрочем, слышал Верн хорошо, а шрам…. Не очень-то он безобразный, как утверждают друзья.

* * *

…— Видимо, это последний перевал, за ним наша цель, — сказал Вольц, в очередной раз завершая исчисления по карте.

Верн пожал плечами. Карта опять слегка привирала, что, собственно, свойственно всем генштабным картам. По внутренним ощущениям, озеро Двойное таилось где-то совсем рядом. Возможно, придется высылать промежуточную разведку на вершину горы, поскольку точное направление слегка утеряно. Ничего страшного, это тоже обычное дело.

…Берег озера открылся разом, словно только и ждал гостей. Уже вечерело, ложащееся за горные склоны солнце озаряло лишь один берег, вода и полоса прибрежных камней сверкали, словно оловянная руда, или нечто иное, тоже очень драгоценное. Противоположный теневой берег казался уже почти ночным, там деревья подступали вплотную к воде, ветви огромных сосен накрывали неживую темную гладь и спины лежащих в воде вековых валунов-ламантинов.

Рейдовики и ламы почему-то всё стояли и стояли на спуске — проход, весьма похожий на заброшенную тропу, довольно удобно уводил вниз, но почему-то было жутковато.

— Что-то здесь неверно, — пробурчал прямолинейный Фетте. — Слишком всё… э-э, резко и четко. Словно картинку на латуни накатали, да еще раскрасили.

— Художник-то недурен, — хладнокровно отметил Вольц, — цвета красок просто удивительны. Отнюдь не аккуратная акварель, которой нас пичкали в школе. Вот они — чистейшие тона жизни и смерти.

Немме судорожно вздохнул и сказал:

— Напрасно вы это сказали, господин Вольц. Напророчите. Вы хотя и тщательно скрываете, но не чужды поэзии и тонкости душевного восприятия.

— Почему это я скрываю? — удивился начальник штаба. — Мне на втором курсе за поэзию влепили восемь нарядов вне очереди. Проникся моим стихом наш фельдфебель. Я чертовски талантлив, скрывать это бесполезно.

— Аллес фергет, Варайт бассет[3], — с ухмылкой изрек Фетте.

— Поэзию и трогательные воспоминания оставим до лучших времен, — сказал Верн, передавая бинокль. — Внимание на правый берег. Там где проплешина, имеются развалины строения. К данному признаку былого присутствия людей сразу не пойдем, спустимся и устроимся на ночлег у плоской скалы. До темноты еще есть время, проведем короткую разведку. Ламам нужен отдых, остальным нужно удвоить бдительность.

Ламы согласно зафыркали и замыкали.

— Отлично устроились у нас камрад-скоты, — философски отметил Фетте, — жратвы у них навалом, обязанностей — наоборот.

— Не завидуй. На их обоняние мы надеемся круглосуточно, — напомнил командир отряда.

Спускались рейдовики без спешки, внимательно осматриваясь. Но ни невооруженный взгляд, ни бинокль, ни нюх лам не уловил ничего подозрительного. Признаки двуногих и четвероногих врагов отсутствовали. В то же время…

Озеро и берега оставались враждебны. Видимо, это впечатление создавалось из-за окружающих долину скал, вроде бы достаточно просторно расступившихся, но плотно запирающих берега извне. Глупейшая иллюзия, вполне очевидно, что склоны отнюдь не непроходимы, да и вдоль впадающих в озеро ручьев вполне можно уйти. И вообще тут привольно и красиво, прибрежный лес и тот светел, благоухает хвоей и смолой, тут древесины должно быть на миллион марок.

Обер-фенрих Халлт споткнулся.

— Ты чего? — удивился Вольц, державший «маузер» наготове — в обнимку поперек груди, в так называемой «древнеиндейской» манере.

— Не о том думаю, — пробормотал командир отряда.

Страх никуда не делся, пожалуй, стал еще гуще.

«Предчувствие — никчемная штука» — когда-то поясняла мама. «Никогда не поймешь суть и смысл поганых предчувствий. Они нас только путают. Но лучше обратить на них внимание, нет, не разгадывать, но оставаться вдвойне настороже».

Отряд спустился к берегу. У намеченной скалы оказалось не так уж плохо. Верн с главным ботаником занялись ламами и обустройством лагеря, двое разведчиков-фенрихов обследовалближайшие окрестности.

— Ничего этакого, приличная местность, — сообщил Вольц по возвращению.

— Прекрасно. Займемся ужином и утверждением плана первоочередных исследований на завтра.

* * *

Ночь прошла спокойно. Кроме крупных ночных птиц, никаких даже относительных угроз отмечено не было. Стоявший под утро на часах Фетте доложил, что видел всплеск на озере от чего-то крупного — но рыба или речной ламантин, рассмотреть не смог. Шутя на тему знаменитых водных красавиц-Лорелей, экспедиционные рейдовики позавтракали и свернули лагерь.

— Отмечаю: «рассвет плюс 24 минуты. Начинаем движение по восточному берегу оз. Двойное — сообщил Верн, раскрывая 'жобе».

— Отмечай. Мы бодры и рвемся вперед, — заверил Вольц.

На миг встретились взглядами, начальник штаба чуть заметно дернул углом губ. Ага, напряжение никуда не ушло. Что-то будет. И лучше бы побыстрее, ожидание изнуряет.

Не происходило ничего внезапного. Отряд двигался вдоль берега. Обследовали развалины — банально сложенный из местного камня фундамент и остатки стен. Древние, видимо, еще Доприходной эпохи, свежих следов человека нет.

— Но дикобразов тут много, — отметил зоркий ботаник, — всё загадили.

— Вечером отметите изобилие помета в записях. Что здесь еще неожиданного с точки зрения науки? — уточнил Верн.

— Вот цветы какие-то. Одичавшие, но ранее, видимо, культурные, — с сомнением указал пальцем научный специалист.

— По-моему, это некая разновидность шиповника. Он из выродившихся роз зарождается. Хотя, может, и наоборот, — предположил образованный начальник штаба.

Верн укоризненно посмотрел на ученого — тот только развел руками. Ну да, Немме со своей пыльной библиотекой и дикие цветы — это как затыльник приклада и «мушка» — противоположные полюса жизни.

Отряд двинулся дальше, Верну пришлось воспитывать Брека — лам норовил забрести в озерную воду поглубже, ему нравилось охлаждаться. Но легкомысленные развлечения, грозящие порчей вьюка, в походе недопустимы!

Господа фенрихи вполголоса обсуждали возможности рыбной ловли. В снаряжение отряда входили уставной набор крючков и медных блесен, но пользоваться снастями никто толком не умел. Прошла в училище пара теоретических занятий на эту тему, но внимания данному походному искусству не уделялось. Рыба в русле Ильбы и озере Альстер считалась съедобной исключительно условно: и тепловой обработки требует самой тщательной, и вкус… как у того собаковидного мехохвоста. Морская рыба — иное дело, но ту, как известно, малыми снастями изловить практически невозможно, необходимы сети, лодки и немалый рыбацкий опыт. В Ерстефлотте подобными хитростями кое-кто владеет, а в Ланцмахте нет традиций. А между тем рейдовые запасы провианта заметно уменьшились.

Командира и упрямого Брека догнал научный специалист, по-свойски подпихнул лама в мокрую задницу и покосился на начальство.

— Слушаю, — кивнул Верн.

— Во-первых, должен сказать, что цветоводческая флористика — отдельная наука, и мне ее изучать было негде и не у кого, — сходу оправдался Немме.

— Флористика? В первый раз слышу.

— Это наука о заготовке цветов.

— Я понял. Еще что-то?

Немме замялся, глянул исподлобья:

— Верн, у вас в училище преподают общие знания о магии?

— Очень общие. При планировании операций типа крупных рейдов командному составу прикомандировывают специалиста по дикому оккультизму, но честно говоря, работы для подобных спецов мало. О шаманах тресго рассказывают немало небылиц, но те колдуны больше воздействуют на соплеменников. Так сказать, обрядовая и моральная поддержка племенных воинов. На практике сосредоточенный винтовочный огонь вполне успешно противостоит любой дикой магии.

— Я, собственно, не дикую магию подразумевал.

— А какую же? Слушайте, Немме, мы опять вступаем на скользкую почву. Конечно, я знаю, что ведутся многолетние исследования оккультных древних загадок, но они засекречены и не нашего ума дело. Ведь именно для этого и секретят исследования — дабы о них впустую не болтали языком, так ведь, а?

— Несомненно. Я так и знал, что вы зарычите. Но сейчас особый случай.

— Гм, ну ладно, я вас внимательно слушаю.

— Здесь есть магия. Весьма сконцентрированная. Я бы промолчал, но это однозначно важное обстоятельство. В смысле, важное для всех нас и результата рейда.

— А где «здесь»? — уточнил Верн.

— На берегах озера. Возможно, именно поэтому предыдущие разведки не возвращались. Понимаете?

— Пока не очень. Вы вообще магический опыт по какой линии имеете — по библиотечной или ботанической? Я про непосредственный уровень концентрации опыта.

— Какие уж тут шуточки, господин обер-фенрих⁈ Да, опыт у меня ничтожный, и способности низкие, но столь отчетливо магию я еще не ощущал.

— Чувствуют только чужеродный предмет в заднице, остальное ощущают. Извините, это я по инерции.

— А вы ведь тоже ее чувствуете, в смысле, ощущаете! — осенило не в меру догадливого ботаника, и он встал как вкопанный. — Верн, а кто ваш отец?

— Прекратите, Немме, вы военный ботаник или просто идиот? Причем тут мой абсолютно неведомый отец, я его знать не знаю. Верните мысли в строгий боевой порядок. Что вы чувствуете и почему уверены, что это именно магия? И ногами пошевеливайте, в любом случае мы при исполнении служебных обязанностей и время для привала еще не настало.

— Да, верно. Послушайте, я же дойч, как известно, все наши дети еще в раннем возрасте проходят проверку на чувствительность к магии. Это ведь очень редкие и ценные индивидуальные способности организма и психики.

— Гм, это далеко не всем известно, — кратко отметил Верн. — Но я понял. Продолжайте.

— У меня имеются некие способности, очень незначительные. Да, и в этом деле я тоже слабоват, — печально сказал Немме. — Но все же стоял вопрос о моем переводе в форт Нест. Но тут случился Белый мятеж, и я остался в Хамбуре. Видимо, это вышло даже к лучшему — я совершенно не хотел учиться в Закрытой школе…

Про форт Нест кое-что Верн, конечно, слышал. Укрепление к северо-западу от столицы, считается техническим-тыловым. По официальной версии там одно из отделений Центрального арсенала, естественно, все детали строго секретны. Гарнизон сплошь из эсэсов, ну, и сдери им башку, пусть секретничают, в Эстерштайне полным-полно секретных объектов, это все военнослужащие знают. Вот про Закрытую школу слышать не доводилось.

— Немме, давайте оставим в стороне подробности, о которых мне не нужно знать. Строго по ситуации — что вот здесь, у нас? Само озеро заколдовано или что-то иное?

— Господи, да как озеро заколдуешь⁈ Оно же огромно. Такая попытка и в принципе бессмысленна. У магии совершенно иные принципы воздействия….

— Господин ботаник, а давайте сейчас без принципов, — сквозь зубы предложил Верн. — Я чувствую некую близкую задницу, а вы меня еще больше путаете. Что за магия? Она нам угрожает? Поставлена ловушка? Каковы конкретные предложения по нашим оборонительным действиям? Сразу не отвечайте, подумайте.

Немме задумался, пытаясь сформулировать ответ. Верн древком копья призвал к здравомыслию лама, вновь вздумавшего освежиться. Идущий головным начальник штаба двигался спокойно, но явно прислушивался к разговору — изменившееся покачивание ствола «маузера» выдавало.

— Если последовательно… магия здесь везде, но как бы рассредоточенно… клочьями, — пробормотал ботаник. — Витает над берегом и водой, уж прошу прощения за поэтичность. И нас не рады тут видеть. Весьма не рады.

— Вот, сейчас стало понятнее. Хотя насчет «не рады», об этом можно и без всякой магии догадаться. Ланцмахту исключительно дома — в Эстерштайне — рады. Но кто здесь колдует и есть ли реальная ловушка? Лично у меня ощущение, что мы идем прямиком в капкан, — прошептал Верн.

— Нет, такого я не чувствую, — подумав, заверил ботаник. — Мне кажется, озеро уверено в своих силах. Нас уничтожат, как только…. Нет, я не знаю «когда что». Я вообще не уверен…

— Прекратите, Немме. Уж какая тут однозначная уверенность, мы же в рейде. У нас четкий приказ, а всё остальное… «витает», как вы изволили точно отметить. Сейчас остановимся на краткий привал, перескажете свои мысли господам офицерам. Личный состав имеет право знать о сложившейся обстановке. Только попрошу без лишних подробностей! Да куда ты опять, сдери тебе башку⁈ — Верн пресек очередную попытку водолюбивого лама.

* * *

Вечером лагерь разбили в чрезвычайно живописном месте. Склон покатыми широкими террасами спускался к озерному берегу, далеко в воду тянулась каменистая, тоненькая, словно специально выложенная «пирс-дорожка», в ее конце сидели крупные птицы этакого сурового бакланьего вида, смотрели на пришельцев с чрезвычайно недовольным, хозяйским видом.

Фетте пригрозил крылатым наглецам «маузером», те грузно поднялись в воздух.

— Это реальная пристань или странная игра природы? — с сомнением вопросил Вольц.

Оставив личный состав заниматься ламами и сбором топлива для костра, командир и начальник штаба спустились к «пирсу».

— Видимо, естественное образование, — сказал Вольц, пихая сапогом плотно лежащие камни. — Вручную уложить так не получится. Но красиво. Порой у природы намного больше вкуса, чем у нас. А что думаешь о словах нашего умника? Магия здесь действительно есть? Вот, допустим, в этой насыпи магическая составляющая присутствует?

— Наверное. Уж очень линия изгиба изящна. Видимо, магия есть везде. В смысле и здесь, и в Эстерштайне. Но, к счастью, мы с ней не очень-то пересекаемся. Существуем параллельно.

— Иными словами, магия — часть мира, часть природы, — кивнул Вольц. — Малоизвестная скромная часть, поскольку ее нет в наших учебниках, а статуи колдунов отсутствуют в Музеуме.

— Как выясняется, учебники по магии, возможно, и существуют, — проворчал Верн. — Но мы этого не слышали. И вообще мы — солдаты. Нас вот этот пирс должен интересовать с точки зрения наличия на озере лодок и иных десантных средств.

— Верно. За водой тоже имеет смысл понаблюдать.

В лагере заорали — Фетте вытирал шлем и грозил небесам, научный специалист хихикал и пригибался, ламы с опаской задирали морды. Над лагерем кружил злопамятный баклан.

— За воздухом тоже нужно следить, по дружище Фетте уже отбомбились, — ухмыляясь, напомнил Вольц.

Сердитый Фетте напялил сырой, не без труда отмытый шлем, взял ботаника и отправился на ближнюю разведку. Командир отряда закладывал котел.

— Нарушаем, — заметил Вольц, сгружая собранный хворост. — Старший по званию обязан надзирать над приготовлением пищи, но не участвовать в процессе непосредственно.

— Да вашу готовку жрать невозможно, — проворчал Верн. — Неужели «тюр-болтушка» — это так трудно? Нет, у Фетте недурно выходит, но вы с господином ботаником… откровенная порча провизии.

— Ничего подобного. У нас вполне съедобно, но экономно.

— Это да, вашей стряпни много не сожрешь. Ты пересчитал?

— Съестных припасов должно хватить до возвращения. В обрез, по минимальной норме. Ничего страшного, в крайнем случае, подстрелим какого-нибудь меткого баклана или замешкавшегося льва, — начальник штаба оглянулся. — Что-то шумно разведка возвращается.

Разведчики принесли картофель — наковыряли полный шлем и еще горсть. Клубни были некрупны, но это, несомненно, был именно картофель — вкусный и редкий овощ, столь ценимый в Эстерштайне, где почвы совершенно не подходили для картофелеводства. Собственно, картофельных клубней крупнее яйца лично Верну видеть не приходилось — такой продукт считался отборным, шел на рынке по марке за килограмм, только замковые обитатели и могли себе позволить.

— Вот она — удача! — в восторге тряхнул шлемом Фетте. — Такое лакомство, и полным-полно! Это озерцо начинает мне все больше нравиться.

— Варим, жарим, или печем? — немедля задал ключевые вопросы начальник штаба.

— Жарим! Быстрее будет, — сказал, пуская слюну, ботаник.

— Мудреете, господин Немме, — одобрил командир. — Но тогда продукт ужарится.

— Там еще много его растет, — указал в сгущающийся сумрак Фетте. — Роскошные заросли, прямо так рядками и идут, идут… Кто бы мог подумать — изобилие дикого крупного картофеля!

— Изобилие? «Рядками» — это грядками, так что ли? — Верн посмотрел на ботаника.

— А что здесь странного? — насторожился ученый. — Видимо, некогда эту культуру высадили здешние аборигены. Потом люди вымерли или ушли, а картофель одичал и растет. Вполне естественный процесс.

— Так грядками и одичал⁈

Личный состав смотрел на командира, явно не понимая, в чем подвох. Ну да, все городские, о жизни на фермах и в Холмах ничего не знают. Это Верну мама рассказывала о выхаживании тамошних крошечных огородиков. Там, конечно, не картофель растили, но всё равно.

— Это в том направлении? Двумя террасами выше? Я должен взглянуть, — сказал Верн. — А вы жарьте пока, но удвойте бдительность.

— Уже практически стемнело, — намекнул Вольц, передавая командиру «курц-курц».

— В случае чего, выдвинете мне на помощь резерв, — сказал Верн, вынимая из пирамиды свое копье.

Костер отдалился, сразу стало светлее. Вообще здесь — у Двойного — ночи были не только теплее, но и как-то прозрачнее. Верн отмечал это странное явление и в прежних рейдах, но сейчас это было намного очевиднее. Странный этот мир. Или это долина Ильбы так странна, а остальной мир в норме?

Найти роскошные картофельные заросли не составляло труда — кустики выделялись среди вольной дикой травы — посадка шла вдоль естественной террасы, рос благородный овощ не то чтобы рядками «по ниточке», но довольно аккуратно. Ну, до нынешнего вечера рос, сейчас-то часть грядки была взрыта, ископана и забросана выдранной ботвой, словно здесь взвод замковых саперов шуровал.

Верн прошел вдоль грядок. К сожалению, он не знал, как должны выглядеть настоящие картофельные плантации — на элитных фермах бывать не доводилось. Но явно не дикие эти кусты. Огород невелик, значит, людей немного.

— Ворье! Графители! — злобно сказали за спиной.

Верн стремительно обернулся, готовя копье и вскидывая «курц-курц». Как смогли подкрасться⁈

Никого…

Простор склонов, мерцающая под уже всплывшими лунами озерная гладь, оранжевое пятнышко костра — довольно близкое.

— Фертись-фертись, форюга. Мамке фсе скажу. Раздафит как клофа, тогда не пофертишься!

Верн обернулся еще резче, уже подозревая, что никого не увидит.

Верно: трава, зловеще замершие кустики картофеля, изломанная черта горного обрыва вдалеке…

— Фо, обофрался? — мстительно поинтересовался голос — довольно невнятный, с шепелявостью и странной манерой произношения, но при этом тонкий, не очень-то магический. Хотя кто его знает, как маги должны говорить. Вон — научный специалист имеет легкие магические способности, а тон у него… абсолютно не командный, несерьезный.

— Как тут не обосрешься? Неожиданно же, — пробормотал Верн. — Послушайте, тут недоразумение. Весьма прискорбное. Мои товарищи ничего не понимают в картофеле и его выращивании. Увидели, обрадовались, нахватали. Думали что дикий, ничейный.

— Картофка и ничейная⁈ Фот сказанул! Брехать нуфно уметь, — наставительно сказал шепеляво-гнусавый картофелевод.

— Да не растет у нас картофель. Редкость он. Откуда простым солдатам хитрости знать? Ошиблись.

— Нифиго, мамка фас жифо выучит. Фрицы прокляфые.

— Почему Фрицы? — растерялся Верн. — Меня вовсе не Фриц зовут. У нас в отряде Фрицев вообще нет.

— Фрете и нагло отмазыфаетесь, — не очень уверенно парировал голос. — Как же не фриц, раз картоху форуешь и огнефстрелом грозишь? Гофнюк!

Верн сунул «курц-курц» за ремень:

— Это я немного испугался. И вообще мы виноваты. Готовы за картофель заплатить. По столичным расценкам. Полновесным эстерштайнским серебром.

— Серефром⁈ Да видал я фаше серефро… — сердитый шепелявец употребил несколько слов, точного значения которых обер-фенрих не знал. Но догадаться вполне мог. Вообще складывалось впечатление, что за спиной не злобный карлик-маг и не сказочный картофельный цверг, а ребенок. Пусть и откровенно магический.

— Послушайте, я признаю вину. Можем мы как-то возместить ущерб? Просто скажите, каким образом.

— Каким-каким, да никаким. Сдохните фсе, туда фам и дороха! — припечатал зловредный абориген. — Мамка с фами цафкаться не станет.

— Да что ж так сразу? Что сразу «мамка»? Я же вежливо пытаюсь, извиняюсь,– вздохнул Верн, пытаясь оглянуться — на этот раз медленно, плавно.

— Нету тут никофо, — ехидно заверил невидимый шепелявец. — Мне фелели на глаза чуфым не показыфаться, я и не покафусь.

— А ну, Ф-федька, язык прикусил и домой сгинул, — певуче и жестко сказали рядом.

— Да я-ф ничефо…

— Домой, я сказала! Отлучиться от вас и на день нельзя, дурни безмозглые…

Верн онемел.

Мамка невидимого Ф-федьки была вполне видимой. Настолько, что глазам трудно поверить.

Невысокая и одновременно статная, почти неразличимая в темноте и сияющее красивая, соблазнительная и жуткая. Роскошное, отливающее в глубокую зелень, видимо, очень дорогого атласа платье, драгоценный и странный головной убор, переброшенная на грудь пара толстых кос.

— Насмотрелся? Хороша ли смерть? — говорила ужасная красавица вполне четко, без всякого упора на «фффф», но со странным произношением. Впрочем, это не имело значения. Магическая особа — вот сейчас однозначно понималось — очень магическая. И то, что такая красота странна и неуместна среди картофельных грядок, значения не имело.

— Смерть лучше, чем мечталось, — признался обер-фенрих.

— Это хорошо сказал — одобрила ночная красавица. — Особо больно не сделаю. Соучастников твоих куда подольше помучаю.

— Да за что их? Не ведали, что творят. Думали, что картошка дикая. Глупо, но это так и есть.

— Вижу, что так и есть. Только причем тут картофель? Да жрите перед смертью, не жалко. Огородик-то все равно — баловство пустое. Зачем опять приперлись? Или не понимаете?

— Мы не знали, — Верн почувствовал, что падает на колени…

…как приблизилась, как ее рука на плече оказалась — не понял. Ноги подогнулись под немыслимой тяжестью, на плечо словно тонны и тонны каменного груза давили, холод навалился, сейчас она чуть кистью шевельнет и хрустнут позвонки солдатской шеи…

— Постой, хозяйка! Там не знают. Не знают, что сюда нельзя!

— Вот еще новости, — удивилась прекрасная убийца, но движение жестких пальцев приостановила. — Вам как еще пояснять-то? Поголовно передавить ваш фашистский Эстерштайн, что ли? Так там народец еще поглупее вас, с них какой спрос, бабы да детки невинные. Не привыкла я всех подряд давить, да и многовато там глупых лбов.

— Всех давить не надо. У меня там мама, — выговорил Верн, едва не теряя сознание.

— Ишь ты, фриц командный, а на святое упирает, — поморщилась красавица, но ослабила каменную хватку.

Истинно каменную — Верн, хотя от боли мутилось в глазах, осознал — она действительно каменная: гладкая кожа, изящные украшения и яркий блеск зеленых глаз лишь иллюзия. Каменная хозяйка каменных гор.

— С мамой мне повезло, — попытался выговорить обер-фенрих. — Хотелось бы еще ее увидеть. Но смерти не боюсь. Только слово разрешите? У нас ведь общая ситуация: у меня приказ, а у вас проблемы с гостями. Надо бы уладить.

— Хитро намекаешь, — усмехнулась убийца. — Мне и с фрицами дела улаживать? Это что за позор такой? Опять дойчи думают, что хитрее всех?

— Я не совсем дойч. Я больше феак, — выдохнул Верн.

Зеленые немыслимые глаза приблизились.

— Что, и правда гордишься, что большей кровью ты пиндос[4]? — удивилась каменная красавица. — Да вы там, в Эстерштайне, совсем спятили: то все в немцы поголовно зачислиться норовите, то наоборот. Революция какая бахнула?

— Этого нет. И не особо я горжусь. Чему тут гордиться: стою на коленях перед красивой женщиной, да не по своей воле, да еще и в штаны чуть не наделал.

— Экий тонкий обольститель. Ладно, постой по своей воле. На штанах сосредоточься, излишнего возбуждения, как и вони, не люблю.

— Понял, — Верн с позорным облегчением почувствовал, как тяжесть снялась с хрустевшей шеи.

— Догадливый какой. Таких гостей от вас еще не приходило, — красавица машинально отерла ладошку о подол длинного платья, сверкнул массивный и длинный браслет-наруч. — Для начала вот что скажи — откуда про меня пронюхали?

— Мы? Вообще ничего не знали. Отсюда же никто не возвращался.

— Да? — красавица глянула пристально. — А отчего меня по прежней должности назвал? Я давно в отставке.

— Хозяйкой? Это я интуитивно догадался, — признался Верн. — Такое же сразу видно. Наверное, отставных Хозяек не бывает. Это как полковники — навсегда в звании.

— «Полковники»… пакость какая. Дурь у тебя в башке, мальчик, сплошная дурь. Но врать даже не пытаешься. В этом молодец. Хотя и интуитивный. Лови момент, предлагай сделку.

— Так всё просто. Тут не сделка, а просто по устав… давайте строго по порядку делаем. Вы нас отпускаете, мы уходим, докладываем, что путь сюда закрыт, жить и проводить работы у Двойного озера не только нецелесообразно, но и категорически невозможно.

— Хороший ход. Понятный. Главное, ваши фюреры сразу поверят, согласятся, успокоятся. Или пришлют сюда целую экспедицию с пушками и взрывчаткой? Меня уничтожить, а лучше захватить и в концлагере опыты надо мной и детьми ставить?

— Вы очень образованная Хозяйка. Про пушки и фюреров осведомлены. Но фюреров у нас давно нет, а пушки сюда вряд ли возможно протащить. Мы налегке-то едва прошли. Взрывчатка теоретически возможна, в этом вы правы. Но вряд ли. Она очень ценная, а вы очень далеко обитаете. Не окупит себя такой рейд. К вам вообще-то не так часто и пытались пройти.

— Это как сказать, — красавица поправила помятый стебель картофеля. — Время, оно, юный офицерик, весьма относительно. Мне про это еще дома объясняли, потом и подтвердилось. Впрочем, это тема сложная и ненужная. Пушек и динамита вашего я не боюсь, мне что десяток человек завалить, что тысячу — все едино, обвалы в горах экономить нужды нет. Я бы все перевалы и долины давно позакрывала, так скучновато будет. Вольные феаки наведываются, тресго изредка заглядывают — все ж развлечение мне и детям. Вот вас бы, поганцев, столетья не видать. Хуже львов — вечно шум, срач, стрельба, планы дурацкие и оскорбительные. Не ваше это место, уж пора бы понять.

— Я понял, — заверил Верн.

— Да я вижу. Ты вообще странноватый для дойчевого прихвостня. Даже слегка симпатичный. Но толку-то? Ты такой, а сотоварищи твои — истинные фашисты. На птиц безвинных ружье наставлять — вот зачем? У этих птиц и мясо-то несъедобное. А картошка⁈ Накопали-то чуть-чуть, больше вытоптали.

— Они не специально. Просто не умеют. Мы возместим. И мы не фашисты. В Эстерштайне такой партии нет.

— То-то и оно. Партии нет, а прислуги фашисткой полным-полно. И не стыдно? Мать свою помнишь, не как у вас обычно, сплошное безродье. А карателями командуешь.

— Воля ваша, Хозяйка, но какие мы каратели? — печально сказал Верн. — Это даже не рейд. Нас самих сослали. Желательно, чтобы без возвращения. Ходим, смотрим новые места. Не знали, что тут занято.

— Молодец какой. Выкрутился. И даже искренне. А те рейды — прежние? Не карательные, точно, а? Дурак. Одно у вас оправдание — что сплошь сопляки. И тот лысый от вас недалеко умишком-то ушел, — Хозяйка глянула в сторону лагеря, на почему-то практически исчезнувшее, затуманившееся пятнышко костра, и поморщилась. — Вот что, мальчик. Я на твоих бродяг вблизи гляну, потом решу, что с вами делать. Может, у вас в будущем что хорошее мелькнет, жизни ваши оправдает. А нет, так не обессудь. Одно обещаю — мучить не буду, тут убедил. Быстро умрете.

— Мы солдаты. О большем и не мечтаем.

— Ох, и дурачки вы. Как ваш вшивый Эстерштайн и земля-то еще терпит? Одно слово — приречная землица, вечно всякой гадостью и гнилью удобриться норовит. В чистых горах давно бы сгинул отвратный народец.

Несмотря на боль в помятой шее и предчувствие крайне тяжелого разговора (вернее, допроса), Верн полноценно смог оценить выражения лиц товарищей, когда рейдовики увидели, с кем он возвращается к костру. Ну и рожи же у них были.

[1] Специалист-ботаник цитирует научное описание, унаследованное от XI-XII веков Старого мира. Весьма назидательная книга, наглядно напоминающая, что исследование мира — весьма сложный и небыстрый процесс. Здесь цитируется довольно редкое издание, заметно отличающееся от канонического. Учитывая обстоятельства и историю переводов, это неудивительно.

[2] Лантаг — формальный орган власти — выборное собрание Эстерштайна, практической власти не имеет, но теоретически существует.

[3] Жуткое у них произношение. Бассет-хаунды тут ни при чем. В оригинале должно звучать Аллес фергет, Варайт бестет — Alles vergeht, Wahrheit besteht, что логично перевести как «Всё пройдет/минётся, правда остаётся». (прим. известного переводчика и зоозащитника проф. Островитянской)

[4] Здесь употреблено в устаревшем смысле. В русском языке XIX — начала ХХ веков так именовали в быту местных греков.

Глава 12

Вред и польза алкоголя

Шнапс — зло. Опять болела голова. И вообще утро было гнусным. Как всегда. Анн немыслимым усилием откинула одеяло, поднялась для начала на четвереньки, потом уж совсем ввысь, в смысле, на ноги, преодолела десяток шагов. Разбойницу порядком повело, пришлось упасть локтями на срез окна.

Снаружи — на склоне — вовсю царствовал день. Слепил, гад.

Анн, жмурясь, поровнее утвердилась на ногах. Самочувствие было так себе. Говорила же себе — полкружки, не больше. Опять перебрала. Зато ночь промелькнула как миг.

Окончательно совладав с равновесием, разбойница дотянулась до кружки, зачерпнула воды, и наконец напилась. С водой следовало быть осторожнее (запросто вывернет), но в первый момент хорошо-то как!

После первого момента пришел второй, не столь хороший. Страдалица немного повсхлипывала. Плакать Анн умела разнообразно: эффектно, трогательно, с соплями, ну и просто для себя. Сейчас вообще не пошло, даже «для себя».

Лежала грудью на неровной плоскости подоконника, вяло ругала пьянчужку. Ступни чуть стыли на еще хранящем ночную прохладу камне, полутьма глубинного Хеллиша снисходительно смотрела в голую задницу сожительницы. Анн это не особо стесняло, но нужно было привести себя в порядок и заняться чем-то полезным.

В новые «покои» перебрались почти сразу после переформирования (как говорят в этих случаях умные военные чины) шайки. Здесь было удобнее, хотя до воды идти дальше. Но Молодой к старому Глубокому колодцу ходить вообще опасался. Дурак, что с него, суеверного, возьмешь. Самой Анн там как раз нравилось, но оставаться жить на старом месте было неразумно. Во-первых, о том лагере еще кое-кто знал, во-вторых, уж очень близко к тропе те пещерные комнаты располагались. Когда в шайке всего два человека, да еще слабоватых в искусстве душегубства, поневоле станешь осмотрительнее.

В первые дни все шло откровенно дермовенько, хотя случались и некоторые радости, потом наладилось. В смысле, стало просто дерьмово, без радостей, зато ровно.

Шайка перешла на новый способ злодеяний. О былых нападениях не могло идти и речи — силенок не хватало. Прямой разбой и раньше требовал большой удачи и неоправданного риска. Теперь, когда число разбойничьих рук поуменьшилось, и самые отчаянные злодеи истлевали в глубинах скальных коридоров, нужен был иной подход. Нет, теоретически госпожа Медхен освоила арбалет и даже довольно точно клала болт в цель, но зарядка оружия оставалась большой проблемой — рычаг взводить приходилось при помощи не только обеих рук, но и ног, и самых грубых бандитских проклятий. Не тот инструмент, вот вообще не тот. Ничего, нашелся иной, разумный подход к ремеслу. Анн даже слегка гордилась: ничего подобного в разбойничьих байках не упоминалось, полноценно придуманная «уловка Медхен». Главным оказалось углядеть удобное место, потом-то само собой придумалось.

Самое смешное — уловистое место оказалось неподалеку от действующего солдатского поста. Собственно именно на месте расположения предыдущего пикета, где сохранился остов крошечного строения, сложенный из неровных камней. Отчего воякам здесь не понравилось, было неизвестно. Видимо, смущали расщелины, уходящие прямиком во тьму скальных коридоров. Передвинули пост, шагов на сто вдоль дороги, пристроили за выступ скального «лба», там попросторнее.

Собственно, к тому новому посту Анн ходила, чтобы взглянуть на нормальных живых людей, несущих нормальную службу. А то в иные дни такая тоска накатывала — казалось, что кроме безмозглых разбойничков никого в мире и не осталось. Нет, шевелятся еще солдаты, не всё сгинуло, брезжит махонькая надежда. Может, еще доведется Верна увидеть.

Средь этих слезливых мыслей и наткнулся взгляд глупой отставной медицинен-сестры на брошенную солдатскую постройку. И мозги, истосковавшиеся по дельным усилиям, внезапно сработали.

Найти внутренний проход к расщелинам казалось непросто. После того памятного случая на колодезной лестнице, Анн относилась к Хеллишу с огромным уважением и благодарностью. Весьма и весьма искренним, между прочим. Но бояться древних скал — нет, не боялась. Сильны скалы, немыслима их магия, но все же это свой старый добрый Хеллиш, и двуногая козявка ему немного родственница. Так чего же переходов и галерей опасаться? Даже если слегка заблудишься, все равно выйдешь, время-то есть, на медицинен-службу не опоздаешь.

Ходила Анн в скальную темноту чаще даже без фонаря, полагаясь на свое чутье правильного направления. Дурачок Молодой ужасался, но помалкивал — новая главарша сразу дала понять, что пустой болтовни не потерпит. Рукоприкладством заниматься не пришлось: свои смехотворные возможности по части мордобоя Анн оценивала трезво, но тут было достаточно жестко и с надлежащей холодной вежливостью сказать. Молодой всё понял, поскольку соучастницу боялся, очень не на шутку боялся.

Проникла Анн в нужную подскальную комнату после некоторых блужданий: и поворот хитрый, и завал непростой. Комната как комната, потолок очень низок, пол замусорен осыпью, у сквозной расщелины целая груда рыбьих костей и прочих объедков: солдатики в свою бытность внутрь забрасывали. Никакого уважения к старинным сооружениям, и как этаких неопрятных обормотов командование воспитывает⁈

Кривоватые стены развалин пикета от провала действительно торчали вплотную — рукой можно дотянуться. В общем-то Анн и дотягивалась, поскольку рука и одно плечо в дыру протискивалось. Второе плечо — никак. Вот, сдери ему башку, а ведь и растолстеть-то в разбойничьей жизни не успела, скорее, наоборот. Главарша посидела в полутьме, поразмыслила, осторожно посоветовалась со скалами. Оказалось, не в ту щель щемилась — нужно в левую, она хоть с виду размерами разве что цизелю подойдет, но плечи по диагонали как раз протискиваются. Анн поблагодарила Хеллиш, вспомнила добрым словом школьные уроки геометрии: тогда казалось совсем ненужным, да и не очень много той науки на уроках давали, а сейчас не просто так пролазишь, а «по диагонали» — что научно и добавляет уверенности. Оставалась мелочь — придумать наживку.

Видимо, идея с наживкой где-то в глубине поглупевшей башки медицинен-сестры уже болталась, потому что догадалась Анн быстро. Вот отыскать забав-корень на склонах скал оказалось непросто. Три дня ходила к приморским склонам, казалось, именно там растение и должно расти. Нашла в тенистом месте аж три кустика. Добыла один (пришлось за веревкой сходить).

Молодой смотрел туповато:

— И что в нем толку? Трава и трава. Блеклая. У нас тут ламов нету, подманивать некого.

— Лам нам пасти негде. Так что запахом обойдемся.

Забав-корень только так назывался — «корень». Вообще-то это мясистые округлые листочки, действительно невзрачные на вид. Но ламы эту травку почему-то обожают. Анн в малом детстве про траву много слышала, да и мамка ее показывала. С помощью забав-корня подманивают беглых и одичавших лам, а иногда и балуют любимых домашних животных. Видимо, эта редкая трава для лам — вроде шнапса для людей: оно и не надо, и глупо, но жаждут до безумия.

Возникла очередная трудность — как подманивать не всех, а только нужных ламов? Советоваться с Молодым было бессмысленно — тот вообще в затею не верил. Но осенило Анн как раз через балбеса.

Спустились к морю за водорослями для новых подстилок, но пришлось сидеть и ждать — напротив берега болталась какая-то безмозглая рыбацкая лодка. С чего эти придурки вдруг здесь решили ловить, а не как все здешние рыбаки к Битому молу уходить, непонятно.

Разбойники сидели за камнями, в теньке. Анн, дабы не терять времени, выбирала из упругих косм сухих водорослей мелкие камешки и всякое иное, колкое и ненужное.

— Хозяйка, а хозяйка… — вновь начал Молодой, разнежившийся в приятной прохладе, средь пьянящих приморских запахов.

— Отстань, занята я, — сказал Анн-Медхен, выковыривая засушившихся упрямых креветок и размышляя над более интересными вещами.

Вообще-то, спать с Молодым она начала почти сразу после того памятного денька. Во-первых, парня требовалось успокоить, во-вторых, нужно же фрау с кем-то спать? Не особо парень порадовал, конечно, предчувствия и тот первый опыт подтвердился. Но все же относительное удовольствие. Немного смущало, что Молодой даже чуть помладше сына, но утешала мысль — поумнеть-то парень все равно не поумнеет, такие дураками до старости и живут. Впрочем, с нынешней разбойничьей жизнью старость глупым любовникам точно не грозит. Можно и побаловаться.

Баловаться в либе-либе Анн вроде бы умела, но удовольствия с Молодым как-то быстро уж вовсе символическими стали. Видимо, сыграло роль неизбежное сравнение. Не с Дедом, конечно, сравнивала. Там блаженство было чистым, бескорыстным, как говорят особо образованные люди — обоюдным. Но Анн уже попробовала и иное удовольствие. Острое и страшное. Иногда самой жутко становилось, когда вспоминала. А иногда невыносимо хотелось повторить.

Тогда, — в памятный день, — Анн, разобравшись наверху и перекусив свежей ослятиной, спустилась к колодцу. Вдвоем спустились: разбойница и недопитая бутылка шнапса.

Хитрец Тихий притворялся бессознательным. Но было заметно, что ерзал, по полу катался, руки пытался освободить. Живучий и выносливый — что очень хорошо.

Анн села на ограждение колодца, звучно откупорила бутылку, приложилась — первый глоток, как всегда, пошел просто дивно.

— Эй, милый, не притворяйся. Так неинтересно будет.

Тихий был опытный, хваткий, поразмыслил, сдерживая стон, повернулся на спину:

— Чего тебе? Ну, хитра оказалась. Ну, поймала, да. Пытать будешь? Про захоронку с денежками спрашивать?

— И это тоже, — ласково улыбнулась Анн. — Но деньги могу и подарить. Я щедрая. На хорошее развлечение и сотни марок не пожалею. А ведь хорошо то развлечение, да, знаток? Я-то давно хотела попробовать.

Вот — теперь в лице изменился. Очень догадливый.

— Ты, сука тощая, что придумала⁈ Так нельзя!

— Это еще почему? — Анн экономно глотнула шнапса. — Тебя вон как разбирало в предвкушении, аж слюни капали. Я тоже так хочу. Заслужила.

— Нет! Ты баба, вы такое не делаете! Вы не умеете! Не подходи, тварь! Загрызу! — пленник оскалил редкие зубы.

— Ух! Темпераментный ты, так и манишь. Всё у меня получится. Поскольку я не баба, а бандитская медицинен-сестра. Если чего с первого раза не выйдет, так я еще подучусь и повторю. Спешить не будем, на то и не надейся, милый, — Анн аккуратно поставила бутылку на парапет.

Завыл, начал отползать, ерзая на спине.

Анн засмеялась:

— Там хочешь поразвлечься, в сторонке? Так мне все равно. И ты кричи, кричи, мне нравится. Вот — твоя вещица, тебе поприятнее будет.

Всё еще не до конца верящий Тихий глянул на тонкий шнурок карманной удавки, отчаянно застонал:

— Не дамся!

Действительно, пришлось повозиться. Жертва проявляла упорство, но Анн справилась. Хорошо, что добычу заранее правильно связала. Запыхавшись, выпрямилась, сбросила платье:

— Ждешь, милый?

Теперь-то взвыл по-настоящему. Лежал беспомощный, связанный и стянутый где нужно, оставалось только придавить к полу, чтоб ноги держал удобнее. А он выл, выл, наполняя шахту эхом истового ужаса, волнующе ерзал, не сводя полного ужаса и ярости взгляда с миниатюрной мучительницы. И тьма Хеллиша плотно окружала пару безумцев, слушала, впитывала, играла слабыми бликами на разгоряченных телах…

Тогда Анн сделала всё что хотела. И сама хотела, и древний Хеллиш, видимо, ждал-желал. Магия — она не то, чем кажется. Она всегда здесь. Только выпусти. Жутка и страшна та свобода тьмы.

Наверное, Хеллишу раньше как-то иначе и иные жертвы приносили. Но принял и такую. А ведьма-жрица блаженство получила. Грязное, жгучее, длительное. Как бы теперь это забыть?

Жертва иссякла только на вторую ночь. А эхо воплей еще дня три в глубинных коридорах бродило, ламы и лошади на дороге далекие отзвуки слышали, заметно ускоряя шаг, меж скал проносились. Ну, и еще кое-кто те крики и не забыл. Вот — Молодой, к примеру. Очень назидательный урок был, надолго хватит.

Сейчас руки разбойницы занимались чисткой водорослей и требовалось думать о насущном. О приманках и дежурных хитростях, о каждодневном разбойничьем пропитании. Анн скрутила ком морской травы, глянула на море — стоит лодка, с сетями у них не очень идет, короткие удилища забросили. А…

Вот же! Оно проще простого. Как рыбу!

Разбойница отшвырнула ком будущей подстилки:

— Да как же я не сразу не догадалась⁈ Сработает! Эй, малыш, а ну, иди сюда!

На радостях опрокинула на песок, села верхом. Заслужил бездельник короткий массаж, остальное предводительница сама с него возьмет…

С некоторыми людьми даже проще, чем с ламами. Реагируют предсказуемо.

Ловушку для лам и их нерадивых хозяев доделали быстро. Работали в засаде через день, чаще было рискованно. Получалось простенько, но надежно, хотя улов бывал разный. А в первую попытку весьма волновалась разбойница.

…— Те вот, они без лишних глаз идут! — нервно тыкал пальцем Молодой в фигуры на дороге. — И груженные, точно груженные.

— Вижу. Давай живо на место.

Разбежались: разбойник полез наверх, Анн устремилась вниз, в скальные галереи.

Пробежала сквозь тьму, благоразумно заслоняя ладонью лоб. Коридоры знакомы, Хеллиш снисходителен, но способен и подшутить. Вот они — обжитые засадные щели, за ними прекрасно знакомая стена былой караулки, уже слышны голоса на дороге. Времени усмотреть добычу и добежать имелось в обрез, но это ожидаемо, заранее проверялось и просчитывалось. Анн припала к отверстию.

Видно было не то чтобы много, узковата «бойница». Сквозь звуки с дороги едва расслышала тихое шуршание — Молодой опускал удочку. Снасть простейшая: палка, длинный шнурок, к нему привязан надрезанный, испускающий сок, кустик забав-корня. Вот пошлепали листики о камень скалы, пустили запах.

— Куда⁈ Куда⁈ Взбесились, что ли⁈ — завопили на дороге. — Стой, безмозглые!

Куда там — азартно топоча, ламы устремились в узость бывшего поста, пихаясь, полезли к стене. Прямо ураган фыркающий. Видимо, хозяева их не особо лакомствами баловали. Ну и напрасно.

Мыканье, ыгонье, ругань хозяев, толкотня взволнованных лам в тесноте — стремились на скалу: удочки с наживкой там уже не было, но камень пах прельстительно, пиханье шло нешуточное, двенадцать крепких животных — сила, едва стену бывшего солдатского сооружения не завалили. Это было бы некстати — стена порядком помогала, отгораживала от взглядов. Впрочем, погонщики не особо всматривались, пытались вытащить из узости задних-припоздавших лам, вот уже палка по пушистым задницам заработала…

…Анн все это только слышала, смотреть некогда было — по пояс протиснувшись сквозь щель, развязывала ближайший вьюк. Ремешок не поддавался, потом смилостивился. Ага, вот…

Успела открыть два вьюка — добычей стала связка новеньких медных кружек, темная шаль (видимо, в подарок купленная) и не особо нужный мешочек засахаренных орехов. Проклятые кружки так и норовили загрохотать, пришлось их обнимать и страстно прижимать к груди, обратно в спасительную полутьму едва втиснулась. Остальная мелкая добыча проскочила охотно. В третий раз высовываться Анн не решилась — погонщики догадались начать выволакивать ламов по одному.

…— Ах ты, скотина безмозглая! Обезумели враз? От тебя, Безух, не ожидал. Разумный же был лам…

Ламы уже не особо упирались — тоже были разочарованы. От забав-корня чуток запаха и оставалось, сам-то сгинул. Эх, и что за жизнь скотская⁈

Анн сидела в трех шагах — это если считать и скальную толщу, давилась смехом. Дерзкое воровство опьяняло, как разом влитая в глотку полукружка шнапса. Да и вообще понравилось вновь так тесно среди лам оказаться, упираться в кудлатые загривки, дергать ремни вьюков. Эх, детство-детство.

Дурачок Молодой был в восторге. Добыча оказалась довольно скромной, зато и риска почти никакого, да и беготни мало. А всего-то и дел было: присмотреть подходящее место. Остальное за разбойничков забав-корень и старая стена, считай, и сделали.

Ловушка срабатывала исправно, главное было иметь свежий пахучий корень и чтобы подходящие ламы на дороге оказались. С последним случались сложности: то целый день идут исключительно лошадиные фургоны с грузом, то вообще прутся лишь малоимущие пешеходы с жалкой парой лам. Двух животных подманивать нет смысла: хозяева непременно и сами за ними в «загон» влезут, да и что ценного в таких нищих вьюках найдешь?

Добычу Молодой исправно носил в город, продавал и менял. Анн наметила список подходящих мест для сбыта. В одной и той же лавке слишком часто мелькать опять же опасно, там не дураки, заподозрят нехорошее. А на случайную выгодную сделку глянут сквозь пальцы. Потихоньку удалось сбыть и барахлишко, оставшееся от прошлых разбойничьих времен, распродали разрозненную упряжь. Лавки и рынки Хамбура бывшая медицинен-сестра знала неплохо, тут главное цену разумную просить, скромно, без навязчивости. Еще важнее иметь приличный вид. Анн тщательно подстригала соратника, за одеждой недоумка следила, вежливости учила. И для дела полезно, да и либе-либе вроде бы как не с полным чучелом занимаешься. Хотя, конечно, чучело, как ни причесывай, толку-то…

* * *

Сейчас Молодой ушел в город. Через посты лучше было спозаранку проходить, тогда работающий народ в столицу прет густо. Полдня, а то и дольше парень провозится: сбыт ворованного и закупка провизии дело небыстрое. Обратно с корзиной сложнее пробираться, это нужно в обход, осторожнее. Одинокий пеший человек, следующий в сторону Хеллиша, весьма подозрителен.

Одеваться и готовить было лень, Анн дошла до очага, взяла котелок с остатками вчерашней фасоли. Это яство и холодное в желудок протолкнется, все равно после шнапса любой продукт на вкус крайне мерзок.

Снаружи пекло солнце, испаряло лужи ночного дождя. Разбойница сидела на свернутом плаще, по одной жевала фасолины, залитые вполне приличным, но сейчас тошнотворным оливковым маслом. Экая гадость!

Анн понимала, что дичает. С одной стороны, это понятно — попробуй с Молодым не одичать, он же тюфяк тюфяком, одна пыль в мозгах, после него даже краткое общение с ламами за великосветский визит в театр воспринимается. И делишки разбойно-воровские тоже идут не очень. Ловушка еще работает, но ее менять нужно в самое ближайшее время. Догадается кто-то из возчиков, там не сплошь идиоты лам водят. И вообще всё нужно менять. Сдохнешь вот так, голяком, под каменным сводом. В школе рассказывали, что раньше все люди только так и жили — была дикая, пещерная, доисторическая эпоха. Но когда все так живут — то нормально, а когда изгои без «свайса», так сплошной позор и безнадега. То, что сыта дикарка, это хорошо, но в принципе мало что меняет. А еще со шнапсом нужно завязывать. Молодой про бутылку не забудет, непременно принесет — ему в радость, когда хозяйка мозги зальет и на либе-либе ее потянет. В этом-то достойная фрау Медхен вполне искусна, только недоумок не в состоянии всецело оценить свое счастье.

В голову лезла какая-то ерунда. Анн заставила себя умыться. Нужно что-то придумать. Не насчет умывания и либе-либе, а серьезное. Сходить бы в город. Хотя бы для того, чтобы в Музеум проскользнуть и под статую заглянуть. Возможно, Верн уже вернулся. Да, почти наверняка вернулся. Ведь даже дальние рейды могут быть и не очень долгими. Но что толку? Только положить письмо, сообщить, что жива. Но встретиться-то никак нельзя.

За эти месяцы Анн просчитала тысячи вариантов. И ничего подходящего не придумала. Нет, можно пробраться в Хамбур, можно даже пожить в каком-то убежище, например, на улице Зак. Там всё знакомое, а рядом отрог Хеллиша, есть уверенность, что в галереях можно подольше продержаться, скалы помогут. Но именно «продержаться». Рано или поздно непременно выследят — у города бесчисленное количество глаз. Все варианты бес-перс-пек-тивны — есть такое мерзкое, трудно-сглатываемое, похожее на жирные бобы, но очень умное слово. Проблема даже не в риске: Анн знала, что вполне способна уйти от полиции и «гесты», особенно если поблизости от скал вздумают ловить. И не в Верне проблема — сын вырос, сам справится, тем более что денежки под статуей его ждут, в нужную минуту мальчику весьма помогут. Рус-Катя хоть и демонша, но в смысле охраны финансовых средств надежна, как никто другой. Но регулярно видеться с сыном она уж точно Аннне поможет. Это вообще теперь невозможно — любая встреча жутко подставляет Верна, на такие авантюры идти никак нельзя.

Ну, и смысл продолжать? Нет никакого смысла. Рискуй, не рискуй — ничего не получается. Проще погнать Молодого за шнапсом, взять бутылок пять и упиться всмерть.

Анн поморщилась — к одичанию еще и мания величия прилепилась. Какие пять бутылок? Двух за глаза хватит, разбойница весом легка, тщедушна, без одежды даже глянуть не на что. Когда будут вешать на Фатерлянд-плац — умучаются — приговоренная легче веревки, ее сквозняком уносит.

Утешение было слабоватым. От мрачных мыслей, отвратных бобов и похмелья захотелось покончить со всем вмиг и сразу. Анн доплелась до заветной расщелины, опустилась на колени, сунула руку — пистолет был на месте. Завернутый, смазанный — вот одна из немногих ниточек, что с прежней Анн Драй-Фир разбойницу связывает. А ведь и не так много времени-то прошло.

Разбойница Медхен заглянула в ствол. Симпатичный. Раз — и всё! Лоб у дурищи затвердел, так что лучше в висок, там череп податливее.

Сидела этак с пистолетом Анн уже не в первый раз. Знала, что не решится. Надежда-то все-таки оставалась. Бывали же и худшие времена, сдери им башку, а?

Воспоминания о содранных башках мгновенно улучшили настроение. Все ж и Медхен кое-что полезное сделала — то, что благонадежной Анн хотелось сделать, да не довелось. Не так всё плохо. Еще побарахтаемся…

Завернутый обратно в лоскут промасленной ткани пистолет почему-то не желал пропихиваться-возвращаться в щель. Анн ошеломленно моргнула. Нет, точно — щель стала поуже. Подсказка!

Иногда Хеллиш подсказывал и намекал. Наверное, это магия, но особо вдумываться и удивляться было нечему. Понятно, что Хеллиш — добрый и снисходительный сосед, это уж безусловно — вот как раньше Дед был. Хотя, почти наверняка Дед и Хеллиш — одно единое и неразделимое. Но сейчас-то что за внезапный намек⁈

Похмелье из башки вышибло, словно трубкой-ударкой по темечку двинули. Анн метнулась к окну, в последний момент пригнулась, осторожно выглянула.

Точно, гости!

Полицейских узнать было несложно, форма известная, сейчас герои и копья прихватили, оно и понятно: облава в диких недобрых скалах. С полицаями кто-то в штатском, наверное, из «гесты». Ну и Молодой с ними. Руки за спиной скованы, на шее веревка. Понятно. Вот как думалось, что именно так оно и получится, так оно и…

Анн одернула себя — нашла время о верных предположениях вспоминать. Нельзя ни секунды терять! Сваливаем, как говорят правильные разбойнички.

Предводительница банды закрутилась по пещерной комнате, хватая самое необходимое…

И замерла.

А смысл? Ну, бежать, а потом-то что?

Она смотрела на проход в темноту. Проход ждал. Скатиться по лестнице, далее по коридору, и еще ниже. Не найдут. Без фонарей вообще не сунутся, а от света фонарей облавы Анн точно уйдет. Да и не пойдут. Тот Хеллиш, что глубже внешних галерей — тот уж совсем «для своих».

Они не сунутся, а вот высунется ли когда-нибудь на белый свет вконец одичавшая Медхен?

— Что? — прошептала Анн, не сводя взгляда с темного прохода.

Не было подсказки. Колебались границы не очень ровного прохода, туманились. Или то только казалось? Не знает Хеллиш ответа. Оно и верно — если уж сама беглянка колеблется, то что с древних скал спрашивать? Такие решения сам человечек принимает, подсказки только по конкретным мелочам могут быть.

Ладно. Хватит бегать. Не безмозглый цизель — всю оставшуюся жизнь по щелям прятаться. Рискнем. Хотя, ох и пожалеет о своем безумии Анн-Медхен….

…Вошли уже. Осторожные шаги слышны отчетливо. Небось копьями ощетинились, клинки наготове. Эх, пушку не притащили. Сложно уважение к человеку проявить?

Деньги и иное ценное отдавать полицаям Анн не собиралась, скормила скальной щели два десятка марок, сунула сверток с пистолетом — не пролазит. Да как так, опять что ли намек⁈

…Время иссякло. Оставались секунды накинуть драное платье и упасть под одеяло. Пистолет уже лежа из тряпки развернула, сунула под одежду…

Вошли.

Пещерная комната с низким потолком. Очаг, котел с остатками варева, клочья тряпья на полу, жалкие подстилки из травы, пустые бутыли. Спит кто-то, укутавшись в дырявое одеяло, хотя второе, относительно новое, на полу валяется. Доносится безмятежное посапывание. Переглядываются ловцы разбойников, самый здоровенный готовит дубинку-палицу — это даже не дубинка, а этакий молот деревянный, таким инструментом что колья забивать, что злоумышленников глушить — одинаково удобно.

Когда сдергивают одеяло, Анн хнычет и жмурится.

— Она, что ли? Эта? — уже в полный голос, с брезгливым изумлением говорит бравый усач-цугцманн[1].

— Э… — Молодой и сам в изумлении.

Сонно щурится с ложа на гостей нечто жалкое — девчонка, баба или старуха? — вообще не понять. Торчат чахлыми прядями грязные волосы. Лицо «надето» самое придурковатое. Короста на верхней губе. Нет, такую пленницу по башке лупить — только дубинку пачкать.

— Она? Главарша? — цедит, морщась, цугцманн. — Тебя, засранец, спрашиваю!

— Так она… — мычит Молодой, — но…

Его бьют. Ловко и сильно, древком копья.

— Она! Она! — стонет, сгибаясь, разбойник. — Она сама говорила. Она Медхеншуле окончила, медицинен-сестра…

Гости смотрят на сидящее на подстилке существо, весьма с отвращением смотрят. И снова бьют Молодого.

Ибо заведомо врет. В Эстерштайне даже дети знают: медицинен-сестра может быть некрасивой, косоватой и хромоватой, но она аккуратна, умна и прилична. Иначе какая же она медицинен-сестра?

— Черт знает что такое, — морщится цугцманн. — Зря шли.

Он смотрит на штатского, тот пожимает плечами:

— Необходимо было проверить. К тому же, это явное разбойничье логово.

— Шайка из двух человек? — цугцманн явно прощается с уже померещившейся наградой. — Что будем делать?

— Эту прибить, — подает голос здоровяк. — Она наверняка заразная. Вглубь Хеллиша спихнем — пусть бездна тварью подавится. А вора — под суд. Может, на следствии еще что порасскажет.

— Нет, так не пойдет, — качает головой штатский. — В Городском управлении «Гесты» знают, что мы пошли проверять личность по розыскному описанию. Придется ее в город везти. Проверьте ее.

Полицейские дружно пятятся.

— Я ее щупать не буду, — поясняет наглый здоровяк — Она даже на морду гнойная. Такую красотку и в штлаге десятой дорогой обойдут. Я человек исполнительный, сознательный, но всему есть уставные границы. Вы еще на долг-ленд с такой жабой меня пошлите.

— Долг-ленд! — хихикает Анн-Медхен, раздвигая колени. — Все будете?

Она ужасна. Перевязанная нечистым бинтом рука, худые ноги в пятнах, под платьем впалая грудь — никогда «надевать» столь натужный облик не приходилось, может и с перебором выходит, но слишком страшно сейчас разбойнице-лицедейке.

Перегаром от бабы несет самым настоящим, остальное тоже… почти настоящее. Отшатываются полицейские, хором орут:

— Села, тварь! Подол оправь!

Замахиваются древком копья. Анн поспешно садится, заслоняет голову руками, хнычет.

— Оружие есть? — рявкает цугцманн, — его не на шутку подташнивает.

— Арбалет? У него спросите, он от меня прячет, — Анн не опуская рук, тычет пальцем в сторону Молодого. — Не бейте меня! Я ничего такого не делала. Только жратву готовила и либе-либе.

— Заткнись, чудовище! У тебя оружие есть? Нож, говорю, есть?

— Откудава? Он только для готовки нож давал. У него и есть. А у меня чего? — Анн задирает платье с одной стороны, потом с другой. Пистолет удается пока скрывать, остальным любуйтесь, не жалко. Главное лицо прикрывать — короста, дрянь такая, сложна в изображении, «съехать» с лица так и норовит. Но держать руки у головы получается — испугана дура, побоев боится, это вполне естественно.

Опрометчивый Молодой пытается возразить: и насчет главарши, и вообще. И бьют именно его. Слабак показывает, где арбалет и болты спрятаны, собственную захоронку с деньгами выдает. Три с лишним марки скопил, упырь мелочный.

Полицейские сами командуют, чтобы задержанная взяла одеяло, прикрылась. Потом всё же связывают руки — как положено. Но спереди, чтоб одеяло придерживать могла. Снова брезгливо плюются. Не от того, что шибко воняет тряпьем и прелестями пленница, но перегаром крепким изрядно обдает. Все же от шнапса большая польза.

Выводят по знакомой галерее. Наверное, в последний раз проходит здесь Анн-Медхен. Что ж, не так и плохо жилось.

Идти по склонам такой большой толпой весьма странно. Полицаи настороже — даже дневной Хеллиш их весьма смущает. Фургоны спрятаны внизу, у дороги. Там и охрана с взведенными арбалетами.

Пленников сажают в заднюю часть фургона — там отгороженная глухая будка. Анн взлетает туда, подсаженная брезгливым пинком. Вот теперь действительно больно. Но пистолет из-под платья и одеяла не выскочил. Отлично.

Скрипит, трогается фургон. Анн видит за решеткой оконца склон. Прощай Хеллиш, может, еще свидимся. Хочется сказать пару душевных слов Молодому, но лучше сдержаться. Избили того славно, не очень-то и соображает красавчик. У самого губа порвана и болтается-оттопыривается. Так, сдери ему башку, и надо предателю. Повезет, так еще и напрямую поквитаемся.

…Уползала назад дорога меж скал. Ничего, Хеллиш никуда не денется. Остается тут, и остальное остается — там, в неприметной галерее у колодца. Будут высушенные, уменьшившиеся головы коллег по грабежам в темноту смотреть, славную разбойницу вспоминать.

Ехали быстро, лошади хорошие. Анн слушала разговор охраны, перегородка была надежна, оббита листами толстой меди, но зарешеченное окно слова не отсекало. Зла полиция: сначала с Молодым возились, потом поспешно на облаву собирались, по самой жаре по скалам лазили. А Молодой даже глупее чем думалось — не на сбыте попался, он воровать попутно вздумал, а когда за руку поймали, ножом грозил. О, донервет, и с какими дурнями спать приходилось⁈

Судьба подельника Анн волновала мало. Повесят скорее всего. Странно, но и насчет собственной участи тоже думалось как-то слабо. Отупела. Больше мучило недоумение — отчего не бежала-то? Откуда внезапный порыв остаться, начать безнадежную игру? Это же вообще не игра, а сущая глупость. Неужели Хеллиша послушалась? Так что он в городских играх понимает? Чудо, что пистолет еще не нашли. Зачем брала? Улика же. В «нашла у канавы» точно не поверят.

Особо размышлять и самой себе изумляться не пришлось: это только кажется, что разбойники в немыслимой глуши злодействовали — а ехать до города всего ничего. Уже стучали колеса по мостовой, преодолел полицейский фургон трамвайные рельсы, вдали пыхтел лок-мот, слышались многочисленные голоса. Живет Хамбур, словно ничего и не случилось.

Остановились, качнулся экипаж — выгружались недовольные полицейские. Вроде бы угол Имперской — полицейская тюрьма и городской суд. Хотя уверенности не было, а выглядывать, любопытствовать Анн не собиралась.

Молодой глянул исподлобья:

— Всё им скажи. Я всё сказал. Уж очень крепко бьют.

— Бьют⁈ — ужаснулась Анн-Медхен.

— Отупела от страха? — прошамкал подельник, тряся драной губой и демонстрируя свежий недостаток зубов. — Еще как бьют! И не притворяйся, не поможет. Тьфу! И как я с такой уродиной спать-то мог? Околдовала, что ли?

Вот это он напрасно. Ляпнет на допросе, что ведьма, лучшее точно не станет. А так, бьют, да — у самой Анн ощутимо задница болела. Хрупка отставная медицинен-сестра, такую ногами забить — раз плюнуть. Видимо, это учитывать будут — до суда должна дожить, и в относительной телесной целости. Но с зубами придется сразу распрощаться. Нужно зубы почернее сделать, может, побрезгуют вышибать,

Беда была в том, что уродовать себя Анн не очень-то и умела. Повода как-то не находилось. В детстве слегка баловалась, в те редкие моменты, когда удавалось у зеркала одной оказаться, страшные рожи «надевала». А так зачем? «Хорошенькая», «прельстительная», «милая, но строгая» — такие лица востребованы, собственно, они сами собой «надевались». «Уродка умственно-отсталая» была откровенно ненужной. Упущение…

— И как я с тобой либе-либе мог, с карлицей ненасытной, — повторил Молодой, как будто это недоумение и было его главной проблемой. — У тебя же и зубы сплошь гниловатые.

Получилось, значит, с зубами. Тут порадовал, скот бессовестный.

Анн захныкала:

— Ты же сам приставал. Мне разве в радость было?

Лязгнул засов на двери, широко распахнулся солнечный день. Молодого без лишних слов ухватили за сапог, выдернули наружу.

— Хорошо хоть это чучело не наше, — сказал длинноносый полицейский. — Такую блошиную помойку только трупным багром подцеплять.

— Да пусть ее «геста» и цепляет, — напарник длинноносого жизнерадостным пинком направил Молодого к распахнутым дверям здания.

Дверь фургона с грохотом захлопнулась, лязгнул засов.

В полутьме Анн на миг прикрыла глаза. Значит, «геста». Удивляться не приходится. Но там не бить будут, там хуже…. Видимо, разумнее сразу им в руки не даваться.

— Едем, что ли? — спросил невидимый возница.

— Ну, сдадим гнойницу и по домам, — утешил взбирающийся в головную часть фургона полицай-конвоир. Недовольно зафыркали уставшие кони…

Снова постукивали колеса. По звукам улицы можно было догадаться, где катит полицейский фургон. Но Анн это и так представляла, не отвлекалась, занималась осторожными приготовлениями. Освободить руки особого труда не составляло — связали надежно, но без учета имеющихся у преступницы режущих инструментов. А скальпель — вот он — из-под повязки на руке при нужде сам собой острое рыльце показывает, с этим приноровилась управляться ушлая разбойница. Но резать веревку пока не будем, мало ли как дело повернется.

Анн осознала, что к ней вернулось нормальное медицинен-сестринское равновесие духа. Видимо, город благотворно повлиял. Или одиночество? Да не важно, сдери ему башку. Терять нечего, отработает Анна Драй-Фир последнюю смену. Запомнят надолго, импотенты сраные.

Собственно, веревка на руках не особо и мешала. Стрелять придется в упор, особо вертеться и крутиться все равно негде. Сдвинула пистолет поудобнее. Как оружие вообще до сих пор удержалось под ветхой одеждой, не выпало и вообще не угадалось зоркому полицейскому взгляду, разбойница и сама не могла объяснить. Видимо, унаследованное искусство, близкое умению «надевать лицо». Вот бы бабка удивилась, узнав, что ее умение для сокрытия столь странных и редкостных штуковин используют.

Остановился фургон, спрыгнул на мостовую охранник. Опять пауза, томительная до невозможности.

Анн знала, что сейчас умрет. Стрелять нужно будет, как только дверь распахнут. В головы целить, без особой спешки, но палить точнее. Выскакивать и пытаться убежать — бесполезно. «Геста» рядом, целое управление, там все мужчины очень сытые, здоровые, бегают заведомо быстрее мелких разбойниц. Пусть уж здесь добивают. По сути, «клетка» полицейского фургона не такое уж плохое место. Решетка на оконце так и вообще роскошная, настоящее железо.

Распахнулась дверь. Заглянули. Анн зажмурилась от яркого солнца и от того, что сейчас пистолет начнет громыхать, а жизнь заканчиваться. Сдвинула под одеялом штучку-предохранитель, патрон уже в стволе.

— Да это определенно не она, — сообщил глядящий внутрь человек, и приказал. — Эй, тварь, глаза живо открыла!

Анн открыла глаза. В дверь заглядывали двое. Один в официальной форме «гесты», что редкость. Но рожа смутно знакомая. Кажется, в Медхеншуле его видела. Тогда, конечно, он не в форме был. Нет, как раз в форме, но иной. Обербранд[2], кажется.

— Нет, ничего общего, — поморщился «гестовец». — Та была медицинен-сестра, опытная, и на вид весьма приятненькая. Невысокая, конечно, но эта бродяга вообще недоросток. Кто вам наплел про сходство по приметам? Явная пьянчужка, чистокровная сельская феачка. А грязная какая⁈ Гадость. «Свайс» утерян?

— Так точно, не нашли.

— Но руки и ноги целые? Кашляет?

— Никак нет. Руки-ноги на месте, кашля нет, только перегар.

— Перегар? Вот же срань! Ладно, некогда с ней возиться, у нас и без бродяжек дел хватает. Вези ее обратно.

— Как обратно⁈ У меня же сопроводительная и ваше встречное требование с печатью! — испугался полицейский.

— Да, это подписано, — признал «гестовец» и тут же живо перерешил дело, — Тогда вон туда передавай. В тот фургон. Сейчас оформим.

— Так что, мне ее и пересаживать? — раздался неуверенный голос полицая.

— А что тебе еще? Подпись и печать сейчас получишь, закидывай задержанную, да кати отсюда. Вон он — фургон стоит, сейчас дверь отопрут. Тебя за руку подвести, что ли? — грубо вопросил гестовец, еще раз глянул на коростлявую губу Анн, и даже передернул плечами от омерзения.

— Я не к тому, — поспешно сказал полицейский. — Добыча у нас грязновата. Можно какой багор? Копьем-то цеплять я ее наверняка слегка подпорчу.

— Если попортишь, так и ответишь, — намекнул «гестовец». — Перегружай как хочешь, да проваливай. Некогда мне ерундой заниматься. Опознание провел, всё, списываем уродку.

— Сейчас сделаем, — заверил полицай.

Дверь захлопнули. Фургон дернулся, слегка перемещаясь. Анн перевела дыхание. Короста истинные чудеса творит. Выходит, отсрочка? Так какой смысл немедля итоги подводить, если еще куда-то повезут? Вдруг шанс появится? Да и вообще со стрельбой можно повременить. Убивать людей Анн совершенно не боялась, вот пистолет использовать — то иное дело, он страшный.

Лошади встали, распахнулась дверь.

— Я сама, сама! Не надо копьем! — немедля запищала Анн.

— Догадливая какая, — засмеялись снаружи. — Ну, прыгай.

Напротив повозки стоял другой фургон, похожий, с глухим кузовом, только без полицейской броской надписи на борту. Задняя дверь открыта. Всерьез опасаясь, что поддержат острием копья, Анн оттолкнулась спиной от стенки «клетки» и прыгнула в приглашающую дверь.

— Прыткая. И жопка вроде ничего, — сказал новый зритель из «гесты». — Что наговариваешь на бабенку?

— Ну да, как-то… — неопределенно согласился слегка удивленный полицай и поспешил закрыть дверь своего экипажа.

Анн не особо слушала, поскольку только в прыжке разглядела, что новый экипаж отнюдь не пуст, пассажиров тут уже хватает. От этого открытия пистолет, и так чудом державшийся, чуть не вылетел. Пришлось удерживать всеми силами, приземляясь, прыгунья неловко упала на колени, уперлась в чей-то живот. С ругательством отпихнули. Новые попутчики не выглядели гостеприимными…

[1] Цугцманн — полицейское звание Эстерштайна, соответствующее (приблизительно) лейтенанту полиции.

[2] Обербранд — звание инспектора пожарной охраны.

Глава 13

На крючке или с крючком?

Море открылось внезапно, но сразу широко-широко: этаким бесконечным серо-синим одеялом, укрывшим половину мира. До берега оставались еще сутки пути, а дуновения ветра уже доносили острые запахи соли и влаги.

Рейдовики стояли на перевале, смотрели на водный простор — люди с облегчением и надеждой, ламы с обоснованным подозрением, поскольку помнили кошмар морского путешествия и отвратительную тесноту загона баржи.

— Не придет, — вздохнул Немме, подразумевая эвакуационный корабль.

Ламы одобрительно фыркнули.

— Придет и заберет. Есть четкий приказ, — веско напомнил Вольц.

— Проверим. Вперед! — приказал Верн, думая, что любым скотам хочется надеяться на лучшее.

Отряд начал спуск.

Тогда, у Двойного озера, всё обошлось. Отпустила Хозяйка. Вряд ли так уж поверила, что навсегда в покое оставят, просто после беседы сочла, что хуже не станет и стоит попробовать. А сидели тогда у костра до рассвета, и разговор, видимо, для рейдовиков был много полезнее, чем для местной властительницы. Поскольку…

Кстати, настоящим названием озера было — Колотое. Господа офицеры позже посмотрели на карте, убедились: действительно очертания берегов похожи на две скорлупки расколотого ореха. Вот так и с остальным, сказанным Хозяйкой — сначала изумление вызывает, а после обдумывания — кажется вполне естественным.

Спать тогда рейдовики не ложились, на рассвете свернули лагерь и ушли. Оставаться рядом с картофельным огородом было стыдно, опозорились, чего уж там. Да и время поджимало. Хозяйка разрешила обогнуть озеро, хотя и без особого восторга.

Там шли быстро, путь в общих чертах объяснила властительница. Господин ботаник на ходу делал записи, ему хором подсказывали. Рейдовикам было не совсем по себе: Хозяйка прямо пообещала, что будет присматривать, и теперь казалось, что любая птица в небе, плеснувшая на озере рыба, любопытный цизель в камнях — прямо все вокруг соглядатаи властительницы. Прямо неудобно штаны расстегнуть, чтоб облегчиться.

На четвертый день рейдовый отряд вышел к длинной лощине, уводящей к перевалу — всё, как было обещано. Это было у северо-восточной оконечности озера Колотое-Двойное, обогнуть озеро и пройти обоими берегами согласно точному приказу Генштаба рейдовики не смогли, но, учитывая сложившиеся реалии, и укороченное исследование можно было считать успешным результатом. Западный берег частично удалось рассмотреть в бинокль, нанести на карту отдельные ориентиры, и всё — это максимум.

За перевалом естественная тропа начинала спуск. Верн выстроил личный состав, в полный голос торжественно сообщил еще виднеющемуся озерному берегу:

— Благодарим за гостеприимство! В Хамбуре сделаем все, что возможно, обоснуем и предупредим. Еще раз извиняемся за беспокойство. Всего наилучшего, фрау Хозяйка!

Личный состав отдал честь, ламы бескорыстно ыгыкнули — приозерная трава им нравилась, вины за картофель и прочее честные животные не чувствовали.

— Фалите-фалите отсюда, — сказали откуда-то со стороны склона. — Хитрили, но ф меру. Относительно прилифные фрицы. Мама сказала, что дфое могут ф гости заглянуть. Но как воспифанные люди, заранее придупредиф.

— Благодарим. Возможно, когда-нибудь. Ты тоже будь здоров, дикцию выстраивай.

— Ерунфа. Зуфы сменятся, само пройдет, — заверил невидимый наследник Хозяйки, и добавил: — Ну, как гофорится, ф дофрый час! Быфайте здорофы!

Уходил отряд в молчании. А потом как-то разом стало легче, кусты боярышника уже не смотрели «в сто глаз», прям опьяняющее чувство свободы навалилось.

— Думал, не выдержу, — признался Немме. — Какое одновременно и, прекрасное, и ужасное создание! И все время стоит за спиной. У меня прямо руки тряслись, карандаш вываливался.

— Ничего, зато мы теперь имеем опыт встречи с подлинной магией, — напомнил начальник штаба. — Опыт дался нелегко, но тем он ценнее! Откровенно говоря, я полагал, что нас не отпустят. Рисковая женщина. И Верн таки смог подобрать ключ к ее каменному сердцу.

— Это вряд ли. Я лишь понимаю, чего хотят женщины. Ну, слегка понимаю, в общих чертах, — вздохнул Верн.

— Уже этого хватило. Прекрасные дипломатические способности. Как подумаю, что эта ее красивая драгоценная ручка ложится мне на загривок… — Вольц зябко передернул плечами. — Ужасна столь парадоксальная смерть для настоящего солдата.

— Что же в ней ужасного? — пробормотал Фетте, сутулившийся под тяжестью длинного «маузера».

— Так-так, — ухмыльнулся Вольц. — Одно предложение наведываться в гости безусловно обращено к нашему командиру и чуткому дипломату. Кому бы предназначалось второе?

— Точно не мне! — заверил ботаник. — Хозяйка произвела на меня неизгладимое впечатление, но больше я сюда ни ногой. Я вообще опасаюсь женщин, особенно красивых. Кстати, вы поняли, что Хозяйка из славян? Скорее всего, она русская.

— Ерунда! С чего это вдруг обязательно русская? — засмеялся Вольц. — Абсолютно непохожа.

— Вы судите о русских женщинах по одному-единственному известному нам всем изображению. Но Рус-Катя, скорее всего, особа чисто мифическая и не совсем характерной для русских внешности. Не то чтобы она чистая выдумка, но в действительности русские очень разнообразная нация. По сути, это целая группа славянских племен. Я как-то листал опознаватель рус-типов: там сибиряки, тамбовцы, татары, башкирские евреи… или еврейские башкирцы, сейчас уже и не вспомню. Десятки, а может быть и сотни племен — и все воевали против наших предков.

— Как-то уж очень много племен, — усомнился Верн.

— Возможно, того уникального издания опознавателя больше не существует, он мне только в детстве попадался, уже уничтожен, — Немме помолчал. — Собственно, я подразумеваю определенную параллель с нашей эстерштайнской ситуацией.

— Это вы прозрачно подразумеваете, — пробурчал Вольц. — Но у нас намного меньше племен. Феаки, байджини, не знаю, стоит ли упоминать ксан — они все же ущербное и неполноценное племя. Собственно, вот и всё. Прогрессивные дойчи являются ключевым звеном: дойч-образование, медицина, промышленность — это основы нашей жизни. На занятиях по расовой осведомленности все это поясняют крайне переусложненно, но нельзя же отрицать, что в принципе оно так и есть.

— Достижения образования и санитарии опровергать бессмысленно, — кивнул Немме. — Но ты задумывался о том, что тогда — после Прихода — отношения с воинственными племенами тресго могли бы сложиться совершенно иначе, и они могли бы стать полноценными гражданами Эстерштайна?

Вольц снисходительно улыбнулся:

— Крайне фантастическое допущение, господин ботаник. У тресго иной объем лобной доли черепа и в верхней челюсти на шесть зубов больше. Общеизвестный факт, уж не говоря об их четырехпалых загребущих лапах. Они не люди, это иной вид. Это же очевидно с первого взгляда. Нас не должно обманывать внешнее сходство. Они мыслят совершенно иначе.

— Ну, мы-то с вами тоже в способности мыслить заметно отличаемся, — рискованно заметил ботаник.

— Еще бы, вы ведь чистый дойч, куда мне ровняться, жалкому полукровке… — с угрозой заворчал начальник штаба.

— Надоели, сдери вам башку, — рявкнул Верн. — Сейчас нас госпожа Хозяйка нагонит — в ней дойч-крови точно нет — передавит всех, невзирая на лобные доли и пропорции.

— Нет, это зачем же, — запротестовал начальник штаба, невольно оглядываясь. — Мы так переругиваемся, исключительно по традиции, чисто по-товарищески.

— Это верно, — подтвердил ботаник. — Собственно, я упомянул о разнице мышлений как об определенном преимуществе. Это как на военном совете — разнообразие мнений помогает полнее разгадать замысел противника и добиться победы.

— Безусловно, — признал Вольц. — Слушайте, господин ученый, а что вам известно о фремдах[1]? Это просто сумасшедшие или действительно шпионы?

Трое фенрихов заинтересовано глянули на научного консультанта.

О фремдах Верн, конечно, знал. Даже видел одного такого типа, задержанного патрулем. Полуголый, всколоченный, с диким взглядом. Абсолютный безумец. И брюки очень странные: вроде бы добротные, с отличными карманами, но словно нарочно укороченные, едва доходящие до колен. Ноги безумца были порядком изуродованы холмовыми клещами, сам он, очевидно, страшно оголодал, а человеческого языка не понимал в принципе. Сумасшедшего быстро забрала «геста».

— В подавляющем большинстве фремды — не сумасшедшие и не шпионы, — помолчав, сказал Немме. — Статистики я не знаю. Фремды редки, появляются неупорядочено, в самых разных районах нашего фатерлянда. Мы вправе предположить, что это люди, непреднамеренно совершившие Приход. Так сказать, жертвы случайных обстоятельств.

Офицеры переглянулись.

— Но это же крайне маловероятно, — сказал, поразмыслив, Вольц. — Сам процесс Прихода и Первый портал — гениальнейшие изобретения дойч-ученых. Сколько факторов должно совпасть, чтобы человек из Старого мира переместился непреднамеренно? Это какая-то нелепая сказка!

— Я бы сказал — «фантастика», был некогда такой литературный жанр в Старом мире, — сообщил образованный ботаник. — Я не настаиваю. Просто ходили такие слухи. Смутные, поскольку «геста», как вы знаете, бдит. Были слухи и о том, что некоторые фремды получили гражданство и работают на пользу Эстерштайна. Под бдительным присмотром, разумеется. И о том, что эти несчастные к нам не только из Старого мира попадают, тоже ходили слухи. Естественно, совершенно безосновательные. Чего только не выдумывают люди в наше прогрессивное, но безответственное время.

— Вот тут вы, Немме, молодцом, — одобрил Вольц. — Очень верная формулировка! «Выдумывают», и, конечно, со скуки и без злого умысла. Людям такое легкомыслие весьма свойственно.

Верн поморщился:

— Господа, здесь нет агентов «гесты». К тому же мы встретились с магией и заведомо слегка бредим. Известное последствие.

— Насчет «гесты» рискованный вывод, — проворчал начальник штаба. — У них везде глаза и уши. Вот Фетте помалкивает. Уверенны ли мы, что он не завербован?

— Я завербован, — меланхолично признал Фетте. — Красивая женщина может склонить меня к чему угодно. Даже если она каменная. Слушайте, а в «гесте» есть красивые бабы?

Рейдовики с печалью посмотрели на слабовольного командира линейных стрелков. И подчиненных стрелков у этого дурака нет, и здравого смысла ни капли не наблюдается.

— Не отвлекайся, мечтай, — добросердечно посоветовал Верн. — Господин ботаник, можете на распутного бабника не отвлекаться. О чем был намек?

— О слухах. О очень глупых, неправдоподобных, смехотворных слухах, — подчеркнул ботаник. — Врут, что несколько лет назад был возобновлен контакт со Старым миром. По инициативе с той стороны. К нам пришли.

Господа фенрихи замерли, даже Вольц онемел. Обеспокоенные ламы вопросительно повернули морды.

— Ну, и? — наконец, уточнил Верн.

— Ну, и ничего особенного, — вздохнул научный консультант. — Информация полностью засекречена. В воздухе витает ощущение, что существует некая договоренность: мы им что-то передаем, они нам что-то ответно пересылают. Взаимовыгодный обмен. В крайне умеренных количествах.

— Такого не может быть! Почему об этом не объявлено⁈ Это же старый Дойчлянд! Древняя прародина! — проревел Вольц.

— Не ори! — командиру рейдовиков пришлось хватать повод шарахнувшегося от истового штабного рева Брека.

— Ладно, не ору. Но как такое может быть⁈ — Вольц шагнул к научному консультанту, сгреб за ворот камзола.

— Вот я так и знал — окажусь виноватым, — печально прокряхтел подвисший в воздухе Немме.

— Извини, — начальник штаба отпустил невинную жертву, и даже поправил протертый воротник ученого. — Просто ты так равнодушно об этом говоришь. Второй Приход! Это же была наша всеобщая мечта!

— Вряд ли мы мечтали о встрече с американцами, — пробормотал Немме. — Это всего лишь взаимовыгодный — для узкого круга причастных лиц — мелкий торговый бартер.

— Это американцы? — изумился Вольц. — Но это же наш многовековой противник!

— Видимо, уже нет, — пожал плечами ботаник. — Собственно, выбора контактов не имелось. Из Германии к нам никто так и не пришел.

Отряд в молчании двинулся дальше. Верн был в полной растерянности. Похоже, Немме и не думал шутить. Но тогда получается, что возможность возобновления связи со Старым миром абсолютно ничего не меняет⁈ Хотя…. Как говорила мама: «помни, — каждый только сам за себя, так всегда было и будет». Отношений между мирами эта древняя аксиома ведь тоже касается, верно?

Отряд двигался к побережью, прощупывал маршрут, нес охрану, наблюдал, записывал, в свободное время спорил о Старом мире, судьбах Эстерштайна, и тщательно экономил провизию. Добыча попутной охоты была скромна, спокойные приозерные края давно остались за спиной — вокруг вновь кружили львы, распугивали возможную добычу и ограничивали возможности рейдовиков. И требовалось торопиться — когда за рейдовиками придет «шнель-бот», долго ждать он не будет. Если вообще придет.

К промежуточному складу вышли благополучно. Продуктами не стали отягощаться, взяли лишь немного муки и бутылку «Черных сапог», остальное место во вьюках заняло дорогое отрядное оружие — меру ответственности за утрату огнестрела фенрихи знали отлично. Завершающий бросок к морю был поспешен, ночевки предельно сокращены. У водопада пришлось потратить два драгоценных патрона — на водопое тройка львов атаковала лам. Практически на ходу жуя полусырое львиное филе, рейдовики торопились к берегу.

И вот он — берег — вполне достижим.

* * *

«В 17:34 отряд прибыл к точке эвакуации. Погода ясная, ветер слабый. Развернут временный лагерь» — вывел в журнале Верн и поставил точку. Перед морским переходом ЖБП предстоит упаковать надлежащим образом, не хватает еще подмочить ценный документ, в который вложено столько усилий.

Береговой лагерь не особо изменился. Следы кострища, под скалой давние отпечатки складированного груза, следы пары полюбопытствовавших львов, иного, более мелкого зверья. Видимо, прошли шторма, в полосе прибоя нанесло водорослей и плавника, смыло могилу Цвай-Цвая. Ну и черт с ним, покойнику все равно.

Вспоминая шпиона-предателя, Верн не мог избавиться от досады. Нужно было тогда побеседовать, очень даже нужно. Многое могло проясниться. В своей последней схватке Цва-Цвай, нужно отдать ему должное, показал себя крепким и стойким бойцом. Кто мог подумать, что он так легко уйдет из жизни? Нет, в Эстерштайне что-то определенно не в порядке: даже опытные шпионы теряют веру в будущее и слишком легко умирают. А ведь мог бы столько рассказать. Увы, уже даже могилы нет, осталось несколько мелочей: недурная старинная бритва, дешевый компас, двухзарядный миниатюрный пистолет, явно эстерштайнской работы, под нечастый, но вполне известный господам фенрихам семимиллиметровый патрон. Дорогостоящая и абсолютно ненужная в рейде хлопушка, имеющая свою тайну — клейма «КК», проставленной на литой медной рукояти, никто из рейдовиков, включая Немме, раньше не видел. Впрочем, эта тайна тоже совершенно ненужная — все нужные тайны хитроумный Цвай-Цвай прихватил с собой. Что ж, в этом он выиграл, сдери ему башку.

* * *

Все, кроме часового, наслаждались отдыхом. Насекомых у берега было куда меньше, не досаждали. Господин ботаник спал, задрав босые ноги на камень. Вольц голяком бродил вдоль прибоя, собирая мидий и ворча про их «малокалиберность». Наглый Брек подбил четвероногих товарищей — все ламы залезли в море по шею и фыркали, балуясь с набегающими волнами. Верн не препятствовал — все заслужили отдых, да и заново попривыкнуть к морю ламам не помешает. Сам командир сидел раздетый по пояс и размышлял — что же будет дальше? Размышлялось плохо — день, в меру жаркий, спокойный, без бесконечной ходьбы и ожидания звериных и иных засад, был чудесен сам по себе.

— Верн, глянь на север, над берегом, — сказал Фетте, сидевший с «маузером» на скале над лагерем.

В бинокль было видно кружащих чаек. Выбросило море на пляж что-то. Вряд ли это «что-то» полезно для солдат, но взглянуть все-таки нужно.

— Вольц, сходим? — спросил Верн, поднимаясь.

— Я схожу, господа, — неожиданно вызвался проснувшийся ботаник. — А то ноги от неподвижности затекают. Привык шагать и шагать.

— Пошли. А вы тут мидий не вздумайте переваривать, — напомнил Верн, обуваясь.

— Не беспокойся, дружище, я сменю Фетте, он сварит виртуозно, — заверил голый, похожий на новенькую, еще не растрескавшуюся статую с аллей Музеума, начальник штаба.

Перебравшись через очередной каменный завал, Верн ощутил первую волну тяжелого запаха. Оглянулся на ученого ботаника, тот мгновенно побледнел….

Подходить к трупам Немме так и не стал. Заставлять ученого не было необходимости. Обследовал останки Верн в одиночестве, солдатских жетонов не нашел, но это, бесспорно, были бывшие подчиненные — по остаткам формы и обуви можно угадать. Одно тело, лежащее на пляже, уже ссохлось, только в сапогах осталось что-то кроме костей. Череп улыбался, неожиданно ярко белели зубы на дочиста расклеванном лице. Второй мертвец, застрявший в воде между камней, выглядел намного хуже.

— Пошли, — сказал Верн, пытаясь продышаться, — нужно взять лопату.

Ботаник лишь кивнул.

Когда пробирались обратно вдоль берега, угодили в тупик между камнями, пришлось, ругаясь, возвращаться.

— Как он это сделал? — спросил Немме, подразумевая хитроумного фельдфебеля-убийцу.

— Не знаю. Видимо, обманом отвел их от лагеря, потом яд начал действовать, фельдфебель добил бедняг холодным оружием. Порой солдаты доверчивее детей. Потом столкнул тела в море. Возможно, нижние чины спасли нам жизнь: пока он с ними возился, мы успели слегка очухаться. Хотя и не совсем понятно, под каким предлогом он их сманил от лагеря. Скорее всего, имел место заговор против командования. Фальшивый заговор, но все же.

— Ужасно. Верн, вы осознаете, что корабль за нами не придет? Нас отсылали на смерть не для этого, глупо нас возвращать в столицу.

Верн привалился к камню, посмотрел на научного консультанта — загорелый, тощий и бритый наголо, тот походил на пляжного покойника. Но выглядел куда лучше, чем в начале рейда.

— Научно-военная жизнь вам на пользу. Но что за удивительно цепкая и откровенно дерьмовая привычка задавать лишние вопросы?Придет «шнель-бот» или не придет, мы узнаем в ближайшие дни. Какой смысл обсуждать это заранее?

— Я гадаю, что с нами будет, если нас не заберут.

— Ну и гадайте, — в сердцах сказал командир рейдовиков. — Хотя что тут гадать? Направимся к границе Эстерштайна пешим порядком. Это тяжело, но порой люди преодолевали и большие расстояния. Если хотите, мы вас пристроим в какое-то относительно дружественное племя феаков. Будете учить их грамоте и зачитывать выдержки из «Бестиария».

— Вообще-то меня посещала такая мысль, — тихо признался Немме. — Не уверен, что дикие феаки решат, что от меня может быть хоть какой-то прок, но возвращаться на закланье не вижу смысла. В Хамбуре нас ликвидируют. Или вы считаете, что наш героический поход в случае успеха что-то изменит? Напрасно. В столице лишь сочтут, что мы злонамеренно и осмысленно создаем новые проблемы.

— Возможно. Я не испытываю особых иллюзий, — Верн поморщился. — Но мы обязаны выполнить приказ. К тому же у меня есть серьезные личные причины для возвращения. И вообще мы офицеры Ланцмахта, что обязывает! Вы — несколько иное дело. В сущности, вы гражданский свободный человек. «Шпак», как говорили в старину.

— И вы меня не расстреляете за дезертирство?

— Вряд ли. Впрочем, нужно посоветоваться с начальником штаба. Ситуация нестандартная, здесь нужна твердая и безукоризненная ссылка на уставные требования.

Ботаник застонал.

Верн ухмыльнулся:

— Это вы напрасно. Вольц неплохо к вам относится и способен тонко истолковать любой параграф устава. Но не будем опережать события. Всё равно ближайшие территории необитаемы, а «шнель-бот» может появиться на рассвете, и мы с относительным удобством проследуем прямиком в бухту Хамбура.

— Это будет замечательно — перед смертью мы успеем отдохнуть. Вот только наших ламов жаль, они успели к нам привязаться. Особенно к вам, Верн.

— Переживут. Они стойкие. А нам нужно идти за лопатой, — пробурчал командир отряда.

* * *

Тела были захоронены там же на пляже. Опознать мертвецов не смог даже проницательный начальник штаба. Прошло еще четыре дня — «шнель-бот» не появился, тщательное наблюдение за морем вообще ничего не дало, если не считать занесения в «жобе» отметки о миграции большого стада ламантинов. На пятый день Верн назначил совещание командного состава. Нижние чины тоже приглашались на обсуждения, но права слова не имели — собственно, ламы на это и не особо претендовали.

…— Итак, господа офицеры и гражданские чины, ситуация прояснилась. Забирать нас не будут. Возможно, что-то случилось со «шнель-ботом», а возможно, у командования изначально не имелось планов на эвакуацию — этот вопрос пока оставим за рамками текущего обсуждения. Нам нужен план действий. Прошу высказываться, — призвал обер-фенрих.

Все посмотрели на научного консультанта.

— Господа, я мало что могу сказать, — признался Немме. — О боевых переходах и расчетах расстояний вы знаете намного лучше меня. Мы все понимаем, что до границы Эстерштайна жутко далеко. Зная вашу стойкость и несгибаемое чувство долга, уверен, что вы имеете твердую решимость превозмочь любые трудности и достичь цели. Что ж, верный духу предков и всему такому прочему, я безоговорочно готов последовать за опытными офицерами. Хотя у меня есть личная просьба.

— О личном чуть позже, — многозначительно кивнул начальник штаба. — В целом, вы готовы присоединиться к решению армейского командования?

— Всецело готов, — подтвердил мужественный ботаник.

— Прекрасно! Что скажет командир стрелков?

— Идем домой. Это будет непросто, но иных решений я что-то вообще не усматриваю, — лаконично сказал Фетте.

— Итак, решено — двигаемся в пешем порядке к границам Эстерштайна. Вьючные животные отдохнули, двуногие тоже. Предварительный маршрут штабом проработан, к сожалению, в этом деле наши оперативные возможности ограничены, но кое-что сделано… — Вольц развернул карту.

Обсудили маршрут — первая часть пути была вполне понятна: выход к промежуточному складу, пополнение запасов остатками припрятанного провианта, затем поворот на юг — на карте значилось ущелье, предположительно подходящее для движения. Основная проблема возникала позже — там, где лист карты заканчивался.

— Нельзя сказать, что мы упремся в полную неизвестность, — пояснил Вольц, сворачивая затрепанную карту. — В общих чертах всё понятно: горы пойдут на убыль, начнется то, что у нас принято называть крайне расплывчатым термином «холмы». Километрах в восьмидесяти от реальной границы Эстерштайна начнется зона относительной оперативной ясности — это земли с враждебными племенами, там будет непросто. Но большая часть маршрута — «холмовая пустота». Сведений о местности и настроениях аборигенов не имеем. Возможно, это необитаемая местность.

— Львы определенно водятся. А кто именно первым решит содрать с нас башку: хищники, тресго или вольные феаки — принципиальной разницы не имеет, — заметил Верн. — Исходя из наличия боеприпасов и нашей численности, разумнее соблюдать предельную осторожность. Никаких ограблений огородов! Мы в инциденте с тем проклятым картофелем чудом выкрутились.

— Может, нам к Колотому озеру вернуться? Я бы сдался в наложники Хозяйке, — мечтательно ляпнул Фетте.

— Этого мы не слышали! — ужаснулся начальник штаба. — Предлагаю считать решение на поход принятым и закрыть официальную часть совещания.

Верн кивнул и вывел в журнале: «Решение — следовать к границам Эстерштайна».

— Так, теперь неформальное обсуждение и ритуальные процедуры, — провозгласил Вольц.

— Я принесу! — заверил научный консультант и метнулся к прибою, дабы выкопать из прохладного песка охлаждающуюся там бутылочку «Черных сапог».

Начальник штаба взглянул на Фетте:

— Дружище, да какого черта⁈ Забудь о ней! Это каменная, глубоко магическая, страшная иноземная баба!

— Она не страшная! — запротестовал Фетте. — Красивее Хозяйки я никого не видел.

— Страшная в ином смысле, — пояснил суровый начальник штаба. — Так-то красива и достаточно снисходительна к нам, охотно признаю. Но каменная! Ты это осознаешь?

— У каменных женщин детей не бывает, — парировал Фетте. — И вообще я готов рискнуть.

— Спятил⁈ У каменной женщины обязаны быть каменные любовники. Ты думал о том, кто отец — или отцы — ее детей? А если он-они вернутся⁈

— Не надо меня запугивать! — непреклонно замотал головой Фетте.

— Дискуссия в подобном духе не имеет смысла, — заметил Верн. — Хозяйка знала о грезах наших отдельных фенрихов, ее это, скорее, позабавило. Фетте это прекрасно понял.

— Да, но я имею право на мечту! — вздохнул Фетте. — Вообще она мне обещала что-то хорошее. Хотя я ничего не понял в ее пророчествах.

— Никто не понял, — заверил Верн. — Пророчества, они такими и должны быть. Неопределенными, но обнадеживающими. Но мы и без пророчеств знаем, что нервирует нашего начальника штаба и какова его дополнительная приз-приманка в Хамбуре.

— Разве я скрываю? — нахмурился Вольц. — Ничуть! Я хочу разобраться в этом странном дельце, и я разберусь! Мне необходимо поговорить с фрау Гундэль. Понимаю, «поговорить» в данном случае крайне неточная формулировка, но смысл-то понятен.

— Более чем, — ехидно подтвердил Фетте.

— Я не поддаюсь глупым подначкам, — холодно заверил начальник штаба. — Да, мы говорим об особе весьма незаурядной внешности, нет ничего удивительного, что она интересует меня не только с политической и служебной точки зрения. Мужчинам свойственно размышлять о девушках и дамах. Верн не забывает о своей очаровательной медицинен-малютке, я гадаю о истиной роли фрау Гундэль. Это нормально! А каменная фрау — это ненормально!

— Встречу кого покрасивее, начну о ней мечтать, — пообещал практичный Фетте.

Верну стало слегка стыдно. Весьма заблуждаются они насчет Анн, и если это когда-то вскроется… непозволительно друзьям так долго и нагло врать. С другой стороны, это же не личная тайна, и…

— Господин Немме, а что вы помалкиваете? — обратился Верн к научному консультанту, успевшему вскрыть бутылку и теперь блаженно обнюхивающему пробку дорогого шнапса.

— А что я могу сказать? — удивился ботаник. — Хозяйка меня пугает, а вашу знаменитую красотку я вообще не видел. Я вообще во фрау не разбираюсь. Да, трижды исполнял долг-ленд, но это, скорее, заслуга страстно желавших моего дойч-общества дамочек и выпитого в тот момент шнапса. Честно признаться, я довольно посредственный мужчина.

— Наговариваешь на себя, — заметил Верн, переходя на неофициальный тон. — Но сейчас речь не о тебе. О фрау Гундэль. Выкладывай все. Служебная ситуация, да и всякая иная изменилась. Мы с Вольцем этот нюанс обсуждали — формально рейд успешно окончен, задание выполнено. Теперь ты добровольный попутчик армейской колонны. Свободен в личных решениях и безответственен в болтовне у костра.

— Значит ли это?..

— Ты волен выбирать место жительства, — рявкнул Вольц. — Хотя считаю, что жить с дикими феаками — безумие. Но если возникло такое желание, решай сам. Мы не конвоиры. Решишься, поможем устроиться. Насколько это будет в наших силах. Хотя Верн у нас талантливый дипломат, шансы на успех есть.

Ботаник в замешательстве глотнул из горлышка — поступок совершенно хамский и недостойный приличного офицерского общества, но сейчас простительный — не в себе дойч.

— Спасибо. Э-э… так насчет фрау Гундэль…. У меня имеются кое-какие догадки, хотя точно я ничего не знаю. Но эта информация — предположительная! — может весьма скверно отразиться на мне самом.

— В каком смысле? — удивился Вольц. — Ты сам утверждаешь, что тебя хотели уничтожить и непременно уничтожат, как только попадешься в руки «тем, кто». Одним разглашенным секретом больше, одним меньше… стоит ли мелочиться?

— Как сказать. Те уничтожат, но позже, а ты мигом, прямо сейчас мне нос сломаешь и череп проломишь, — осторожно намекнул заматеревший ботаник.

— Давайте поспокойнее, — призвал Верн. — Нальем по стаканчику за успех предстоящей операции. И начнем неспешный вечер дойч-откровений. Вольц обязуется не пускать в ход кулаки.

— Ну да, обязуюсь, — настороженно пообещал начальник штаба. — Брось, Немме, что ты такого можешь про нее сказать? Что у нее куча любовников? Я догадываюсь. С такой-то изумительной внешностью, как может быть иначе. Полагаю, у нее и дети есть. Я реалист, всё понимаю.

— Надеюсь, что и понимаешь, и удержишь себя в руках, — научный специалист сосредоточенно разливал шнапс по кружкам. — Но тут проблема — я сам далеко не все понимаю в этой странной ситуации. Я вообще подобными делами не интересовался. Так что попрошу учесть — мой нос не виноват…

…Давно опустела бутылка, завалился спать личный состав. Приморский вечер был тепл и прозрачен. Верн сидел на постовом камне, держал не спешащий остывать после дневной жары «маузер», размышлял о всяком, но больше о предстоящем маршруте отряда и безумии закрытой замковой жизни. Сквозь негромкий плеск прибоя донесся шорох шагов. Даже не глядя, было понятно, кому так не спится.

— Как море? Спокойно? — поинтересовался Вольц.

— Как озеро. Приплывал ламантин, высунул морду, нагло поскалился. Как будто знает, что стрелять не буду.

— Да, жир ламантина не помешал бы, но с патронами у нас не очень, — пробормотал начальник штаба. — Это определенно станет самой существенной проблемой. Кстати, говорят, что некоторые породы ламантинов отчасти разумны. Считается, что среди них частенько водятся оборотни. Бред, конечно. Последнего оборотня еще полвека назад застрелили. С другой стороны, мы живем в безумнейшее время, а, дружище?

— Еще бы. Послушай, не стоит принимать так близко к сердцу. Что тебе до ее крови? Гундэль красива, безусловно, весьма разумна и трезвомысляща, и вообще она редкость стойкая девушка. Уж мне ли не знать, мы же висели на одном тросе. Крайне маловероятно, что у вас с ней что-то выйдет, но состав ее крови тут не при чем. Масса иных препятствий.

— Препятствия и кровь меня мало волнуют, — шепотом, но весьма злобно заверил начальник штаба. — Меня волнует проблема сумасшествия нашего руководства. Спать со своей праправнучкой и держать ее как пленницу — это ненормально!

— Может, он с ней и не спит. Немме этого не говорил. Возможно, там некие иные причины. Не столь, гм, однозначные.

— Да какие⁈ Гнусно ревновать девушку, держать практически под арестом, не подпускать к бедняжке иных мужчин — это что⁈ Мы все оказались здесь, сосланные и оставленные на смерть, лишь за то, что случайно коснулись этой девушки. Наш Канцлер — старый похотливый безумец!

— Да, здоровым и нормальным такое поведение не назовешь, — признал Верн. — Собственно, Канцлер и не выглядит здоровым. Ты вспомни. Мы даже не знаем, сколько ему лет. Сто пятьдесят или все двести? На момент Прихода он уже, вроде бы, был далеко не юн. Ты уверен, что он вообще сохранил практический интерес к девушкам?

Молодые офицеры помолчали, вспоминая свои краткие встречи с Канцлером. Естественно, видели главу Эстерштайна с некоторого отдаления, но в целом этого хватило — глубокий старик, отнюдь не благообразный.

— Даже думать об этом не желаю, — решительно прошептал Вольц. — Омерзительно!

— Согласен. Но должен напомнить — с уставной… тьфу! с юридической точки зрения Канцлер закон не нарушает. Он не обязан знать, что девушка его праправнучка. Как раз наоборот — официально он обязан не знать.

— Какая мне разница⁈ Она не выглядела счастливой!

Верн подумал, что вися на тросе у стены, он и сам не выглядел чрезвычайно счастливым. Внизу, во рву, кстати, тоже было дрянновато. Но какой смысл объяснять Вольцу о столь незначительных деталях? Он и так в бешенстве.

— Спокойно. Сейчас вообще речь не о вас двоих. Взгляни шире. Приходя в гаштет, ты рискуешь встретить свою сестру, тетку, а потом и дочь. И запросто разделишь с ними постель. Да, Эстерштайну нужны новые граждане. Но не такой же ценой⁈ Дело даже не в том, что в вольных и примитивных племенах феаков и байджини такого никогда не делают, подобное под строгим запретом. Проблема в том — отчего они так не делают. Это же прямой путь к вырождению. Болезни, психические отклонения, физические уродства. Часть наших младенцев, родившихся с очевидными отклонениями, усыпляют еще в Киндерпалац. А психиатрическое отделение Дойч-клиник все равно неизменно переполнено. И там тоже постоянно усыпляют безнадежных больных.

— Об этом я не слышал, — помолчав, признался Вольц. — Это тебе подружка рассказывала?

— Вот сейчас ты у меня ничего не спрашивал, — проворчал Верн.

— Да, извини. Ее впутывать не будем. Хорошо, что хоть кто-то из наших друзей в безопасности. Проклятье, если я вдруг спячу от всего этого замкового и предательского безобразия, прошу меня немедленно и честно пристрелить или прирезать! Не желаю усыпляться в вонючей Дойч-клиник!

— Не волнуйся, дружище, нам такой финал вряд ли грозит, — успокоил Верн. — Далековато нам до Дойч-клиник.

— Только это и утешает, — Вольц фыркнул. — Меня подмывает дойти до Хамбура, отбить Гундэль и отвалить из столицы куда-то подальше. Хотя бы вот в эти горы. Основать новый, независимый форт.

— В целом недурная идея. Но возникнут очевидные сложности.

— Да, мы ведь присягали Эстерштайну. Но я подумаю, как разрешить эти противоречия! — пригрозил Вольц. — Слушай, давай я тебя сменю? Мне все равно не уснуть.

— Вот тебе верный собеседник, — Верн передал «маузер». — Пораскиньте мозгами. И не слишком отвлекайтесь на девушек.

— Это тоже верно. Постой… если мы дойдем до Хамбура… вернее, когда дойдем. Представишь меня официально своей медицинен-сестре? У меня явно появится уйма вопросов по всей этой медицинской зауми.

— Полагаю, это можно будет устроить, — заверил Верн. — Она весьма толковая и знающая девушка. Хотя и не совсем та, за кого вы ее принимаете.

* * *

Начался поход вполне удачно — в горы поднялись без приключений, дорога была знакома, можно сказать, уже привычна. Неприятный сюрприз ждал во временном лагере.

…— Люди. Наглые, вороватые, вонючие людишки! — сделал логичный вывод Фетте, исследуя следы вокруг разрытой ямы.

— Еще бы. Львов наша крупа вряд ли заинтересовала, дикобразы и цизели не добрались бы, — холодно сказал Вольц. — Господа, мы крепко обделались с маскировкой тайника. Вот закономерный и трагический результат. Имеет смысл учесть на будущее. Скоты, ведь даже и не просыпали ничего из добычи!

Немногочисленные, но весьма важные запасы резервной провизии исчезли. Почти полный мешок крупы, две бутыли масла, жестянки с сухарями, малоценные вспомогательные, но отнюдь не лишние инструменты — все исчезло. Рядом под скалой нашлось пятно небольшого кострища и мелкие птичьи кости. Видимо, удачливые искатели чужих кладов успели здесь отдохнуть и отпраздновать успех.

— Что ж, остается утешиться мыслью, что крупа была не лучшего качества, — заметил Верн. — Кстати, вряд ли дело в неудачной маскировке. Уж очень целеустремленно рыли. Возможно, за нашим отрядом какое-то время следили. Такую возможность тоже придется учитывать.

— Вполне обоснованное предположение, — согласился начальник штаба. — Предпримем контрмеры.

— Кстати, о назревших мерах, — Верн снял тяжелый шлем и пригладил волосы. — Предлагаю сменить командование. Запас моей командирской удачи явно иссяк. Официально задачу рейда мы выполнили, приказ генштаба о моем назначении утерял силу.

— Что еще за странные фантазии⁈ — изумился Вольц. — Ты везунчик, непосредственно в походе под твоей командой рейдовый отряд не потерял ни единого человека. Мы даже ламов не потеряли! Предательство фельдфебеля и гибель нижних чинов — отдельный случай, предугадать такое невозможно. Менять командира без уважительной причины в нашей ситуации крайне неразумно. Мы можем сглазить!

— Действительно, какого черта? Веди, у тебя отлично получается, — поддержал Фетте. — Ты дьявольски талантлив в выборе маршрутов переходов и в переговорах с аборигенами. Мне бы такой дар общения с баб… с дамами.

— Господин обер-фенрих, мы с ламами вам бесконечно доверяем! — заявил научный специалист. — Возглавь отряд господин Вольц, мы бы немедля ввязались в какое-то генеральное сражение. А дружище Фетте завел бы нас к бабам, которые не обязательно дамы. Нет уж, давайте идти, как шли. Сражения и баб можно отложить.

— Что за трусливый ботаник! — хором сказали Вольц и Фетте. — Но в принципе ведь прав наш дойч.

— Попрошу не попрекать моим происхождением! И не завидовать! — потребовал ботаник, гордо вскидывая аккуратно обритую голову.

Дойч довольно ловко увернулся от кинутой в него головешки, но споткнулся об собственный ранц-мешок. Фенрихи жизнерадостно заржали.

Шалуны. На везение они надеются. Хотя… в чем-то они правы, пока все идет относительно благополучно. Если не считать почти неминуемого голода.

— Что ж, выдвигаемся! — Верн кивнул ламам — те прислушивались с большим интересом, видимо, отсутствие ожидаемых килограммов дополнительного груза их не очень расстроило. Да, питаясь травой и ветками, бродить по горам гораздо проще.

Отряд выступил в путь, сейчас главной задачей было отыскать удобный проход на юг.

* * *

Дни и переходы случались очень разными: порой тяжелыми, когда приходилось неоднократно возвращаться, выбираясь из тупиков и завалов, иногда под дождем, по ставшими опасно скользкими склонам, а иногда переход оборачивался довольно приятной «почти-прогулкой», когда тропа находилась сама собой, а упитанные дрофы добровольно кончали жизнь, появляясь на прицеле арбалета. Впрочем, вкусные птицы были нечастой добычей, цизели попадали в походный котел куда регулярнее. Мясо грызунов было достаточно питательно, Верну так и вообще их вкус нравился, товарищи слегка морщились, но особого выбора не было. Тут еще попробуй подлови добычу — цизели мелки, но осторожны.

Остальное шло штатно. Львов, преследовавших отряд четверо суток, удалось отпугнуть. Когда Черноносый повредил ногу, отряд встал на двухдневный отдых, так же поступили, когда простудился ботаник. Занемогших лечили обильным теплым питьем и воспитательно-дисциплинарными речами начальника штаба. Впрочем, лекарства из аптечки тоже пригодились.

В целом путь был весьма тяжел. Спасало то, что отряд не имел строгих сроков выполнения задачи. Верн вел товарищей, интуитивно выбирая подходящий темп, учитывая погоду, сложность ущелий, проблемы со жратвой и прочее. И то смутное, что глупо именовалось «предчувствиями», тоже учитывал. Как-то задержались с утренним выходом, совершенно необъяснимо — просушка одежды и одеял после ночного дождя была откровенно смехотворным поводом — но не прогадали. Все слышали шум лавины, сошедшей ниже по склону. Там еще рокотало, а товарищи уже пристально смотрели на командира.

— Нет, я не колдун, — жалко оправдался командир. — Просто дождь был довольно сильный, горы заметно отяжелели.

Вольц понимающе похлопал по плечу:

— Не волнуйся, наш тайный маг, мы никому не расскажем. Ты слишком ценен для друзей. Не отвлекайся, колдуй тщательнее.

Колдовать обер-фенрих Верн Халлт, конечно, не умел. Просто ему нравились горы. Конечно, это чистое безумие, он и сам понимал, но было что-то этакое… волшебное в здешних местах, которые ты никогда не видел, и, наверное, больше не увидишь. Уже по устоявшейся традиции Верн брал себе последнюю ночную смену часового, предутреннюю. Смотрел на медлительную и неотвратимую смену оттенков светлеющих склонов и вершин, вдыхал чистый холод грани ночи и рассвета. Мир в эти минуты пустел. Лишь они вдвоем — с «маузером» — плыли-дрейфовали в чуть туманном воздухе над ущельями. Миг абсолютного счастливого одиночества в бесконечной вечности. Нет, этого не передать в записи ЖБП, такое только запомнить можно.

Но уже вскипал котел над костром, начинали хрюкать и бодаться сонные ламы, парил над лагерем первый любопытный грифок[2]. Поднимался начальник штаба, судорожно широко, на львиный манер, зевал, но морда была довольная. Частенько, ой частенько, снилась герою несравненная Гундэль.

— Рейд, подъ-ъем-м-м! — вполголоса командовал Верн, уставно завершая обязанности часового.

Недовольно ворчали желудками ламы и Фетте, издавал ритуальный стон господин ботаник — мир окончательно расшевеливался.

«Мне это глупо нравится» — в какой-то четко запомнившийся момент понял Верн. «Просто ходить и смотреть. Без приказов командования, битв и ожидания наград. И даже возвращаться в Эстерштайн я не очень хочу. Послать письмо маме, чтоб не волновалась, и еще полгода мог бы ходить. Или год. Ну, потом-то непременно нужно проведать мою медицинен-сестру, вдруг у нее не все идет гладко. В общем, важна система связи. Воскресили бы чудо радиостанций. Ведь было же такое, умели. Хотя причем тут радиосвязь? Я просто спятил. Мне нравится путешествовать, а не служить. А это тяга крайне недостойна офицера».

Понимание оказалось довольно мучительным. Верн поколебался и поделился открытием с другом — Вольц определенно мог разложить проблему по понятным составляющим.

— Ерунда! — немедля известил начальник штаба. — Армейская служба слишком сложна и многогранна, целиком она могла бы нравиться разве что полному идиоту. Кстати, это весьма полезный, но редкий тип военнослужащего. Мы же — стандартные военнослужащие — обычно куда более избирательны. К примеру, я прирожденный штабист. Нет, я не прочь схватиться с достойным воинством тресго и разбить их наголову. Но предпочел бы руководить созданием безупречной полковой машины, любоваться ее четкой работой, с удовлетворением видеть, что сбоев нет, что уверенные победы следуют одна за другой. Это ли не счастье для истинно талантливого офицера⁈ Безусловно, полк — лишь начало. Накопив некоторый опыт, я буду готов заняться более крупными войсковыми соединениями и гарнизонами. Чувствую в себе силы, да. А вот наш Фетте бесподобен в решении тактических задач. Перехват каравана противника, внезапная атака на укрепленный пункт, стремительный захват и контроль трофейного имущества — в этом ему не будет равных. Наш дружище рожден для законных грабежей. Только бы он не увлекался, азарт в этом деле может навредить. Ты — иное дело. Разведчик и переговорщик. Да, это определенно. Боюсь, твой талант много шире чисто армейской профессии. Скорее всего, тебе придется частенько менять прекрасный офицерский мундир на нечто блеклое и гражданское, неприметное, чисто походное. Жаль, я был бы счастлив служить с тобой до конца карьеры. Ну, об этом рановато сожалеть, нам и выпутаться из этой проклятой истории со спасением неблагодарной девицы будет весьма непросто. Наш многознающий дойч прав — нас непременно попытаются ликвидировать, скорее всего, обвинив в неком воинском преступлении. Но это будет не так-то просто. На руках у нас есть и козыри!

— Попроще с нами обойдутся, — усомнился Верн. — Заколют или отравят. Не такие уж важные мы чины.

— Это еще как сказать, — намекнул Вольц, самомнение которого было под стать здешним вершинам. — Ты вот упомянул о радио…

Разговор об утерянных технических достижениях был интересным, но сугубо отвлеченным. Может и хорошо, что нет этого эфирного чуда? Ежедневно принимать ценные указания генштаба, отсылать рапорты и донесения — гм, довольно хлопотное дело. А с мамой надо говорить, сидя друг против друга. Есть что порассказать, а она любит слушать. И советы дает весьма практичные. Конечно, о замковых интригах, о гадостном Канцлере и тайнах связей со Старым миром она ничего не знает — не ее уровень общения и знания слухов, но если пересказать, наверняка могла бы дать неожиданную подсказку.

Верн точно знал, что об истории с проклятой фрау Гундэль, о причинах и сути «безвозвратного» рейда, да и иных опаснейших секретов мама никогда не узнает. Не хватало еще и ее подвергать опасности. Но об утренних горах маме точно можно рассказать. Она поймет. Пусть и никогда не видела ничего подобного, но поймет.

* * *

А между тем горы иссякали.

— Новый этап, — уныло сказал господин ботаник, обозревая в бинокль заметно выравнивающийся горизонт. — Наверняка там будет еще хуже.

— Давай сюда оптику и прекрати пророчить! — рассердился начальник штаба. — «Хуже, хуже». Да отчего же хуже? В холмах цизели жирнее, нам командир в этом неоднократно клялся.

Рейдовики стояли на гребне одного из последних горных отрогов. Впереди скалы снижались, превращаясь сначала в скалистые холмы, затем в просто холмы — рыжевато-желтые, заросшие выгоревшими травами. Панорама слегка пугала своей необъятностью и однообразием, лишь слева можно было разглядеть обрывистый берег и блеск волн океана.

— Как велик и величественен мир! — воскликнул Фетте. — Мир и мой голод — вот самые крупные математические величины!

— И математические, и философские, — согласился научный консультант. — В предгорьях должна расти фруткоса[3] — с этой ягодой я знаком не только как ботаник, но и как опытный едок. Раньше сушеную фруткосу меняли у нейтральных феаков на изделия из меди. Замковые пирожные с начинкой из этих ягод были изумительными! Увы, даже на кухнях Хейната таких пирожных больше не делают.

— Прожрали вы наш Эстерштайн! — сурово обвинил Фетте. — С деградацией и упадком нужно бороться, упреждая еще на дальних дистанциях. Готовили бы пирожные — несравненная фрау Гундэль и ее служанки были бы пофигуристее и поувесистее, тогда на замковом мостике все бы кончилось мгновенно, без нашего участия. И мы бы сейчас благоденствовали в казармах Хамбура. Всё из-за вашего легкомыслия, Немме! Пирожные сделать не могли!

— Отстань от ботаника и фрау Гундэль! — зарычал Вольц. — Что за дурацкие шуточки? Вперед! Выясним, растет ли тут фруткоса и всё остальное.

Выяснилось, что мудреные «фруткосы» являются вишневкой, о которой Верн слышал с детства — в маминых Холмах эти ягоды являлись редкостью и считались лакомством. На следующий день рейдовики наткнулись на целый склон низкорослых ягодных зарослей. Пришлось задержаться.

Небольшие ягоды лопались во рту словно старинные разрывные пули, сладкий душистый сок казался божественным. Рейдовики измазались алым, словно дорвавшиеся до добычи людоеды, ну, примерно так себя и ощущали. Ламы не отставали, ловко ссасывая с ветвей лакомство. Ботаник сделал смелый научный вывод о том, что раньше фруткоса-вишневка встречались намного чаще, раз фауна с этой ягодой прекрасно знакома.

На дневке наелись до отвала, набрали запас ягод, даже слегка подсушили ягоды на солнце и огне, наполнили целый мешок. К сожалению, почти вся чудесная добыча была утрачена в сражении, последовавшем через два дня…

* * *

…Щелкали арбалеты, свистели ответные стрелы. Верн с помощью ботаника уводил испуганных лам, отход прикрывал начальник штаба с Фетте. К счастью холм со скалистой вершиной был поблизости — Верн и сам не понимал, почему повел отряд, взяв ближе к возвышенности, хотя здесь угадывалось куда больше неровностей и кустов. Теперь «тыловики» и ламы спешили к укрытию, стрелки отходили между кустами, отвлекая на себя противника.

Спасительный склон был уже рядом.

— Заведем за камни! — вопил Немме, перепуганный не меньше лам. — Вот тот камень большой, надежный!

— Осторожно! — закричал Верн, понимая, что перекинуть со спины и взвести арбалет уже не успеет.

Среди камней таилась засада. Верн и сам бы так сделал, если бы хватало бойцов. Азы тактики: занять господствующую высоту, оттеснить к ней не осознавшего угрозы противника, ударить во фланг.

Успел присесть за бок Белого — лам возмущенно ыгнул и сам попытался залечь. Стрела с белым оперением прошла чуть выше вьюка. Верн бросил повод и рванул, заслоняясь кустом, к холму. Стрелка он видел — тот спустил тетиву слишком поспешно, видимо, среагировав на предупреждающий крик. Коренастый, с оголенными руками, но в грубоватой панцирь-кирасе из львиной шкуры, воин-тресго…

… наверняка там не один. Но выхода не оставалось — атаковать!

…с боевым ревом, прикрываясь щитом, Верн устремился напрямую к камням…

Чуть ощутимый удар в щит — железные наконечники стрел у тресго большая редкость, а каменные, костяные и крученые-медные не так страшны…. Вторая стрела оказалась опаснее, угодила в кромку щита, обер-фенрих с опозданием глупо дернул головой. И так ухо подпорчено, теперь еще и глаз выбьют…

…Тресго был уже рядом — лук вновь натянут, встретились взглядами — дикарь был спокоен, отличные нервы у бойца…

…стрелу Верн отразил щитом, одновременно четко, в коротком, но сильном замахе метнул пи-лум. Бросок вышел точным, но и враг не стоял покорной мишенью, успел повернуться полубоком, длинный наконечник копья попал в край круглого щита, пусть и смехотворной неуставной формы, но вполне действенного.

— Башку сдеру! — во все горло известил Верн, выхватывая из-за пояса топор.

… краем глаза обер-фенрих видел второго тресго — лук наготове, выбирает момент для выстрела…

…Первый дикарь готовился отразить удар, в руке уже покачивалась палица, усеянная острыми шипами, по-своему изящная в своей вопиющей дикости. Без сомнения, воин умел пользоваться этим оружием. Но засевший в щите пи-лум, тянул его в сторону — копье, не такое уж тяжелое, с уже согнувшимся наконечником, весьма сковывало движения и не собиралось стряхиваться. Тресго рванул через голову перевязь щита…

…Поздновато! Верн принял на свой щит встречный удар палицы, немедля ушел за плечо скованного собственным и чужим оружием врага, удачно заслонился от второго стрелка, и только после этого ударил сам…

…Стальной топор — одна из вершин достижений человеческого гения, гордость цивилизации. Способен прорубить любую защитную шкуру, да и настоящую прогрессивную кирасу… главное, чтобы не застрял…

… топор остался в руке, обер-фенрих инстинктивно присел, прикрываясь щитом. Не особо удачно — боль ожгла ногу. Ожидалась боль, ожидалась, но все равно паршиво…

… но нога еще слушалась. Верн, рыча, неловким длинным прыжком взлетел к камням… двое тут врагов… мгновенно хрустнул проломленный топором череп лучника. Второго тресго удалось крепко оттолкнуть щитом, сбить встречный удар копья… а наконечник-то железный, добротной старинной работы…

…где-то вопили люди, в смятении ыгали ламы, орал «Стреляй!» начальник штаба, но то шло в каком-то ином мире — Верн видел только глаза врага… черные, жесткие, прищуренные… выпад, удар… щит выручает. Раненое бедро горит, нога «отстает», но еще слушается. Обманный замах, сократить дистанцию, копье, враг теперь почти бесполезно…

…Рычали оба, разделенные лишь давящими друг в друга щитами. Ярость и запах врага пьянил. Верн дважды успел коротко ударить топорищем — нижняя часть рукояти штатного топора Ланцмахта схвачена добротной медной оковкой, относительно мягкой, но тяжелой. Проламывает височную кость, проверено…

Основные силы рейдового отряда еще держали рубеж у подножья невысокого холма. Вольц прикрывал щитом товарища — Фетте в идеально демонстрируемой позе «стрельба с колена» бил из арбалета, словно тот был магазинным, рука, взводящая рычаг так и мелькала, мешок-подсумок с болтами сдвинут по ремню — так и доставать стрелы быстрее, и пах стрелка прикрывает…

…Лучники тресго ответных стрел не жалели, но начальник штаба отражал попадания. За спинами стойкого заслона пронесся перепуганный Брек — съехавшие вьюки панически подскакивали на спине…

… низкорослые кусты разом зашевелились — из колючих ветвей поднялись воины тресго — девять бойцов разом. Слаженно атакуют, это они молодцы…

Верн привалился к камню, сбросил с плеча арбалетный ремень. Дистанция позволяет… да, на пару выстрелов можно рассчитывать, это вполне успеется. Потом тресго окружат заслон, стрелять уже будет опасно. Спуститься и ударить им в тыл? Тресго тоже неглупы — тройка воинов огибает рукопашную схватку с правого фланга…

Обер-фенрих знал, что скоро ослабеет — стрела торчала в бедре. Вернее, половина стрелы — когда обломал половину древка со светлым оперением ястребиных перьев, хоть убей, не помнилось. Сейчас больно и движению сильно мешает, но не это главное. Кровопотеря уносит силы, вся штанина уже черная и пропитавшаяся…

Арбалетное ложе знакомо благоухало маслом пропитки и оружейной смазкой. Верн плавно выжал спуск… болт точно ударил воина с роскошной шевелюрой. Видимо, не смертельно… в плечо… это неважно, сбило красавцу бег…

…Тугой щелчок взведенного оружия, следующий болт ложится в прекрасно отполированный направляющий желоб. Вот в чем преуспел «Хамбур-Арсенал» так это в производстве надежных механизмов армейских арбалетов. За спиной обер-фенриха фыркали и топтались укрывшиеся за камнями ламы — переживают четвероногие друзья. Оно и верно, промахиваться нельзя. В резерве имелись гранаты, но в данной ситуации метать их сложно и неоправданно…

… Винтовочный выстрел прогремел неожиданно гулко, словно из пушки долбанули. Засевшего по другую сторону камней ботаника видно не было, но стрелял несомненно он… больше-то и некому…

Пуля «маузера» поразила в грудь немолодого тресго, двигавшегося в центре атакующих — рухнул как подкошенный, только ноги в высоких сапогах чуть взбрыкнули.

— Отлично! — завопил Вольц, вскидывая из-за края щита ствол приготовленного «курц-курц». — Вождь сражен! Бьем самых толстых! Пли!

Они с Фетте разом выстрелили из огнестрелов… ну, вернее, Фетте выстрелил и свалил великана с огромной палицей, а у Вольца случилась осечка. Начальник штаба, не теряя время на ругань, схватил ждавший своего мгновения пи-лум…

…но атакующие уже скомкали атаку… разом брызнули в стороны, мгновенно подхватили раненых и большую часть мертвых соплеменников, через миг лишь кусты кое-где шевелились, словно и не было тут никого.

В спину стрелять Верн не стал. Имело смысл сберечь болт, да и вообще…

Вольц и Фетте, закинув за спину щиты, бегом поднимались по склону. Да, повторная атака противника не исключена.

— Ты жив? Куда ранен? — на бегу прохрипел начальник штаба.

— Вполне жив, но бедро перетянуть нужно. И стрелу извлечь. Вытекаю, — пояснил Верн.

— Сейчас. Отличный бой! Ты был свиреп, как матерый львиный самец. Впрочем, иного я и не ожидал. Но каков наш ботаник⁈ Меткий выстрел в исключительно удачный момент! Кто бы мог ожидать от изнеженной замковой дойч-размазни⁈

— Благодарю, — отозвался из-за камня научный специалист. — Но у нас сбежал Брек. Выдернул у меня повод и дал деру.

— Трусливая меховая задница! Будет подвергнут строгому дисциплинарному взысканию — пообещал Вольц, поспешно раскрывая медицинскую сумку. — Этот бесчестный лам — единственное темное пятно на безупречной репутации нашего славного отряда. Верн, дружище, это твое упущение. Лам ведь был твоим другом.

— Не болтай! — взмолился Верн, протирая о «чистую» штанину извлеченный из подсумка болт. — Я уже в предвкушении.

— Спокойно, у меня легкая и нежная рука. Хотя и не все столичные фрау это осознают, — посетовал начальник штаба, дезинфицируя шнапсом медицинен-экстрактор.

По традиции Верн сделал глоток из фляги — перелитый в походную посуду «Черный сапог» порядком утерял свой великолепный вкус, но запах и крепость исправно ударили по мозгу. Оставалось зажать зубами древко арбалетного болта и терпеть. Можно закрыть глаза, но командиры отрядов такого себе не позволяют.

…Встреча с проникающими в окровавленную плоть щипцами-экстракторами неизменно приносит ярчайшие ощущения. Прямо вообще несравненные. Но экстрактор спас немало солдатских конечностей и жизней, с этим не поспоришь.

— Кость не задета, наконечник стандартный, медный, не сломался! — провозгласил Вольц, рассматривая зажатую в щипцах добычу.

Верн особо восхититься не мог — только мычал. Впрочем, обезболивающее помогло. Через час раненый уже припрыгивал-хромал, обхватывая за шею Черноносого. Оставаться у холма было опасно — к тресго может подойти еще один воинский отряд.

Обер-фенрих хромал, проклинал стрелы, врагов и дезертира-Брека. Боль пробудила глубинные запасы красноречия, товарищи и ламы похихикивали и похрюкивали. Только Черноносый одобрял молча — ему тоже было тяжеловато.

В паузах между бранью Верн обсуждал с начальником штаба срочное изменение маршрута. Следовало запутать следы, тресго наверняка залижут раны и попытаются выследить эстерштайнцев. Кирасы, огнестрел, стальное оружие, хорошо обученные ламы, да и собственно головы солдат — весьма лакомая добыча.

* * *

Уйти тогда удалось. Рейдовики свернули к самому берегу моря, маневр стал неожиданным для преследователей. Идти берегом было чертовски сложно, зато под обрывами отряд можно было углядеть лишь с самой короткой дистанции. Скотина Брек догнал отряд через сутки — лам был смущен, умудрился утерять не только оба вьюка, но и узду. Начальник штаба построил здоровый личный состав, произнес едкую обвинительную речь, приговорив дезертира к «самой сучковатой палке, которая найдется на всем северном направлении приграничных боевых действий». Но с исполнением дисциплинарного наказания пришлось повременить. Рейдовики двенадцать дней пробирались скальными осыпями, лишь потом встали на отдых, который требовался уже всем. Лично Верн полагал, что вообще сдохнет среди проклятых камней, но нога выдержала и даже начала заживать. Как сказал научный специалист «вас, молодых идиотов, вообще ничем не пробьешь».

Мерзавца Брека ругали еще не раз. Собственно, не столько ругали, как поминали утерянный груз. На сгинувших вьюках был мешок великолепной вишневки и последние остатки сухого мяса. Теперь приходилось сидеть на странной диете из каши и немногочисленных, случайно выброшенных морем моллюсков.

Солнце жгло немилосердно, но у самой полосы прибоя было попрохладнее, да и ветер с моря обдувал.

— Не ловится! — ныл Фетте, сидящий на корточках на скальном обломке и безнадежно полощущий в море леску с крючком. Фенрих был гол и безнадежен: — С берега никогда ничего не поймать, это все знают. Рыба, она не тупая. К тому же в нашем дурацком комплекте неправильный крючок. Он слишком длинный.

— Язык у кого-то слишком длинный, — проворчал Верн, перебираясь на камень к рыболову.

— Если у тебя откроется рана, это ничему не поможет, — предрек Вольц, сидевший дозорным наблюдателем повыше от прибоя.

Простиранные бинты командира отряда сушились на соседних камнях, но особой нужды в повязке не было — затянулась рана. Еще один боевой шрам на солдатском теле, правда, этот будут видеть лишь особо допущенные дамы.

— Давай сюда, — Верн забрал нелепое удилище из древка пи-лума.

Может, в древке-удилище и дело? Таким толком и не закинешь снасть.

— Фетте, сдери тебе башку, ты ловишь на голый крючок⁈

— Какая разница? Наживка все равно мгновенно слетает. К тому же я и сам гол, так мы с крючком выглядим намного гармоничнее, — объявил ленивый философ.

— Не на того червя ловите, — подал голос научный консультант, лежащий в тени, с удобством возложив лысую башку на мягкий живот Пятника.

Верн поморщился. Ботаник был, безусловно, весьма образованным человеком, приличного замкового воспитания. Но это глубоко дойчевское чувство юмора тонкостью и стилем напоминает вот эту скальную коряво-ноздреватую твердь, на которую толком и не присядешь.

Фетте перебрался на берег, там завели глубокомысленный спор насчет неверного обеспечения рейдово-экспедиционных подразделений Ланцмахта.

Мидий для наживки оставалось всего две. Верн разбил раковину, бережно насадил «сопливое» содержимое на крючок….

Забросы были тщетны. В лучшем случае поплавок бессмысленно болтался на «удачном» месте, оказавшись на «неудачном», быстро сносился волной, норовя зацепиться о гребень бородатых, обросших водорослями камней. Да, с берега — это вообще не ловля.

…— Специализированный походный продукт должен быть одновременно легок, питателен, съедобен как в разваренном, так и сухом виде! — со знанием дела настаивал Фетте. — Совершенно напрасно служба обеспечения отказалась от галет. Введенный в рацион три сухарь — откровенная дрянь!

— Галеты были вкусны, но сложны в упаковке. Они слишком крошились, — напомнил Вольц.

— Нужно делать с начинкой. Прослойка мармелада укрепляла бы целостность продукта, — ляпнул фантазер дойч.

Рот командира отряда наполнился слюной. Мармелад! А еще лучше плитку свеже-прессованного тутового жмыха. Хотя клабен-пирог с цукатами сытнее. Нет, с говяжьей печенью куда уместнее.

Верн с досадой понял, что отвлекся. Снасть куда-то уволокло, поплавок исчез, наверняка, зацепился. Пришлось заглядывать под береговой камень, осторожно тянуть удилище. Поддалось, но неохотно. За водоросли зацеп, опять наживка напрасно истрачена. Крючок бы не потерять… хотя что с него проку?

Снасть поддалась, через массивное «удилище» обер-фенрих, естественно, ничего не ощутил, но трепет лесы удивил. Неужели⁈

Он потянул сильнее, почувствовал явное живое сопротивление, дернул.… Из воды вылетел поплавок, а на конце лесы весело крупное, яростно дергающееся и сопротивляющееся. Ну, не особо крупное, так в солдатскую ладонь. Но как оно соскочить-то хочет!

…Рывок оказался слишком силен. Удилище, короткая леса, добыча взлетели высоко над камнем и головой рыболова. Рыбешка от могучего взмаха закономерно сорвалась с крючка и улетела в сторону лагеря. Блестящая рыбка шлепнулась точно промеж ушей ничего не подозревавшему, мирно щипавшему реденькую и подсоленную прибрежную траву, Черноносу. Лам, оскорбленный внезапной оплеухой, выкатил глаза и возмущенно ыгыгкнул.

— Э? — героические рейдовики дружно смотрели вверх — все почувствовали, что что-то пролетело над головами, но не успели разглядеть.

— Стой! — заорал Верн, видя, как разгневанный лам хватает пастью мелкого скользкого обидчика.

Поздно — лам хрупнул и с омерзением оттопырил губу — не особо вкусно.

— Это что было? Рыба? Чернонос, ты что, скотина, делаешь⁈ — возмутился Фетте. — Так рыбу не жрут!

Лам открыл пасть и показал кривые зубы. На них даже чешуи не осталось.

— Настоящий боевой лам, — с некоторым уважением отметил начальник штаба. — Хрясть — и никаких улик! Скоро Черноноса можно будет на львов напускать. Но вообще-то это нарушение дисциплины. Жрать сырую рыбу правила военно-полевого приготовления пищи запрещают четко и недвусмысленно! И вообще рыба предназначена двуногим скотам. Верн, а как ты ее вообще поймал? Случайно зацепилась?

Верн предостерегающе поднял палец — не мешайте думать и анализировать.

Последняя мидия была некрупной, после вскрытия — вообще козявка слизкая. Лично обер-фенрих на такую бы наживку никогда не клюнул. Ее и на крючок-то сложно насадить-намотать.

Но стоило аккуратно опустить лесу в воду, и не забрасывать, наоборот — подвести к берегу под самый камень. В довольно бурной волне, только что разбившейся о камень, никакой рыбы быть не могло. Там и глубина-то менее полуметра, да и как рыбе плавать, если ее все время башкой о камень лупит-бултыхает? Но удилище сразу вздрогнуло, на сей раз Верн отчетливо ощутил удар поклевки.

— Жрет! Дергай! — завопили зоркие бойцы Ланцмахта.

Верн дернул, но не резко, а плавно, уже не собираясь зашвыривать потенциальную добычу в береговые камни и на головы товарищей.

На крючке висела ошеломленная рыбка, вид у нее был довольно смиренный, только глаза смотрели врастопырку.

— Отлично! — вскричал начальник штаба. — Еще двадцать-тридцать таких хвостов и будет отличный ужин. Тревога! Всем подъем! Ищем наживку! Ламы остаются на охране лагеря! Господину ученому немедля просчитать потенциально урожайные мидийные участки пляжа!

Тридцать рыб — это, конечно, было весьма завышенным штабным требованием. Верн поймал девять — крепеньких, не особо красивых рыбешек с черно-пятнистыми спинами и большими плавниками. Но даже это было серьезной удачей! Под берегом, в самой бурной воде, клевало весьма регулярно. Кто бы мог подумать⁈

* * *

Отряд уходил от моря. Берег в последние дни показался рейдовикам значительно более симпатичным, но двигаться скалами было сложно, к тому же отряд набрел на безлюдный поселок. Хижины были явно брошены, причем давно. Но на берегу закрытой бухты, у остатков причала, недавно кто-то бывал — кострище и куча опустошенных раковин являлась тому явным доказательством. Противник не дремлет, упреждающе обжирает пляж!

Верн довольно ровно шагал рядом с ламом. Простреленное бедро не особенно напоминало о себе, к тому же Брек без особых возражений нес командирский щит.

— Может и реабилитирует тебя начальник штаба, — проворчал Верн. — Он строг, но справедлив. Но еще раз дашь деру — всё, конец тебе.

Лам сделал вид, что вообще не понимает, о чем речь. И то верно, солнце уже склонялось к дальним восточным холмам, склоны стали красноватыми, а впадины между холмов почернели. Скоро разбивать лагерь для ночлега, но до этого чудного момента еще нужно дотащить ноги.

Лам подозрительно втянул воздух, тут же зафрыкали-мукали его собратья. Идущий в головном боевом дозоре Фетте вскинул руку:

— Следы львов. И воняет.

— Весьма похоже на то, — признал начальник штаба, морщась и снимая с шеи винтовочный ремень…

…— На редкость крупная стая, — констатировал Вольц, спустя десять минут. — Что неприятно. Многочисленный и хорошо организованный противник всегда опасен.

Следы произошедшей здесь схватки расшифровать было не так сложно. Люди успели приготовиться к обороне, бой был короток, но жесток. Защищающиеся успели завалить двух львов, но это не остановило остальных хищников. От людей практически ничего не осталось, только обглоданные и расколотые кости и оружие. С путниками шел вьючный лам, от него осталось чуть больше — он был полохматее, клочья шерсти остались на траве.

— Это были феаки, — сделал вывод Фетте, поддевая наконечником копья остаток сапога — от обуви уцелела лишь изжеванная клыками подметка.

— Но вот тот комбинированный топор бесспорно работы тресго, — возразил научный специалист, заимевший после памятного боя и меткого решающего выстрела великолепную пару трофейных сапог, и посему считающий себя выдающимся этнографическим специалистом по диким племенам.

— Возможно, шли и те, и другие. Дикие феаки не испытывают особого предубеждения к коварным дикарям, запросто торгуют и общаются. Но подробности их сомнительной дружбы уже не имеют значения, — Вольц покрутил в руках наконечник костяного копья, измазанный запекшейся львиной кровью. — Бились спина к спине до конца, что достойно уважения. Но хоронить тут нечего. Львов было с дюжину, на редкость крупные, кровожадные и голодные. Вон — и своих собратьев растерзали.

— Весьма и весьма крупные, — проворчал Верн, разглядывая четкий след огромной лапы.

— Да, этот вообще гигант. Я бы сказал, что эта тварь размером со «шнель-бот», но таких хищников, к счастью, не бывает. В любом случае нам с этой шайкой людоедов разумнее разминуться. Безусловно, Ланцмахт не проигрывает и самому хитроумному зверью, патроны у нас еще есть. Но пожалуй, после боя с такой стаей мы останемся абсолютно пусты по части боеприпасов, — очень верно заметил начальник штаба. — Имеет смысл обойти стороной охотничьи угодья этих тварей.

[1] Фремд (множ. фремды) — от искаженного fremd — чужой.

[2] Местная порода хищных птиц. Типичные падальщики, отличаются от земного грифа-вульгариса меньшими размерами и более благообразным (весьма относительно) экстерьером. Но так же облезлы, блохасты, взгляд неприятный, аппетит завидный. (комментарий ведущего специалиста-орнитолога Островного университета проф. Л. Б. Островитянской)

[3] Уникальная ягода, название произошло, видимо от латинского Prunus fruticosa — дикая вишня, хотя с земным аналогом имеет лишь отдаленное сходство. Более крупна, оригинальный вишенно-сливово-малиновый вкус. Хорошо идет со свежей форелью, блюдо лучше подавать охлажденным. (комментарий автора бестселлера «Правильные кухни миров» Л. О.)

Глава 14

Жуткие повороты

А путь Анн оказался дальним. Трое суток мучительной дороги: в тесноте и духоте фургона, с бесконечной тряской, с отхожим местом в виде дыры в полу, в которую не особо и попадешь. Подневольных пассажиров было семь человек: пятеро мужчин, две женщины. Все разного возраста, но больных и престарелых не имелось (разбойница опять оказалась самой неубедительной в плане здоровья и телосложения). Разговаривали мало — особого доверия не было, да и быть не могло. До фургона знакомы между собой были лишь двое — мужчины среднего возраста, явно не привыкшие к мелким житейским неприятностям. По манере поведения и отдельным проскакивающим словам опытному человеку нетрудно догадаться: в свое время оба явно окончили’инженеринг', потом работали на приличных заводских должностях. Что-то не так у них с начальством пошло, теперь оба умника внезапным поворотом судьбы совершенно раздавлены. До фургона оба были недурной такой внешности, ухоженные, — Анн таким бы мужчинам массаж сделала без особого усилия над собой. Еще на выбор имелся фермер лет сорока, этакий крепыш, в молодости служил в саперах, видимо, там левый глаз и оставил. Компанию кривому герою составлял молодой служащий Дойч-почты, этот простак уверял, что ошибка при пересылке писем произошла чисто техническая, злого умысла не было, он уже апелляцию подал, суд дело пересмотрит, непременно разберется. Вот молодой, а уже совсем мозгами двинутый. Пятым красавцем был говорливый улыбчивый человечек — около тридцати лет, бодренький, видимо, с большим опытом. Анн коллегу по разбою сразу угадала. Этот молодец: общительный, всё подшучивает, из соседей что-то полезное норовит выудить, а про себя «много и ни о чем». Все мужчины следовали с полным уважением: наручники на руках, настоящие, дорогие, со стальными деталями.

Единственной фрау, кроме отставной медицинен-сестры, оказалась молодая байджини[1] — чистокровная, с виду дойч-крови вообще ни капли, образования — полный ноль. Для столицы крайне редкий тип. Собственно, девица и не столичная была, проездом. Преступлений и проступков, похоже, за ней не числилось. Сидела молча, плакала.

Везли достаточно быстро, под конвоем еще двух повозок с охраной. Двигались на северо-запад по пустынной Нордри-Бан. Кормили дважды в день, однообразно, но почти досыта — каша, овощи, но почему-то без хлеба. Вот воды было вдосталь — свежую в ведро доливали на каждом привале. Прогулки тоже дважды в день — вокруг фургона, под нацеленными арбалетами и воплями «только дернитесь!». Имелся в охране образцовый истерик, прямо хоть в Дойч-клинике его демонстрируй учащимся на медицинен. Охрана была солдатская, но сплошь халь-дойчи из «эсэс», только один сопровождающий из «гесты». Подконвойных не били, провинившихся просто сковывали по рукам-ногам, и весь день везли обездвиженными. В первый день обоих «инженернгов» воспитали, потом случайно фермер на прогулке не туда шагнул. Остальные пассажиры сделали разумные выводы: любое движение вне фургона — только по разрешению.

На первой прогулке Анн догадалась, в чем главный проступок смуглой байджини — красива девка была просто необыкновенно. Тугая грудь, талия — тоньше и не бывает, густые длинные кудри, что против всяких правил имперских приличий. Собственно, эта вопиющая смуглость кожи, черные и блестящие, категорически противоречащие дойч-стандарту глаза, отсутствие цивилизованного воспитания и образования — всё дразнящее и соблазнительное до высшей степени гармонии. В глубочайшем захолустье девку отловили, видимо, даже за границами Эстерштайна. Дикий человек. «Эсэсов» это ничуть не смущало, уводили девчонку за соседний фургон, привал у бедняжки был неизменно насыщенный, чего уж говорить…

Анн готовилась разделить те невеселые развлечения, все же одной девчонки на восемь крепких охранных рыл мало. Но обошлось, хотя коросту с губы поневоле пришлось снять, слишком уж хлопотно оказалось ее «удерживать». Не востребовали мелкую разбойницу, видимо, смуглость другой подконвойной особы охрану уж очень увлекла — экзотика для тыловых «эсэсов».

С замученной девчонкой разбойница делилась одеялом. Ночами в фургоне было прохладно, даже несмотря на тесноту. К тому же одеяло служило символической защитой в определенные физиологические моменты. Анн считала, что приличия нужно блюсти, хотя бы для того, чтобы в нужный момент их отбросить и свободы полноценно вдохнуть. В общем, в меру сил помогали друг другу с красоткой-бедняжкой. Опытная медицинен-сестра несколько женских советов нашептала, чуть легче юной бейджини будет пережить те привалы-остановки.

А время поразмыслить имелось. Первое время Анн слушала, пыталась разгадать, кто что знает, и нет ли «подсадного»? Довольно быстро обнаружила, что попутчики происходящее еще меньше ее понимают. Ну, кроме «коллеги», конечно, но разбойничек вряд ли проговорится. Остальные считали, что везут в штлаг. Глупо. Нет никаких штлагов на северо-западе, их вообще по Нордри-бан не формировали, там места глухие, опустевшие, только несколько армейских фортов, да облысевшие заброшенные лесоразработки. Еще в первые годы после Прихода в тех местах всё начисто выгрызли и выпилили — жаден до древесины был юный Эстерштайн. Теперь на пустошах никто и не бывает, кроме сторожевых патрулей из редких гарнизонов. Вроде бы еще на горных ланей там иногда охотятся, но никаких рабочих и штрафных лагерей нет, это уж точно. Анна Драй-Фир этим вопросом интересовалась, поскольку не исключала возможности под суд попасть и «загреметь».

Но получалось, что ничего не получалось, в смысле, ситуация абсолютно непонятна. Куда везут, зачем? Собственно, в штлаг заключенных и не возят — гонят пешими колонами. Кто по дороге не выдержал и околел — какие вопросы? Это наказание, а не развлечение. При необходимости добьет конвой обессилевшего, далее разденут, в списке наскоро пометят, позже придорожные фермеры голые трупы в местный крематорий отвезут (это в фермерские обязанности входит), потом безымянным пеплом землю удобрят. Этот порядок все знают, его мудрую назидательность детям еще в младших классах объясняют. Но сейчас вообще полная неизвестность. Это «инженеринги» могут про неизвестные секретные технические арлаги и штлаги выдумывать, себя утешать.

Не могла догадаться разбойница. Понятно, что ничего хорошего не ждет, не на отдых везут. Но зачем? Почему именно этих преступников отобрали, они же совершенно разные. С девкой-бейджини понятно — она только для одного развлечения годится. Мужчины в фургоне крепкие, здоровые, могут тяжелую работу выполнять. Но сама Анн-Медхен? Она, конечно, весьма многое умеет, но это внешне совершенно неочевидно, а о деталях никто и не спрашивал. Просто бродяжка без «свайса». Такие в Эстерштайне довольно редки, но ценность их… из-за такого ничтожества даже одного конвойного посылать нет смысла. Впрочем, может, конвой в большей степени неживой груз обоза охраняет? Два других фургона тяжело груженые, увязано всё тщательно, это у преступников крыша в ночной дождь как решето протекает, неодушевленный груз куда поуютнее катит. Припасы или механизмы какие-то? Вооружение? Эта догадка может что-то объяснить, но далеко не всё.

На четвертый день, ближе к вечеру, конвой остановился на горной дороге, у ручья. Пассажирам скомандовали выгрузиться, швырнули пару тряпок, приказали самим хорошенько вымыться и «уделанный» экипаж вымыть. Анн сообразила, что путешествие приближается к концу.

— Держись ко мне поближе, ты, вижу, с понятием, — шепнул «коллега», жизнерадостно возя тряпкой по половой грязи.

Анн не ответила. Во-первых, снаружи заорали, подгоняя, во-вторых, больше никаких соучастников! — они или предадут, или сами в спину при случае ударят, даже на миг не задумаются. Башка у разбойницы еще на месте, руки-ноги есть, скальпель за повязкой, пистолет на самый финальный случай — вот и вся банда. Еще Верн, конечно. Но он далеко, и вообще не разбойник, его подставлять нельзя. Эх, кончено с сыном, уже никогда не встретиться. Ладно, был бы счастлив мальчик.

Закрыли фургон, вновь покатили, явно уже ускоренно. Внутри было сыро, чистая кожа мерзла после холодного ручья. Пассажиры молчали, «коллега» поглядывал многозначительно — Анн делала вид, что не замечает. Если кому и доверять, так это холоду ручья и окружающим горам. Здесь не Хеллиш, конечно, но есть что-то общее. И вода в Нижнем колодце была вкусом со здешней схожа.

…Окрики стражи, краткий разговор, колеса застучали иначе по вымощенной мостовой. Въехали куда-то.

— Освобождай фургон! Накатались!

Спрыгивая, Анн попыталась оглядеться. Тут же толкнули, легкая преступница волчком влетела в какую-то дверь. Единственное, что успела увидеть: угол двора, часть стены. Военный форт, они по очень похожим проектам строились…

Бывших пассажиров выстроили вдоль стены. Вспыхнул яркий свет, резанул по глазам. Анн судорожно зажмурилась, с опозданием поняла — электрические лампы! За всю жизнь видела такие дважды — в операционных Дойч-клиники, когда из школы на экскурсию водили, и позже, на медицинен-практике. Дорогое изобретение, редкое. А здесь на никчемных пленников расходуют?

Ойкнула байджини — ее снова тискали, но, видимо, как-то иначе.

— Спокойнее! — приказал уверенный немолодой голос. — Интересный экземпляр. Ее не трогали? Вид нездоровый, потрепанный.

— Как можно, герр Лицман. Ехала как принцесса, — не моргнув глазом, заверил чин из конвойных «эсэсов». — Только она человеческого языка не понимает. Это же байджини, низшая раса. С западных застав прислали, там дикари совершенно дикие.

— Вижу-вижу, — обманчиво мягко согласился неведомый герр Лицман. — «Как принцесса», да, конечно. Мы это с господином оберштурмом еще обсудим. Так, а это у нас кто? Этакий силач…

Анн краем глаза видела, как престарелый лысенький тип в белом халате прощупывает печень фермеру — тот выкатил глаза, но молчал. Видимо, не особо часто после военной службы на медицинских осмотрах бывал, если вообще доводилось.

— Хорошо, очень хорошо, — одобрил герр Лицман, заглянув в рот одноглазому сельскому «гостю», и одобрительно похлопав по широкому плечу. — Не волнуйтесь господа. Прегрешения ваши остались в прошлом, у вас есть прекрасный шанс реабилитировать себя и принести пользу родному Эстерштайну. Начинается новая жизнь, все дурное позади, можете вздохнуть свободно. После предварительного осмотра отправитесь в душ, затем вам покажут места для проживания. Потом, разумеется, ужин. Распорядок дня у нас четкий, не сомневайтесь.

Он осматривал мужчин, без сомнения, весьма профессионально. Анн до разбоя специализировавшаяся пусть и на весьма узком спектре лечебных процедур, но все же медицинских, сейчас, наблюдая, понимала: внутренним органам внимание уделяет. Печень, легкие, сердце, прочее оценивает по косвенным признакам, пульс не меряет, понимает, что гости возбуждены и напуганы. Собственно внешнее состояние вновь прибывших доктора волнует мало, только красотку-байджини с некоторым интересом оценил, явно не мужеложец. А ведь это плохо. Нет, не то плохо, что не мужеложец, а что такой знающий специалист исключительно требухой гостей интересуется. Не так давно ходили среди медицинен-сестер кое-какие слухи…

…— И еще одна у нас фрау, — герр Лицман стоял перед Анн, был он повыше преступницы, но ненамного. — И зачем к нам пожаловала этакая особа? Кто такое чудо заказывал?

— Это не по заказу, — доложил конвойный чин. — Это дополнение. Два места оставались свободны, вот и подсадили. Она ненужная, без документов. Может, пристроите к делу. Правда, она пьянчужка.

— Что ж вы так, дорогая? — герр-доктор раздвинул Анн челюсти. — Алкоголь, это яд. Принимать спиртное вовсе нехорошо, прямо даже противопоказано. Хотя дыхание чистое, радужка, кожа… да почти прилично. Телосложение, животик, м-да… а она точно алкоголичка?

«Эсесман» замялся:

— Бродяга же. С мозгами совсем нехорошо, раз вздумала без дела слоняться. Это она в себя по дороге пришла. В Хамбуре гнусно выглядела, шарахались все.

— Что вы говорите? — удивился доктор. — Обычно путешествия в вашем замечательном фургоне мало кому идут на пользу. Интересный экземпляр. К сожалению, совершенно нам ненужный. А так… она ведь хорошенькая.

«Эсэсманы» — оба — еще один конвойный торчал у двери — смотрели на Анн с некоторым изумлением. Наверное, гадали, отчего это торопливое купание в ручье столь благотворно на фрау повлияло. Да, лицо другое «надето», с идиотской рожей у врачей делать нечего — этак сразу к нехорошему диагнозу приговорят.

— Чего в ней хорошенького, герр Лицман? Мелкая, бедра тощие, так себе экземпляр, — не очень уверенно сказал конвойный.

— Полагаете? — доктор пожевал губами. — Что ж, вы офицер молодой, вам виднее. Странно, что эта особа сюда вообще попала. Мне очень хочется напомнить, что у нас тут не городская свалка, не склад ненужного… материала.

— Я передам, герр Лицман, — подобрался конвойный. — Мои обязанности лишь сопроводить, прошу простить за некоторые накладки, это не наша вина.

— Да уж… неопределенно закивал врач, потрепал Анн по щеке и провозгласил: — Поздравляю с прибытием, господа. Сейчас сдадите кровь на анализ — это пустяковая процедура, но необходимая. Далее купание, отдых, ужин. Не волнуйтесь, вас удобно устроят.

Нет уж, Анн весьма волновалась. Опыт — и медицинский, и житейский, и разбойничий, и тот — глубинный, унаследованный от бабули-ведьмы — подсказывал: не случится ничего утешительного. Про одежду заботливый герр Лицман ничего не сказал, а ведь даже в штлаге №3 — как его называют, «смертном» — новичкам непременно выдают робы и сандалии. Порядок есть порядок — новая должность и новая соответствующая форма — строгий комплект. На этом порядке весь Эстерштайн держится. А здесь «мойтесь, отдыхайте, поужинать не забудьте». Ой, плохо…

И еще… от пальцев доктора пахло знакомым. Моргом от них пахло. Как-то Дед рассказывал о химии, которую при уходе за покойниками используют, но Анн все сложные названия позабыла. Но тут дело не в названиях. Нормального уютного морга здесь явно нет и быть не может. Другими делами доктор занят, врет он откровенно.

К душевой отвели, считай, без конвоя, только двое за новичками присматривали. Один крепкий «эсэс» с кинжалом и дубинкой у пояса, с ним сумрачная фрау — эта, типа медицинен-сестра, но странная, видимо, с иным образованием — пробы крови брала, словно штрудель готовила. Наверное, подруга кого-то из офицеров, то-то халат на откормленной заднице зазывно топорщится, чуть не лопается.

В душевой Анн подумала, что сейчас окончательно засыплется — загоняли по двое, раздеваться и идти с пистолетом — тут уж никакое искусство преображений не поможет. Но выкрутилась разбойница. Попросила у ненастоящей медицинен-сестры разрешения простирнуть одеяло — та презрительно усмехнулась, но глянула на вещь, оценила добротность, и кивнула. Наверняка планы на одеяльце заимела. Ну, за смертную черту одеяло с собой все равно не утянешь, на такой легендарный подвиг Анн и не претендовала. Пока мужчины мылись, постирала в раковине, аккуратно развесила на скамье под одобрительным взглядом толстой дуры.

Чистых мужчин увел еще один охранник. Девушки уже раздевались. «Эсэсман» оценил фигурку байджини, цыкнул зубом — медицинен-толстуха ожгла бесстыдника гневным взглядом. Но тут же уставилась на повязку на руке Анн:

— Это что? Нарывы? Чесотка?

— Расцарапалось. Зажило, но по ночам мерзнет. Заматываю для уюта, — простодушно пояснила преступница. — Я простирну, чистенький будет.

Толстуха закатила глаза. Ну, да, некоторые бездомные особы и понятия не имеют о санитарии и истинно стерильных бинтах.

Анн цепко ухватила байджини за руку, потащила к душевой:

— Давай, я покажу, как мыться.

Девица безвольно поволоклась следом, она действительно была дикая, даже трусиков-унте не носила. Бочком проскочили в душевую — тесную, двум людям внутри с трудом есть где развернуться, хорошо, если посетители стройные. Но дверь имеется, явно не для преступников обустраивали, приличный душ.

Байджини определенно видела, что случайная напарница свое бедро прикрывает. Пистолет, понятно, узрела в первый раз, но что это не для шутки прячется, догадывалась. «Молчи!» — знаком показала Анн. Пистолет пришлось положить в угол, прикрыть выданной для мытья тряпочкой-мочалкой и собственными унте. Соседка по мытью помалкивала, топталась под позеленевшей воронкой медного душа. Анн включила воду — о, даже слегка теплая! — пихнула дикарку под струйки. Схватив за волосы, прошептала в самое ухо:

— Знаю, ты нормальный язык-то понимаешь. Убьют нас, понятно? Выкручивайся как можешь: соси, лижи, подмахивай — лишь бы главным уродам понравиться. Может, повезет. Поняла?

Дикарка моргнула — глаза, огромные, немыслимого иссиня-черно оттенка, похожие на самые дорогие рыночные сливы, были полны ужаса.

«Улыбайся почаще, прельщай» показала Анн, торопливо поворачивая кран второго душа. Принялась тереть бинт на руке. Разматывать некогда, снаружи ждать не станут. Эх, сдери им башку, истекает запас везения бывшей медицинен-сестры, определенно заканчивается, донышко уж показалось.

Тронули за локоть — дикарка протягивала кусочек мыла. О, мыло-то Анн в спешке не углядела. Бинт, унте — стираем, быстрее, еще быстрее…

В дверь бахнули ногой.

— Выходим, уже всё! — немедля отозвалась Анн, подхватывая пистолет. — Дикарке-то тут понравилось, в новинку ей такое.

За дверью что-то неодобрительно буркнули. Анн заново привела свои волосы в небрежность. Байджини смотрела и скалилась. А, это у нее улыбка такая, не особо удачная. Но старается. И понимает что-то этакое. Может и зря доверилась ей Анн, неглупа дикая девка. Только и выбора особого нет.

Вытолкала из душа случайную подругу:

— Иди-иди, хватит уж плескаться. Чистюля какая.

Прикрываясь красавицей, проскочила к своим вещичкам. Определенно прощупали одежду, вряд ли оружия опасались, скорее, на предмет утаенных монеток или украшений интересовались. Вот, сдери им башку, надевать платье, пряча пистолет, еще то упражнение…

Но на мелкую преступницу не смотрели. Весьма недурно внимание байджини отвлекала: с блестящей влажной кожей, немыслимо грациозная даже при смущенных движениях, с тяжелым хвостом кудрявых волос.

— Идите уже, огрызки бесстыжие! — рявкнула толстуха.

Так уже и идем, поскольку готовы.

Столовая успела опустеть. На столе остались дочиста выскобленные миски и большие, порядком мятые, медные кружки. Уже изволили отужинать пленники-мужчины. Интересно, осталось пожрать что-нибудь? Пахло довольно завлекательно, каша явно была с мясом.

— Сели! — гавкнула в спину толстая медицинен-надзирательница.

Девушки поспешно упали на скамью. Требовалось демонстрировать испуг и полную покорность, а как же иначе, проблемы никому не нужны. Особенно перед ужином.

Ждали в молчании, только конвоир почесывался, скрежетала под его ногтями щетина на подбородке. Бывают такие мужчины — растет у них на роже быстро, вроде только побрился, а уже колючий. Верна это не касается, у него борода мягкая будет и густая. А вот Дед именно жесткий был, гм, что тоже бывает приятно, если…

Вроде покой, пусть минутный, чистота тела (пусть и крайне суетливо наведенная), запахи вкусные, а мысли вдруг на иное съезжают. На что-то неуместное…

Со стуком распахнулось оконце в стене, на открывшуюся дверцу-полку кто-то невидимый брякнул миски с кашей, тут же звякнул кружками, полными кофе — оттуда с новой силой пополз запах. Байджини довольно отчетливо сглотнула слюну. А вот Анн есть уже вообще расхотелось.

— Встать! Еду взять! — скомандовала надзирательница.

Взяли.

— Сесть! Можно жрать. Быстро!

Вот, сорви им башку, и как теперь-то?

Есть расхотелось по причине запахов. Пауза ожидания пошла во вред аппетиту. Или на пользу, тут как посмотреть. Минуту назад сидела Анн, невольно принюхивалась, тоже слюну копила, а запахи-то оказались чуть разнообразнее, чем казалось сначала. Кроме жирной говядины (вот отлично здесь кормят, как в приличном гаштете) причудился характерный запах иксдэка[2]. Это снотворное, в малых дозах воздействующее весьма успокаивающе. И в более концентрированных применяемое для операционного наркоза. Довольно дорогой препарат, его в Дойч-клинике страшно экономят. Чтобы такую ценность в кашу и кофе для вкуса бухать, о таком и речи нет. Это сколько же его добавили, раз даже унюхался? После такой дозы можно и вообще не проснуться. Или на то и «выписан рецепт»?

Одни проблемы от этого медицинен-образования. Сожрала бы спокойно и заснула сладко. Теперь-то чего делать?

Анн придвинула к себе миску. Подруга по трапезе уже уминала кашу с крупными кубиками мяса. Вот дикарка дикаркой, а ложкой работать умеет.

Надо есть. Иначе хуже будет. Или тошноту изобразить? Мгновенно повело идиотку с жирного, сблевала?

На разбойничье счастье, вновь открылось окошко, выставили еще две кружки кофе (на этот раз грохнули побережнее, поскольку для своих). Толстуха с эсэсом ухватили угощение, плюхнулись за свободный стол. Блаженно втянули крепкий орехово-горьковатый аромат. На подконвойных не особо смотрели — не хватало еще себе аппетит портить. В смысле, солдат, может бы и глянул, особенно на длинноволосую красотку, но знал, что упитанная медицинен те осмотры не одобрит.

Анн изловчилась и украдкой сгрузила пару ложек каши в пустовавшую «мужскую» миску. Донервет! Все равно в своей посуде очень много оставалось. Соседка покосилась изумленно. «Хорошая же каша⁈». «Да, но меня тошнит. Откажусь, рассердится начальство» коротким знаком показала коварная разбойница. «Хочешь кашу?» Красотка, не задумываясь, кивнула.

Конвой посмотрел на ужинающих, пришлось сунуть в рот полную ложку. И как эту кашу жрут⁈ Если знаешь, что с иксдеком, даже пол-ложки не лезет.

Надзиратели отвернулись. Анн вопросительно качнула миску — «будешь?». Совесть слегка куснула. Но тут выбор прост: или обе пленницы иксдека обожрутся, или одна. А у бейджини детей еще явно нет, не к кому ей возвращаться.

А ведь что-то заподозрила смуглянка. Глянула испытывающе, а потом ухватила полную миску. Понятно: «будь что будет, а сейчас жрать невыносимо хочется». Анн и сама почти такой была. В молодости.

От кофе красотка тоже не отказалась, поменялись кружками. Тут с «рыцарского» стола рявкнули:

— Закончили? Десять секунд, чтоб дожрать!

Смуглянка управилась. Хороший у нее организм, емкий. Может и обойдется. А у престарелых разбойниц содержимое единственной ложки поперек горла как встало, так и осталось.

— Встать! Посуду собрать! И ту тоже! Тут прислуги нет!

Грязную посуду сгрузили на полку окна. По команде двинулись к двери.

Коридор… узкий, неудобный, без окон. В столовой тоже окон не было, кроме того посудного окошка, это Анн отметила. И очень тихо. Похоже, прямо в скальной глубине помещения вырублены. По ощущению на Хеллиш похоже. Только там без иксдека и толстых надзирательниц обходилось.

— Налево! Прямо! Тощая с солдатом осталась, недомытая стерва — вперед!

Анн шагнула в открытую дверь, пришлось пригнуться. Эсес не упустил случая — лапнул за ягодицу. Стукнула, захлопываясь, дверь. Еще какое-то время слышались удаляющиеся шаги, стихло.

Было темновато, свет падал только из коридора, сквозь узкую решетку, но яркий. Электричества здесь изобилие, во всей столице, наверное, его меньше. Роскошь. Из иной роскоши только узкий топчан, склепанный из полос металла. Похоже, и не топчан был раньше, а полка какая-то складская. Или арсенальная. Позже мебель слегка переделали. И вообще камера больше на чулан похожа: узкая, шаг шириной, четыре длиной. Копья в ней хранили, что ли? Тьфу, сдери им башку, да какая разница?

Анн пощупала дверь. Добротная толстая медь… выбоины на металле, кто-то изнутри долбился, вырваться пытался. Это, конечно, напрасно.

Время тянуть незачем. Препарат сильный, быстродействующий, придут скоро. Пора выйти, да напоследок развлечься.

Прежняя Анна Драй-Фир сидела бы, дожидалась. Настоящие медицинен-сестры в запертых дверях и запорах не разбираются, считают, что раз закрыли, нужно сидеть, надеяться на прибытие рыцаря-освободителя, потом уж за свободу расплатиться страстным либе-либе. Так в популярных театральных пьесах и бывает. Тоже вариант, но тут ждать третьего акта не приходится, скоротечна пьеска-то. Зато разбойница Медхен кое-что про вскрытие дверей слыхала, это же любимая тема у разбойников-недотеп…

Пришло время скальпелю выйти на дело. Иных инструментов у Анн не имелось, поскольку, если дверь пистолетом начать ковырять, то это наверняка будет какое-то страшное воинское богохульство и святотатство.

…Повезло, что дверь была простая, а запор совсем уже ничтожной сложности: примитивная полоса меди, продетая в «ушки». Вся трудность в том, что засов массивный и тяжелый, сквозь щель у косяка цепляешь острием скальпеля, сдвигаешь — а он, зараза, то вообще не идет, то на жалкий миллиметр подвинется. Анн уже и взмокла, словно заново в душе побывала. Взлом — ремесло сложное, тут не на хвастливых россказнях нужно учиться, а у толкового наставника. Дед-то наверняка умел, мог бы и показать…

Засов ослаб-закончился как-то внезапно, дверь, освободившись, даже визгливо скрипнула. Анн перепуганно замерла… нет, тихо в коридоре. Обтерла ладони о подол, взяла пистолет. А вот интересно: в таких случаях нужно сразу предохранитель сдвигать, или то делается в последний момент? Вот так живешь на свете, а самого нужного-то и не знаешь.

Решив побеспокоить предохранитель в самом крайнем случае, Анн выбралась в коридор…

Все еще было тихо. Доносились равномерные звуки — вдали что-то работало, похоже на котел трамвая: пыхтит и рычагами исправно постукивает. Но что-то слегка урчало и ближе. Разбойница прислушалась и покачала головой — храпит кто-то, очень по-мужски. Наверное, один из «инженерингов», он и в фургоне подремывал созвучно.

Былые спутники сейчас Анн не волновали. На цыпочках проскочила по коридору — дверей было много, все одинаковые, с номерами, несколько дверей приоткрыты, внутри темно. Из одной явственно попахивало мочой, но уже давней, из другой несло чем-то техническим, вроде смазки. Моча и смазка интересовали разбойницу еще меньше, чем никчемные соседи. Нужно кого-то важного перед смертью прибить, лучше двоих-троих. А можно и поджечь что-нибудь ценное. Если возможность представится.

В подобную удачу верилось слабо, как и в возможность ускользнуть на свободу. Незнакомых гор Анн не боялась. Может, они даже и помогут, а нет, так на воле замерзнуть заметно приятнее, чем самосжечься.

Мечты оборвали звучные шаги и странное щелканье. Анн заметалась, крутанулась, нырнула в ближайшую приоткрытую дверь…

…Затхлость и мешки, в полутьме едва различимые.

…Шаги приблизились, негромкий разговор стал различим:

…— Чего опять ночью? Днем много нормальнее.

— Покомандуй еще. Сказали ночью, значит, так и делаем. Всё равно не спать, вспышка же будет.

— Тоже сказал. Вспышка — вообще не наше дело, от нее только голова болит. Спать она не мешает.

— Мне мешает. У меня от вспышки бессонница. Вот разве к дикарке заглянуть, утешиться. Сочная малышка.

— Я бы и от маленькой не отказался. Симпатичная, городская. Я по таким милым фрау стосковался. Зайти бы в настоящий гаштет…

Умники прошли мимо, Анн увидела спины в белых халатах, мало сочетающиеся с парадными стальными шлемами на головах. Медицинен-вояки толкали тележку на колесах — подобные каталки Анн видела в клинике, но те были попроще, массивные, медные, слегка громоздкие. Эта какая-то облегченная, возможно, цельностальная. Хотя одно колесико тоже неисправно: клинит и пощелкивает.

Из разговора Анн ничего не поняла, кроме комплимента на свой счет и того, что солдаты чего-то ждут. Что такое «вспышка» — загадка. Ну, эсэсов и иные сюрпризы сегодня уж точно ждут.

«Кучера» каталки отперли одну из дверей, донеслось пыхтение и приглушенная ругань.

— Да он тяжеленный как ламантин!

— Верно. И ноги скользкие…

Дожидаться Анн не стала, неслышно пробежала в ту сторону, откуда появились «кучера». Имеется у большинства служащих привычка «если на мгновенье по делу зашли, так зачем возиться и дверь запирать?».

С этим угадала. Дверь была прикрыта, оба засова — внутренний и наружный — отодвинуты. За дверью оказалась площадка: окон опять нет, но с одной из сторон явно ночной прохладой веет, в другом направлении уходит ковровая дорожка, а перед ней ступеньки вверх, с аккуратно проложенными медными «рельсиками» — явно для каталки.

Насчет вольной прохлады Анн не обольщалась — у дверей заведомо стоит пост, шансов на тихий успешный поединок с подготовленным воином у обычных разбойниц нет, и быть не может. Часового застать врасплох сложно, про это Верн хорошо объяснял. Да и во дворе… время непозднее, полным-полно там будет вояк. Пробиться силой из форта — это медицинен-сестре даже с разбойным опытом явно не под силу.

Разбойница взбежала по мягкой дорожке, для надежности взяла пистолет двумя руками. Сейчас, сейчас точно на кого-то налетит. Стрелять нужно сразу…

… а рукоять пистолета уже стала привычной. И даже удобной. Не должен пистолет подвести. Ну⁈

… опять дверь. Тоже не заперта.

Анн выглянула. Невнятные голоса доносились слева, видимо, там дальше было дежурное помещение. Но говорят грубо, наверное, рядовые эсэсы. Не стоит размениваться…

… а предполагала ли приличная медицинен-сестра Анна Драй-Фир, что когда-то будет метаться с секретным пистолем и выбирать, кого бы первым пристрелить? В сущности, эти солдаты такие же вояки как Верн, пусть и «эсэсы» с особо качественной кровью…

…Угу, сдери им башку. Нормальные вояки ввосьмером с одной девчонкой не играют. По-крайней мере, Верн не такой. В смысле, сейчас не такой, и в будущем не должен таким стать.

«Надо бы мне таки постараться вернуться и довоспитать» — решила Анн и пошла прочь от голосов.

Опять мягкая дорожка. Вот к чему этой армии столько ковров, всё равно же наследят и испортят.

…Часового Анн увидела в отражении стекла. Стоял у широких дверей, широко расставив ноги, и сам довольно широкий, даже слегка пузатый. В Ланцмахте таких красавцев нет, а здесь пожалуйста, каждый второй — сытый толстяк.

Сбоку от охраняемой двери, за солдатом, виднелась какая-то мебель, темнело окно во внешний ночной мир, над головой часового светила лампа, забавная такая, на фрукт-грушу похожая, чуть подмигивала — все ж чудо электричества здесь не было идеальным.

Подальше в коридор свет лампы не доставал, Анн прижималась к стене, таилась в полутьме, благо солдат был отлично виден в отражении — висела на стене картина застекленная, бликовала — на ней только лампа, окно с часовым и видны.

Решиться Анн никак не могла. Нужно выйти, и сразу выстрелить. В голову, прямо в лицо. Кирасу пулька, наверное, не пробьет: пистолет маленький, а латы на вояке… Собственно, он и сам толстый. И просто так стоит, служба у него.

«А я просто жила. Никого не трогала, ну, подворовывала по налогам чуть-чуть. Так меня вообще ни за это гонять начали. Безвинно прицепились. И я все потеряла! Сейчас выйду и убью жирного! А потом в дверь и там всех постреляю!» — наливалась злобой разбойница. «Он ответить не успеет. Точно не успеет».

Винтовка (или ружье?) висело на шее вояки. Не очень длинное, но с виду чрезвычайно массивное, с покатой, похожей на пистолетную рукоятью и относительно длинным стволом, украшенным непонятными крючками. Снизу имелась стальная штука, похожая на сложенный механизм. Приклад такой, что ли? Подобного оружия Анн видеть не приходилось. Наверное, тоже секретное. Понаделают всякого, взглянуть жутко.

Нет, не успеет свою хитрую винтовку развернуть и нацелить. На этом оружии тоже предохранитель какой-то должен быть. Нужно выпрыгнуть и выстрелить. Чего ждать-то?

Нет, страшно. Пистолет, он же такой… не особо надежный. И ведь саму убьют через минуту. Если повезет. А могут и живой скрутить…

За окном что-то громыхнуло, истошно залязгало.

Анн от неожиданности чуть пистолет не выронила. Часовой, невзирая на свой грозный вид, тоже вздрогнул. Шагнул к окну, согнулся, пытаясь рассмотреть, что там стряслось.

Анн вмиг оказалась у него за спиной, аккуратно положила пистолет на столик с каким-то округлым механизмом, похожим на непомерно увеличенный стетоскоп. Скальпель мгновенно оказался в правой руке. Свободной ладонью зажала рот высоченному парню (едва дотянулась) правой вогнала скальпель под горло, быстро полоснула-вспорола…

Как-то само собой это вышло, даже и не осознала, что делает.

…По стеклу окна стекали брызги крови — покойник был полнокровен. Сам он опустился под окно, довольно смирно, лишь подвинул столик, на который опирался, звуки издавал, но приглушенные. Только каблук сапога судорожно упирался в ковровую дорожку, ну, силился упереться.

Анн вытерла скальпель о погон на стальном плече покойника. Смутно оглядела сотворенный результат. Сидит. Нога тоже расслаблена. Готов. Теперь у разбойницы еще и ружье есть.

Ружье на груди мертвеца пугало даже больше, чем сам мертвец. Очень сложное. Ствол понятен, рукоятка со спуском, магазин можно угадать — он в серединку винтовки пристроен, куценький такой, медный, коробчатый, патронов на шесть, не больше. Нет, с таким сложным оружием не совладать.

Анн глянула в окно — за полосками крови был двор форта. Там светил сильный электрический фонарь, в его узком лучегруппа солдат тянула трос или веревку, похоже, тоже металлическую. Что-то поднимают. Мачту для флага ставят? Большая. Видимо, одну секцию и уронили.

Ладно. Главное, чтобы сюда не побежали.

Чувствуя себя слегка пьяной, разбойница подошла к большим дверям. Машинально глянула на картину на стене. Фюрер, тот — древний, с усиками, которые в Эстерштайне только рыцарям-полковникам разрешено носить. Кричит с трибуны, руку вздернул. Наверное, завещает насчет избранности усов. Анн опомнилась, дернула одну ручку двери, другую — заперто. Взламывать нужно, отжимать створку. Так всегда во время воровства делают.

Машинально вынула из ножен на ремне мертвеца «гросс-месс» — тяжелый, дорогой кинжал из настоящей «старой» стали.

…Шаги. Всё, не успеть с дверью. Ну и ладно.

Анн даже некоторое облегчение почувствовала, пусть и глупое. Взлом больших дверей — подвиг явно не по силам тщедушным разбойницам. Сейчас всё закончим. Злоумышленница успела отпихнуть-спрятать ногу покойника (тяжеленную до невозможности) глубже под столик, отскочила за угол.

Человек подходил по коридору, насвистывал что-то сложное, весьма музыкальное. Не из простых урод, чистый дойч, наверное. Ну и отлично.

Анн прицелилась из пистолета, стараясь угадать, на каком уровне окажется башка врага…

… человек-свистун оказался знаком. Герр Лицман, в легкомысленно распахнутом халате, деловитый и веселый.

Гость с удивлением глянул на место, где должен был стоять часовой, на смятую ковровую дорожку. Замер, мыслишки сработали, качнулся чуть вперед, углядел труп под окном. Да как его и не заметишь, этакая туша кирасная.

— Лицман, а Лицман, — позвала Анн.

Доктор вздрогнул, обернулся. Ствол пистолета смотрел ему в лоб.

— А… — сходу развернуть свою мысль герр Лицман не смог.

Анн не была уверена, что доктор испугается пистолета — человек, конечно, образованный, но где ему в уникальном оружии разбираться, пистолет-то с виду невелик и не очень страшен — поэтому грозила заодно и понятным, хорошо заточенным «гросс-мессом».

Но Лицман оказался даже образованнее, чем думалось — как уставился в ствол пистолета, так и не сводил взгляда. В прогрессивной эстерштайнской медицине это состояние называется ' глубоко шокирован'.

— Дверь! — приказала Анн.

— А? — доктор был прочно околдован пистолетом.

— Дверь открыл! Поговорим! — гавкнула Анн тоном надзирательницы, правда приглушенным, считая, что Лицману такая манера обращения будет ближе и понятнее.

Не угадала. Доктор начал приходить в себя. Пробормотал:

— Вам туда нельзя. Фрау, что вы вообще делаете⁈ Прекратите немедленно! Вас за такое могут казнить.

Очнулся, обезьян лысый.

— Герр Лицман, вы что насвистывали?

— А? Это Порнакобец, такая старинная компози….

— Прекрасная мелодия. Дверь откройте, там мне досвистите. И поговорим. Или прямо здесь башку сдеру. Дверь открыл! — почти ласково проворковала Анн.

Доктор мог, как высокообразованный человек, сделать вид, что слово «башка» ему непонятно, тогда бы всё здесь и закончилось. Но пистолет и внезапно «переодетое» лицо разбойницы на Лицмана все же крепко давили. Шагнул к двери, вынул из кармана ключ.

Тут Анн должна была бы в свою очередь удивиться — ключ был какой-то дикий: пластинка, похожая на стандартный «свайс», только чуть побольше размером и не медная, а какая-то светлая. Доктор сунул ее в малозаметную щель, дверь волшебно щелкнула.

Щелчок, видимо, вновь отрезвил Лицмана. Он начал поворачиваться:

— Послушайте, вам сюда входить запрещено. И вообще, как вы смеете…

Терпение Анн иссякло — без всяких преувеличений, от нервов бывшей медицинен-сестры осталась жалкая ниточка, много тоньше вот этого магического ключа. Вскинула пистолет, направляя в лысый лоб — с виду твердый, но явно будет помягче кирасы, должен пробиться.

Герр Лицман оказался весьма чуток на интуицию, осознал, что убьют прямо сейчас. Живо приоткрыл половинку двери, попятился внутрь, не сводя взгляда с разбойницы. На этот раз именно с лица Анн-Медхен, не с пистолета. Очень приятно, когда тебя саму ценить начинают.

Внутри оказалось роскошно. Что-то вроде гостиной, наверное, прямо как в замке Хейнат: огромный ковер, дорогая мебель, сплошь отборное дерево и стекло. Диван у камина… у Анн на улочке Зак комната размером с такой диван была. Зажрался докторишка.

Но пахло здесь вполне определенно — клиникой и моргом. Служебная, видимо, роскошь. Вот и следы от колесиков каталки угол ковра густо исполосовали, проезжая, стало быть, дорожка.

Анн оглянулась на дверь. Хитроумный, сам собой захлопнувшийся замок изнутри выглядел очевиднее — этакая гладкая коробочка приделана, очень аккуратненько. Оставалось вставить в прорезь коробки кончик «гросс-месса» и хорошенько нажать. Внутри хрустнуло.

— Вы что⁈ — ахнул Лицман. — Знаете, сколько такой запор стоит⁈

— Сейчас могу себе позволить любую цену, — заверила Анн. — Кто тут у вас еще есть?

— Никого, — заверил доктор с обиженным лицом. — Это моя личная квартира.

Хорошо врет. С этим искусством у него полный порядок, это еще внизу, при первой встрече, стало понятно.

— Прекрасная квартира. Не одиноко?

— Глупейшая неуместная шутка, — намекнул Лицман. — Не помню как вас там в документах назвали, дорогая фрау, но, в сущности…

— Продолжайте. Свистеть продолжайте. И вперед! — Анн показала пистолетом. — Кстати, шутить я и не думала.

Доктор посмотрел в лицо, проникся искренностью гостьи, и на всякий случай засвистел.

Возобновление мелодии вышло так себе. Возможно, эта часть песни неведомому Порнокабцу[3] не так хорошо удалась, но, скорее, доктор лажал от нервного волнения. Анн с грустью подумала, что совершенно не разбирается в музыке. Случилась бы еще одна жизнь, можно было бы научиться. Хотя бы на губной гармошке. В Медхеншуле одна девчонка здорово умела. Или уместнее на флейте? Злодеяния под флейту наверняка идут торжественнее, гармоничнее.

Доктор фальшивил, шагали по следам каталки — наезжено было изрядно, пол подпортили. Слева показалась дверь спальни, мелькнула довольно неряшливая постель. Служанок тут явно нет. Дальше — опять слева — кабинет, на столе красуется настоящая пишущая машинка — Анн такую в музее видела, рядом тарелка с чем-то недоеденным, уже заплесневевшим. Ужас! У приличных лам в загоне и то почище.

Что нужно делать, Анн по-прежнему не знала. С замком вышло по наитию, разбойнички вечно говорили: «если куда залез, главное, чтоб со спины хозяева или сторож внезапно не вперлись, нужно озаботиться, за собой запереться». Ну, замок хрупким выглядел, таким и оказался. Еще точно помнилось, что с ограбляемым клиентом сближаться нельзя — держишь на прицеле, держи, но так, чтобы клиент внезапно тебя не достал. А то случаются среди «терпил» смельчаки-герои. Правда, речь в разбойничьей болтовне об арбалетах шла, но уместнее об этом и с пистолетом помнить.

Ободранный угол дверного косяка указывал — здесь каталка обычно сворачивала. Очередной коридорчик, сильнее потянуло ароматом лекарств, и освещение на потолке иное.

— Док, прекратите фальшивить! — сказали из ярко освещенной комнаты. — Это же пытка какая-то! И у нас мало времени. Мне пора отбывать, холодильники у вас ненадежные. Готовьте последнюю пару почек и печень, остальное в следующий раз…

— А… — взялся за свое любимое Лицман…

Анн предостерегающе зашипела в спину. Доктор унялся, впрочем, попытку предупредить говорливый тип, сидящий за столом, вряд ли бы и уловил — сам болтал без умолку.

…— боксы еще ненадежнее, на место назначения пребывает частичная некондиция. Казалось бы, мелкий баг, но претензий у заказчиков масса…

Анн не поняла и половины — термины незнакомые, и говорил болтун с удивительно невнятным акцентом.

…Помещение оказалось действительно служебным: длинный стол, простенькие конторские стулья со стандартными медными ножками. Говорливый умник сидел спиной, смотрел в книгу — тоже странную, нетолстую, но с удивительно яркими картинками. Листнул пальцем, появилась новая таблица, сбоку бежали крошечные изображения.

Болтун почуял странную тишину за спиной, повернул голову:

— О, док, а кто это с вами?

Страха в голосе не было, скорее, веселое удивление. Сам болтун оказался относительно молод: лет тридцать, хорошая короткая стрижка, одет обычно: офицерская куртка «эсэс», но без кирасы, узковатые темные брюки. Обувь немного необычна — и не башмаки, и не сапоги, но добротные.

Анн шагнула в сторону, так, чтоб за спиной оказалась стена, и приказала:

— Заткнулся! Руки в карманы!

— Что⁈ — изумился красавчик. — Это ты мне, детка?

Анн ткнула в его сторону пистолетом.

— Восхитительно! — одобрил парень. — Это ППК? Неужели из моей партии?

— Рей, держите язык за зубами, — предупредил Лицман. — Похоже, фрау находится под воздействием препаратов. Она определенно приняла полноценную дозу снотворного, но видимо, имела в запасе что-то тонизирующее. И скорее всего, ее прислал Канцлер. Она убила часового.

— Вот она? Эта крошка⁈ — изумился красавчик Рей.

— Я сам видел труп, — почему-то без всякого ответного восторга заверил доктор. — Она дьявольски опасна, Рей. Неадекватна.

— Вы же утверждали, что проявлений феминизма у вас нет и не будет? — усмехнулся многословный весельчак. — Так вот же он, живой безумный пример.

— Причем тут ваш идиотский феминизм⁈ — повысил голос Лицман. — Ее прислал Канцлер, ей убить, как чихнуть, она сумела проскочить сюда, и она до ушей напичкана мощными препаратами. Вы понимаете?

— Да, нештатная ситуация, — протянул красавчик, по-прежнему улыбаясь.

Опасный. Мускулы ног сократились, глупые штаны этого не скрывают. Готов прыгнуть.

— Руки в карманы! — процедила Анн. — Лезь в штаны, урод! Или стреляю в печень. Ну!

— Спокойнее, красотка, — белозубо улыбнулся красавец, но все же сунул руки в тесные карманы брюк, где явно не имелось ничего опасного. — Док, а что у нее с лицом?

— Понятия не имею. Говорю же — она неадекватна.

— Послушайте, фрау, — чуть посерьезневший Рей откинулся на стуле. — Передайте господину Канцлеру, что все наши соглашения остаются в силе, всё будет выполнено, всё до последнего пункта. Да, дела идут не очень быстро, но это как всегда. Согласования, голосования, решения, рассмотрения.… Я же объяснял. Но оборудование и прочее мы поставим в срок. В следующий раз я предоставлю скорректированный график отправки грузов и попрошу личной аудиенции…

Послышался какой-то шум, застучали по ковру легкие шажки, из темной двери выскочило маленькое существо, за ним шел кто-то крупнее.

— О, господин, Ззон, — не оглядываясь определил Рей. — А у нас тут небольшая проблемка.

Анн не слушала. Поскольку смотрела на маленькое существо. Лама. Маленькая, годовалый детеныш. Белая чистая шерстка, забавные ножки. Миленькая.

Жуткая. Поскольку точно не лама.

У ламы было лицо. Не мордочка, а именно лицо. Девочка, три-четыре года. Чуть свалявшиеся светлые волосы, не очень ровно подстриженные, бантик на макушке. Следы хирургических швов на шее. Любопытство в голубых глазах. Бессмысленное. Нечеловеческое.

За ламой-дитем вышел человек. Мужчина, и тоже довольно странный. В длинной черной одежде из дорогого бархата, широкоплечий, но невысокий, и видимо, до уродства кривоногий. Густая черная борода, очки, сидящие на кончике мясистого носа.

На кривоногого Анн глянула мельком. Взгляд приковывала жуткая ламка.

— Фрау, это не то, что вы думаете! — поспешно сказал чуткий герр Лицман. — Это всего лишь эксперимент…

— Это что? Это кто сделал⁈ — пролепетала Анн, чувствуя, как слезы хлынули из глаз.

Доктор скосил глаза на черного Ззона, красавчик Рей тоже вроде бы глянул на того…

Анн выстрелила, целясь в черную бороду…

… пистолет оказался внезапно очень послушен — щелчок выстрела (не такой уж оглушительный), отдача (не такая уж выламывающая кисть)…

…Крупная голова цели дернулась…

Попала!

…Анн поспешно перевела прицел — Рей на своем стуле сместил центр тяжести, еще не прыгнул, но начал, начал движение…

…Выстрел…

… дырочка во лбу, маленькая, зато сзади из черепа вылетело намного погуще. Рей откинулся, сел как сидел…

…это легко. Пистолет — замечательная штука!

…Перепуганная ламка-девочка, беззвучно разевая ротик, кинулась прочь, проскочила в проход, наступив на грудь лежащему черному бородачу.

…Анн сместила прицел оружия на ошеломленного герра Лицмана.

— Нет-нет-нет! — решительно зачастил тот, пятясь. — Я тут вообще не при чем. Меня, как и вас, привезли под конвоем. Я выполнял приказы под угрозой!

— Коврами грозили? Ты же, тварь, врач, так?

Анн выбирала, куда мерзавцу стрельнуть, но проклятые слезы мешали, туманили глаза. Этак запросто все пули растранжиришь.

— Да, я врач. Но я не инициатор, я лишь выполнял указания! — со страху, или из иных побуждений, Лицман все повышал и повышал голос. — Я не выбираю, чем заниматься. Приказали — делаю!

— Не ори! — приказала Анн, прислушиваясь.

Кажется, снаружи пытались открыть ту хитрозамковую дверь. Наверное, каталку с донором прикатили, труп часового увидели, спохватились. Вот и всё. Пистолет — замечательная вещь, но не магическая. Не спасет.

— Послушайте, фрау, вы же молодая женщина, — послушно сбавил голос Лицман. — Зачем вам умирать? Это же будет мучительная, непростая, ужасная смерть. Вы уничтожили надежду Эстерштайна.

— На этих говнюков должна была надеяться наша страна? — все же удивилась Анн. — Впрочем, какая страна, такие и спасители.

— Ну, во многом вы правы, — немедленно согласился врач. — Но Ззон был, как вам известно, незаурядным ученым, уникальным специалистом, можно сказать, государственным магом высшего уровня. Второго человека, должно быть, вы не знали, но это посланник. Причем, очень важный посланник.

Маг по имени Ззон не был известен разбойнице. Она вообще никаких имен магов не знала. На посланников вообще было наплевать. И на разговоры.

Наверное, Анн продолжала беседу исключительно по привычке. Приучилась с детства — беседовать, поддакивать, запоминать и делать полезные выводы. Сейчас никакой нужды в этом не было. И болтовня, и хитрости, и карьера медицинен-сестры — всё в прошлом. Но привычка-то осталась.

— Посланник, значит? — задумчиво протянула Анн, борясь с ненавистными слезами. — И кого вы сейчас оживлять в первую очередь собрались? Прыткого посланника или затейника-мага?

— Я неплохой хирург, но оживлять, увы, не умею. Вы слишком метко стреляете, — польстил Лицман. — Сейчас я всего лишь хочу помочь вам. В обмен на собственную жизнь. Право, это будет обоюдовыгодная сделка!

— Каким образом? — проявила легкую заинтересованность убийца-разбойница.

Понятно, что доктор врет. В смысле, не про спасение своей жизни — тут он кристально честен. Вот с гостьи он бы кожу лично содрал, неторопливо и искусно. Чувствуется, что умеет.

— Есть выход! — шепотом объявил Лицман. — Возможно, вы так и планировали уйти, точно подбирая день и час для покушения. Остроумный ход, я восхищен, чувствуется гениальная рука господина Канцлера. Если выберетесь и вернетесь, доложите, что я не при чем. Я не хотел участвовать. Всегда считал, что такие тайные операции — по сути, откровенная измена фатерлянду. Они заставляли!

— Доложу, — заверила Анн. — Если господин Канцлер пожелает меня выслушать. А теперь ближе к делу.

— Благодарю! — герр Лицман взбодрился, напридумал там себе чего-то. — Идемте. Портал открывают прямо сейчас, контрольный период перехода — в течение часа. Как видите, я не пытаюсь ничего скрывать. Да, я человек подневольный, но наблюдательный. Готов написать обо всём, изложить с мельчайшими деталями!

— Это позже, — машинально сказала Анн.

Доносились удары в дверь. Определенно ломают.

— Нам туда, — указал честнейший доктор.

Он первым перебрался через загромоздившее проход тело колдуна, осторожно наступив на середину обширной черной груди. Хорошо воспитан и образован медик, сдери ему башку.

Вблизи лежащий ученый маг казался даже шире, очки поблескивали, покойник походил на ужасного крота из старинной сказки. Дюймовочка-Анн в очередной раз подивилась всесилию маленького пистолета — одно нажатие на спуск, и готово!

Разбойница твердо прошагала по туше. И на голову бы этому выродку-колдуну наступила, но там в крови выпачкаешься, натекло изрядно, видимо, пуля горло пробила. Надо было в пах сначала выстрелить. Такое колдовство над детьми, это…

Слезы жутко мешали. Анн шла за проводником, пытаясь сохранить надежную дистанцию.

Вновь чередовались жилые и рабочие покои: яркий, вздрагивающий свет электрических ламп, вот кабинет с огромным столом, стоят сложные непонятные приборы, торчит стойка со стеклянными колбами, ворохи чертежей и записей — все дорогие, сплошь бумажные, меди почти и нет. Гостиная…

— Кожа? — спросила Анн, кивая на панели.

— Кожа, — признал доктор. — Господин маг считал, что соответствующая аура способствует приливу магического вдохновения. К тому же традиции его семьи…

— Идите, — показала пистолетом Анн.

Миновали жуткую кожаную гостиную, за следующей дверью оказался технический коридор, с крепко покарябанными стенами — явно часто и много тут грузы проносили. Далее — тесный тамбур, здесь одну из стен почти до потолка загромождал подготовленный к отправке груз. Одинаковые светлые ящички-коробки со странными замками, из какого-то белого глянцевого материала. От них слегка несло холодком.

— Вам — туда, — указал герр Лицман на квадратную дверь с круглой и большой «колесно-штурвальной» рукояткой. — Заходите, задраиваете дверь, включается механизм отправки. Дверь тяжелая, литой свинец. Но вы девушка сильная, справитесь. Остальное сделают с той стороны, всё управление порталом там. Помочь вам загрузить контейнеры? Все же контракт есть контракт, вас там вас встретят очень деловые люди, они ждут груз.

— Все контейнеры нужно брать? — поинтересовалась Анн. — У меня маловато времени.

— Возьмите хотя бы сердца. Они самые дефицитные. Тут все пронумеровано. Но «там» будут недовольны. Они ждут всё партию.

— Герр Лицман, а «там» — это где?

— Вы же знаете — Старый мир, — несколько растерянно пояснил доктор. — Вас примут, сошлетесь на господина Канцлера. Это отличная рекомендация.

— Это понятно, — заверила Анн, которой почти ничего не было понятно. — Как формально я должна к ним обращаться? Не хотелось бы выглядеть неучтивой и дикой.

— Вот этого я не знаю, — развел руками доктор. — Я там никогда не был. Не допускают. Думаю, формальности не так принципиальны.Покойный Рей был довольно бесцеремонной личностью. Видимо, все американцы таковы. Но выбирать не приходится.

— Это вы верно подметили, — согласилась Анн. — Мир совершенно утерял представления о правилах приличий. Заходите, я буду передавать контейнеры. Иначе вы сбежите, так ведь?

— Ну что вы, я же добровольно сотрудничаю. Я с детства преклонялся перед господином Канцлером, просто счастье, что такой человек всегда с нами, истинный залог процветания Эстерштайна. Да, ОН знает, я все же немало сделал для фатерлянда, — доктор приставил к двери невысокую лесенку-ступеньку, с натугой распахнул дверь.

Толщина дверь-люка убедила Анн, что внутри не просто ловушка. И замок люка с многочисленными проводами выглядел весьма убедительно.

Внутри было тесно. Не более пяти квадратных метров, закругленные потолок и пол, всё сплошь затянуто блестящей полупрозрачной тканью. Из всего оборудования только легкая, но, видимо, надежная белая стойка с гнездами-ячейками под контейнеры.

Замысловатая камера доверия у Анн не вызывала. Накатывал страх. Имелся вариант захлопнуть внутри доктора: отправится он в Старый мир или сдохнет — не так уж важно. Пока с камерой будут разбираться, можно будет ускользнуть. В покоях колдуна найдется, где временно укрыться. Но прятаться в чужом и незнакомом месте сложно. Найдут. И там — в покоях — даже жутче, чем в машине. Кроме немых девочек-ламок и стен, оббитых человеческой кожей, там наверняка и еще что-то этакое найдется.

Анн решилась. Запрыгнула внутрь, прицелилась в лоб доктору:

— Закрывайте!

— Спятила⁈ — перешел на неформальный дружеский тон герр Лицман. — Тут масса и вес отправки до грамма рассчитан: одушевленный, неодушевленный, материалы, химический состав, масса. Расчеты месяцами делаются.

— В расчетах я не очень сильна, считаю средне, зато стрелять люблю, — сообщила Анн, переводя прицел ниже. — Прострелю мочевой пузырь, обожаю, когда от мужчин крепко пахнет. Потом с живого кожу с головы сдеру. Я из феаков, я — умею.

— Прекратите меня запугивать! Если нас отправят вот так, наугад, без баланса, мы погибнем! — заорал доктор. — Да у тебя еще и оружие! Стальные механизмы требуют особой упаковки. Почти наверняка случится авария!

— Шанс-то на успех есть. Впрочем, я не настаиваю. Меня возбуждают упорные мужчины, — сказала Анн и вытряхнула-выпустила из повязки на руке скальпель.

— Он у тебя грязный, — тупо сказал герр Лицман, не сводя взгляда с полоски стали — как любого профессионала, его пугали нарушения свято нерушимых медицинских правил.

— В твоей моче продезинфицирую, — пообещала Анн.

Даже самые недоверчивые мужчины иногда чувствуют, что женщина им говорит святую правду. Доктор застонал и потянулся к люку.

Попыхтел, но справился. Дверь щелкнула, тут же что-то крайне неприятно и требовательно запищало под потолком, за тканью на стене зажглись смутные зеленые цифры, замигали.

— Это что? — спросила Анн, дрогнувшим голосом.

— Не знаю, — убито сказал доктор. — Наверное, приборы на твое оружие реагируют. Отведи от меня пистолет. Вдруг он выстрелит от толчка или этого… короткого замыкания? Я же все равно уже никуда не денусь.

— Да? Тогда-то конечно… — договорить Анн не успела.

Мигающие цифры сменили цвет на красный, снова что-то панически запищало…

И всё исчезло.

* * *

Очнулась Анн от резкого, но приятного запаха. Намертво зажатый в руке пистолет почти утыкался ей в нос, и резкая вонь сгоревшего пороха прочищала мозги лучше нашатыря. Разбойница села, помотала головой. Вокруг была ночь. Никакой машины из Старого мира. Нормальные кусты, в трех шагах журчащий ручей или речушка — судя по запаху фекалий, вполне цивилизованный, городской. Смутная стена какого-то строения на другой стороне потока. Что-то этот Старый мир весьма напоминает задворки Хамбура. Где-то у Заводов оказались, а?

Анн еще раз понюхала ствол, и попыталась собраться с мыслями. Рядом город, это точно. Пустырь, луны нет. Из относительно светлого — бледная куча рядом. Это халат герра Лицмана. Сам доктор тоже здесь, внутри халата, видимо, без сознания. Это хорошо.

Разбойница и угонщица межмировых машин встала и еще раз огляделась. Точно город — вон улица угадывается, пара огней — совершенно не электрических, нормальных. Но небо точно странное. Анн ткнула башмаком спутника под ребра.

— Господин доктор?

Еще разок башмаком… зашевелился.

Сел, держась за бок, начал озираться.

— Бог мой, где мы⁈ Это не Старый мир!

— Точно не он?

— Идиотка, ты еще спрашиваешь⁈ В Старом мире расцвет великой цивилизации. Величайшие достижения науки и техники, все на электричестве и радиосвязи, они там безумно богаты и фантастически развиты. Мы попали не туда! Всё из-за тебя!

— Не туда? Их — миров — что, много?

— Дикая тварь! Тупая ведьма! Да только мы, немцы, пытались обосноваться в четырех мирах. Их много, возможно, сотни! Идиотка, мы здесь пропадем. Я — хирург, я не бродяга! Как я вернусь⁈ Как⁈

— Не ори, — сказала Анн, обходя впавшего в истерику доктора, и тщательно осматриваясь.

— Не орать⁈ Да это не мир, это пустырь какой-то! Как я вернусь⁈

«Как-как», да никак.

Задержавшись за спиной спутника, Анн на миг обхватила его за лоб и пустила в дело скальпель.

Нужно признать, доктор мгновенно вспомнил о своем профессионализме — ударил убийцу локтем и зажал рану на шее.

Анн выругалась — от резкого толчка скользкий скальпель вылетел из ее руки, мелькнул узкой серебряной рыбкой и булькнул в воде ручья. Разбойница метнулась к берегу, запустила руки в пахучую воду…

…Уплыл скальпель. Наверное, действительно в рыбку превратился и к вольному морю отправился. Что ж, заслужил, поработал славно. Все равно инструменты придется менять, поскольку это новая жизнь и, наверняка в ней новые порядки.

Доктор еще слегка дышал, хрипел, зажимал горло.

Анн склонилась над умирающим:

— Ладно, кожу сдирать и голову сушить не буду. Нечем, да и некогда. Подыхай так. Мерзавцы вы там все, в вашем форте проклятом. Жаль, всех не поубивала.

Наверное, не слышал доктор, глаза уже пусты были. Анн по нерушимой разбойной традиции обыскала труп, почти ничего не нашла, плюнула на лысину покойнику и пошла устраиваться в новом мире.

Тоска по сыну попозже навалилась. К утру. Анн-Медхен к тому времени успела украсть в каком-то дворе сушившееся после стирки платье, слегка великоватое в бедрах и с не очень приличным вырезом. Мир здешний казался каким-то странным, но попробовать выжить одинокой опытной фрау тут было вполне можно. Хотя уже имелись и крепли мысли о возвращении.

А чуть позже случилась некая встреча, и всё пошло уж совсем кувырком, окончательно. Но так оно и бывает, про это все уже знают.

[1] Байджини (баджо) — народ, населяющий некоторые земли, соседствующие с Эстерштайном. Некогда жили и у столицы, но там им пришлось тяжко, вследствие слишком смуглой кожи, совершенно не соответствующей официальным идеалам тотального воспитания по принципам «расовой осведомленности».

[2] Иксдэк — препарат местной фармацевтической разработки. В Германии существовало сильнодействующее средство с отдаленно схожим названием, но оно имело иные свойства.

[3] Предыдущий разговор меломанов был нервный, собеседник слегка мямлил и Анн ослышалась. Ничего такого порнографического в названии нет, и это вообще не фамилия композитора. Это название танго «Por una Cabeza» («Потерявший голову»), автор шедевра аргентинец Карлос Гардель, мелодия написана в 1935 году. Основной мотив автор позаимствовал у Моцарта, чего и не скрывал. Весьма изящно получилось.

Глава 15

Охотники в Холмах

Ночи оказались опаснее. Низко висела тусклая Луна, ее Темную Половину вообще не было видно, и очертания складок холмов зыбко дрейфовали во тьме. Снова ревела раненая львица, и шорох ветвей кустов, рожденный этим вибрирующим звуком боли и ненависти, пугал ламов. Жуткая Генеральская стая была где-то совсем рядом. Приходилось выставлять двойные ночные посты.

Верн сидел, прикрыв глаза. Пламя костров все равно слепило, вглядываться в заросли не было смысла, разумнее полагаться на слух. Атакуя, львы становятся достаточно шумными, жаль, что на весьма краткий миг в три-четыре прыжка.

— Сегодня нас будут штурмовать, — вполголоса предсказал Немме.

Обер-фенрих лишь хмыкнул.

— Да, согласен. Побыстрей бы, спать хочется невыносимо, — печально признался дойч и без всякой необходимости обдул затвор «маузера».

Обдувай — не обдувай прицельную рамку, стрелять придется навскидку, сдери ему башку.

Вот эти Львиные земли оказались полнейшим дерьмом. Ничего тут не было приличного: ни птиц, ни цизелей, ни толковых водоемов — все разбежалось и попряталось. В смысле, водоемы не попрятались, а загадились падалью. Рейдовики впервые встречали хищников, словно нарочно затаскивающих объедки в ручьи и озерца. Лично Верн полагал, что да — специально так и делают, но начальник штаба требовал не одушевлять хищников, ибо «тварь — она лишь тварь». Ну да, нужно же себя как-то успокаивать.

Две деревни, мимо которых прошли рейдовики, были разорены. Судя по запаху разложения и костям у изгородей, случилось это не так давно. Селяне явно пытались защищаться: колючие изгороди были достаточно высоки, связки ветвей разумно уложены и стянуты воедино ремнями и веревками, но это не помогло. Ламы в загонах, куры и козы — все было убито, разодрано ударами когтистых лап, и брошено. И смотреть на жертвы, и дышать здесь было очень сложно.

На убитых людей смотреть было еще тяжелее. Львы неизменно вырывали вкусные желудки, частенько сжирали бедра бедолаг. Оценивая покойника, найденного первым, Вольц сказал:

— А я, господин ботаник, полагал, что ваш «Бестиарий» привирает.

— Я тоже так думал, — невнятно признался научный консультант, защищая нос рукавом камзола. — Кто мог знать, что львы такие садисты?

— Вряд ли звери садисты, — сказал Верн. — Они сначала убивают, потом жрут. Полагаю, они попросту выбирают самые мясистые и мягкие части. Добычи-то у них хватает, могут привередничать. Хотя это довольно странно: зачем им столько красного мяса? С потрохами понятно, но бедра… Это не характерно для наших львов.

— Ты замечательно хладнокровен, — заметил Фетте. — А меня выворачивает.

— Это от голода, — предположил Верн и был обруган товарищами.

Иногда приходится быть каменно жестоким. Иначе можно дрогнуть.

Львы атаковали отряд дважды. Первый раз крупными силами, при переходе ручья. Но там — у брода, довольно наезженного, даже лодкана берегу лежала, видимо, на случай высокой воды — рейдовики были особенно настороже. Выскочивших, словно по команде, из-за вершины прибрежного холма хищников встретил залп трех арбалетов, большой «маузер» был у Верна, обер-фенрих неспешно опустил стрелковую маску, взял на прицел крупную светло-желтую, почти белую львицу, подпустил ближе… пуля пробила лоб огромной красавице, напрочь вынесла заднюю стенку черепа. Длинное тело покатилось по склону, хвост еще хлестал по траве, лев, несшийся рядом, ошарашенно отпрыгнул в сторону. Другие львы уже набегали на строй щитоносцев — Немме, освоивший щит весьма поверхностно, стоял в середине, ученый что-то нервно взвизгнул, но копье не опустил. Начальник штаба со свойственным ему хладнокровием положил ствол «курц-курца» на кромку щита, безупречным выстрелом свалил прыткого молодого льва с пышной, вставшей дыбом гривой…

И в этот миг раздался РЕВ…

…Позже Верн весьма удивился, что в этот момент не обделался, но тогда, видимо, был слишком сосредоточен на аккуратной перезарядке «маузера». Патроны оставались считанные, тут любая царапина гильзы способна сглазить выстрел…

…Поэтому льва-генерала Верн увидел позже товарищей.

Львиный генерал явно предпочитал командовать подчиненными, наблюдать и координировать, а не носиться во главе своего войска. Разумное поведение. Вот размеры — неразумные…

Рейдовики видели Генерала лишь издали и краткий момент — на пару секунд гигант показался у вершины холма и тут же исчез. Был этот лев вдвое крупнее, а может и втрое, других самцов. Холка выше роста человека, хотя где там холка, с такой-то громадной гривой, сдери ей башку, не совсем очевидно. Но в целом это уже не лев, а какой-то… живой танк — в самый раз вспомнить название того древнего и легендарного боевого механизма.

…Низкий рев еще звучал в ушах, а львы уже исчезли. Отступили, явно по приказу предводителя. Только два трупа валялись на склоне у дороги, да уползал, волоча кровавый след, схлопотавший два точных арбалетных болта самец.

— Нет, таких львов не бывает! — пробормотал Фетте, подразумевая явно не издыхающего представителя врага.

— Действительно, нам, видимо, показалось. Таких огромных львов быть не может, он же не способен прокормиться, — сказал, утирая пот, научный специалист.

— Что за жалкие самоутешения⁈ — возмутился начальник штаба. — Всем нам одновременно показаться не могло, это исключено. Перед нами был реальный лев-великан.

— Да это вообще не лев! Это — мамонт! — не преминул блеснуть историческими знаниями Немме.

— Это лев — Дьявол! — дал свою версию порой не в меру романтичный Фетте.

— Это Генерал. Он командовал, он планировал атаку, он четко понимает, что означают огнестрельные выстрелы. Явный генерал, — сказал Верн.

Кличка была не особо яркой, зато точной. Личный состав это оценил. Ламы не оценили — они были в жутком шоке. Вот что значит настоящее чутье — сразу заподозрили, что дело совсем плохо.

Отряд трижды пытался оторваться от львиной стаи. Попытка уйти к берегу моря оказалась неудачной — здесь берег был плоским, гряды невысоких камней серьезной защитой служить не могли, а вот столкнуться среди камней нос к носу со зверем — это запросто. Уйти по руслу реки, «утопив» запах следов, тоже не удалось — собственно, особой надежды на это и не имелось, чересчур узковата река. У болота обмануть преследователей опять не удалось, зато ламы временно приобрели «корко-кирасы» как сформулировал начальник штаба, что впрочем, животных совершенно не утешило.

Львы настойчиво шли следом, регулярно напоминая о себе злобным рыком. Иной раз этот рев слышался с флангов или впереди, но к этому рейдовики быстро привыкли. Противник пытался запугать и посеять панику, но атаковать в лоб на «маузер» и «курц-курцы» не решался. Это слегка утешало. Хуже было то, что отряд начал голодать, даже ламы недоедали — и охотиться, и пастись в подобных условиях было крайне сложно. Отряд шел уже прямиком на юг, запутывать следы смысла не имело. Постоянное напряжение изматывало. Днем, в жару, львы слегка отставали, рейдовики тоже позволяли себе отдых, ограничиваясь одним часовым, подкрепленным чутким нюхом лам. Но ламы беспокоились практически постоянно — разведчики львов подбирались с наветренной стороны, и явно делали это не случайно. На глаза хищники не показывались, явно опасаясь попасть на прицел. Изредка часовой успевал рассмотреть крадущуюся желто-рыжую, практически сливающуюся с выжженной солнцем травой, тень.

Да, ночами было намного хуже. Останавливаться приходилось еще засветло, тщательно выбирая место не только с хорошим обзором, но и с возможностью собрать достаточное количество топливо для костров. Веток и сухой травы нужно было много: приходилось поддерживать три костра, разложенных вокруг сбившихся в кучу лам. Ночь казалась бесконечной, рев чудовищ раздавался совсем близко. Утром Верн, как и все, чувствовал себя крайне обессиленным и обреченным. Недоедание изматывало не меньше близости хищников.

— Нам придется кого-то сожрать, — улучшив момент, шепнул начальник штаба. — Для начала кого-то из лам. Иначе мы ослабеем, и тогда сожрут нас всех.

— Еще пара дней. Кончина одного из ламов в наших желудках гарантированно подорвет моральный дух остальных четвероногих, — напомнил Верн.

Начальник штаба лишь вздохнул.

Львы приближались и отдалялись, попыток нападения не было, но рык напоминал — они здесь, они рядом, они выжидают.

На шестой день рейдовики рискнули остановиться в погибшей деревне. Выбрали двор на окраине: небольшая хижина из скрепленныхглиной камней, дворик, символически обозначенный невысокой оградой, сломанный загон (судя по запаху, козий). Вот рядом с этим пахучим загоном дышалось полегче, а так хоть рот и нос себе шейным платком натуго повязывай. В самом доме недоеденных мертвецов не было, но от центра деревни так и накатывали волны удушающего смрада смерти.

Еще засветло Фетте успел отыскать в соседнем доме горшок с медом и запас крупы. Сварили на домашнем очаге, порции были изрядны, но в горло сладкое питательное месиво лезло с большим трудом.

— Проклятая физиология, — простонал Немме. — Понимаю, что нужно есть, но тошнит.

— Нужно бросить в огонь что-то благоуханное. Типа щетины, больше бы подошла свиная, но раз нет, можно срезать у лам, — посоветовал начальник штаба, бестрепетно запихивающий в себя кашу — он сидел у второго костра, разложенного снаружи, перед дверью хижины, и держал на коленях готовый к выстрелу «курц-курц».

Вонь «дополненного» костра помогла слабо, Верн лежал, приткнувшись к приятно и знакомо пахнущим ламам. Наличие стен и яркий огонь успокаивали. Топлива в доме хватало: фенрихи безжалостно сокрушили настенные полки и не лишенный изящества топчан, в костер так же пошли корзины и прялка — хозяевам они уже вряд ли понадобятся. Верн поразмышлял о том, что даже и не помнит, когда в последний раз спал под защитой стен, послушал уютное урчание в животе Черноноса и все-таки заснул.

Бой начался совершенно внезапно. Часовым сидел Фетте — он и позже не мог объяснить, откуда взялись львы. Возможно, спрыгнули с крыши. Да, понятно, что хищники тяжелы, а крыша — одно название, но больше-то неоткуда им взяться….

…Когда перед ним возникла морда прыгнувшего из тьмы льва, часовой чудом успел откинуться на спину. Стрелял он уже в живот хищнику, патрон не подвел, пуля достойно пронзила тушу, пройдя почти по диагонали. Уже почти мертвый лев бухнулся внутрь хижины. Где был проткнут копьем спавшего вполглаза начальника штаба. Но в дверь уже лезла темная крупноголовая львица. Вскидывая «маузер», Верн практически уперся винтовочным стволом ей в морду, торопливо дернул спуск. Мелькнувшие опасения того, что именно этот патрон разорвет в патроннике и непременно выбьет стрелку глаза, как и страх того, что перепуганные ламы непременно толкнут и собьют прицел, не оправдались. Ламы предпочли притвориться уже сдохшими, а глаза не выбило, поскольку патрон дал осечку…

…львица, порядком ошеломленная грохотом предыдущего выстрела, ярким огнем костра и тем, что она внезапно оказалась стоящей на теле только что еще живого сородича, промедлила — и Вольц успел разрядить арбалет ей в бок — в сердце явно не попал, поскольку львица совершенно бабским истошным тоном взвыла и исчезла в двери…

…Немме с выкаченными от ужаса глазами целился ей вслед из маленького «барха».

— Спокойно! — заорал Вольц, торопливо взводя арбалет. — Твоя пулька ей вряд ли повредит. Куда отлетел мой «курц», сдери ему башку⁈ И что с Фетте⁈

Часовой отделался довольно легко — его оглушил удар лапы, пришедшийся точно по макушке и изрядно подпортивший внешний вид шлема, но не крепкий строевой череп. Больше пострадал Вольц — конвульсивный удар лапы умирающего льва разодрал ему бок ниже края кирасы.

Верн обрабатывал раны друга, когда из тьмы донесся рев, который ни с чем не спутаешь.

— Герр Генерал весьма сердит, — сдерживая боль, излишне четко пояснил Вольц. — Полагаю, случилось незапланированное нападение. Львам тоже присущи глупейшие нарушения дисциплины, да, Немме? Но это опять спишут на наш счет, ибо во всем виноваты гнусные упрямые людишки.

— Лично я совершенно не удивлен гнусными лже-обвинениями, — слегка пришедший в себя ботаник не очень умело, но старательно работал «гросс-мессом», вырезая мясо из львиной ляжки. — Мир полон несправедливостей. Царствует единственный нерушимый закон: сожри, или тебя сожрут. И просто счастье, что в мире есть хотя бы эти нерушимые принципы.

— Только про жратву сейчас не надо, — взмолился, всматриваясь во тьму, контуженый Фетте. — Меня и так уже вдвойне мутит.

— Сейчас тебя сменю, — пообещал Верн, закрепляя бинт. — В сущности, не так плохо получилось. Враг в ярости, а у нас будет шнельклопс[1]. Но вы больше не подставляйтесь. Это приказ!

— Слушаемся, господин обер-фенрих! Ночевки в деревне — рискованная стратегия, — признал Вольц. — Слишком много укрытий у противника. Львы — виртуозы маскировки и чрезвычайно искусны в подкрадывании. Господин ботаник, не забудьте записать это ценное научное наблюдение.

* * *

Еще три дня и новое столкновение. На этот раз едва не попались ламы.

… С виду водоем был чист. От воды слегка несло затхлостью, но никакого разложения. Небольшой пруд, видимо, некогда созданный искусственно для поения скота. Строения деревни практически развалились — оставлена давно, львы к этому делу непричастны. Собственно, рева хищников давно не слышно. Возможно, отстали.

Рейдовики пристально всматривались — прудик оставался безмятежен: крошечный островок зелени тростника, на грязи берегового подхода никаких следов, кроме мелко-птичьих.

— Куда⁈ — гавкнул Верн на устремившихся к воде ламов. — Можно же как-то повоспитаннее, без толкотни.

Куда там — влетели по пузо в воду, лишь помнивший о суровом дисциплинарном взыскании Брек оглянулся на начальство.

Ламы шумно и блаженно пили — в последние дни с водопоями было откровенно плохо. Лишь Брек внезапно так и застыл на берегу, принюхиваясь, с нелепо приподнятой ногой…

…Верн даже не понял, почему перекидывает со спины арбалет…

Лев прыгнул из тростника и лишь потом взрычал. Как он мог скрыться в куцем пятне зарослей — непонятно. Видимо, забрался заранее и очень долго и терпеливо выжидал в воде. Совершенно несвойственная львам тактика…

…оказавшая даже более хитроумной. На рев немедленно ответили рыки поддержки — из лощины длинными прыжками летели еще две львицы…

…Вольц хладнокровно сдвинул со шлема на глаза стрелковую маску, одновременно вскинул «маузер». Раненый бок слегка сковывал движения начальника штаба, но прицел он взял точный. Прогремел выстрел — безупречный — «озерно-водоплавающий» лев, уже практически настигший и ударивший замешкавшегося Белого, поймал пулю в череп, завалился, коротко забил лапами в воде, вздымая придонный вонючий ил, и замер…

— Далеко не отходить! — скомандовал Верн ламам, рванувшим от опасности в разные стороны, перепуганный Чернонос со страху уже перемахнул тростник и взлетал на берег…

…Командир рейдовиков развернулся с взведенным арбалетом к засадным львицам.

Фетте и ботаник готовились встретить противника залпом двух «курц-курцев», начальник штаба нежно перезаряжал винтовку. Но стрелять было незачем — львицы стремительно удирали.

— Отставить пальбу! — поспешно скомандовал Верн, с болью вспоминая о мизерном боезапасе.

— Видим-видим, господин обер-фенрих, — заверил Фетте. — Эти костистые сучки драпанули, как только раздался выстрел. Мигом поняли, что врасплох нас застать не вышло.

Издалека донесся утробный громовой рев.

— Он тоже понял, — кратко сказал Верн.

Друзья согласно кивнули — сомнений не было, коварная засада была выдумкой Генерала.

— Из хороших новостей — у нас опять есть львиное филе на ужин, — объявил начальник штаба. — Плохих больше: во-первых, Генерал оказался хитрее, чем предполагалось. Мы едва не попались. Во-вторых, проклятый водяной лев дотянулся до нашего лама и попортил вьюк, а самого беднягу Белого шатает от пережитого ужаса. Ну и еще по мелочам.

— Говори! — потребовал Верн, предчувствуя самое недоброе.

— У меня открылась та царапина, — признался Вольц. — Ничего страшного, но надо бы перевязать.

— Лег, немедленно! — заорал Верн. — Кирасу снять! Идиот, кто тебя заставлял брать большой «маузер»⁈ «Я здоров, я здоров», сдери тебе башку. Тупой цизель-переросток! Какого дерьма было настаивать⁈ По выздоровлению получите взыскание, господин фенрих!

— Так точно. Сейчас только не ори, в ушах звенит, — попросил начальник штаба, садясь на жесткую траву.

Кровопотеря была не столь большой, слабость раненого объяснялась общим утомлением. И тупым желанием непременно оставаться самым сильным и несгибаемым воякой, чтоб ему. Двойная дневка и обильный львиный бульон должны восстановить силы. Хуже было иное…

— Он нас доконает, — первым сказал ботаник.

— На сей раз наш лысый специалист абсолютно прав, — признал Вольц, одобрительно глядя на разливающего бульон дойча. — Вот смотрите: абсолютно гражданская, нелепая, необученная личность, но сколь многое успел ухватить из ценного армейского опыта. Что значит начальное университетское образование!

— Кривобокость значительно обострила вашу наблюдательность, герр фенрих! — восхитился дойч, сцеживая остатки наваристой жижи.

— Нашли время для шуток, — сумрачно сказал Верн. — Охота на львов становится бессмысленной. Мы их даже сварить толком не можем. И это дает тварям психологическое преимущество — они-то нас варить все равно не собираются, у них рецепт прост и неизменен.

Пристегнутый к вьюку Белого походный отрядный котелок во время боя крепко пострадал — удар львиной лапы смял бесценную посуду, ее кое-как выправили, но теперь котел протекал, варить можно было разве что мелкими порциям «на один рот».

— Данный вывод лишь подтверждает очевидно напрашивающееся решение, — пробормотал начальник штаба, глядя на огонь.

— Да, стратегию нужно менять, — сказал Верн.

— Именно! Еще пару дней и я буду в полном порядке, — заверил упрямый как байджинский козел Вольц.

— Исключено. Это вообще не вариант, — отрезал Верн. — Нужно иное решение.

— Это вы о чем? — встревожился научный консультант.

— Верн собирается нанести контрудар, — пояснил прохаживающийся часовым в трех шагах от костров Фетте. — Для засады на Генерала нашему командиру нужен второй номер, заряжающий. Начальник штаба временно небоеготов. Остаемся мы с вами. Хотите быть героем-ботаником, зарядившим винтовку, убившего Самого Крупного Льва Мира?

— Оо-о! — сказал Немме.

— Понятно, — хихикнул Фетте. — Что ж, в зубы монстра, так в зубы. Я готов. Как действуем?

— Обдумаем. Сюда они не подойдут, знают, что мы наготове. Слушайте, а почему мы все так уверены, что всё дело в Генерале? — задумчиво спросил Верн. — Самый крупный и сильный, он же не всегда самый умный.

— Попрошу без изощренных намеков, — проворчал Вольц. — С Генералом все довольно прозрачно. Здешние львы действуют ненормально, столь многочисленная стая тоже ненормальна, а столь тонкое знание-осознание возможностей огнестрельного оружия — ненормально вдвойне. При этом каждый отдельный лев — ничего этакого особенного, просто тупая голодная тварюга. А Генерал совершенно иной, он ведь лишь единственный раз и приблизился-то на расстояние выстрела. Да и то весьма относительно приблизился. Если бы я верил в хищников с магическими способностями, то твердо сказал бы — это лев-колдун.

— Колдун и есть, — заверил Фетте. — К тому же это огромный, липкий и сраный колдунишка. Чего прицепился? Мы мимо шли, вообще этих блохастых скотов не трогали.

Рейдовики посмотрели на шкуру освежеванного льва — трофей был недурен, но блох действительно много. Впрочем, этим недостатком можно и сгладить приступ собственной жадности: хорошая шкура весьма ценится в столице, но ее туда было бы не дотащить даже в гораздо более лучшей ситуации, тем более еще и не обработанную. А раз еще и блохастая — о, нет, нам и даром не надо.

— Может, башмаки из шкуры сшить? — задумчиво спросил Фетте. — У меня левая нога практически босая.

— Не выйдет. Слишком много времени выделка и шитье займет, — объяснил Верн, имевший чуть более глубокие представления о скорняжно-обувных работах.

Откровенно говоря, личный состав обносился до совершенно безобразного состояния. Обувь и форма превратились в сущие лохмотья, представителей блестящего Ланцмахта можно было узнать лишь по шлемам и кирасам. В последнем цивилизованном бою именовать «дикарями» следовало вовсе не воинов тресго. Одежда — ладно, цивилизованных фрау в холмах едва ли встретишь, стесняться просвечивающего естества нет смысла. Но обувь — серьезная проблема. Босиком идти невозможно. Этак до границ Эстерштайна только ботаник и дотащится — трофейные сапоги у него великолепные, здоровенные ступни дойча от лап тресго, как выяснилось, размером вообще не отличаются.

* * *

Четыре дня отряд медлительно двигался, совершая широкую петлю, практически возвращаясь на север. Собственно, иного выбора и не было: на юге холмы приобретали более однообразный характер без очевидных преобладающих высот, угодить там в засаду было много проще, а бой на короткой дистанции куда опаснее для людей, чем для хищников. Медлительность объяснялась не только попыткой просчитать действия противника, но и более простой причиной — начальник штаба был слаб, двигался с трудом.

Львы в эти дня атаковать не пытались, но постоянно демонстрировали, что они наготове: перекличка рыков раздавалась каждые два-три часа — разноголосое рычание-предупреждение практически со всех сторон, непременно завершалось басовитым ревом Генерала.

— Отменно воздействует. Мощный глас, аж волосы шевелятся, — отметил неизменно хладнокровный начальник штаба.

— Нам всем пора бы постричься, — ответил Верн.

Начальник штаба, несмотря на выдержку, выглядел паршиво — у него явно был жар, рана воспалилась. Что ж, обработали недостаточно, антисептики в медицинен-сумке давно иссякли.

Регулярная перекличка львов явно была хорошо обдуманным ходом — хищники не оставляли попыток изнурить противника. Что, в общем-то, удавалось. Но рейдовики готовились к контрудару. Возможности имелись, вот права на ошибку не было.

…— Он там — сказал Верн, наблюдая в бинокль за стаей кружащих грифов и грифков.

— Да, жрут чего-то, — согласился Вольц. — Полагаю, твое предположение обоснованно. Он за высотой. Мы проходили восточнее, но я отчетливо помню — там впадина, заросли тростника, следовательно, вода. Прекрасное место для отдыха людоедов. Решение?

— Начинаем, — Верн огляделся, выбирая место для лагеря рейдовиков…

Через два часа они с Фетте налегке — только оружие, инструменты и одна фляга с водой, торопливо шагали к холму. Очередная запугивающая перекличка врага прошла только что. Два рыка к юго-востоку, один намного западнее, Генерал кратко ответил подчиненным из-за холма. С этим угадали. Есть ли у львов дозорный на вершине — вот ключевой вопрос. Верн надеялся, что нет — полдень, солнце жжет немилосердно, любая тварь, даже самая коварная, предпочтет тень. К тому же грифки и их крупные сородичи все еще кружили, следовательно, хищники находятся рядом с остатками трапезы.

— Поживее! — призвал Верн и фенрихи перешли на рысцу, стремясь как можно быстрее преодолеть путь до верхней части холма.

Лагерь рейдовиков остался сзади, там развели костер — столб дыма виден издалека, последние дни противник привык к частым остановкам обессилевшего человеческого отряда. Есть, есть шанс застать Генерала врасплох.

…Пот заливал глаза, Верну казалось, что он сейчас рухнет. Фетте все сильнее прихрамывал. Но понятно — сейчас, в движении, люди практически беззащитны. Впрочем, как и оставшиеся в лагере рейдовики и ламы. Риск велик, оправданный он или нет, сейчас прояснится.

Наблюдательным пунктом выбрали, разумеется, не вершину холма, и не торчащие камни чуть левее — те приметные точки слишком притягивали взгляд. Место должно быть абсолютно «пустым», возможно, у львов чуть иное зрение, но следует исходить из того, что они тоже солдаты и ведут наблюдение так же.

…Пригибаясь — ниже, еще ниже — пара охотников преодолевала склон. Верн подумал, что «маузер», щит и копье стали уж совсем неподъемным грузом. Плохи дела рейдовиков, сдери им башку. Но сейчас об этом думать незачем.

— Падаем!

Теперь господа фенрихи ползли, вжимаясь в невысокую траву — два обессиленных тощих черепаха в жалких обрывках мундиров. Нет, на месте львов Верн таких бы жрать не стал — фыркнул бы и ушел. К сожалению, львы Генерала совершенно не брезгливы.

Открылась впадина, охотники замерли…

В глазах плыло от усталости. Верн еще раз утер пот, заново поднес бинокль к глазам…

Измятый тростник, вода — даже на взгляд — пованивающая, худой крестец… львица какая-то лежит, весьма малопривлекательная особа… разбросанные кости… обглоданы дурно, тоже наверняка уже протухли. Все ж странные манеры у здешних львов… вот еще один… самец, свалявшаяся некогда пышная грива, сонно мотнул крупной башкой… да, мухи, тоже отвратительные создания. А это…

— Он здесь, — прошептал Верн. — Слушай, он весьма странный зверь.

— О, так он — странный⁈ Да быть не может! — изумился Фетте, не утерявший ехидства.

Лев, прозванный Генералом, лежал в несколько неестественной позе. Как на какой-то старинной картинке, рассказывающей о еще более древнейших временах. Тогда львов зачем-то возводили из каменных блоков, здоровенные такие изваяния, построенные рядом с безумно гигантскими башнями. Или храмовыми гробницами? Подробностей Верн не помнил, но сейчас подумалось, что человек со столь идиотски огромными львами уже не впервые сталкивается. Бывали в Старом мире случаи, там очень многое бывало.

Лев-Генерал смотрел куда-то за тростники, вдаль. Взгляд остановившийся, ни малейшего движения, лишь рой мух над мордой. Думает? Или он вообще неживой? Нет — уши медленно поворачиваются, живые. А размеры отсюда не пугают, сравнить не с чем.

Верн очень плавно передал бинокль, знаком показал — ни звука! Фетте кивнул и взглянул вопросительно.

Решение стрелять уже было принято, но Верн полагал, что другу тоже нужно взглянуть и оценить обстановку. Фетте порядочный болтун и разгильдяй, но когда нужно — он умный офицер, да и опыта у него ничуть не меньше. Сейчас фенрих не особенно задержался с наблюдением, лишь покачал головой — видимо, по поводу неразумных размеров противника, и указал — «сдвинемся»? Очень верно, угол прицела лучше изменить.

Охотники проползли несколько шагов, и Верн замер…

До льва-часового было метров тридцать — его шкура почти слилась с травой — зверь лежал практически на вершине холма. Но явно дремлет. Дрянные дозорные у Генерала…

Пришлось пятиться. Отползли, переглянулись. Фетте коснулся саперной лопатки, торчащей за поясом. Верн покачал головой — услышит, да и вообще бессмысленно.

Изначальный план предусматривал оборудование огневой позиции. На этом решении особенно настаивал начальник штаба. Выкопать окоп, точным выстрелом поразить главного противника, отразить неизбежную контратаку подчиненных Генерала, забравшись в земляную щель и прикрывшись щитами. Идея была достаточно разумна: нора-окоп озадачит львов, сразу всем и одновременно им добраться до охотников будет сложно, зато стрелять можно будет в упор. Верн сомневался, что лично у него, да и вообще у кого-то из Ланцмахта, хватит хладнокровия перезаряжать и стрелять, когда по щиту бьет лапами лев, но укрытие в виде земляной норки лучше, чем полное отсутствие укрытий. Но в данной ситуации окапываться попросту невозможно. До «часового» полсотни шагов, пыхтение и лязг лопатки о камешки даже этого соню разбудят.

Прикрыв глаза, Верн несколько секунд размышлял. Нужно сделать то, зачем пришли. Нет смысла усложнять, успешная атака, как и вранье, обязана быть проста в исполнении, мгновенна и естественна. Ну, про вранье поясняла мама, тут, конечно, немного иная ситуация, хоть суть та же…. Выстрелить и попасть. Следующие мгновения будут сложны, но когда жизнь была легка? Нет смысла врать себе — стрелкам придет конец. Хорошо, что половину боезапаса оставили в лагере. Шансов выжить и дойти да Эстерштайна у начальника штаба и ботаника останется немного, но они будут.

Верн показал — «я стреляю»!

Фетте кривозубо и одобрительно оскалился — копать окоп ему было неохота — и так утомились, да и вообще фенрих был склонен к мгновенным решениям — что на войне, что с фрау.

Фетте приготовил «курц-курц», удобнее положил арбалет — ему досталась задача прикрытия фланга — свалить льва-часового, когда тот прочухается. С этим Фетте явно справится.

…Отвлечься от всего. Сосредоточиться. Верн суеверно подул на затвор, провел пальцем по планке прицела — выставлена неплохо, 700 метров. Далековато, близко к рекорду училища[2], да еще без станка. Но и ситуация такая… тоже рекордная.

Он еще раз оценил цель… Генерал лежал не совсем удобно, лучше бы к выстрелу мордой, поскольку пуля в задницу такому гиганту… монстр может за издевательство принять. Желательно попасть в висок, поскольку сердце зверя неочевидно. Собственно, висок тоже… грива заслоняет, только по уху можно ориентироваться. Да башку сдери тому уху — разве это ориентир⁈ Под лопатку? Кости массивные, такую не раздробишь. Сюда не стандартный «маузер» нужно, сюда…

… мысли отстранились, ушли. Осталась тяжесть опущенной на лицо стрелковой маски, прорезь прицела и далекая цель. Непонятно почему, но обер-фенрих точно знал, что время истекает. Палец лег на спуск, чуть погладил старинную сталь…

…уши Генерала насторожились, зверь начал подниматься…

… выстрел!

Гигантский лев успел обернуться. На миг Верну показалось, что взгляды встретились, но этого быть не могло — стрелок сразу уткнулся носом в траву, плавно и сосредоточенно открывал затвор, выбрасывая гильзу… желательно без звяканья…

… нет, звяканья слышно и не было бы — все накрывал бешеный рык Генерала…

… боль и страх — такие же огромные, чудовищные, как и сам монстр, казалось, даже траву колышет этот неистовый рев…

Верн знал, что в сердце не попал. Но куда-то попал, и недурно, с отстреленного хвоста Генерал совсем иначе бы выл…

… патрон занял свое место, обер-фенрих мягко закрыл затвор. К ведению огня готов. Кстати, а почему Фетте до сих пор не стреляет? Лев-часовой явно должен пробудиться — тут и оглохнуть от невыносимого рева впору…

Фетте, не отвлекаясь от наблюдения, дернул ляжкой, проглядывающей сквозь неоднократно зашитый, но все равно лопнувший шов брюк — «он убежал!».

В некотором недоумении Верн вскинул к глазам бинокль.

…Линзы приблизили опустевший край болотца, знакомые безымянные обглоданные кости, волнующуюся воду, вот летящие комья грязи… мелькнул хвост… действительно, удирают…

Львы бежали за дальний склон, Генерал несся огромными прыжками — вот теперь, в сравнении с собратьями, было понятно, какой он гигант. Но прыжки предводителя выглядели не слишком изящными.

«Куда же первая пуля попала»? подумал Верн, бросая бинокль и прицеливаясь…

…Нет, поздно, шансы попасть в стремительно двигающуюся мишень на таком расстоянии ничтожны. Попасть-то может и можно, если теоретически, но нужно же действенно попасть… Патрон жалко.

— Не достану, — с сожалением, уже вслух сказал Верн.

— Еще бы! Да мерзавца уже и нет. Ты ему что, яйцо отстрелил? У меня от рева чуть зубы не высыпались, — в восторге, возможно, совершенно неоправданном, признался Фетте.

— Повеселись еще. Всё, отходим, — скомандовал Верн, размышляя о реальных результатах атаки. Да как ее оценишь-то, сдери ей башку?

….— Вполне очевидно — противнику нанесен чувствительный удар! — провозгласил Вольц. — По реакции монстра понятно — выстрел был отменный! Но куда попала пуля⁈

— Да уж точно не в яйца! Их и видно-то не было! — завопил Верн. — И вообще нам был нужен дополнительный наблюдатель. Фетте прикрывал фланг, я перезаряжался — некогда было рассматривать результат.

— Не переживай, — великодушно разрешил начальник штаба. — Судя по вою, выстрел был что надо, а свалить с одной пули такого великана и в принципе невозможно. Отличная контратака, противник заведомо ослаблен, а мы потратили лишь один патрон и немножко нервов.

— Господи, неужели мы еще живы⁈ — простонал Немме. — Я таких жутких звуков еще не слышал. У нас ламы обоссались, и я их не виню. Я и сам-то, чудом…. Да в самых старинных адских бестиариях о таких ужасах ничего не писалось. А в нашу цивилизованную эпоху…. По каким проклятым землям мы ходим⁈

Патронов у рейдовиков оставалось ровно шесть, если не считать миниатюрных пистолетных. Но львы исчезли. Ни вечером, ни ночью, ни в следующие сутки рейдовики так и не услышали перекликающихся рычаний.

* * *

Походная жизнь двинулась штатно, если так можно сказать в данных условиях. Рейд продвигался на юг, пришлось опять выйти к берегу, ибо кроме остатков унаследованной деревенской крупы, жрать было нечего. Ловили рыбу, кроме обер-фенриха, очевидные успехи в ужении показывал господин ученый советник. Это было внезапно, но весьма своевременно. Хотя, если вдуматься, человек, прочитавший столько книг о всяких гадах, обязан в них разбираться и на практике. Кстати, Немме утверждал, что «черноспинки» научно именуются гобии[3], что в переводе означает нечто вроде «рыбы-рогачи», правда, в точности перевода специалист уверен не был. Не суть важно, вполне себе съедобные рыбки, жаль, ими на рынке Хамбура почему-то не торгуют.

Огорчал начальник штаба — рана на его ребрах то подживала, то заново начинала гноиться. Все попытки вычистить злосчастное заражение успехом не увенчались. Медицинен-опыта у Верна было маловато, да и из лекарственных средств у рейдовиков оставалась лишь неполная бутылка шнапса. Начальника штаба мучили приступы жара, собственно боль он, естественно, превозмогал, но приобрел постоянную кособокость. Ну, и с настроением у Вольца обстояло скверно. Как-то наедине он сказал:

— Если я по какой-то причине окажусь не в строю, не забывай заводить часы. Ты аккуратный и дисциплинированный офицер, но ценные механизмы требуют максимальной пунктуальности.

— Неужели? Ты о чем на самом деле сказать хотел?

— Помоги ей, дружище, — тихо сказал Вольц. — Она такого не заслуживает. Конечно, жизнь в проклятом замке ее испортила, растлила и развратила, но в сущности она храбрая и славная девушка.

Верн подумал, что сочетание «славная — испорченная» несколько противоречиво, тут начальник штаба что-то упрощает. Или усложняет. Но сейчас заострять на этом внимание было неуместно.

— Дойдем, сам ей поможешь. Мне симпатична твоя Гундэль, но не настолько, чтоб слепо лезть в осиное гнездо Хейната. Мне замок и снаружи не очень нравился. Помочь тебе, это, конечно, иное дело. Но хладнокровно и обдуманно! Спасение этаких высокопоставленных особ, знаешь ли, требует куда большей пунктуальности, чем уход за драгоценными армейскими часами.

— Разумный и трезвый подход, — признал Вольц. — Боюсь, когда дело касается фрау Гундэль, я не способен оставаться абсолютно объективным. В столице обсудим план действий более предметно. Если я дойду. Ты знаешь мою выдержку и чувство ответственности. Я отдаю себе отчет, что скоро начну катастрофически задерживать движение отряда.

— Мы никуда особо не торопимся, — напомнил Верн. — Если будет нужно, остановимся на дневку, пусть даже многодневную. Ничего страшного, отдохнешь, наберешься сил. Подождет прекрасная Гундэль, ей не к спеху.

— Кто знает, что там сейчас творится, в замке и в столице, — проворчал Вольц. — Мы слишком многого не знали.

«Ну да, теперь-то мы знаем слишком много, сдери ему башку» — подумал Верн.

О замковой жизни и взаимоотношениях высших слоев эстерштайнского общества много рассказывал Немме. Научный специалист твердо вознамерился не возвращаться в столицу, мечтал осесть в какой-то деревушке, достаточно отдаленной от границ цивилизации. «Сменю имя. Если придется, буду возделывать оливковые рощи. Мне жить хочется». Жутко образованный человек, но слегка слабоумный. Как будто в сельскую жизнь войти так просто. Да еще с этакой откровенно дойчевской рожей.

Прибрежный маршрут уперся в на редкость поганые, труднопроходимые скалы — белесые скальные породы здесь походили на столичные хеллишские, что обнадеживало — возможно, рейдовики продвинулись дальше, чем предполагалось. Здесь у скал сделали двойную дневку, начальник штаба передохнул, «рыболовный расчет» создал небольшой запас рыбы — мелкие тушки черноспинки-гобийки быстро подсушивались, развешанные на нитках на ветерке. Главное было отогнать мух и ламов.

На закате стоявший часовым Фетте углядел на море корабль, достаточно близко — менее километра от берега. Немедленно попытались просигналить огнями — без сомнения, это проходило одно из корыт Ерстефлотте, больше здесь плавать некому — пираты островов, если и появляются, то гораздо южнее столицы. Но корабль исчез, его даже толком рассмотреть не успели.

— Странный окрас у этого «шнель-бота», — заметил начальник штаба. — Видимо, нечто секретное. Нас бы на борт он в любом случае не взял. Но мог бы сообщить о нашем местонахождении. Непонятно, нужно нам это или нет? Ладно. Давайте повесим котелок что ли, выпьем чаю. Не пропадать же зря хорошему костру.

Увы, о настоящем ореховом кофе уже даже и воспоминаний не осталось. Чай из трав, да и тот в три порции — котелок, сдери ему башку, вмещать больше полутора кружек воды отказывался.

Отряд двинулся дальше, взяв курс на юго-юго-запад, дабы обойти неприятную местность.

[1] Шнельклопс — это не стремительный боевой клоп, а «быстрая отбивная». Обычно делается в сметанном соусе, здесь подразумевается более упрощеннее походный вариант.

[2] Безусловно, «паспортная» дальность выстрела Маузера 98к гораздо дальше и выше. Здесь сказывается местная специфика срока службы и эксплуатации импортного огнестрельного оружия.

[3] Порой дикость и дремучесть гомо сапиенсов изумляет. Сами выдумают название, а потом беспомощно путаются. Никакой не «гобий-рогач», а элементарный представитель семейства лучеперых «Gobiie» — бычковые. Отряд Gobiiformes — опять же, бычкообразные. Вот что тут перепутать-то можно⁈ (примечание ведущего ихтиолога планеты проф. Л. Островитянской)

Глава 16

Игра «Король холма»

Особых происшествий в эти дни не случалось. Местные цизели слегка горчили на вкус, видимо, из-за характерного приморского типа питания. Дважды рейдовики слышали львиный рев, но это, видимо, были некие дикие, не Генеральские, звери-одиночки. Все это было недостойно записи в «жобе», в котором, кстати, оставалось всего несколько незаполненных страниц. На горизонте показались горные цепи, возможно, это были первые северные хребты Норд-гор, за ними уже долина Ильбы и собственно земли родного и недоброго фатерлянда. Но шансов на общий успех близость гор не слишком-то прибавляла.

Дело не в усталости. Да, скорость отряда упала, но очередной хороший отдых вернул бы силы людям и ламам. Но не вернул бы снаряжение. Господа фенрихи практически разуты, на троих осталась пара форменных сапог, благо, размеры практически одинаковые. Маршировать приходилось в тапках-намотках из шкурок цизеля. Этот незаменимый грызун истинный спаситель походной жизни, но шкура у него так себе, только на пару дней и хватает. Пробовали выкраивать тапки из куска львиной шкуры, предусмотрительно запасенной и выскобленной Верном, получалось крепко, но зверски натирало ноги, да потертости еще и воспаляться начинали. Дрянные скоты эти львы, что в гастрономическом смысле, что в обувном…. С одеждой рейдовиков дело обстояло не лучше. Господа офицеры откровенно посверкивали задницами в безнадежно протертых и прорванных брюках, рукавов кителей ни у кого не осталось — ушли на заплаты. Походный котел — одно название, болтов для арбалетов неполная дюжина, запасные тетивы вообще кончились. Да, есть еще шесть патронов и надежное холодное оружие, но это…. Не слишком это утешает. Впереди горы и холодные ночи, с абсолютно неупорядоченными и непредсказуемыми проливными дождями…

Изредка рейдовики отмечали следы людей. Роща одичавших олив и заросшие фундаменты — то давнее. Брошенный силок с уже высохшим ворохом игл дикобраза — более свежее. Надетый на ветвь куста череп антилопы-жвуньи — это уже почти свежайшее. Добыть антилопу — немалый охотничий подвиг. Разглядеть небольшие стада быстроногих животных особого труда не составляет, но они даже на винтовочный выстрел к себе не подпускают, чрезвычайно осторожны. Впрочем, тратить патрон на жалкие сорок килограммов мяса, требухи и шкурку — немыслимое расточительство, до такого жеста отчаяния рейдовики не собирались опускаться.

— Вот так и наши черепки будут висеть, — предрек Фетте, глядя на череп антилопы со спиленными рогами. — Хотя что с нас спиливать, мы вообще не ценные. Не будут с дойчами возиться. Рылом мы не вышли, вообще бросовые головы.

Да, цанцу[1] рейдовики тоже видели. Красовалась на аккуратно вбитой в расщелину скалы палке, защищенная клеткой, плетенной из прутьев — это, чтобы птицы не расклевали. Чуть покачивалась, смотрела вдаль красиво и ровно зашитыми веками. Небольшая, размером чуть крупнее солдатского кулака.

— Тонкая работа, — дрогнувшим голосом сказал Немме — он видел культовый предмет диких феаков впервые.

— Да, здесь куда лучше делают, — согласился упавший в тень скалы начальник штаба. — На наших фронтах вечно какие-то кошмарные бошки попадаются в трофейных вещичках шаманов разбойных феаков. Смотреть противно.

— У нас делать не умеют. Тоже повыродилось дикое искусство, — пробормотал Верн, разглядывая голову.

Уменьшившееся, но сохранившее черты лицо было гладко и спокойно, складки-морщины имелись только на затылке. Насекомые высушенную кожу не тронули, видимо, чем-то пропитана страшная игрушка. Не в каждой цанце есть магия, истинные колдуны среди диких феаков редки. Но где магия, там и цанцы — они неотъемлемая часть ритуалов. Хотя сдирают и сушат головы с совершенно разными целями: иной раз из уважения, сохраняя мудрость покойного или отдавая должное храбрости убитого врага, но чаще в знак презрения, унижая и насмехаясь. Собственно, Верн диких подробностей не знал — где в столице найдешь сведущего в изготовлении цанц истинного дикаря? Хотя выглядит содранная башка не так плохо. Вдумчиво и с чувством сделали.

— Нам нужно постричься, — сказал обер-фенрих.

— Вот это точно! — одобрил Фетте. — Не желаю я так висеть. Хотя это и лучше, чем быть сжеванным за ноги львом. Но ненамного.

Рейдовики двинулись дальше, а цанца осталась смотреть вдаль, задумчиво покачиваться на подвязанных к колу волосах.

Личный состав Верн постриг тем же вечером. Самого командира обкорнал, под чуткие советы остальных, Фетте. Результат подтвердил, что рука фенриха куда лучше заточена под арбалет и копье. Впрочем, последнее сигнально-бытовое зеркальце было разбито в прибрежных скалах, себя Верн не видел и точно знал, что «ступеньки» и «плеши» скоро зарастут.

* * *

Ночью случился дождь, даже двойной, вообще у здешней погоды не наблюдалось никакой дисциплины, поневоле заскучаешь о размеренности дождей Эстерштайна.

Верн сменил на посту научного специалиста, тот слегка подрагивал, продрогнув — костер залило.

— Сдери мне башку, чувствуется близость гор, — заметил огрубевший ботаник. — Слушай, может, мне в горы не идти? Я же там точно сдохну. Может, мы завернем к какой-нибудь деревне и я останусь?

— Почему бы и нет? Вдруг местным мастерам интересно поработать именно с редчайшей рыже-плешивой цанцой?

— Все же мерзкие вы, офицерье, людишки, непременно нужно последнюю надежду у человека отобрать, — проворчал ботаник, без особой, впрочем, злости, и полез спать к теплым ламам.

Верн ухмыльнулся, пряча под ветхое плащ-одеяло «маузер» — с неба все еще моросило.

Нужно что-то придумать. В этом ослабленном составе, без карты, разутыми и раздетыми, горную часть маршрута не преодолеть. В этом герр Немме прав. Было бы разумнее договориться с приличными местными обитателями, оставить им ученого ботаника (навсегда), нездорового Вольца (временно), доплатить за содержание оружием и частью уцелевшего снаряжения. Можно оставить пару лам. Вдвоем с Фетте можно перейти горы, собрать новый рейдовый отряд, вернуться и забрать начальника штаба. Но каковы гарантии? Зачем местным феакам сомнительные чужаки? Ланцмахт здесь ненавидят, оно и понятно. И знают, что разок заявившись, эстерштайнцы в покое уже не оставят. Прирежут всех гостей местные обитатели, и даже не найдешь, что на это возразить. Да и оставлять Вольца… а кто даст приказ на еще один рейд? «Вас посылали для полного и окончательного бесследного исчезновения, а вы, господин обер-фенрих, туда-сюда ходить вознамерились?» Это вызывающее нарушение дисциплины!'.

Размышляя, Верн воскрешал костер, благо дождь унялся. Можно повесить на огонь останки котелка, начать небыстрый процесс приготовления. Наливая воду, обер-фенрих замер…

Львиный рев… очень далекий, но… похож. Или это сородич Генерала? Не мог же тот быть единственным таким гигантом? Явно же он иной породы, редкой.

Верн вслушивался, доносились некие смутные, видимо, львиного происхождения звуки. Но это иные рыки — тот слишком узнаваемый. Показалось со страху.

После подъема рассказал друзьям.

— Помнилось и причудилось, — категорично заверил Фетте. — Мы очень далеко ушли. Но Генерал нам памятен, понятно, что еще долго будет чудиться его немыслимая туша, да и при каждом львином рыке будем красавца вспоминать.

— Мне иногда кажется, что и тот Генерал нам причудился, — признался научный консультант. — Я все же кое-что читал по зоологии и биологии, понимаю, что столь кошмарные звери едва ли могут существовать. Тем более в единственном экземпляре. Это неестественно. Возможно, мы съели больного цизеля, и всё это было галлюцинацией.

— Без обид, герр ботаник, но ты иной раз сам как больной цизель, — усмехнулся Верн. — По-твоему, мы с Фетте всадили пулю в галлюцинацию?

— Да, это вряд ли, — признал научный специалист. — Вы скорее околеете, чем патрон напрасно потратите.

— Что скажешь? — обратился Верн к молчавшему начальнику штаба.

Вольц сидел, неловко опираясь на одну руку. Нос заострился, на лбу капли пота. Не в лучшей форме главный специалист по уставам.

— Полагаю, Генерал всеми силами будет уклоняться от свидания с «маузером». Видимо, винтовка — единственное, чего он всерьез опасается. Весьма разумен. Но это не значит, что наши маршруты не пересекутся. У банды Генерала отличный нюх, но дурно поставленная разведслужба, могут невзначай выйти на нас, — пояснил начальник штаба.

— Понятно. Кстати, когда дойдем до столицы, имей в виду, что не всегда так уж необходимо излагать свои мысли строго уставным языком. Не все в замке оценят эту сухую манеру должным образом. Тем более, армейские термины не всегда легко прочесть по губам.

— Думаешь? Я это учту, — Вольц улыбнулся.

* * *

Грифы вились разрозненно, видимо, надеялись перекусить, но чуть позже. Вновь долетел рев львов… этакий служебный, похоже на дежурную перекличку фланговых дозорных.

— Они, — заверил Фетте, передавая бинокль. — Воинство Генерала проводит очередную операцию. Здешним диким феакам придется худо. Что ж, это радует, хотя нынче я не особо кровожаден. Но Генерал ближайшие сутки будет весьма занят, успеем уйти подальше.

Верн кивнул — оптика вновь приблизила грифов и едва заметное отдельное строение — типичную феакскую хижину, остальные жилища скрыты склоном холма, селяне, как обычно, живут широко и просторно, так оно гораздо целесообразнее в хозяйственном отношении. Но если приходит целая шайка львов, то все наоборот — обороняться сложно, практически невозможно.

Вообще место-то было живописным, приятным. В лучах собирающегося заходить солнца еще поблескивала змейка текущего между холмами ручья, сиял небольшой пруд. Клочки крошечных огородиков казались естественной частью пейзажа. Так же, как и расположение хижин, место и форма посадок овощей диктовалось крайне немногочисленными удобными для земледелия местами. Наверняка тут все свое, привычное: выпасы для лам, домишки и загоны, единственная относительно наезженная тропа-дорога, многолетние норы цизелей на склонах и неизменно умный староста, сейчас наверняка наделавший в штаны. Его можно понять.

— Обходим деревню, пока не стемнело? — уточнил Вольц, утомленно опираясь о вьюк Белого. — Возьмем юго-восточнее, вдоль ручья, ветер удачен — дует к нам, зверюги не учуют.

— Да. Но не совсем, — Верн не был уверен, но что-то этакое нависло, предупреждало и намекало. — Давайте пока к той вершине, лам оставим за скатом, взглянем.

— Можно и взглянуть. Хотя зачем? — недоуменно пожал плечами Фетте. — Вперед, Чернонос, вперед, косматые братья! Ночью будете принюхиваться, пока нечего нервно сопеть.

Отряд двинулся между холмами. Верн, начальник штаба и Белый шли замыкающими.

— Что именно настораживает, дружище? — Вольц был вял, выглядел паршиво, но бдительности не утерял. Видимо, такое вообще невозможно — начальник штаба останется на службе до последнего своего вздоха.

— Не знаю, — честно проворчал Верн. — Настораживает, что наши пути опять пересеклись. Это Генерал, я его чую задницей.

— Да и черт с ним, сдери ему башку. На нас он лезть больше не рискнет, научен.

— Он ранен. И уж точно — злопамятен. Мы это знаем. Он нас не забудет.

— Львы обладают недурным нюхом, порой весьма умны. Но не преувеличивай. В Эстерштайн он за нами точно не потащится, — заверил Вольц.

Верн хотел сказать, что и не думал о столь бесконечном преследовании, но… пожалуй, думал. Пусть и подсознательно.

— Это очень странный лев. Но дело не в нем, — сказал Верн.

— Значит, все-таки чуешь что-то этакое. И не только задницей, — заключил начальник штаба.

К вершине поднялись втроем — научный специалист остался охранять лам. Ну, или ламы за дойчем остались присматривать.

— Отличный наблюдательный пункт, — одобрил Вольц, осторожно, на одном локте проползая повыше.

Начальник штаба был прав: отсюда деревушка открылась шире, видно разом полтора десятка домов — то, что обозначало центральную улицу. Просторный загон, куда успели собрать всех лам и коз — ветер доносил испуганное многоголосое фыканье, ыканье и мемеканье. Люди — вооруженные мужчины, цепью прикрывшие пространство между близлежащими хижинами, далее строение покрупнее, там кто-то мелькал, виднелась наспех сложенная колючая изгородь. За ней, у большого дома, женщины и дети, подтаскивают то немногое, чем еще можно укрепить изгородь.

— Не так глупо, — прокомментировал Фетте. — Надеются отбить первую атаку на подступах, кого-то из хищников подранить, потом отступят за укрепление, зажгут костры. Могло бы сработать. Но о Генерале бедолаги еще не знают. Он, наверняка, все спланировал, а если надо, лично пробьет изгородь, она не на вес его туши рассчитана.

Верн передал бинокль начальнику штаба, сам лег на спину и посмотрел в предвечернее небо. Тревога нарастала. Ночь для селян будет последней, видимо, для всех жителей. Мужчины и мальчики умрут с оружием в руках, остальные — как повезет. Это жизнь, которая, как известно, всего лишь предварительная часть смерти.

«Бессмысленно что-то пытаться сделать», — подумал Верн. «Они обречены, и если мы тоже умрем, это ничего не изменит. У нас шесть патронов. Даже если отстрелим Генералу всю мошонку или что там у него есть, это не поможет. Нас раздерет львиное войско. Наверное, жевать нас будут по одной ноге, до утра, растягивая месть. Нужно уходить».

— Ну? — спокойно намекнул Вольц.

— Сейчас.

Верн не двигался, и мыслей уже не было. Только небо Холмов. Ну и что оно может подсказать? Небу до крошечных людей дела нет. Собственно, как и до огромных спятивших львов.

Порхнула пестрая птица, сделала круг над залегшими фенрихами и внезапно приземлилась на траву. Глянула бусинкой-глазом, тряхнула хохолком.

— Совсем обнаглели крылатые, скоро на голову гадить будут, словно мы уже тут костяками по всему склону разбросаны, — с негодованием прошептал Фетте.

Удод глянул на фенриха с презрением, вспорхнул, мгновенно унесся-исчез трепетной черно-рыжей искрой.

— Я пойду, — пробормотал Верн. — Я и «маузер».

— Ты птицу ждал? — с интересом уточнил начальник штаба, глаза его болезненно блестели, но он был собран и готов к действию.

— Нет. Удод, это просто удод. Дело в другом. Объяснять долго. Возьму два патрона, две гранаты, и пойду.

— Безумие. Но хорошо, я с тобой — сказал Вольц. — Это весьма интересно: внезапный, хирургически точный короткий удар в тыл столь нестандартному противнику.

— Вы оба спятили! — с ужасом прошептал Фетте. — Генерал же от нас отстал. Может, считает, что мы и сами сдохнем. Что весьма даже вероятно. Но зачем же так спешить⁈ Ладно, я пойду. Я, между прочим, туповат, но не трус. Нужен заряжающий, я понимаю.

— Останешься с ботаником, — веско сказал Вольц. — Ламам необходима охрана. Ты единственная здоровая и подходящая кандидатура. Кроме того, это операция для высшего командного состава.

— Дружище, ты бредишь, это жар, — сочувственно поведал Фетте. — На себя посмотри. Ты даже до огневой позиции не доплетешься. А если доплетешься, то толку с тебя не будет.

— Заткнитесь оба! — приказал Верн. — Я беру два патрона, и прекрасно справлюсь без заряжающего. По сути, у меня будет единственный выстрел, второй патрон только для порядка. В качестве страховки — гранаты. Вы ждете здесь, наблюдаете. Если будет смысл, ждете меня. Или наоборот.

— Безусловно, командир — ты, но в данном случае… — начал Вольц.

— Спускаемся к ламам, там оставлю лишнее, а вы выскажете ценные замечания и бурные возмущения, — шепотом рявкнул Верн.

…— Засяду на левом холме. Если ветер не изменится, Генерал сам выйдет мне на прицел, — пояснил Верн, избавляясь от излишней амуниции, которой, собственно было не так много. — Тут главное, не спешить с выстрелом. А спешить я не стану.

— Все равно это недопустимо! — продолжал настаивать Вольц. — Командир отправляется на вылазку один, без прикрытия⁈ Где, в каких уставах и наставлениях упомянута и оправдана столь рискованная ситуация⁈

— Это не просто вылазка, — возразил Верн. — Если все пройдет благополучно, возможны переговоры. Не с Генералом, естественно. С селянами.

Соратники переглянулись.

— О, ты заглядываешь на два хода вперед? — пробормотал начальник штаба. — Это несколько меняет дело. Но тем не менее…

— Давайте я пойду, — внезапно подал голос Немме. — Заряжающий из меня посредственный, но из арбалета я стреляю довольно метко. Прикрыть смогу. Взведению гранат обучен. И если нас не сожрут, будет уместнее, если при разговоре будет присутствовать некто не такой… армейский и откровенно ланцмахтовский. Вас, ребята, опасаются и ненавидят все, даже цизели.

— На тебе прямо-таки написано, что ты дойч, — заметил Верн. — Прямо на роже накатано, причем крупными шелушащимися буквами.

— Дикие феаки все равно не умеют читать, — на редкость хладнокровно ответил научный специалист. — И к чему спорить? Как отвлекающая приманка для льва я не хуже любого из вас. К тому же не хромаю, и ноги у меня не сбиты. А еще я смертельно устал таскаться по холмам. Дайте мне возможность быть сожранным достойно! Я заслужил!

— Какая исключительно трусливая, слабовольная, но в целом верная логика! — изумился начальник штаба

— Ладно, пошли, — пожал плечами Верн. — Отличная возможность не вернуться в столь пугающий тебя Эстерштайн. Практически гарантированная.

Все, включая лам, напряженно следили, как отбираются патроны.

— Вот этот, и, пожалуй, этот, — решил Верн. — Не должны подвести. В случае, гм, частичного успеха операции передайте мой поклон фельдфебелю Зиббе. Он нас здорово выручил. И еще… Вольц, когда дойдешь, найди мою медицинен-сестру. Ты ее видел, дело это неспешное, как-нибудь найдешь время, встретишься. Расскажешь, как всё вышло и передашь, что Холмы мне в общем-то понравились, я решил остаться.

— Это возмутительно! — приглушенно завопил начальник штаба. — Он идет на вылазку такой важности, а мечтает о бабах⁈ Я даже не подумаю встречаться с твоей красоткой! Это что, романтическая пьеса театра, что ли? Да она тебя уже давно забыла, прекрасно проводит время в гаштетах с другими кавалерами.

Верн ухмыльнулся:

— Да пусть проводит. Я вам давно хотел сказать, да все как-то повода не было. Анн мне не подружка. Просто очень близкий человек.

— И кто тут говорил, что я брежу? — сухо поинтересовался Вольц. — Вот кто бредит! Вовсе не боевые товарищи у этого легкомысленного красавчика числятся самыми близкими людьми, а некая миловидненькая тощенькая фрау.

— Она не «миловидненькая фрау», а моя мать! — шепотом заорал Верн. — И я сдеру башку тому, кто скажет о ней плохо!

Пауза оказалась длинной. Верн неожиданно для себя хихикнул — таких тупых морд у друзей еще никогда не приходилось видеть.

— Это в каком смысле — «мать»? — в замешательстве уточнил начальник штаба.

— Видимо, в самом прямом, — сказал Немме, ввиду своего элитного воспитания обладавший большей фантазией и опытом по семейным темам. — А как же она… ну, это сделала? Как она могла знать, что ты ее сын?

— Она медицинен и весьма умна. Присматривала за мной еще с Киндерпалац, — пояснил Верн. — Это оказалось вполне выполнимо. Если постараться. И вообще детали не важны. Я просто хочу, чтоб ей передали, если что-то со мной случится.

— Понятно. Хотя ты возмутительно, небывало шокировал товарищей! — объявил Вольц. — И она же совсем молодая… Черт, но сейчас не время разбираться с твоим ошеломляющим враньем. Идите. Вспомните всё, чему вас учили. И только посмейте не вернуться!

* * *

Шли-перебегали в молчании. Склон, ложбина, новый подъем… он заслонял охотничью группу от деревни, но не исключено, у львов выставлен дозорный зверь. Хотя зачем? Львы и не подозревают о близости опасного огнестрела.

Немме не слишком отставал: на коротких дистанциях дойч вышел на вполне средне-солдатский уровень физической подготовки, поскольку иных вариантов и шнапса ему никто и не оставлял.

«А вариантов и у нас нет» — подумал Верн. «Разве что остается некий самый узкий выбор тактических действий. Основное решено. Даже чуть легче стало».

Легче-то легче, но не особо. Ранц-мешка не было, фляги с водой тоже, тяжесть топора и закинутого за спину щита с пристегнутым копьем обер-фенрих давно не замечал, но сейчас ремень отягощали гранаты, их рукояти выпирали и норовили забряцать. Говорят, изначально гранатные рукояти задумывались деревянными, но уже давно их стали производить из стандартной медной трубки, они вечно окисляются и теряют приличный вид. В надежности гранаты тоже порядком утеряли, к тому же не в меру звонки звуком при полевой транспортировке.

Мысли были пустяшные, но попробуй о чем-то умном думать, когда бежишь по колючкам, одной рукой придерживая приклад «маузера» — (ремень после Фетте нужно было подогнать), другой рукой прижимая головки гранат, прыгающие за поясом. Ничего, сейчас на позиции с мыслями соберемся…

…Рык разнесся внезапно, показалось — в десятке шагов рычит клыкастая тварюга. Охотники разом упали в траву, Верн вскинул винтовку, краем глаза увидел, что у ботаника наготове арбалет.

Льва рядом не наблюдалось. Верн показал жестом — тварь по ту сторону склона, за гребнем. Дойч мужественно дернул плечом — «положим зверюшку». Нет, класть нужно Генерала, остальное не стоит солдатских усилий и патронов. Дойч пожал плечами — «это уж как пойдет». Верн ухмыльнулся, «это тоже верно — как пойдет». Кивнул на арбалет — «в задницу мне не стрельни». Вот теперь Немме возмутился — «я армейский научный консультант, а не криворукий городской житель!».

Отлично. Солдат должен быть зол перед боем. Но хладнокровен.

Переползание по колючей траве — действенно изгоняет суетные мысли и настраивает на верные тактические решения.

С точкой наблюдения не ошиблись. Верн еще раз убедился, что наблюдения с дистанции, через оптику, способны слегка сбивать с толку. Вот она деревня… И ближайший лев — двадцать шагов, не больше.

Ветер, полный дымных и иных ярких как запахов, так и звуков, дул в лицо. У оборонной изгороди уже зажгли защитные костры. Нет, не рановато, как подумалось в первую минуту — выбора у селян уже не было. Банда Генерала наступала…

…Обманчиво неспешно бежала вдоль ограждения поджарая львица. Взрыкивала и отскакивала-уклонялась от стрел. Деревенские лучники, отошедшие за колючий завал веток, не выдерживали, стреляли снова, хотя было очевидно — это отвлекающий маневр. Ударная группа тварей — четыре отъявленных гривастых людоеда и две крупные львицы — сосредотачивались левее. Замысел прозрачен: с фланга атакующих тварей будет прикрывать склон, выскочат прямо к дому, стрелки с крыши и из-за изгороди кого-то подстрелят, но остальные звери преодолеют завал — он-то довольно жиденький, перепрыгнуть вполне можно. Селяне-феаки опасность осознают, на месте очевидно намечающегося прорыва сбито некое подобие строя: копья, топоры, есть даже щит армейского образца и еще какой-то самодельный. Оно так и бывает на войне: понимание-то есть, а сил отразить атаку нет. Но где же наш большой друг? Неужели заявится лишь к финалу, когда всё кончится?

Краем глаза Верн наблюдал за дойчем — тот был заворожен близким соседством льва. Да, плотновато лев сидит, хотя сейчас зверь увлеченно наблюдает за действиями сородичей, дозорный из него дрянной, к счастью, львы уставов вообще не читают. Хвостом только шевелит, мух отгоняет.

У охотников хвостов не имелось, предвечерние навязчивые, хотя и менее многочисленные мухи норовили сесть на вспотевшие шеи, заползти под кирасу. Ну, скоро не до них будет. Да и сумерки подступают.

Крики у изгороди усилились. Неспешно, уверенно подступала ударная группа львов. Навстречу им полетели факела. Хорошее средство, но это же Холмы, тут много факелов в запас не заготовишь. Многоголосо визжат и орут женщины у защищаемого дома, тоже верно, этот способ воздействия на врага малозатратный, кроме крепких глоток и желания ничего не требует. Но тут организованная львиная банда, ее так не отпугнешь, она уж столько голосящих деревень пожрала…

Выбор перед обер-фенрихом стоял непростой. Генерала не видно, а если он появится, и выстрел будет точным, то времени на перезарядку не останется — дозорный лев хоть и дурак, но вряд ли еще и слепой-глухой. Может, как в тот раз — испугается и драпанет?

Вспомнилась несравненная фрау Гундэль. Тоже вот… нет, не слепая, но в остальном на этого льва весьма похожа. Но не труслива. Не драпанет лев, сдери ему башку. В тот раз просто повезло рейдовикам.

Верн привлек внимание научного специалиста — острый запах близкого хищника дойча все же крепко заколдовывал. Ламы и замковые фрау, конечно, пахнут поприятнее, тут не поспоришь.

«Этот — твой» — показал обер-фенрих. «Бей в голову».

«Понял».

Немме окончательно в страх все же не свалился, соображает. Это хорошо. Приказ стрелять в голову спорен, болт может и не пробить толстую кость. Но лев не очень крупный и умный, череп у дураков должен быть мягче. Или наоборот? Да нет, с какой стати «наоборот», умные существа размягчением голов не страдают.

Верн откинул исследовательские, не особо нужные сейчас мысли.

Он придет. Вожак обязан присутствовать, возглавить битву, иначе какой же он вожак, никакого уважения, этак даже размеры не спасут авторитета. Хотя у львов все немного иначе…

Львы медлят. Прохаживаются у границы попадания стрел, один лев мотает гривой, пытаясь вытряхнуть неглубоко вонзившуюся стрелу. Попеременно взрыкивают, но не атакуют. Изматывают. Ожидание вот такой безнадежной битвы убивает почти так же гарантированно, как клыки и когти.

Рев… грозный и жуткий, от такого леденеет кровь, волосы встают дыбом и непоправимо слабеют держащие оружие руки. Устрашающий звук вознесся ниоткуда, раскатился, накрывая склоны и хижины.

Верн ожидал чего-то такого, но волосы на затылке все равно взъерошились. Эх, не властен человек над своими волосами — те что хотят, то и делают. Остается только еще почаще их стричь или шлемом покрепче прижимать, шлем, он — дисциплинирует. Хотя вон Немме и так обходится. В плешивости много плюсов.

Генерал умел себя показать — появился на склоне внезапно. Огромный, даже больше, чем помнилось рейдовикам. Гриву, видимо, распушил. Но движется не особо бодро, заднюю лапу подволакивает, и вообще заметно отяжелел.

Монстр медлительно и грозно спускался к изгороди. От позиции охотников — 150–180 метров, прицел можно не менять. Отличная огневая позиция, пусть и последняя…

Грива и брюхо — огромное, на старинный цеппелин похожее — волочились по земле. Похоже, распух Генерал с прошлой-то встречи. Нездорово так распух, болезненно, это в каждом движении чувствуется.

До позиции на вершине долетела волна смрада.

«Он уже мертвый. Наполовину» — осознал Верн. «Гниет изнутри. Видимо, та пуля в кишках засела».

Вот только это обстоятельство ничего не меняет. Даже почти дохлая туша с таким когтями и клыками, весом под три тонны, людей задавит в один миг.

«Мне не везет» — подумал Верн, опуская на лицо стрелковую маску. «Гнилой подвиг попался. Не стану героем. Сначала этот рейд, вообще никому не нужный, с неоправданной потерей рядового состава. Потом огромный тухлый трофей. А во всем бабы виноваты. Чего этой дуре Гундэль не упасть в ров сразу? И не было бы никакой трехтонной вони. Надеюсь, маме эти отвратительные подробности не вздумают пересказывать».

А там — за изгородью, у дома и загона — наступила полная тишина, видят люди и ламы приближенье монстра, ужаснулись и онемели. Даже глупые козы заранее помертвели…

Обер-фенрих трогает обмотанной дырявой шкуркой ступней сапог Немме, чувствует, что научный консультант понял сигнал…

…в прицеле покачивается спина Генерала — выбираем место, где грива не столь длинна, и мощную лопатку не задеть, она с виду тверже брони орудийного щита. А мух-то над дохляком сколько… гадостный людоед пошел, в легенду такого точно не возьмут…

…спусковой крючок успокаивающе коснулся пальца. Хладнокровен «маузер», уверен в себе, он древний, он великий, он выше вони и бредней о легендах и подвигах…

… мягко, еще мягче…

…. выстрел!

…Мгновение полной тишины, стук выбросившего гильзу затвора показался оглушительным…

…От рева заложило уши — взрычало разом с полдюжины хищных тварей — но все накрыл рев Генерала. Огромная пасть исторгала невыносимый звук и немыслимую вонь, из нее далеко летели брызги гноя и вселенский ужас. Врата древнего ада, а не пасть, сдери ей башку…

….От выстрела за спиной дозорный лев подпрыгнул на месте, завертелся, поджимая хвост. Немме, видимо, обделавшись, но не утеряв прицела, спустил тетиву арбалета — болт оказался по оперение торчащим в глазнице зверя. Лев ошеломленно пошатнулся, замер…

…это неважно. Верн поднимался навстречу Генералу. Прятаться было бессмысленно — чудовище видело стрелка…

…Генерал тяжелыми, неуклюжими прыжками несся к вершине. Медленный стал, бочка с гноем, а не вожак. Но огромный, говнюк, слишком огромный…

— Иди, башку сдеру! — во весь голос заорал обер-фенрих, почему-то игнорируя уставной гордый клич Ланцмахта…

…последний патрон уже в патроннике, «маузер» вскинут навстречу врагу…

…Ответный низкий рык, желтые клыки светятся в темно-багровой, полной жижи пасти, брызги почти долетают до стрелка…

…это кажется. Еще шестьдесят метров…

…нет, не попасть, не сбить чудовище с шага. Он медлительный, почти разложившийся, но умный. Только голову подставляет, и выбора нет…

…выстрел!

Верн целился в глаз, но понятно, такое попадание было бы фантастической удачей. Пуля ударила чуть ниже, ушла рикошетом, вырвав кусок шкуры…

Всё…

…Обер-фенрих роняет «маузер» (достаточно аккуратно — львы вряд ли покусятся на ценное оружие, а у друзей позже будет шанс забрать), перекидывает на грудь щит, одновременно извлекает из-за ремня гранату. Защитный колпачок уже свинчен, остается дернуть шнурок с шариком. В любом случае секретное оружие взорвется уже за спиной монстра, поскольку время срабатывания запала слишком длинно…

…Верн кидает гранату навстречу смрадной смерти — вполсилы, — это вниз по склону, навстречу движению, сама покатится. Только бы сработала, возможно, поранит и отвлечет…

… присесть за щит, приготовить копье. Штатный пехотный щит Ланцмахта согласно боевому наставлению, попадания гранатного осколка от близкого разрыва не держит. Но иногда и держит…

… От грузных прыжков Генерала вздрагивает потрясенный склон, а дышать от смрада уже нечем. Впрочем, и незачем…. вообще уже ничего не успеть. С боку на Верна шел раненый лев-дозорный — пошатываясь, окривев, с болтом в мозге, но шел…

… кто сшибет-опрокинет раньше, даже не скажешь. Да наплевать, сдери им башку…

Приняв строевую стойку «на колене», Верн бьет копьем льва-дозорного — наконечник достал противника, но естественно, не особенно надежно, не для такого боя пи-лумы конструировались…

…Бок бойца оказался открыт, сейчас гранатные осколки вонзятся в щеку и руку, потом Генерал вдавит в землю Холмов…

… Граната не взорвалась…

…Но Генерал шарахается от с виду нестрашной колотушки, катившейся по траве, отпрыгивает в сторону, роняя гнойную пену с клыков. Он знаком с гранатами, что ли⁈ Что за тварь такая?!.

За спиной щелкнул арбалет. Успевший перезарядиться, вовсе не драпанувший в панике Немме на редкость четко всадил болт в ухо льва-дозорного. Все-таки есть в дойчах что-то этакое, истово-упертое. Ну, или остатки того каменного твердолобого упрямства, что вело когда-то их предков…

…На этот раз лев-дозорный падает как подкошенный. Наверное, столкнувшиеся под черепом болты рассекли тот самый нужный мыслительный нерв…

…мысли путаются, это Генерал их сбивает…

…с изумлением наблюдая за двинувшемся по дуге Генералом, обер-фенрих нащупывает за ремнем вторую гранату. Колпачок свинтить, вытряхнуть шарик — не вытряхивается, залип, в медных трубках такое бывает…

…Огромная тварь, не спуская взгляда со стрелка, двинулась напрямую. Раздувшееся черное брюхо волочится по траве, грива, размером с парус, торчит слипшимися, ссохшимися клочьями. Вонь… да что ж ты вчера не сдох, котик?

…ударом о край щита Верн выбивает из гранатной рукояти шарик запала. Дрянь заводы Хамбура, не оружие, а чистое издевательство…

…Десять метров. Или уже десять шагов? Ой, мама, он весь мир закрыл!

Обер-фенрих швыряет гранату — из-под нижнего края щита, довольно неловко…

…видимо, Генерал не обратил на это внимания — он ревет. Верн скорчился за щитом, зажмурился, по защите застучали капли слюны и гноя, оставаться под напором смрадного медлительно надвигающегося урагана было невозможно. Но и куда деваться-то? Машинально выставить копье под уставным углом, приоткрыть один глаз…

…Граната исчезла, наверное, укатилась под чудовищное брюхо, еще пораньше обер-фенриха в землю вдавилась…

… да что же это за смерть такая поганая⁈

Лев смотрит в упор. Глаза у него действительно красные. Не кровью налиты, а сами белки цвета почти созревшего тутовника, с крошечными желтыми зрачками. Безумный лев, безумная смерть…

Генерал тяжело заносит громадную лапу — ударит сбоку, в обход острия пи-лума…

…чуть вздрогнула под солдатом земля, и лев дрогнул. Граната сработала, не подвел запал. Только взрыва и не слышно — еще до гранаты оглох Верн, под этим ревом и этим страхом любой оглохнет.

…и все ж замирает жизнь еще на миг — та пауза, в которую и жить уже невозможно, и умирать омерзительно. Верн бьет копьем — под вскинутую лапу, успевает почувствовать, как глубоко вонзается наконечник, и лишь там — в глубине плоти, гнется и сгибается сталь в медной опрессовке…

…и тут настигший удар лапы сносит обер-фенриха, наваливается непосильная тяжесть, придавленный и раздавленный Верн кричать и не пытается — невозможно.

…успевает услышать глухие хлопки, почти догадался, что это компактный «барх» патрончики безнадежно высаживает, и с величайшим облегчением проваливается обер-фенрих во тьму.

Многие рейды тьмой заканчиваются. Может, и не для всего личного состава, но для части солдат уж точно. И нет в этом ничего удивительного.

[1] Цанца, она же тсантса — специфически высушенная человеческая голова. Процесс сложен, начинается с аккуратного стягивания кожи вместе с волосами с черепа. Далее следует очистка лицевых мышц, ошпаривание, прокалка опущенными через шейное отверстие раскаленными камешками и песком, и прочие приемы тонкого художественного процесса. Откуда у феаков эта странная традиция, не свойственная их историческим предкам, пока науке не известно. Но мы продолжаем исследования в этом направлении. (комментарий профессора сравнительной антропологии Л. Островитянской)

Глава 17

Сельские тайны

….— Простота, вот что восхищает. Всё понятно, разумно, доступно, в званиях не запутаешься, — Вольц с удовольствием еще раз подтянулся на ветхом косяке двери.

Окончательно выздоровел и радуется, мерзавец.

— Хижину развалишь, — проворчал с вороха сена Верн.

— Ну, тебе под апартаменты отвели отличное крепкое строение. Чтоб в случае чего можно было запереть снаружи, — начальник штаба одобрительно похлопал по добротно скрепленным глиной и илом камням. — К счастью, этого не понадобилось. Горжусь тобой, дружище! Валялся раздавленный, смятый, взглянуть было жутко, а дипломатия твоя работала в полную силу.

Верн поморщился. Окончания эпической битвы он не помнил, и это, видимо, только к лучшему. Такое себе зрелище было… печальное.

Судя по рассказам, выволакивали героического стрелка из-под Генерала объединенными усилиями. Львиная банда после подрыва и низвержения Генерала разбежалась сразу, но это ситуацию облегчило лишь отчасти. Сдвинуть зловонную тушу двое фенрихов, Немме и бесстрашный Брек оказались не в силах. Остальные отрядные ламы тоже честно пытались тянуть веревку, привязанную к задним лапам льва-монстра, но от запаха и страха у них подгибались ноги. Тогда подошло несколько воинов-селян…

Понять их настороженность вполне было можно. Схватку на склоне видела вся деревня. Но ведь ситуация сложная: понятно, что пришли солдаты Ланцмахта, а ведь ждать от них хорошего весьма трудно. С другой стороны, львиное войско отогнали, чудовище сразили. Переговоры повел Немме, но до этого все порядком измучались, двигая львиную тушу и извлекая бесчувственного обер-фенриха. Как известно, ничто так не сближает, как тяжелый и вонючий труд.

В общем, все пошло неплохо. Практически бездыханного и с ног до головы залитого отвратительной жижей героя понесли к ручью, самим спасителям тоже требовалось хорошенько вымыться. Уже пришел староста, который тут был не «староста», а «старший вождь». Появились селянки, охали над умирающим, хвалили бесстрашного Брека, «первым кинувшегося спасать хозяина». Понятно, в рождающейся легенде должно быть хоть что-то светлое и хорошее, а не только гной, рев и смрад.

Вольц рассказывал, что феаки немедля выслали разведчиков-наблюдателей на вершины двух холмов и убедились, что пришельцев только четверо. Это разом убавило настороженности. Кто бы стал винить селян? Политика — она доверчивости и легкомыслия не прощает.

Собственно говоря, это уже давно всё случилось — почти два месяца прошло. Выздоравливал Верн не особенно быстро — пять сломанных ребер, открытый перелом руки, сотрясение мозга, общая помятость и раздавленность, сдери им башку, просто так не проходят. Вон — начальник штаба давно бодр, сыт, здоров и полон энергии. Промыли ему подраненный бок хитрой настойкой из самодельного шнапса, мочи черной козы и чешуйчатой шкурки малой холмовой ящерки — воспаление как рукой сняло. Конечно, деревенская целительница Фей и чуток магии в лечение добавляла. Но магия, укрепленная черной козой и шнапсом — это уже мощное средство, а не просто утешительное снадобье-заговор. Холмовые ящерки, те не так важны — они лишь приятный зеленый цвет настойке придают.

Вот со знающей Фей было весьма интересно беседовать. Понятно, не сразу разговорились — дней десять бесстрашный обер-фенрих лежал пластом, не в силах с самыми мелкими проблемами организма справиться. Целительница с дочерью ухаживали, грубовато, но со знанием дела и прочувственной, почти материнской руганью. Она такая и была — красивая, статная, с умелыми сильными руками. Позже, уже когда раненый слегка прочухался, похвалила, что не особо стеснялся, «а то жмутся мужчины, будто их к чему неприличному склонить норовят». Бесспорно, сама Фей могла склонить мужчину к чему угодно. Но с Верном у нее разговоры шли куда интереснее, поскольку целительством красавица-вдова занималась с искренним увлечением, а гость мог кое-что про эстерштайнскую медицинен порассказать. Так отчего не поговорить с пусть и молодым, но неглупым парнем?

Все же на собственные ноги встать и самостоятельно своими делами заняться было превеликим облегчением. Опираясь о худенькое девчачье плечо, Верн доплелся до угла хижины, там дочь знахарки тактично отлучилась. Вообще она — Бинхе — росла очень умненькой девочкой, наверное, тоже в знахарки пойдет, хотя пока что целительное сквернословие в себе не особо развила.

— Прошелся? — сразу угадала заглянувшая под вечер Фей. — Вот, козлищи вы, конечно, дойчевские, жутко тупорылые, умишки как у цизелей новорожденных. Но ведь точно час уловил, ни раньше и ни позже собрался и заковылял. Завтра я бы тебя силой на ноги вздернула, а так сам, сам. Герой, одно слово! Мамка твоя точно не с дойчем грешила, с кем-то поприличнее себе постель согрела.

— Не особо спрашивал, — вздохнул Верн. — У нас же законы, к чему лишний раз их нарушать.

— Я и говорю — тупорылые! — целительница в сердцах махнула рукой. — Ну ничего, у тебя-то может, что и наладится. Ты — посмышленее. Ваш-то крепкозубый на меня нынче опять так жаркенько смотрел, так жаркенько. Ой, нашел кого охмурять, умник.

— Насчет этого он слаб. Но искренен, — пояснил Верн. — Он и на Горную Хозяйку очень проникновенно поглядывал. Она тоже смеялась.

«Крепкозубый» — это, конечно, Фетте. Зубы у него действительно выразительные, как солдаты после гаштета — все в разные стороны. А про Хозяйку, или, точнее, Горную Хозяйку, слухи в здешних местах ходили очень яркие. По сути, настоящая богиня, пусть и далеко живущая. Даже странно, что в Хамбуре о ней — о таком знаменитом чуде — не слышали.

Целительница погрозила пальцем:

— Хитер ты, Верн, даром что сопляк. Экий этот… как его… копли-мент отвесил. И с божественной красавицей меня сравнил, и разом задницу дружку прикрыл.

— Как не прикрыть? Надежный парень, сколько раз он сам меня прикрывал. Да и ты весьма хороша собой, тут и ни капли привирать не приходится. Уж не говоря о том, что лечить на славу умеешь.

— Тоже верно, к чему нам излишняя скромность-то? — засмеялась Фей. — Живем, не жалуемся, что умеем, то умеем. Вот — знаменитый дойч-герой у нас лечится, хвалит, сам уже ссать выходить отваживается. Главное, не переусердствуй. Лучше еще про свой чудной город расскажи, Бинхе запомнит, потом мне перескажет.

Ушла деятельная целительница, у нее и иные больные имелись, и двое младших детей, и огородик, который «сам собой расти, гад, даже и не думает». Жизнь в Холмах ленивых людей не любит. Собственно, город их тоже не приветствует.

Верн осторожно подвигал пальцами битой руки. Пальцы работали исправно, выше — под лубками — еще побаливало, но больше чесалось. Подживает. И вообще жизнь хороша. Лежащий на приятно пахнущей сухой траве обер-фенрих осмотрел свое обиталище. По сути, тесное, с единственным крошечным окном под потолком — бывшее хранилище общественных запасов зерна. Но зато никто тут не мелькает. Не было же такого никогда: и в школе, и в училище сплошь общие спальни-казармы. В Киндерпалац наверняка так же было, хотя оно и не помнилось. А тут такая роскошь — одиночество, мысли спокойные, без соседского громового хохота, ругани и пердежа. Вроде и знал, что люди так могут жить, но насчет себя такого и не представлялось. Но ведь мама намекала, про свой домик рассказывала. Все же откуда она так всё знает и понимает? Ладно, главное, чтобы ей на улице Зак спокойно жилось, а сын потихоньку поумнеет.

В дверь осторожно заглянула Бинхе:

— Спишь?

Верн обрадовался. Одиночество чудесно, но в меру. Не особо здоровым людям скучать вредно.

— Нет, ночью высплюсь. Вернулась уже? Мама же на огород загнать грозилась.

— Я ее у ручья встретила. Говорит: «иди, пои героя. Он потом нам на огороде отработает, после героев тыква отменно прет, это же известное дело».

Верн засмеялся:

— Да я с удовольствием. Вот чем не занимался, так это тыкву не растил. Умнейший человек твоя мама.

Девочка показала горшок, еще влажный после ручейной воды, темный:

— Так будешь «ягодник»?

Рот обер-фенриха немедленно наполнился слюной. «Ягодник», да еще остуженный в прохладной воде… да такой напиток и с пивом не сравнится.

— Кто же от такой вкусноты отказывается? — вздохнул Верн. — Наливай! Только и себе, чтоб поровну, а не как вчера.

— Мне-то за что? — печально вздохнула девочка. — Я Гнилого Льва не убивала, да и вообще здоровая.

— Так положено. Если сидят двое, беседуют, так и угощение должно быть поровну у обоих. Иначе обиженный злобу затаит и непременно яда подсыплет.

Бинхе хихикнула. С чувством юмора у нее было отлично. Неудивительно, с такой-то мамой.

— Так на чем мы остановились? — спросил Верн, осторожно пригубливая «ягодник». Ух, вкус-то какой!

— На страшном-страшном Хеллише, — подсказала девчонка, выразительно округляя глаза.

Глаза у нее были удивительные. Пожалуй, глазами мамку превзойдет. В остальном хрупковата, наверное, даже когда вырастит, будет невысокой и слишком легкой. Ну, ей пока только двенадцать, все еще измениться может.

— Да, Хеллиш. Вроде бы просто скалы, изрытые ходами, крутые, с обрывами, на холмы не очень похожи, там куда выше, — Верн показал крутизну склонов рукой в лубках. — Но в них обитает древняя жуть! Человеку там жить невозможно, только пройти-проехать побыстрее мимо, да не оглядываться. Стоят, конечно, там солдатские посты, охраняют…

…Вот с этим было сложно. Гости не знали, что можно рассказывать, а что нельзя. Строго говоря, расположение постов, распорядок несения службы, всякие технические подробности — военная и государственная тайна. Дело не в том, что деревенские жители способны атаковать столицу или совершить диверсию. В деревушке чуть больше ста пятидесяти жителей, из них видело дойчей, да и вообще эстерштайнцев, всего два человека. Но слухи непременно разойдутся, о вражеском городе узнают очень разные племена феаков, а там и до бдительных тресго кое-что дойдет. Местные племена между собой враждуют редко, здесь что феак, что тресго — всё едино. Слишком мало людей. Первым мужем Фей был воин-тресго, тоже подлечивался тут случайно. И совершенно случайно у Бинхе характерная резкая линия скул и чуть больше зубов, кстати, мелких, но ровных и белых, хотя тут зубы золой чистят, цивилизованного зубного порошка никогда не видели. Впрочем, причем тут зубы? Военная тайна, да. Начальник штаба страдает — товарищи, да и он сам, балансируют на самой грани нарушения устава. Правда, в уставе ничего про болтовню с дикими феаками не значится — не предусматривались такие ситуации. Но есть же и дух устава! И этот дух аж повизгивает от негодования — не болтать! Молчать! Скрывать! Неоднократно обсуждали эту проблему с Вольцем.

…— Это не прямая измена, но какая-то косвенная, — страдал начальник штаба. — Так нельзя. Это незаконно.

— С одной стороны ты прав. С другой, молчать бессмысленно. Наш научный специалист остается здесь и он точно не собирается держать язык за зубами. Воспрепятствовать мы не можем — он свободный гражданин, да к тому же дойч.

Вольц закряхтел:

— В этом ты прав. К счастью, он мало что знает по практической военной организации Ланцмахта и об оборонительных укреплениях Эстерштайна.

— Так это, вроде бы, никому и не интересно. У меня ничего подобного и не пытались выспросить.

— Да, у меня тоже. Но нужно оставаться настороже. Я еще раз поговорю с Фетте.

На том и порешили.

А Немме оставался в деревне — это уже было решено однозначно. По крайней мере, к тому моменту, когда Верн окончательно пришел в себя, научному специалисту уже выделили пустующий дом, там намечался предварительный ремонт. Никакой предубежденности селяне к плешивому умнику не выказывали, похоже, они вообще не понимали, что вот этот — плешивый, и есть настоящий дойч, а остальные его спутники всего лишь полукровки. Для местных все эстерштайнцы были людьми сомнительными и злодейски настроенными, требующими проверки и надзора. Но Немме был, вполне очевидно, не очень боевым человеком, хотя храбрым и очень образованным, следовательно, достойным, менее опасным, и даже полезным. Дойч полностью оправдывал надежды, ему тут нравилось, и он чувствовал, что будет полезен и уважаем. Еще бы — человек, в одиночку добивавший Гнилого Льва выстрелами в ухо из крошечного таинственного оружия, да еще умеющий читать и писать, — это уже знаменитость и великий авторитет.

Вообще Немме разительно преобразился. Регулярно заглядывал проведать и поделиться новостями — весь такой деловитый, сосредоточенный. Наверное, таким был раньше в своей библиотеке. Что характерно, абсолютно трезвый. С ним местный феак, тоже довольно тщедушный, косолапый и подслеповатый, но некоторые буквы знает — явный интеллектуал и светлое будущее чиновничьего сословия. Всё, конец деревушке приходит.

Нет, конечно, не конец, видимо, наоборот — начало расцвета и подъема. Местные вожди отнюдь неглупы — тут, собственно, все взрослые мужчины — поголовно вожди, так уж заведено — сразу шанс учуяли. Деревня по местным понятиям средняя, но расположена удачно: на тропе к горам, да еще ручей отличный, не пересыхающий. Шансов покорить и завоевать окружающие племена у деревенских вождей нет, да и смысла в такой экспансии немного — до соседней деревни почти три дня пути. А вот поставить трактир с гостиным двором, это очень даже можно. Три сорта пива (уже намечено начало производства), свежайшие речные раки, ну и прохлада с музыкой под отстроенными навесами — столь завлекательные чудеса не только из ближайших деревень гостей привлекут. Ну и намеченная школа, конечно.

Детей в деревушке хватало. Понятно, никто их не забирает, заботливого фатерлянда нет, сами по себе детеныши бегают, орут, раков ловят и подзатыльники получают. И долг-ленда нет, сами собой рождаются, неупорядоченно. Далеко не все малые сельчане своих отцов знают, но мамку, братьев-сестер — все знают, некоторые даже с братьями дерутся или сестер дразнят, глупыши. Еще с повитухой-целительницей деревне повезло, да и Старший вождь умен.

Странный дикий мир. Прямо хоть не уходи из него. Но это, конечно, невозможно.

Выходить подальше от хижины Верн начал с осторожностью — голова еще кружилась, порой внезапно и неприятно. Приходилось опираться на копье, а в первых прогулках сопровождала-поддерживала Бинхе. Дотащились тогда до загона. Ламы весьма обрадовались, мыгали восхищенно, Брек вообще обниматься лез. Четвероногие были сыты, чисты, в прекрасном настроении. Нравилась легкая деревенская жизнь геройским скотам.

— Вон как командира любят, — сказала Бинхе. — А мы думали, они только вашего Фетте слушаются. Он их водил камни к запруде таскать. Крупные, сильные, у нас таких лам нет. Но таскать не очень любят. Вот этот — прищуренный — в кузнеца нашего плюнул.

Верн засмеялся:

— Это Брек может. Они же не сельские ламы, эти специально выращивались для армии, приручались к вьюкам и стрельбе. А что у вас с запрудой? Продвинулась?

До запруды добрались через несколько дней. Бинхе уже не столько поддерживала, как сопровождала и показывала.

Прогрессивное сооружение, давно задуманное селянами, строилось при помощи волокуши «легко-саперного типа». Начальник штаба порядком поколебался, но счел, что сие армейское оснащение не является секретным, нарисовал чертежик. Воплотили в жизнь на редкость быстро, хотя и не совсем совершенно — один из полозов получился составным и требовал регулярной подправки: с древесиной в деревне было, как и везде — плоховато. Но доселе неподдающиеся камни удалось сдвинуть, в один день загородить часть русла. Небывалое свершение приводило в восторг селян, народ теперь ходил к запруде как в гаштет, посмотреть, обсудить, пива хлебнуть, дать советы четверым постоянным строителям-копателям, ну и заодно помочь слегка. Вечерами тут все деревня и собиралась. Вольц чертил на земле схемы шлюза, пояснял пользу и принцип действия. Вожди обсуждали. Фетте распевал боевые и игривые эстерштайнские песни, в лицах повествовал о личном знакомстве с Хозяйкой Гор (привирал, конечно, отчаянно). Потом наступал торжественный момент лекции. Торжественный господин научный консультант рассказывал нечто из области общих знаний, а потом вся деревня пыталась заучить и накарябать на земле очередную букву — с этим делом шло непросто.

Верн буквы не карябал, просто сидел, слегка участвовал в разговорах, но больше отдыхал, набирался сил. Его частенько расспрашивали про беспримерную битву с Гнилым Львом. Собственно, общий ход сражения наблюдала вся деревня, кроме младенцев, которых спрятали в доме старосты. Ну, младенцам теперь уже и сказки рассказывают про тот легендарный вечер, а главного героя достают вопросами «что за копейный прием?», «а правда, что дойч-щит надежное заклятье несет?», «а что будет, если льву в зад выстрелить — пуля из пасти выйдет или в кишке застрянет?». Про зависимость результата от размера кишки обер-фенрих объяснял, насчет остального тоже, но от некоторых вопросов уклонялся — «когда Гнилой на меня рушиться собрался, вообще многое от страха позабылось». Селяне не особо удивлялись — все вожди, так или иначе, со львами сталкивались, пусть и не с Генералами, но сельским бойцам тоже мало не казалось. Лев — он лев и есть, встреча с ним непредсказуема.

Кстати, вот как в жизни получается: жил лев-гигант в звании Генерала, а издох и останется в истории как Гнилой Лев. Но это не самое странное. Получается, что не кончилась история Генерала. Придется рейдовикам к ней позже вернуться, и это еще одна сложность.

Тайный разговор состоялся, еще когда Верн в хижине практически безвылазно отлеживался. Пришли в гости Вольц и Старший вождь — физиономии обоих были крайне серьезны и сосредоточены. Вольц принялся разворачивать сверток — немедленно засмердело, весьма отвратно.

— Это что еще такое⁈ — запротестовал Верн, пытаясь отстраниться.

— Кусок твоего льва. Придется взглянуть, поскольку важно, — пояснил начальник штаба, и сам морщась.

Собственно, самого льва в предмете было немного: лоскут звериной шкуры с насколько возможно отскобленным мясом, и на лоскуте некий продолговатый металлический предмет, похожий на оружейно-магазинную коробку на винтах.

— Развинтить не получается, винты особенные, я таких не видел, специальная отвертка нужна, — пояснил Вольц. — Прибор, по сути, вживлен в шкуру, в смысле, был частью Генерала, отделить не вышло. Да, воняет.

— Хуже, чем просто воняет, — со значением сказал Старший вождь — Он вас выдает.

— Нас⁈ — изумился Верн.

— Нет, не нас конкретно. Собственно, я эту штуковину в гриве и нашел. То еще занятие было, — начальника штаба передернуло. — Когда туша слегка подсохла, решили закопать. Но прежде нужно было измерить, записать, указать прижизненные повреждения и попадания. Немме кое-как измерил, потом его крепко вывернуло. Пришлось мне. Изучая ранения покойника, я и нашел данный прибор. Оглашать о находке мы с господином Старшим вождем не стали. Попытались изучить в узком кругу. Пришлось стащить у Немме лупу, что, конечно, не совсем законно.

На очищенной узкой боковой грани пахучего прибора красовались крошечные цифры и несколько букв — с виду вполне бессмысленных. Но отчеканенный символ Ланцмахта был куда уж понятнее. Собственно, он и без лупы был вполне различим.

Верн выругался.

— То-то и оно! — сказал пристально наблюдавший Старший вождь. — Мы с господином фенрихом примерно так же высказались. Не сомневаюсь, что лично вы ничего об этой шкатулке не знали. Тварь вас самих чуть не погубила. Но это ваш лев — эстерштайнский. Вот Вольц, в смысле, господин фенрих не отрицает.

— Мы в неофициальной обстановке, можно без чинов и званий, — напомнил начальник штаба. — Отрицать не собираюсь, это бессмысленно. Перед нами явное доказательство. Более того, я обещаю с этим делом тщательно разобраться в Хамбуре. Это возмутительно! С какой стати подобные чудовища бегают по Холмам и пожирают людей! Это категорически незаконно!

— Да как такое вообще возможно⁉ — ужаснулся Верн.

— Полагаю, магия, — сказал Старший вождь. — В железо вделан амулет, он науськивает тварь на людей. Возможно, такая хитрость по-научному как-то иначе называется. Но лучше у господина учителя не уточнять, он человек хороший, очень ученый, но слишком разговорчивый. Нам лишние слухи не нужны. Говоря по правде, мы и поделать-то ничего не можем. Вот разве что Вольц у вас там, дома, что-то сообразит.

— Я даже приблизительно не представляю, зачем на здешние деревни гигантского льва напускать, — растерянно признался Верн.

— Мы вот тоже сильно удивились, — проворчал начальник штаба. — Но потом подумали, прикинули варианты. Возможно, это пробный образец вооружения, вышедший из управления и повиновения.

— Удрал от ваших магов и зверствовал сам по себе, — пояснил Старший вождь, склонный к более простым формулировкам. — Как мы все знаем — магия сильна, но частенько глуповата. Особенно это касается эстерштайнской магии. Полное говно! Я не очень грубо выражаюсь?

— Ничуть, — заверил Верн.

— Лично я буду помалкивать. Но раз вы идете в свой Хамбур, так попробуйте разобраться. Но очень осторожненько, — посоветовал умный селянин. — Опасное это дело. С другой стороны, если пара таких зверьков вырвется из этого самого «управления-повиновения» и к вам в столицу невзначай заскочит, сладко дойчам не покажется. Конечно, поубиваете львов, у вас оружие-то хорошее, но уйма народа пострадает. Пожрут самых невиновных. Надо как-то предупредить. Но тонко, без риска.

— Тут политика, — проворчал Вольц. — Дело заведомо тонкое и вонючее.

Собеседники начали обсуждать, как выделать кусок шкуры с уликой, чтоб весь рейд насквозь не провонялся. Верн уже много позже об этом страшном и странном «львином деле» по-настоящему задумался.

А здоровье вернулось как-то сразу, в один миг — Верн просто проснулся и понял, что у него ничего не болит. Ну, при глубоком вдохе ребра чуть покалывало, и рука не совсем хорошо двигалась, но это пустяки. У настоящего солдата всегда что-то побаливает и ноет, ибо «боль — это жизнь», как сказал некий неизвестный, но мудрый фельдфебель.

Верн заправил свою травяную койку и отправился на огород. Утро выдалось недурным — этаким прозрачным и почти прохладным.

Семейство целителей поливало кабачки и тыквы. Ну, средний-то отпрыск Фей явно не в целители нацелился — опять у самого лоб расцарапан и по-простому листом заклеен. Уж очень деятельный мальчишка. Обо всех деревенских событиях он в курсе, в запруду уже дважды прыгал, хотя туда и воду пока не напустили, а то изловчился и главного деревенского козла чуть с ума не свел — тыквенную погремушку к рогам привязал. Ошалевшее животное едва всю улицу не разнесло, гром, вой, громовое мемеканье — жуть! — у селян уж мысли о втором пришествии Гнилого мелькнули. Истинный вождь растет — оплеухи как награды воспринимает. Зато младшая сестрица у Бинхе дивно вдумчивая — сидит, из плошки точно под стебель воду заливает, с этакой аккуратностью, что ей станковый «маузер» впору доверять. Хотя рановато для шести лет.

— О! Вынюхал про наше тайное кабачковое место⁈ — ужаснулась целительница.

— Бинхе вашу ферму показала. Пришел долги отрабатывать, — пояснил, Верн, улыбаясь.

— Теперь пойдет у нас кабачок, живо подравняется и форму сапога примет, — возрадовалась Фей. — По полведра воды бери, не больше.

Носили воду вдвоем, дело пошло быстро. Девчонки поливали, малолетний специалист по укрощению козлов короткой мотыжкой рыхлил то, что надо, и, иногда, то что не надо.

— Слышь, Верн, поговаривают, уходите вы скоро? — намекнула Фей, легко неся широкие деревенские ведра.

— Да пора бы. А то совсем обожрем вашу деревню.

— Не обожрете, от твоих сотоварищей польза есть, про разогнанных львов уже не вспоминаю. Ты, герой, вот что… чего лишнего на память о себе не оставь. Не по возрасту будет, — ровно и довольно мирно сказала целительница.

— Понимаю. Согласен, — так же спокойно ответил Верн. — Нам бы с Гнилым годика через четыре к вашей деревне выйти. Эх, поспешили.

— Вот подлюка, даже не дрогнул, не смутился! — возмутилась Фей. — Экое городское поганое воспитание! Щас как врежу ведром!

— Не надо, ведро треснет, я костистый. Кого мне смущаться? Тебя, что ли? Ты и так все видишь. Дочь у тебя — чистое серебро. Хотя что серебро, серебро — ерунда, оно просто металл. Человек — это иное. Хорошо с твоей дочкой, легко. Но возраст.

— Сказал-то верно, — Фей смотрела прямо в глаза. — Все вы, мужчины — что те козлы, только погремушка не туда привязана. Но ты не из худших. Дойдете до вашего сраного Хамбура, мамке привет от меня передашь. Редкой цепкости и твердости фрау, сумела парнишку воспитать. И вот что… Понятно, ты офицер, герой, вояка, высоко взлетишь. Но если что, деревню нашу отыщешь.

Ответить на это было нечего.

— Хорошая у вас деревня, — только и сказал Верн.

Постояли, глядя на неровную полоску огородика, где сидели на корточках две девчонки, издали одна другой разве чуть-чуть больше. А будущий вождь со своей мотыжкой опять куда-то сгинул, насчет этого — исчезать и маскироваться — он был ловок.

Именно такой деревня почему-то Верну и запомнилась. Не запруда новая, не битва с Гнилым или умные беседы с вождями. И даже не хижина, в которой на душистой траве сил набирался. Тот подъем от ручья, синь утреннего неба, капли прохладные на грубоватом и ненадежном ведре…

Веревочные ручки на ведре успел по-новому переплести, а ограду огородика вместе с Вольцем и Фетте переложили…

* * *

Бодро вышагивали Брек и Чернонос со своими нетяжелыми вьюками, ничуть не завидовали ламы оставшимся в деревне бывшим сослуживцам. Ничего, переживет Ланцмахт потерю тех двух ламов, это не огнестрел, вполне поправимое дело. Правда, начальник штаба вдоволь поныл «как списывать будем? Это же незаконно». Верн лично записал в ЖБП «ламы вьючные №№… — прокорм личного состава». Вольц признал, что формулировка вполне приемлемая. Собственно, в журнале оставалась единственная последняя страница, да и та уже заполненная на треть, тут особо в деталях не распишешь.

Рейд подходил к концу. Прямо даже стремительно летел, как на аэроплане.

Нет, про аэроплан преувеличение. Двигались походным порядком, по большей части солдатскими ногами, на повозку присаживались редко. Но двигался обоз по накатанной тропе, точно зная, где идет и где встанет ночевать, никаких проблем с едой, водой и точным направлением. Да что там говорить — на ногах фенрихов были новые, пусть и не уставного образца, но уже обношенные и удобные сапоги. Разве это рейд⁈ Это мечта, а не рейд! Километры так и улетали.

Но ничего магического в этом не было. План, четко разработанный начальником штаба и Старшим вождем, вполне работал — собственно, он — план — и не особо сложным был.

Нечасто, но регулярно ходили к горам торговые обозы. Сушеные ягоды, редкие лекарственные травы, связки отборных брусков и дощечек из ценного пестро-дуба, северные резные шкатулки… о, да много товара, причем достаточно дорогого. В Холмах тропы относительно спокойны, разбойнички редки, но дополнительные попутчики, опытные и надежные вояки, предусмотрительным торговцам не помешают.

Конечно, серьезным препятствием виделось то, что вояки — эстерштайнские дойчи, что, конечно, дело небывалое и, прямо сказать, противоестественное. Но помогли слухи — про Гнилого Льва знали, наверное, уже все Холмы. Жуткая гибель деревень нагнала ужаса: тогда-то никто и не знал, отчего львы так озверели. Теперь дело прояснилось — вел хищников громадный мертвый лев — явное злодейство безымянного некроманта. Этих проклятых колдунов, которые мертвых поднимают, ненавидели все жители Холмов, причем вполне справедливо полагая, что и в Эстерштайне некромантов не любят. Так, собственно, оно и было, если говорить о простых жителях фатерлянда. И вполне логично получалось, что Эстерштайн счел уместным выслать по следу гигантского льва-людоеда не военный, но специальный охотничий отряд. Не сразу, но удалось настичь проклятого зверюгу и его банду, в жестокой битве, совместно с храбрыми местными феаками, героически завалили небывалого убийцу. Неплохая трактовка, не хуже любой иной, причем вранья практически и нет. А некоторые умолчания… куда без них?

…— Что-то молоды вы больно, — не скрыл удивления глава торгового каравана. — Неужто в вашем Эстерштайне охотников-следопытов поопытнее не нашлось?

— Были у нас люди и постарше. Научный специалист имелся — по части львов весьма сведущий. Но тяжеловато пришлось, не всем оказалось суждено вернуться, — со вздохом намекнул Верн.

— Это как же, это да, наслышаны, — закивал торговец. — Что ж, парни, пусть с Эстерштайном мы не в большой дружбе, но тут случай особый. Присоединяйтесь. Оплату за охрану посчитаем взаимозачетом за найм наших проводников, но питание будет полноценное, тут без обмана. На ночную стражу порознь будете заступать, в смысле, вместе с нашими людьми. Вы хоть и львиные победители, но все ж дойчи.

— Имеем полное понимание. Мы люди дисциплинированные, обученные, — заверил Верн.

— Вот и хорошо. Нам главное — поспокойнее пройти, без подвигов, — наметил главную стратегическую задачу мудрый торговец.

Конечно, внимательно присматривали за попутчиками торговые феаки, особенно в первые дни. Фенрихи тоже оставались настороже, хотя виду и не подавали. Но ничего этакого не происходило. Двигался обоз без спешки, но и не медля, все здесь были людьми опытными, свое дело знали. Так что не случалось никаких подвигов, разве что Брек поцапался с чужим крупным ламом и метко оплевал наглеца.

Идти без подвигов оказалось даже интереснее. Обозные охранники и возницы знали много неизвестного про земли к северу и западу, и явно не считали эту информацию чересчур секретной. Вообще-то информация, которая наполовину из баек, вряд ли может считаться важными откровениями. Но если бывалый человек начинает «заливать» — это же заслушаться можно. Эстерштайнцы отвечали тем же: Фетте вдохновенно врал о столичных гаштетах и борделях с ксанами, его слушали, открыв рты, а когда Вольц демонстрировал приемы работы со штатным армейским щитом, тут уже и сами друзья удивлялись — столь сложно, виртуозно и замысловато выглядели обычные упражнения. Хитер был начальник штаба, не упускал случая поднять авторитет пехоты Ланцмахта.

Под утро Верн заступал на стражу, вместе с бойцами-феаками обходили похрапывающий, сонно пофыркивающий и поыгивающий обоз, особое внимание уделяя драгоценным фургонным лошадям.

— Раньше думали — в Эстерштайне сплошь безмозглые головорезы живут, которым лишь бы набежать да пограбить, — сказал молодой щербатый охранник, вглядываясь в неспешно светлеющие склоны. — А вы — ничего парни, хотя и любите приврать.

— Байки рассказывать, это же, считай, единственное развлечение на боевой службе, — напомнил известную истину Верн. — А так народ у нас, конечно, разный. Есть и полные психи, отрицать не буду.

— Где их нет-то? — вздохнули феаки.

В предутреннюю стражу попадали по большей части самые молодые. Но ведь правы: психов, недоумков и злодеев везде хватает. Беда, конечно, в том, что в Эстерштайне самые безумные психи верховную власть и держат. Но об этом беседовать с феаками было не совсем разумно. У фатерлянда и так весьма дурная репутация.

Отчего так получилось? Ведь Эстерштайн действительно самая прогрессивная, образованная и развитая территория мира. В здешних местах человек, умеющий читать и писать — редкость. В обозе таких всего трое. О больницах и водопроводе здесь вообще слышат впервые. Дикая дикость. А идти с этими людьми довольно приятно, ламы и лошади у них ухожены, из котла не обделяют. Да и в разговорах…

Верн полагал, что когда к нему вернутся командирские обязанности, придется нелегко. Отвык. Вести все дипломатические переговоры, присматривать за болтливым Фетте, придерживать порой излишне уставного начальника штаба.… Во всех разговорах идти по кромке правды и откровенной лжи. Ничего подобного — выдался прямо не поход, а отдых.

Но было грустно.

Глава 18

Все пути ведут в столицу

С обозом расстались уже в горах. Дальше товары напрямую поставлять было не принято — попасться эстерштайнским разведчикам и разом лишиться всего имущества и свободы желающих не имелось. Распрощались душевно — в довольно крупном поселке имелся трактир, пиво там было дрянное, но шнапс недурен. У рейдовиков еще оставались денежки, а тут полновесные дойч-марки были в ходу, и даже вполне уважаемы. Фетте обучал дружков-феаков бессмертной «И коль пробьет наш смертный час, судьба нам скажет — стоп!», к Вольцу клеились сразу две пухленькие подавальщицы, было весело.

Верн сидел в углу с торговцами, говорили о довольно серьезных вещах.

…— Оно бы там политику поменять. Напрямую могли бы торговать, — вполголоса намекал толстенький феак. — Но к вам же вообще не сунуться, сразу хватают, это вот… конфет-скуют товар, фургоны и скот, а честных невинных людей в мертвенный арлаг отправляют. Всё к вам только контрабандой идет. Триста, а то и больше, процентов переплачиваете. Про зазря пропадающих людей даже и не говорю. Да спасут боги их души! Вспомним бедолаг.

— Вспомним, — Верн символически глотнул из кружки. — Передам. Не напрямую, конечно. Но сами понимаете.

— Не дурачки, понимаем. Звание у тебя низковато. Так еще молодой. А уже неглупый. Найдешь с кем поговорить. Ты и сам не особо-то на урожденного дойча похож, вполне воспитанный. Говорят, у тебя и невеста в наших Холмах. Если прижмут в вашем проклятом городе, уходи, поможем. Через горы проскочишь, опыт-то есть, а тут на нас рассчитывай, не стесняйся. Что мы, не люди, что ли? Эй, красавица! Неси-ка еще бутылочку…

Утром было сложно. Вышли по-уставному — с рассветом, но часа три следовали по тропе практически вслепую и на ощупь. Командир рейдовиков косился на Брека — вид у лама был жутко помятый и встрепанный, даже уши как-то врастопыр торчали.

— Как ты вообще умудряешься? Ламы не пьют шнапс.

Брек взглянул страдальчески и кристально честно — чистую понапраслину шьешь, хозяин! Ни капли шнапса не принял!

Пивом он, что ли, надулся?

На обеденный привал рухнули дружно и разом, уставились на речушку — вода, холодная, почти ледяная, так и манила.

— Только умыться! — напомнил Верн. — Фетте?

Фенрих достал вожделенную фляжку — пиво, пусть и посредственное, побулькивало спасительно.

…— Нужно с этим заканчивать, — сказал, облегченно переводя дух, начальник штаба. — Больше никаких попоек!

— Да мы еще и не начинали! — возмутился Фетте. — Это была не попойка, а дань учтивости и дипломатии.

— Все равно. Мы уже отдохнули и нас ждут серьезные дела! — отрезал Вольц.

— Иди все же рожу умой, — посоветовал Верн. — И шею. Там то, что здесь гордо называют «помадой».

— Да? А я ничего такого не помню. А с кем я, собственно, был? — задумался начальник штаба.

— Неважно. Прекрасная Гундэль простит, это была лишь дань дипломатической целесообразности, — заверил Фетте.

— Я бы попросил без намеков! — засопел начальник штаба. — Если я ничего не помню, значит, ничего и не было.

— Да, без намеков, именно, — ласково сказал Верн. — Дружищи, кто из вас, скотов двуногих, наплел в обозе, что у меня невеста в Холмах⁈ Это же вы даже не спьяну сочинили, а заранее набрехали, на трезвую голову.

Фенрихи переглянулись.

— Напрасно вы меня подозреваете! — обиделся Фетте. — Я не разглашаю секреты друзей. Я вообще только про ксан рассказывал, это же гораздо интереснее. Вот клянусь — о твоей Бинхе даже не вспоминал!

— Я тоже ни слова не говорил, — заверил Вольц. — С какой стати? Это ваше личное, можно сказать, интимное дело.

— Интимное⁈ Да вы спятили! Она же еще ребенок!

— Откуда такая истерика? — изумился начальник штаба. — Понятно, что ребенок. Но каждому, кто вас видел вместе, очевидно, что всё еще будет. Потом, в назначенный звездами и отметками свайсов час. В принципе, это весьма разумная тактика: — дать время красавице вырасти в мечтах о герое, в надеждах на его возвращение и первый долгожданный поцелуй. Немного похоже на театральную пьесу, но девчонки к такой романтике весьма склонны. Наверное, это хороший игровой ход.

— Ход⁈ Это мой ход⁈

— Не надо орать. Ты самый хитрый из нас, бессмысленно убеждать нас в обратном. Понятия не имею, как именно ты рассчитываешь вернуться к девушке, но раз ты так решил… — покачал головой Вольц.

— Я ничего не решал!

— Ну не станешь же ты отрицать, что сделал весьма ценный, обязывающий подарок и беседовал о девочке с нашим ученым специалистом? Он уделит ее образованию особое внимание, уж будь уверен. Благо сам он уже под надежной опекой, — Фетте ухмыльнулся.

— Прекрати сплетничать! — рявкнул начальник штаба. — Да, теперь у Немме есть кому стричь ему лысину и все остальное, Верн благоразумно отложил страсти на будущее. Тоже логично. Но я⁈ Как мне вытащить Гундэль из этой омерзительной ситуации? Напрягите же мозги! Верн, я надеюсь на твой изворотливый ум.

Вот, сдери им башку, и где справедливость⁈

Верн абсолютно ничего не решал. Просто девчонка была очень… милая и хорошая, расставались действительно грустно. Сидели тогда у опустевшей «лечебной» хижины, был закат, солнце цвета расплавленной меди уже почти утонуло за холмом.

— Я не такая глупая, как выгляжу, — прошептала Бинхе. — Правда. Я быстро вырасту и выучусь. Я знаю уже больше половины букв.

— Да уж, давай-ка, не останавливайся, — кивнул Верн, испытывая очень странное, томительное чувство.

— Будь уверен, выжму из дойча всё, что он знает. Он очень образованный.

— Это верно. Но лучше не называй его «дойчем». Немме этого стесняется.

— Не буду называть. Верн…

— Бине, если я сейчас что-то скажу, я почти наверняка солгу. Не потому, что хочу обмануть, просто я сам не знаю, что со мной дальше будет.

— Мне придется повторить, — очень сдержанно сказала Бинхе. — Я знаю, что ты офицер, что есть устав, что вы должны вернуться в дурацкий Хамбур. Всё понимаю про твою маму. Про заколдованного Гнилого не всё понимаю, про странную красавицу со смехотворным именем Гундэль и про Канцлера очень мало понимаю, но тоже знаю. И сознаю, что это важно.

— Вот сдери с меня башку, это-то откуда ты знаешь⁈

— Ну… Я совершенно не болтлива, но у меня отличный слух. Я надежная, Верн.

— Это-то я знаю. Но лучше забудь о тех делах. Они весьма опасны.

— Забыла. Ты меня не забудь. Если ты не вернешься, я назову своего первого сына твоим именем.

— О боги! Бине, ты еще маленькая.

— Да что за глупости вы все мне говорите⁈ — шепотом взвыла девчонка. — «Маленькая. Маленькая»… Это же временно! Тебе всего шестнадцать, мне уже двенадцать! Это что — разница⁈ Да это жалкий цизелев хвост, а не разница!

— Не шуми. В сущности, ты права. Только ничего умного я обещать не могу.

— Понимаю. Вы — армия, да еще эстерштайнская, — глаза девчонки были полны слез. Огромные, чистые, на озеро Двойное-Колотое очень похожи.

В этот миг Верна едва не добила смутная догадка. Насчет того горного пророчества… Но он не отвлекся, разговор был важнее.

— Некоторые утверждают, что в армии я ненадолго. Может, меня переведут. Или я сам уйду. Мне не так уж нравится быть офицером. Моя мама, наверное, тоже была бы довольна, если бы я снял кирасу. Только смена профессии вряд ли гарантирует мне легкую жизнь. Загадывать очень сложно. Но ты, Бине, не особо торопись рожать сыновей и дочерей.

— Это то, что я хотела услышать, — с превеликим облегчением прошептала девочка. — Я дождусь тебя. Вместе и сделаем. Верн фон Халлт-младший — звучит очень благородно.

Верн засмеялся:

— Откуда ты такое взяла? Рыцарем мне точно не быть.

— Не знаю, откуда взяла. Не надо рыцарем. Просто приходи за мной, — девочка на миг прижалась лбом к плечу героя. — Еще было бы здорово, если бы ты меня сейчас поцеловал, но ты обещал этого не делать. ПОКА не делать. Я подожду.

— Это правильно. Ты благоразумна. Но я же эстерштайнец, у нас свои манеры в обращении с дамами, — Верн осторожно взял маленькую ладонь и поцеловал в истинно рыцарской манере.

Поразительно, как благородно умеют розоветь щеками деревенские девчонки.

Бинхе и вправду была очень умной девочкой. И с исключительным чувством вкуса. Это и друзья подтвердили, хотя и не знали, что на шее обер-фенриха красуется именно ее подарок. Полагали, это прощальный оздоровительный амулет от целительницы Фей. Но дарила не она…

…— Кожа с хвоста Гнилого, хвост совершенно не протух, — не очень уверенно пояснила маленькая дарительница. — Мне помогли нарезать шнурок, потом вымачивали, мяли, и заново.… По-моему, хорошо получилось. А камешек из нашего ручья. Ничего ценнее не я не нашла, а серебряшку вешать как-то глупо. У вас в Хамбуре этого серебра и так много…

Кожаный шнурок получился почти черным, но с желтыми необычайными прожилками. Пах вовсе не проклятым львом, а чем-то травяным, наверное, в специальном настое вымочили. Но что-то зверское, дикое в этой тонкой полоске кожи бесспорно, сохранялось. Хотя и смягчалось камешком, не очень ярким, темноватым, прохладным, как проточная вода. Прекрасное своей простотой и надежностью украшение. Как и,… как и Холмы.

О будущем думать было нельзя. Это отвлекало. Только настоящее, только походная тропа и назначенное место встречи…

* * *

«Торговые проводники», как скромно именовали себя горные контрабандисты, от неприятных сюрпризов воздержались. Возможно, повлияла судьба льва, напавшего на группу в зарослях можжевельника и живо уделанного тремя армейскими копьями, но в большей степени остановила очевидная бессмысленность ограбления — у господ фенрихов заведомо ничего не имелось, кроме помятых кирас и потрепанного оружия, малопригодного к перепродаже. В общем, на протяжении всего пути торговые проводники проявляли благоразумное дружелюбие и даже охотно попробовали львиный шнельклопс. Пограничные пикеты путники обошли благополучно, после чего расстались с проводниками. Понятно, контрабандисты напоследок попытались сманить лам, но бывалые Брек и Чернонос лишь презрительно поплевали в сторону гудящего из кустов «манка». Фенрихи посмеялись:

— Забавные, наивные людишки. Сманивать боевых ламов этими деревенскими фокусами? — Вольц закатил глаза. — Эх, всегда бы так. К сожалению, нас ждут менее приятные знакомства.

Это было верно. Пограничный форт «Норд-1», где, как известно, сначала стреляют, а потом смотрят: кто это там на прицел попался, рейдовики оставили за спиной. Но пора было проявляться официально и оформлять окончание крайне затянувшегося рейда.

— План наш небезупречен, — вздохнул Верн. — Но раз ничего лучше не придумалось, придется следовать ему. Поворотные моменты и сигналы мы помним?

— Не волнуйся, дружище. Мы еще не настолько отупели в славных безмятежных Холмах, способны кое-что запомнить на тактическом уровне, — заверил Вольц. — Но я предполагаю, что дело пойдет непредсказуемо. Впрочем, ты прекрасный импровизатор, так что, скорее всего, все события повернутся только к лучшему.

— Меня волнует только одно! — возвестил Фетте. — Если меня будут бить в зубы — это пойдет им на пользу или наоборот?

— С такими зубами ты до двадцати лет все равно не доживешь, — успокоил Верн. — Они слишком вызывающе торчат. Всё равно придется менять на новые. Если выбьют, сэкономишь за зубодере.

— Вставлять дорого. Это же гауптманское жалование нужно, не меньше. Значит, через год-полтора поменяю, — оптимистично прикинул Фетте.

Дорога между фортами оказалась вполне приличной, но безлюдной. Даже дозоры не попадались. Друзья дважды ночевали на пустующих постах, нагло сжигая запасы заготовленных армейских дров — холодно у перевалов было просто зверски.

— Службу тут несут посредственно, это никуда не годится! — негодовал начальник штаба. — Погоды отвратительные. Линию границы необходимо сдвигать. Эти посты не дают нашей армии никаких стратегических преимуществ, единственное здешнее достоинство — львиная вырезка не протухает.

— Уже серьезный плюс, — сказал Верн, кидая мясо на сковороду. — Стены добротные, дверь крепкая, бойницы узкие. Вот она — наша знаменитая дойч-надежность! Но могли бы чего-то сладкого на ужин оставлять. В горах без сахара нельзя.

Это была последняя спокойная ночевка с ламами и спокойным сном. На следующий день, ближе к полудню рейдовиков встретил конный патруль.

* * *

…— Но где это вообще? — спросил командовавший гарнизоном лейтенант, рассматривая затрепанную карту рейда. — Не хотите же вы сказать, что прошли столько километров по горам и холмам, кишащими дикими тресго?

— Именно это я вам и объясняю, — сварливо заявил Вольц. — Тут у вас официальные формулировки уставных докладов изменились, что ли? Слухи о концентрации воинских соединений тресго по вышеуказанным направлениям сильно преувеличены. По большей части это пустынная местность. Хищники зверствуют, деревни вымирают. Собственно, мы выбирали самый безлюдный маршрут, точно следуя приказу «в столкновения с противником по возможности не вступать». Оригинал приказа перед вами, слегка подпортился, но вполне читаем.

— Вижу. Но все-таки это чертовски далеко. Разве возможны подобные рейды? — лейтенант, заменявший уехавшего начальника гарнизона, пребывал в очевидной растерянности и закономерных подозрениях.

— Нас забрасывали морем, — сказал Верн. — Всё сказанное легко проверяется, личные офицерские номера названы, надеюсь, вы доложите и проверкой займутся в штабе. Оружие и снаряжение у нас изъяли, мы никуда не торопимся. Подождем, отдохнем. Но прошу позаботиться о наших ламах.

— И о нашем питании! — немедля добавил Фетте. — Можете подозревать в нас злодейски замаскированных тресго или иные колдовские наваждения, но кормить обязаны!

— Да, параграф «восемь-точка-два» комендантской и жандармской службы — «временно задержанные военнослужащие подлежат постановке на продуктовое довольствие на общих основаниях, исключая сладкое и праздничные блюда» — процитировал Вольц.

— Это безусловно. И куска штруделя мне для вас не жалко, все же вы офицеры, хотя мне раньше и не приходилось встречать фенрихов,– насупленно заявил лейтенант. — Но все же, согласитесь, ваш рассказ звучит довольно странно.

— Еще бы! Сами не верим, что живы! — радостно заверил Фетте. — О, нам есть что порассказать…

Ужин оказался вполне сносен, сон на солдатских тюфяках тоже приемлем. Верн попросил отвести его к ламам, это разрешили. Ламы были в порядке, но тоже пребывали в неком замешательстве — заново привыкать к цивилизованной жизни, армейскому загону и корму было довольно странно.

Утром началось. Прибыл конвой, возглавляемый унтерштурмом-СС. Задержанных немедля вытолкали во двор:

— В фургон, живо!

Вольц хотел отдать честь вышедшему во двор гарнизонному лейтенанту, тут же получил по локтю эфесом палаша:

— Никаких разговоров! В фургон, подлые дезертиры!

Шедший замыкающим Фетте получил пинок в филейную часть, окованная дверь фургона с грохотом захлопнулась за задержанными.

— Всё, как мы и предполагали, — философски заметил Вольц, потирая ушибленную руку в почти полной темноте тюремного экипажа. — ЭсЭс никогда не меняются.

— А кое-кто спорил и указывал на теоретическую возможность неспешного юридического разбирательства без всяких поджопников, — ехидно заметил Фетте.

— Можете не верить, но по складу характера я оптимист, — заявил начальник штаба. — Хотя это не только необоснованно, но и незаконно.

Друзья засмеялись, в будку фургона немедля бухнули чем-то тяжелым:

— Молчать!

В фургоне было довольно холодно, безвинные рейдовики начали мерзнуть, но к полудню все стало ровно наоборот: солнце нагрело окованную крышу, духота невыносимая. Вольц попытался требовать положенной санитарной остановки и принятия пищи, но ему даже не ответили.

Везли на юг, друзья пошептались, предполагая, что курс взят прямо на столицу. Но это было маловероятно — далековато, без остановок только бездыханные тела задержанных и довезут, да и то в весьма плохом подследственном состоянии.

С этим тоже угадали. Ближе к вечеру случилась остановка. Разрешили выйти, нормально облегчиться. Фургон стоял у обычного армейского дорожного поста, но солдаты отсюда были временно изгнаны — торчали у загона для лам, старательно отворачиваясь от происходящего. У укрепленного здания поста ждали верховые лошади и еще один фургон.

— Видимо, это пересадка, — прошептал Вольц, застегивая штаны.

— Не разговаривать! — немедленно и бессмысленно заорал один из конвоиров, нацеливая «курц-курц».

— Что, патроны очень хорошие? Так на львов сходи, постреляй, — посоветовал Фетте и хрюкнул, схлопотав рукоятью «курца» промеж лопаток.

Задержанных передали другому конвою: четверо типов, все одинаково безликие, в штатском, но у каждого из-под камзола торчит кобура с «курцем». Вышел их старший — тоже в гражданском костюме, со скучным узким лицом. Начал, сверяясь с записями в папке, сличать-рассматривать выстроенных в ряд задержанных.

— Господин офицер, я командир рейдового отряда обер-фенрих Халлт. Мы не совершали никаких преступлений. Настоятельно прошу и требую относиться к нам с должным уважением, — сказал Верн.

Узколицый кивнул и жестом показал — «поверните голову».

— Это относительно недавнее, — пояснил Верн, демонстрируя шрам и подпорченное ухо.

— Вижу, — изволил прервать молчание «геставец». — Благодарю за добровольную помощь в даче показаний. Прошу в фургон, господа фенрихи. И будьте любезны подставить руки. Наручники — это формальность неприятная, но стандартная и необходимая.

— Господин офицер безопасности, на каком основании вы действуете? — многозначительно поинтересовался Вольц. — Если мы совершили должностной проступок, нами должен заниматься военный трибунал.

Узколицый улыбнулся:

— О проступках я ничего не говорил. Но у меня есть четкая инструкция по конвоированию лиц, подозреваемых в государственной измене и шпионаже. Дружище Вольц, вы намерены оказать сопротивление конвою?

Вольца передернуло — любимое словечко сейчас произвело совсем иное впечатление. Может не сдержаться и в морду дать суровый начальник штаба.

Верн с тревогой косился на друга.

— Никакого сопротивления, — сухо заверил Вольц. — Мы абсолютно невиновны и я верю в справедливость суда Эстерштайна.

— Прекрасно, надевайте «браслеты» и вперед! — «геставец» указал на фургон.

…— Здесь поуютнее, сразу видно — обжито, — проворчал Вольц, озирая внутреннюю обстановку фургона.

— Да, лавки удобнее, — согласился Верн, пытаясь привыкнуть к тяжелым наручникам.

— Мне не понравился этот урод, — едва слышно прошептал Фетте. — Смотрел как на покойников. Похоже, все уже решено.

— Что ж, их план против нашего плана, — шепнул Верн. — Давайте до конца оставаться в рамках приличий. В конце концов, мы армейские офицеры, это обязывает.

— Несомненно! — заверил Вольц, разглядывая наручники и морщась. — Тем более обыскивали нас без всякого усердия, исключительно для проформы. Что с одной стороны хорошо. Но с другой — отвратительнейшее ощущение! Я говорил тебе, Фетте, нет у них в «гесте» красивых фрау. А не помешало бы. Обыск боевого офицера не должен быть формальностью, это редкое, ответственное событие. А они как подходят к этому моменту⁈ Ужасное разгильдяйство, просто позор!

Фургон катил довольно быстро, экипаж был отличный, рессорный. Энергично стучали подковы верховых лошадей. В этом смысле отлажено все у «гесты», приятно слышать. Отреагировали на редкость оперативно: всего-то десять-двенадцать часов прошло, как объявились остатки рейдовиков. Напрасно начальник штаба ругается — сохранился кое-где в фатерлянде истинный дойч-порядок. Жаль, не там где надо он сохранился.

Впрочем, в строгом порядке «гесты» имелись и плюсы. Через равные промежутки времени следовали остановки, давался отдых лошадям и конвою, краткая прогулка для задержанных, вода для питья, половинка лепешки с весьма недурным ломтем мяса. Явная привилегия, Верн точно знал, что «геста» чаще практикует совершенно иное обращение с арестованными. Вот наручники были крайне неудобны, натирали.

На очередной остановке сменили лошадей, но подконвойных здесь не выпускали, даже дверцу-заслонку вентиляционного окошка задраили. То ли для того, чтобы задержанные не видели и не слышали, где произошла остановка, то ли отсекая возможность криков-жалоб задержанных и недоумения местных обитателей.

…И снова дорога, уже ночная, прохладная. Впрочем, господам офицерам было не привыкать — мирно спали, сбившись в кучку на одной лавке. «Вполне приемлемо, бывали ночлеги и похуже» — справедливо отметил начальник штаба.

На рассвете, на дежурной остановке, задержанные получили очередные полу-лепешки. Верн отметил признаки близкой цивилизации: дорога уже приличная, скорее всего это Нордри-бан, вокруг не горы, а предгорья, дымком домашнего очага откуда-то несет. Все же в Хамбур везут, видимо, в центральную тюрьму «гесты». Это плохой, видимо, худший из вариантов. Не хотелось бы о таком думать.

Но, должно быть через час или чуть меньше, конвой свернул с отличной имперской дороги. Колеса загремели по каменистым осыпям, но кучер правил уверенно — явно знал маршрут. Несколько крутых подъемов, и фургон остановился.

Дверь распахнулась:

— Выходи!

Задержанные спрыгнули под прицелами «курц-курцев».

Фургон стоял на краю обрывистого склона, рядом с заброшенной шахтой — обложенный расшатанной старой кладкой провал зиял в пяти шагах. Все было понятно.

Кучер, кряхтя и разминая спину, привязывал лошадей у коновязи. Узколицый «геставец», тоже со стволом в руках, сказал:

— Господа, я уверен, что имею дело с умными людьми. Не доставляйте нам и себе лишних неприятностей. Мои люди прекрасно стреляют, никто из вас не почувствует настоящей боли.

— Это незаконно! — мрачно сказал Вольц. — На каком основании?

«Геставец» поморщился:

— Слушайте, фенрих, вас очень точно характеризуют — вы страшный педант. Хотите формальностей, пожалуйста.

Узколицый открыл аккуратную кожаную папку и зачитал:

— «Решение Имперского суда. За измену фатерлянду, преступный сговор и предательство интересов Эстерштайна, господин обер-фенрих Халлт личный номер… господа фенрихи… личные номера… приговариваются к смертной казни путем повешения. Учитывая смягчающие обстоятельства, экзекуция методом повешения заменена расстрелом. Члены высшего суда… подписи… личная подпись Канцлера… дата… переданное верно, подпись…».

— Взглянуть дайте, — потребовал Вольц. — Что значит «переданное верно»?

— Послушайте, Вольц, каждому занудству должны быть границы. Тут не рынок, вас не собираются мелочно обманывать, — улыбнулся «геставец». — Давайте поскорее заканчивать.

— А последнее желание⁈ — возмутился Фетте.

— Это допустимо. Но тут вам не гаштет, пива, баб не требуйте. Шнапса тоже нет. Выбор более прозаичен: пуля в затылок или в лоб? — пояснил любезный «геставец».

— Это не принципиально, — сказал Верн. — Мы солдаты — откуда прилетит, оттуда прилетит. Но я хотел бы помолиться.

— Искренне верующий? — удивился узколицый. — А вот это про вас в деле не указано.

— Плохо работаете, упускаете. Впрочем, это, видимо, не ваша ошибка. Вот — подержите передо мной — Верн начал доставать из-за верха остатков сорочки шнурок с бусиной-камешком, но наручники мешали.

— Это что за ерунда? Что-то дикарское?– с некоторым любопытством уточнил узколицый.

— Культ Чистого Ручья, там добрые богини, — сумрачно пояснил Верн опускаясь на колени. — Помогите снять, зацепилась же, да еще наручники. Сейчас я…

Любознательный «геставец» шагнул к коленопреклоненному офицеру. Вряд ли он намеревался гуманно помочь одичавшему рейдовику обратить последнюю молитву к неведомому божеству, скорее, собирался отобрать и приобщить к протоколу казни странный амулет. Но это было уже неважно. Верн, наконец, втиснул скованные ладони под рубашку и нащупал рукоять…

…далее пошло без задержек. Почти заслоненный приблизившимся «геставцем» от остальных конвоиров, Верн выдернул пистолетик. Узколицый, нужно отдать должное, среагировал мгновенно — его колено пошло вверх, метя в лицо коварному обер-фенриху. Но Верн дожидаться не стал и от души боднул противника, угодив, так сказать, «чуть ниже живота, чуть выше бедер». Удар макушки, привыкшей носить тяжесть шлема, мгновенно согнул узколицего — конечно, удар был отнюдь не разительным, но дал лишнее мгновение…

…Пистолет выстрелил дважды — стрелять скованными руками было жутко неудобно, но до дальнего нижнего чина «гесты» было всего пять шагов — легкая пуля попала ниже точки торопливо взятого прицела, прошила горло, второй выстрел был еще неудачнее — Верн попал лишь в руку противника, к счастью, в правую, держащую громоздкий тонкоствольный «курц-курц»…

…Пистолет был пуст — там два патрона и было. Но отборные патроны у покойного шпиона-фельдфебеля имелись, не подвели, да и пистолетик для подобных обстоятельств был хорош…

…Господа фенрихи стремительно атаковали противника, как и было договорено — каждый «крайнего по своему флангу». Все происходило мгновенно — ближайший к Фетте «геставец» успел выстрелить, но не в оскаленного, мгновенно сорвавшегося с места фенриха, а в коленопреклоненного изменника — тот явно был главнее, опаснее, да и вообще на него уже и был направлен ствол «курца»…

…попал. Правда, не в успевшего скорчиться Верна, а в спину своего выпрямляющегося узколицего начальника. Тот вздрогнул и выронил оружие — прошедшая навылет пуля непоправимо испортила борт приличного сюртука. Главный «геставец» все равно ударил не очень-то подвижного Верна, но уже не очень точно и сильно, просто кулаком. Ответный удар обер-фенриха скованными руками и никчемным миниатюрным пистолетом вышел вообще смехотворным. Сцепившись, противники упали на землю…

…Фетте снес своего соперника, тот пытался отмахнуться увесистым «курц-курцем», но жесткие быстрые удары крепкого лба разбили лицо «геставца» в кровь, смяли нос в лепешку. Намертво прихватив врага за сюртук, Фетте рычал, бил снова и снова…

…Вольцу пришлось сложнее — на его долю пришелся кучер. Стоял тот дальше всех, времени на отражение мятежного нападения имел уйму. Но оказался слабоволен, да и не имел огнестрела. Завизжал, глянул на «козлы», где, видимо, имелось некое серьезное оружие, понял, что не успеет, и дал деру вверх по склону.

— Стоять! Это приказ! — громовым тоном скомандовал Вольц, несясь следом.

Не подействовало — кучер не оглянулся, только рванул еще быстрее, на ходу зашарил под полой камзола…

…Наручники, сдери им башку, безумно неудобная вещь. Верн, в отличие от противника, не был ранен, пребывал в законной боевой ярости, но скованные руки позволяли лишь противодействовать противнику. «Геставец» тоже был в ярости — еще бы, так попасться — придавливал противника к земле, одновременно доставая свой клинок. Всё, что удавалось Верну — лишь удерживать руку врага под камзолом. Вот сейчас узколицее лицо «геставца» ожило: искаженное яростью, кровавыми пузырями на губах, казалось почти красивым. Тоже, оказывается, молодой, лет двадцать. И ведь такого, даже раненого, слабеющего, не удержишь…

…проклятые наручники делали свое дело, рука врага вывертывалась, высвобождалась. Верн конечность только за рукав камзола и успел прихватить, правда, ткань оказалась весьма добротной. Сейчас выскользнет окончательно…

… враг разом обмяк, ткнулся окровавленным ртом в плечо Верна. Над противниками стоял Фетте, сжимающий двумя руками «курц-курц» — тоже довольно нелепо держал, за кончик ствола.

— Проклятые наручники, — прохрипел Верн, сваливая с себя тяжелое тело.

— Это точно, дружище, — Фетте метнулся к лежащем «геставцу», тот пытался зажать простреленное горло, ему было не до сражения. Но рядом с ним лежал заряженный «курц-курц»…

…Последний «из здешних» конвоиров бежал к коновязи. С простреленной руки летели брызги кровь, но это умника явно не остановит. Дернул повод, ловко уцепившись одной рукой за луку седла, взлетел на коня…

…«Стреляй!» захотелось заорать Верну, но он воздержался. Фетте и так прекрасно знает, что делать…

…фенрих сидел на земле, оперев скованные руки на упор выставленного колена. Торчащие вразнобой зубы оскалились еще хищнее. Тонкий ствол «курц-курца» плыл следом за рванувшейся с место лошадью и седоком…

выстрел!…

…точный, даже чересчур. Пуля, видимо, попала в позвоночник всадника — тот дико заорал, и так уже испуганный конь шарахнулся в сторону, врезался в запряженную в фургон пару лошадей. Ржание, треск, скрип колес — там всё разом хаотично двинулось, дернулось, спуталось, залягалось, тяжелый фургон повело в сторону, поставленное на тормоз колесо заскрежетало, экипаж начал опрокидываться…. Через мгновение узкая площадка была пуста, а на склоне громыхало, жалобно визжало, ржало и хрустело досками и костями, кувыркаясь вниз. Еще какое-то время там стучали скатывающиеся камни, стихло.… Только перепуганно фыркали лошади, оставшиеся у коновязи.

Друзья переглянулись.

— Ламы гораздо разумнее лошадей, — заметил Фетте.

— Вольц! — опомнился обер-фенрих.

Фетте кинулся заряжать «курц», но не мог найти на умирающем «геставце» патроны…

— Отсюда все равно не достанешь, — пробормотал Верн, следя за хладнокровными действиями начальника штаба…

Погоня успела удалиться метров на сто вверх по склону. В руке «геставского» кучера блестел клинок — кинжал, довольно длинный — явно отличная настоящая сталь. Но вооруженный глупец удирал от безоружного, скованного наручниками, преследователя.

«Сдери ему башку, можно понять» — подумалось Верну.

Фенрих Вольц был грозен, величественен, красив. Мощные и уверенные прыжки по уступам, безупречная осанка, крупный рост…. Нет, Верн прекрасно знал, что друг чуть-чуть выше его, ну, сантиметров на пять. Но вот же — гигант, властитель гор, олицетворение мятежного духа и высшей справедливости «буквы имперского закона». Так сказать, удвоенная мощь…

Вольц действительно отлично знал горы — еще бы, столько пришлось пройти. Малодушный кучер гор не знал и не осознавал, что его хладнокровно загоняют в ловушку. Опомнился, когда оказался прижат к отвесному уступу, собственно, выше весь склон вздымался практически вертикально.

— Рискованно, — пробормотал Верн. — Даже загнанный в ловушку цизель вовсю показывает зубы.

Фетте лишь засопел.

…Прижатый к скале кучер широко размахивал кинжалом. Звуки не доносились, но было понятно, что Вольц что-то приказывает. Внезапно кучер сунул клинок в зубы и полез наверх.

— Нет, это не цизель, — констатировал Фетте, — это вообще полный идиот.

Было видно, как Вольц разочарованно пожал плечами. Потом оглянулся.

Верн замахал руками — не теряй бдительности! Вольц закивал…

Кучер сорвался с высоты метров в пятнадцать.

— Это было достойное достижение, — одобрил Фетте, наблюдая, как катится и бьется об уступы уже безжизненное тело. — Я бы и на половину этой высоты не взобрался.

— Да уж, сдери ему башку, покойник был крайне цепок, но ужасающе безмозгл, — кивнул Верн.

Было видно, как ходит вдоль скалы Вольц — видимо, отыскивает выпавший кинжал «геставца». Подошел к трупу, принялся прикидывать — тащить тело целиком или раздеть на месте?

— Нам тоже необходимо заняться делом, — сказал обер-фенрих. — Операция прошла успешно. Но, увы, лишь относительно успешно.

— Я хотел лишь оглушить, — запротестовал Фетте, указывая на навсегда затихшего узколицего. — Но у меня связаны руки, и потом, я привык бить людей в шлемах. А ты с этого даже шляпу сбил. Ну и где же тут рассчитать силу удара?

— Речь не про него. Ключи от наручников могут оказаться в фургоне.

— Быть такого не может! К каждой паре наручников должен иметься свой ключ. Не могли же они все ключи хранить в фургоне⁈ Это опрометчиво и незаконно!

Фетте был прав — ключи нашлись и у старшего по команде «гесты», и у типа с простреленным горлом. Как же хорошо, когда соблюдается строгий порядок.

Господа офицеры с отвращением переодевались в трофейную одежду — мало того что она была гражданская, так еще и пахла глубоко чуждо, откровенно «геставски».

— Будем считать, что это нормальная вонь лошадиного пота, — философски предложил Вольц.

— Лошади мне тоже не нравятся, — взялся за свое Фетте. — Они большие и безумные, запросто могли и нас снести в пропасть.

— Лошади не виноваты. Стечение обстоятельств, — оправдал животных Верн, размышляя: закатать рукава сюртука или пусть болтаются?

Одежда была вся слишком велика. Камзол пришелся впору разве что Вольцу, остальные фенрихи были слишком узки в плечах и поджары. К тому же все требовало стирки, а ведь кровь плохо отстирывается.

Что ж, забирать верховых лошадей фенрихи не рискнули, а значит, рейд продолжился прежним пешим порядком. Очень не хватало лам — собранное у разбитого фургона ценное имущество, оружие, остатки лепешек и конина имели приличный вес — да и вообще без четвероногих друзей маршировать оказалось уныло и непривычно. «Заберем наших ламов» — решил Верн. «Видимо, не сразу, но точно заберем. Я хочу еще раз пройти Холмами… э-э, в смысле, не только Холмами, а вообще. Лучших спутников, чем Брек и остальные наши скоты, не найти. И в жопу эту армию, нас в ней совершенно не ценят».

Идти предстояло в обход дорог и постов, но это друзей не особо смущало. Вечером, досушивая выстиранную одежду на камнях у речушки, устроили очередное оперативное совещание.

…— Лучше было бы неспешно поговорить с пленными, — рассуждал Верн. — Мы могли бы узнать практически всё. Потом, конечно, наступил бы неприятный момент. Но что делать? Не мы начали нарушать закон.

— Строго говоря, изменники и предатели — это они! — оповестил Вольц. — Они действуют во вред Эстерштайну, незаконно уничтожая отборные молодые кадры Ланцмахта, и, видимо, не только его. Это продуманное и злонамеренное предательство! К сожалению, у меня есть веские подозрения, что с юридической точки зрения доказать непосредственный факт предательства будет сложно. Если, конечно, все подписи в нашем приговоре верны.

Все посмотрели на знакомую папку. Содержимое трофея было изучено довольно подробно, но всех ответов не дало. Экземпляр приговора явно был копией, но какой-то странной. Вольц предположил, что это так называемое радиописьмо, или, как их называли в старину, «радио-грамма», заверенная некими ответственными служебными лицами. Но версия была малоправдоподобна — все знали, что радиосвязи больше не существует, аппаратура и лампы давно вышли из строя.

— Что ж, пока официально предатели — это мы, — констатировал Верн. — Отнесемся к этому спокойно, это было ожидаемое лже-обвинение. Хотя это и неприятно. Зато приятно, что мы еще живы, на свободе, частично понимаем суть происходящего и у нас снова есть оружие.

— Стволы дрянные, — заметил Фетте. — Наши были лучше. Эти какие-то неухоженные, и тоже воняют. И всего двенадцать патронов⁈ Правда, клинки хорошие. Но я-то думал что «геста» не отказывает себе ни в чем. У них могли быть револьверы или даже «парабеллум»!

— Так и есть — с довольно странным выражением сказал Вольц, покачивая папкой. — Нет, не «парабеллум», а доказательства отвратительных излишеств.

— Там что, еще что-то есть? — изумился Верн. — Шифровка?

— Нет, сама папка…

…— Это чересчур. Даже для меня, — Фетте страдальчески морщился. — Канцелярские принадлежности из человеческой кожи? От «гесты» воняет даже гнуснее, чем мы думали.

— Не только от «гесты» воняет. Вспомним Гнилого, замковые дела, сокрытие наличия радиосвязи — да, я уверен, что-то такое и сейчас существует, иначе нас бы не вычислили так быстро. Тут явный заговор и измена интересам фатерлянда! Эстерштайн нуждается в решительной очистке и обновлении высшего руководства. И я намерен этим заняться! Естественно, совершенно законными методами! И не надо так на меня смотреть — дело не только в Гундэль.

— Да храни ее все боги подряд, твою красавицу, — заворчал Верн. — Утром мы прикончили целую свору агентов «гесты». Вряд лихоть кто-то истолкует это событие иначе, чем вооруженный мятеж.

— Это была чистейшая самозащита, — спокойно сообщил начальник штаба. Офицеры Ланцмахта, находящихся при исполнении служебных обязанностей, имеют право и обязаны защищаться. Это легко доказать. Но для этого нужно захватить власть.

— Боюсь, у нас мало стволов для государственного переворота, — разумно отметил Фетте. — В Белом мятеже участвовало куда больше заинтересованных лиц. Хотя, в принципе, я не против. Мне совершенно не нравится «геста». Может, на этой папке вообще женская кожа? С виду она тонкая. Я против такого использования женщин! Они достойны большего.

— Вы говорите совершенно безумные вещи, — Верн кивнул на папку, — я не про нее, а вообще. Переворот — сложная и тонкая операция. Насколько я понимаю, для успешного переворота нужны не столько стволы, как деньги. Много-много денег.

— Весьма мудрая мысль, — кивнул Вольц. — Над этим стоит подумать. Военную часть я беру на себя, ты разработаешь детальный план интриг и подкупов. Фетте в ключевой момент возглавит штурм замка.

— Давайте я возглавлю подготовку резерва и сбора трофеев, — предложил Фетте. — У меня крайне мало опыта в преодолении замковых рвов, помнится, я и в тот раз остался на валу. Вот как чувствовал!

Друзья засмеялись.

— Подготовка правильного мятежа — весьма долгое дело, — покачал головой Верн. — Мы везучие, но вряд ли до такой степени.

— Похоже, иного выхода у нас все равно не намечается, — заметил Вольц. — Но я настаиваю — это не мятеж, а законное пресекновение преступной деятельности шайки предателей и возврат власти лицам, искренне заинтересованным в процветании Эстерштайна. Вот взвешенная и честная формулировка. Посмотрим, что можно сделать. Но лично ты, конечно, можешь улизнуть в Холмы. Там тебя трепетно ждут.

— Полагаешь, раз ты мой друг и начальник штаба, то не можешь получить в морду? — спокойно поинтересовался Верн. — С чего мне вдруг проявлять трусость?

Вольц несколько суетливо замахал руками:

— Дружище, я вообще не про то! Как ты мог подумать? Я о путях отхода в случае неудачи нашей первой попытки взятия власти.

— Разве что, — проворчал Верн. — Я говорю серьезно. Заговор и захват власти — очень тонкое дело. Нас этому не обучали. Мы даже про Белый мятеж почти ничего не знаем, о нем даже Немме толком рассказать не мог, хотя и был очевидцем. Ну, почти очевидцем. Пройдут годы, прежде чем мы что-то толковое придумаем и подготовим.

— Ну, четыре года-то у нас точно есть, — хихикнул Фетте. — Иначе мама Бинхе заново пошлет тебя погулять.

Верн швырнул в глупца сапогом и сказал:

— Попридержите языки. Я сейчас крайне серьезен.

Вольц хмыкнул:

— Вообще Бинхе, в смысле, ее милый подарок, спас сегодня наши шкуры. Мы ей должны. Ну и тебе тоже. Не красней, мы все догадывались, что этот амулет залог некого зародившегося чувства. Но поначалу я совершенно не понял твой маневр с промедлением и этой внезапной «молитвой». Вышло, конечно, изящно, но…

— Что тут понимать⁈ — зарычал Верн. — Пистолет застрял. Носить пистолеты подмышкой — совершено идиотская идея. Так вообще никто не делает! Эта петелька, плешивый цизель ее сгрызи, запуталась в самый нужный момент. Пришлось импровизировать в попытках вытряхнуть этот гнусный шпионский ствол.

— Получилось просто прекрасно! — заверил Фетте. — Я искренне наслаждался спектаклем. Хорошо, что штаны все равно пришлось менять — те бы точно не отстирались.

— Да уж, это было еще то представление, — согласился начальник штаба. — Просто счастье, что покойник Цвай-Цвай доверил нам свой скромный, но столь нужный в некоторые жизненные моменты ствол. Как эта штучка и обер-фенрих нас выручили, а⁈ Верн, ты велик! Дружище, мы верим в тебя, для тебя нет невозможного! Ты придумаешь любой план! А пока ты будешь думать, мы с Фетте поджарим конины. Она может протухнуть. Что будет недопустимо!

Глава 19

Все заново

В Хамбур остатки рейдового отряда вошли только через одиннадцать дней. Хотя «вошли» не совсем точная формулировка, правильнее, «проникли». До этого был окружной путь, некоторые уловки по запутыванию следов — хотелось оставить «гесте» намеки на версию, что беглецы ушли обратно в горы. Полностью обмануть вряд ли удалось, но пока обходилось.

За городскую стену проникали порознь, дабы вызывать поменьше подозрений. Хотя, конечно, вызывали — сейчас заново обтрепавшиеся бывшие фенрихи более всего походили на вконец опустившихся потребителей баддруга, в последние годы этих наркоманов становилось все больше и больше. Но скрыть военную выправку все равно трудновато, из Вольца потребитель баддруга — как из пи-лума сапожная иголка. Пришлось выдумывать, унижаться до кражи. Начальник штаба и Фетте вошли через ворота с лопатой и двумя медными трубами на плечах — вроде как ремонтники. Верн перебрался через стену более естественным путем, посты у ворот на Асш-бан он знал еще со времен первого курса училища, а сама стена давно нуждалась в починке.

Сейчас, шагая по проулку родного города, он не испытывал особого торжества — да, рейд завершен, кое-кто остался в живых, что учитывая обстоятельства, истинное чудо. Но раньше-то чудилось, что возвращение будет чуть более торжественным. Сейчас на душе оставалась лишь тревога, спину отягощала связка сучьев и веток, собранная с немалым трудом. «Курц-курц» даже без штатной кобуры ужасно выпирал из-под сюртука. Имелся, конечно, отличный кинжал, унаследованный от узколицего «геставца» и наручники, как выяснилось, вполне могущие заменять кастет, но это не очень успокаивало. Терзала неизвестность и предчувствие неприятностей. Да какое еще «предчувствие», сдери ему башку⁈ Тут только сплошь неприятности и маршируют.

Незаметно оглядевшись, свернул в проход между оградами и оказался у первой скалы Малого Хеллиша. Слегка полегчало — друзья были на месте, сидели за камнями.

— Отлично! — сказал Верн, бросая вязанку. — Трубы-то где?

— Продали! — радостно заявил Фетте. — Хозяин лудильной мастерской охотно забрал. Обозвал «вороватыми недоносками», но трубы купил. Марка и двадцать пфеннигов! Я взял хлеба и пива.

— Это было унизительно! — проворчал начальник штаба.

— Унизительно и незаконно, — согласился Верн. — Такова участь мятежников. Сменим наши стратегические цели?

Вольц засопел:

— Прекрати иронизировать. Я пойду до конца. Но этому скряге-лудильщику стоило выбить зубы.

— Когда возьмем власть, мы мерзавца повесим в Судном углу. За скупку краденого, — успокоил друга Фетте. — А сейчас давайте пожрем. Я голоден, как матерый цизель.

— Так оно и есть — вот норка, — кивнул Вольц на вход в ближайшую галерею.

— Это еще не наша. Передохнем и еще небольшой рывок, — напомнил Верн.

Перекусив, беглые фенрихи двинулись между скал. Против ожиданий, люди здесь явно бывали — тропинки так и петляли по склонам. Видимо, не столь страшен городской Хеллиш, вот за рекой, на огромном Хеллиш-плац, там, конечно. Хотя чего бояться трем опытным и недурно вооруженным воякам?

— Бывал здесь один раз, на экскурсии, еще в младшей школе, — сказал Вольц, с любопытством озираясь. — Прекрасное место для засад и оборонительных боев.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — проворчал Верн. — Да и смысл? Нас здесь окружат довольно быстро, а уходить вглубь, под скалы, опасно. Хеллиш есть Хеллиш, с ним шутки плохи.

Друзья согласились. Даже сейчас, еще при свете дня, в накаленных солнцем скалах стояла странная тишина. Доносились звуки города, шум работ, невнятные голоса, но это вроде бы далеко — за километры и километры. Хотя в считанных десятках метров.

К нужному склону выходили особенно осторожно. Пришлось забраться в полуобрушенную галерею.

— Ты уверен, что это именно здесь? — с сомнением спросил Фетте, сверху озирая часть безлюдной улочки. — С виду все наглухо заброшенное.

— Ну да, я прошел горы и Холмы, а здесь немедля заблудился, — опечалился Верн. — Не дури. Это улица Зак, и вот тот — ближайший к нам — дом.

— Странное местечко, — сказал начальник штаба. — Трамвайная остановка — рукой подать, а тут будто деревня. Даже прохожих нет.

— Хозяйка дома ценит покой и уединение, — кратко пояснил Верн. — И вообще купить дом в наше время крайне сложно.

— Это-то понятно. Но не забывай, что я ее видел, — напомнил Вольц. — Веселая хорошенькая фрау. По виду вообще твоя сверстница, и я… Ладно, с возрастом я мог ошибиться. Но целесообразность вложения денежных средств вот в такое сомнительное строение…

— Ты прекрасный военный, но мало смыслишь в городской жизни, — фыркнул Верн. — И вообще, моя мама — необычный человек.

— Если бы у меня была мама, она бы тоже была самым необычным для меня человеком, — на редкость верно заметил Фетте. — Но мы сейчас говорим про дом. Он явно необитаем. Тут давно никого не было. Извини, дружище, если я тебя огорчаю, но так оно и есть.

— Ну, вряд ли с твоей мамой что-то могло случиться, — успокоил Вольц. — Это столица, здесь спокойно. Видимо, просто занята, и отложила ремонт. Или у нее появился друг, с которым жить намного удобнее, чем на этой странной улице.

Наблюдали до глубоких сумерек. Верн отгонял все нарастающую и нарастающую тревогу. Собственно, она и раньше терзала, но не так остро. Улица была все же обитаема, изредка проезжали повозки, вернулся со службы сосед. А в доме никакого движения и стекла покрыты пылью. Мама бы такого себе не позволила.

Почти в полной темноте друзья перебрались через заднюю ограду. В дворике пыльная трава стояла выше колен — если кто-то здесь и проходил, то только редкие бездельные любители баддурга и шнапса.

Верн вынул кинжал и занялся окном.

— Лезвие попортишь… — заикнулся Фетте, но, очевидно, получил тычок от тактичного начальника штаба.

Стекло вынулось неожиданно легко…

Дом был пуст. Очевидно, его начали готовить к ремонту, но это было весьма давно. Люди в последнее время сюда явно не заглядывали.

Беглые фенрихи сели у холодного очага. Верн укрепил огарок свечи на столе.

— Можно зажечь очаг и повесить чайник. С улицы все равно не заметно, а кухонным дымом здесь несет со всех сторон. Дом маленький, но внутри весьма удобный. Внешне выглядел иным, никчемным, зря я критиковал, — задумчиво сказал Вольц. — Кстати, иметь собственную крышу над головой — действительно здравая идея. Я вот сейчас прочувствовал. Дружище, не переживай так. Насколько я понимаю, твоя мама — весьма занятая фрау. У нее имелась тысяча причин сюда не заглядывать.

— Завтра узнаю, — Верн взял наполовину полный старинный чайник-кофейник, принюхался — вода была относительно свежей, явно не многомесячной давности. Вот это хорошо.

Кофе он нашел не сразу. Невзрачная склянка лежалав углу, под свернутым листом позеленевшей меди. Удобное место, если кто-то невысок ростом.

Напиток оказался неожиданно хорош — аромат отборных дорогих орехов, отлично смолотых и поджаренных. Друзья блаженно потягивали вкусноту, передавая друг другу единственную кружку и наблюдая, как Верн ходит из кухни в комнату и обратно.

— Не нервничай, — осторожно сказал Вольц. — С ней всё будет отлично.

— Я не нервничаю, — пробормотал Верн. — Я размышляю. Причем напряженно.

— Мы поняли намек, только не психуй, — попросил Фетте.

Одеяло Верн нашел на чердаке. Принюхался и вдохнул с облегчением. Нет, точно, почти не пыльное. Такие вещи сразу чувствуются.

Отнес вниз, господа фенрихи дремали у очага. Одеялу обрадовались.

— Да ладно, это же духи, а, Верн? Хорошие духи, — зашевелил ноздрями Фетте.

— Еще словечко в эту сторону, и башку сдеру, — пригрозил Верн.

— Молчу, молчу.

Будущие мятежники спали, привычно прижавшись спина к спине и скорчившись под коротким одеялом. А Верн снова неспешно кружил по дому, тщательно прикрывая огонь свечи и удваивая осторожность у окон.

Нашел. Видимо, то, что подсознательно искал. Рисунок, выцарапанный на камне стены у входной стены, ниже человеческого взгляда, вот если присесть под стену, то как раз. Так бы ребенок выцарапал, каракули смешные. Человечек с палкой-оружием, нечто с хвостом — лев? шестеренка или вагон на одном колесе — сказать трудно, но определенно механизм. Все трое подытожены чертой со значком похожим на букву «М».

Верн почти рухнул под стену, затушил остаток свечи и с облегчением обхватил голову руками. Битое ухо пылало, здоровое ухо было холодно, как горная ночь. Очень странное проявление напряжения нервов. Не было смысла так волноваться. Ничего с ней не случилось. Оставила подсказку, как маленькому. Даже смешно.

Обер-фенрих улыбался темноте, хотя смешно ему не было. Хотелось проглотить стакан шнапса, вот сразу, одним глотком. Можно и не «Черного сапога», а все равно чего, лишь бы крепкого.

Он разбудил друзей, когда снаружи уже вовсю сияло солнце.

— Это недопустимо! — заворчал начальник штаба. — Смену часовых никто не отменял.

— Ерунда, меня совершенно не тянуло спать. Сейчас я уйду, посмотрю — нет ли писем. Сидите спокойно, доедайте провизию. Куплю жратвы на обратном пути.

— Послушай, если она вдруг придет сюда, да еще не одна…. Или если кто-то нас заметит. Тогда мы здорово подставим твою маму, — встревоженно сказал Вольц.

— Очень верная мысль, ты начинаешь думать как настоящий мятежник, — одобрил Верн. — Но мы вряд ли ее подставим. Она крайне осторожна, и, скорее всего, предполагает, что мы можем здесь появиться. Сама она не подставится.

Фенрихи переглянулись:

— Как она может насчет нас предполагать? Мы и сами не знали, что здесь будем. Да она о нас и не слыхала.

— Она вас знает. Я рассказывал. Это вы ее совсем не знаете.

— Наш дружище — на редкость мерзкий и скрытный тип, — прокомментировал Вольц. — Будь там поосторожнее.

— Я буду тих, вдвойне мерзок и незаметен. «Курц» оставляю, он вряд ли поможет даже в случае неприятностей…

* * *

К Музеуму выходил окружным путем и испытал немалое изумление — оказалось, всего комплекса знаменитого городского крематория более не существовало. Провалился в прямом смысле слова — на его месте теперь было ущелье, не особо глубокое, но с крайне жуткими на вид подземными дырами-ходами. Несколько зевак-фермеров с опаской и любопытством заглядывали вниз — видимо, специально приехали, чтобы поглазеть на новую достопримечательность столицы. У края обрывчика стояло веревочное ограждение, под навесом дремал полицейский. Из кратко подслушанного разговора Верн ничего не понял, пришлось деловито пройти мимо, пока не обратили внимание на слоняющегося сомнительного типа.

К счастью, статуи Музеума остались на месте, правда, часть внешней стены завалилась. Пробираясь знакомой дорожкой между гипсовых древних злодеев, Верн размышлял над странными событиями. Вот так не успеешь оставить столицу, а тут непонятно что творится, сдери ему башку. Даже замок стал как-то ближе, словно с намеком придвинулся. Впрочем, с башен не очень-то разглядишь, что между статуй творится, даже если оптикой вооружиться. Как сказал кто-то очень древний и мудрый: «хочешь спрятать человека, прячь его средь старых статуй — они никому не нужны». Или как-то иначе сказал, но все равно красиво и умно.

Рус-Катя никуда не делась — все так же грозно всматривалась в конец дорожки, и вроде бы чуть больше побелела под солнцем. Идут годы, идут. Но это благородная гипсовая седина, она даже к лицу демонше.

Верн, сдерживая нетерпение, отдал честь старой знакомой и пал к ее ногам. Нет, конечно, пал к пьедесталу, слишком длинные ноги древнего чудовища его не интересовали.

Рука, с трудом протиснувшаяся в знакомую расщелину, сразу уперлась в препятствие. Пьедестал перекосило? Нет, это не камень. Верн с трудом выковырял плотный предмет. Кошель, большой, внутри серебряные марки, с виду новенькие, даже не особо потускнели. Обер-фенрих с изумлением поковырял пальцем внутри мешочка — да нет, сплошь монеты, до самого дна. Где же письмо⁈ Он полез в тайник и вытащил второй кошелек. Да что это вообще такое⁈ Мама баснословно разбогатела и считает, что этот факт исчерпывающе всё объясняет⁈

— Попался! Слишком любишь денежки! — сказали за спиной.

Верн рывком обернулся…

Кинжал он все же не выронил. Солдатская лапа на такую слабость в принципе неспособна.

Она!

Боги, да ее теперь вообще не узнать!

Мелькнувшие сомнения исчезли, поскольку мама-Анн мгновенно повисла на его шее, так только она и умела.

…Упали под стену ограды как в детстве, мама намертво вцепилась в солдатскую руку и плакала навзрыд.

— Но я же живой! Всё хорошо!

— Я вижу. Деньги подбери, еще увидит кто-нибудь.

Верн сбегал за кошелями. Рус-Катя глянула белыми глазами весьма осуждающе, даже пригрозила остатком своего оружия. Да, верно, разбрасываться деньгами — дурной тон.

Мама уже не плакала, глаза почти сухи. У нее всегда так было, точно она! Но узнать трудно — разительно изменилась. Снова схватила за руку.

— Нет никого кругом, — заверил Верн.

— Прекрасно. Хоть здесь-то все по-прежнему, — мама до боли сжимала его почти дочерна загорелые, мозолистые пальцы.

Действительно, тень стены, спины статуй среди пекущего и слепящего солнца — всё как всегда. Словно детство вернулось.

— Вспоминал частенько это место, — прошептал Верн. — Но что с тобой такое? Что случилось?

— Сейчас… — мама потрогала его битое ухо. — Ладно, мозги на месте. Одна рука ограничена в движении. Куда засовывал?

— Да под животное попала. Подвернулась случайно, перелом был. Почти уже и не чувствую.

— Ладно, это подправим. Что еще?

— Ерунда, походные мелочи. Армейская жизнь. Правда, уже не совсем и армейская. Мы слегка вляпались.

— Знаю. «Измена Эстерштайну», нападение на «гесту»', прочие походные мелочи. До города все трое дошли?

— Да. Но откуда ты знаешь⁈

Мама хихикнула:

— Я вернулась еще месяц назад. Успела наладить новые полезные связи. Верни, запомни: медицинен-сестры Анны Драй-Фир больше нет. Возможно, ее никогда и не было. Мне пришлось сменить всё: имя, профессию, свайс и всё прочее.

— Это очевидно, — кивнул Верн. — Если бы я не был твоим сыном, вообще бы не узнал.

— К счастью, ты мой сын. И здесь. Несмотря на то, что совал руки куда не надо, хотя тебя и предупреждали. Ладно, я совершенно счастлива.

— Да, так ты и выглядишь, — признал Верн, вновь испытывая некоторые сомнения.

— Ну, и? — сидящая рядом обворожительная особа одним неуловимым движением оправила одежду и развела руки, демонстрируя себя. — Тебя, кстати, постричь бы надо.

Нет, всё же мама. Но выглядит блистательно: слегка странная, видимо, очень модная одежда, дорогие украшения. Вызывающе повязанный головной шарф — тоже чрезвычайно роскошный. Ровно подстриженные на уровне щек волосы блестят и отливают наглейшей медной рыжестью, очень по-дочевски. Впрочем, и в лице этакое — откровенно дойчевское, высокомерное. Халь-дойч, если не выше. Такую фрау лишний раз не заденут: непонятно, кто такая, но уж точно имеет немалых покровителей.

— Выглядишь великолепно. Но та медицинен… тоже мне очень нравилась, — признался Верн.

Лицо мгновенно изменилось — показалась та милая медицинен-сестра, Верн успел восхититься, но прежнее тут же ушло.

— Та, прелестная своей незамутненной честностью работящая простушка оказалась вне закона, — пояснила мама. — Собственно, как и вы, так что сам понимаешь, приходится отличаться и весьма-весьма, чтоб ни малейших намеков и сходств. Значит, так. Поскольку я знаю совершенно идиотскую историю ваших глупостей, начиная со спасения этой сомнительной особы на замковой стене, сейчас об этом не будем. Про ваш поход я не знаю, это ты мне расскажешь позже и во всех подробностях, меня поход очень интересует. Но сейчас актуальнее осветить мой бесславный криминальный путь, иначе из тебя будут фонтанировать закономерные и бесконечные вопросы. Впрочем, у меня всё кончилось на вполне позитивной ноте. Шмондец, меня же сегодня как дернуло — думаю, зайду в Музеум попозже. Вот как чувствовала! Материнская интуиция!

Ужас-то какой: «актуальнее», «криминальный», «фонтанировать», «позитивно», некий таинственный, видимо, математический «шмондец» — откуда этакий поток научной терминологии⁈ Совершенно иная речь. Действительно, никто ее не узнает, но как настолько притворяться-то можно⁈

— А если для начала — самую суть? Ты теперь кто? — с некоторой робостью уточнил Верн.

— М-да, если кратко… Суть, да. Нет, это хорошая мысль. Ты явно возмужал и поумнел, невзирая на порванные уши. Но с краткой формулировкой сложно… — мама на миг задумалась. — Видимо, теперь я — авантюристка-путешественница, личность свободная, безжалостная и циничная. Впрочем, это у меня всегда и было. Хотя и припрятанное. Из нового — я чудовищно ненавижу наш Эстерштайн, и я была конферансье. Еще я летала и выхожу замуж! — мама показала палец с оригинальным кольцом. — Ха, ну и физиономия у тебя, малыш!

— Неудивительно, — пробормотал Верн. — Ладно, тогда по частям, и начнем с самого главного. Кто он?

* * *

Ушли лишь в сумерках, успев пересказать друг другу многое, но, конечно, далеко не всё. Верн уже вроде бы ничему не удивлялся, но когда начали спускаться в провал на месте крематория, стало не по себе.

— Спокойнее, — призвала мама, изящно опираясь на обер-фенриховскую мужественную руку. — Ты со мной, а в Хеллише я не то что совсем своя, но давняя и хорошая знакомая. Ничего с нами не случится. Но лучше тебе сюда в одиночку не ходить. Только в случае крайней необходимости. Между прочим, многие беды нашего злосчастного Эстерштайна связаны с тем, что эти высокомерные идиоты-ученые Первого Прихода абсолютно ошибочно определили цель постройки и существования древнего Хеллиша. Нельзя здесь было сверху новый город строить. Мало ли что «стратегически выгодный район».

— Это я уже понял. Погоды у нас тут просто невыносимые, — проворчал Верн, пригибая голову и входя в полузаваленную галерею.

— Нет, это не «погоды ужасные», а криворуким умникам-недоучкам здешняя древняя речная Дыра досталась. Это вовсе не гидроэлектростанция была, как они вообразили, а некий «генератор погоды». Древние хеллишцы погоду, конечно, под себя настраивали, и она очень странно работала, но дойчи эту штуковину на реке окончательно доломали. Конечно, насчет этого я не сама догадалась, мне-то образования жутко не хватает. Подсказали. Оказывается, похожее устройство есть на другом конце нашего мира. Там тоже пришлые люди после древних на руинах пристроились жить, но там ничего не ломали, так живут, по-простому. Авмор — город называется. Но тамошний народ крут, могут прямо в снегу жить, на погоду им наплевать.

— Крут? Да куда уж круче нас-то? — пробормотал Верн, озираясь.

Тьма Хеллиша подступала со всех сторон, почти ощутимо трогала полы сюртука. Сейчас верхний Музеум казался сказочно счастливым светлым местом, там под ногами Рус-Кати так хорошо было.

— Не слушай Хеллиш, он шутить любит, — мама уверенно возилась, что-то доставая из-под камней. — Он не то чтобы добрый или злой, просто скучно ему. Но он надежный.

Верн хотел сказать, что это очень противоречивые характеристики, но тут зажегся фонарь. Мама выглядела очень довольной и уверенной, надевала щегольской меховой жилет. Впрочем, столь уверенной она, видимо, сейчас постоянно и была. Ну и да, она же у Хеллиш-Плац пожить успела, привыкла.

Шли глубинами Хамбура. Прыгающий круг света, давящая толща над головой, бесконечные лестницы, покато уводящие то вниз, то вверх. Мама напевала странные песенки, Верн понимал, что она заглушает шепот галерей, и это только для него делается, как для маленького. Но все равно слушал.

— Всё выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших птиц,

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших границ… [1]

Смешная подземная песенка, но мотив отличный. Действительно артисткой мама стала, просто потрясающие перемены. И это… муж-жених ее… поверить сложно. Всё же не юные они, он так и вообще изрядно старше. Нет, наверное, интересный человек. Но зачем им такие обязательства? Ладно бы любовные свидания, это-то понятно. Еще и дочь у него, совсем маленькая. Внезапным образом — «почти сводная сестра». Так же вообще не бывает.

— Верни, тебе нужно что-то с лицом делать, — сообщила мама. — Оно слишком читаемо. Да не волнуйся ты по поводу моих личных дел. Это не так актуально. Просто мне очень рассказать хотелось. С той маленькой девчонкой еще непонятно как выйдет, может, я ей напрочь не понравлюсь. Но мне всегда дочь хотелось. Ты-то уже взрослый, все равно бродишь где попало. Ту девчонку воспитаем, заодно мы с Уксом еще кого-то родим. Нет, не договаривались, просто как-то само собой решилось. Малыш будет с нами летать. Но я определенно девчушку хочу. Это, конечно, уже после войны.

— План, конечно, потрясающий. Но я немного контужен. И это можно понять — такие новости не каждый день объявляют. А что касается лица, так с кем же мне еще физиономию расслабить, как не с родной мамой?

Мама засмеялась:

— Ты всегда был разумным мальчиком. Расслабляй лицо, расслабляй. Сейчас придем, будем твоих балбесов контузить.

Нелепо, смешно, безрассудно,

Безумно — волшебно!

Ни толку, не проку,

Не в лад, невпопад — совершенно! [2]

А дошли действительно быстро. Под землей Хамбур оказался гораздо компактнее — сокращали путь подземелья.

— Вон мой забытый дворец, сдери ему башку, — мама осторожно выглянула из провала на склоне над улочкой Зак. — Сейчас проверимся, нет ли засады, да и познакомимся с солдафонами очно. А ты пока спасибо Хеллишу скажи, не стесняйся, оно только на пользу…

Верн, чувствуя себя довольно глупо, положил ладонь на камень…

Если ждешь отклика, то он непременно и причудится. Собственно, уже и нет никакой разницы: чудится или вправду? Хеллиш он весь такой… интуитивный.

Спустились к дворику. Вокруг царила полнейшая тьма, ни звука. И теперь уже после надежных скал казалось — вот здесь опасно, зыбко, таится в тенях «геста». Мама держала руку под жилетом — на пистолете, «надежном и чудесном стволе, он лучше любого амулета». Угу, только его величество пилот Укс и восхитительнее того личного оружия. Хотя, конечно, пистолет великолепный.

Верн чуть слышно стукнул рукоятью кинжала в стекло:

— Это я. Без «хвоста».

— Услышали уже, — немедля прошептал Фетте. — Жратвы-то принес? Или мы тут тебя сами загрызем, поскольку….

— Придержи язык, я не один, — поспешно предупредил Верн.

— Он со мной, — чуть слышно сообщила мама. — А жратва во дворе припрятана, там вы, понятно, поискать не догадались.

Она легко перевалилась через подоконник. Верн последовал за ней.

Галантно помогавший гостье Фетте продолжал держать ее за руку.

— Э, вполне можешь отпустить. Я нынче уверенно держусь на ногах, — сказала мама.

— Чуя прекрасное, я мгновенно глупею. Мне об этом еще горная волшебница объявляла, — машинально похвастал Фетте.

Мама насмешливо хмыкнула и без труда стряхнула цепкую лапу фенриха. Видимо, это вышло чувствительно, Фетте зашипел, тряся ушибленными пальцами.

— Дружище, это моя мама, держи себя в руках, — предупредил Верн.

— Шёнер Апфель ист аух[3]… — начал Фете, но тут же осекся. Еще на озере горная Хозяйка прихватила его за пуговицу и пообещала что-то оторвать, если «с этакими корявыми мудростями еще разок пасть разинешь. Перед фрицами с их языком красуйся». Насчет «оторвать» она явно не пуговицу имела в виду. На знатока пословиц в общем-то подействовало, излечился после своей детской травмы, теперь лишь изредка проскакивало.

— Мама? Вот она? Верн, тебя околдовали⁈ — начальник штаба стоял в двери, неловко прикрывая рукой с «курцем» свет огарка свечи. — Ты в своем уме? Это же явно не она!

— Свечой не маячь! — приказала мама. — У меня зоркий сосед, сдери ему башку. Где одеяло?

Она в мгновение ока завесила окно — специальные гвоздики на раме гости так и не углядели — зажгла фонарь.

— Ты, безусловно, Фетте. А ты, Вольц, как выяснилось, большой любитель тайком заглядывать в «Горячую кровь». Экий любознательный. А ведь фрау Гундэль даже не подозревает о вашей тяге к подглядыванию, господин фенрих.

Она держала фонарь повыше, и вот сейчас очень походила на ту — давнюю и знакомую с детства медицинен-сестру.

— Тогда всё вышло случайно, я просто проходил мимо, не удержался и полюбопытствовал, — несколько смутился Вольц. — Рад вас видеть, фрау Анн. Меня ввел в заблуждение ваш наряд.

— Всё равно она нестерпимо привлекательная фрау, — очень не к месту вставил Фетте.

— Малыш, успокойся. Ты мил, очаровательно зубаст, но совершенно не в моем вкусе. И вообще я собралась замуж и мне не до интрижек с мальчиками. Расслабься. Может, тебя по яйцам стукнуть? — участливо поинтересовалась мама.

— Не надо, я так справлюсь, — заверил Фетте. — Просто дайте мне еще минутку, фрау Анн.

— Отлично. Но больше никаких имен. Придумайте себе позывные, клички — обстоятельства того настоятельно требуют. Мое оперативное имя — Фунтик. Сейчас мы достанем запасы — там галеты, сушеное мясо, плитки ягодного кмеса, орехи. Паек приличный, вам нужно начать нормально питаться, отощали. Но прежде несколько вступительных слов. Я не собираюсь вами командовать. Вы взрослые парни и опытные солдаты. Но в тайной городской воровской войне, диверсиях и захватах власти я понимаю чуть больше. Просто в силу опыта. К тому же у меня было время «пробить» нынешнюю политическую ситуацию в нашей недоделанной империи. Настоятельно прошу обдумать эту данность и сделать единственно правильный вывод. Да, я баба, но весьма знающая и опытная. Итак, главные вводные: первое — режим Эстерштайна прогнил, ведет страну к гибели, необходима срочная смена элит. Второе — мы на пороге войны. Нет, я не про мятеж и гражданскую войну. К Эстерштайну приближается иностранный экспедиционный корпус. Это не островные пираты, это гости издалека, весьма организованное и подготовленное воинство, с четкими целями и планами.

— Откуда сведения? — деловито поинтересовался разом подобравшийся начальник штаба. — Возможно, это дезинформация?

— Сведения из первых рук. Я разговаривала с «той стороной». Они не настроены на упоротое кровопролитие и непременную бойню, желали бы решить дело переговорами и цивилизованной сменой власти в Хамбуре. Но настроены крайне решительно.

— Угроза вторжения меняет приоритеты, — едва подумав, сказал Вольц. — Перед лицом внешней угрозы Эстерштайн обязан сплотиться. Иначе нас здесь вырежут всех поголовно. Кроме того, мы присягали защищать фатерлянд. И этот долг выше личных счетов.

— Первая реакция вполне закономерна, — кивнула мама-Фунтик. — Но здесь имеем уйму нюансов. Во-первых, той стороне наплевать на собственно Эстерштайн, Ланцмахт, наших ценных лам и наши чудные земли. Понятно, на некоторую контрибуцию они рассчитывают, да и попробовать либе-либе с нашими фрау не откажутся — у них там тоже есть темпераментные личности, вроде нашего фенриха. Но это обговариваемые условия, тут можно выторговать больше, чем отдать. На той стороне вполне адекватные люди. Единственное, чего они категорически не приемлют, это сотрудничества наших властей со Старым миром, передачи секретной информации, организаций плацдармов и военных баз на территории Эстерштайна. У Канцлера и его людей налажен постоянный контакт с янки Старого мира, от народа это обстоятельство скрывали, хотя портал действовал регулярно. Между тем, янкесам на нас наплевать в еще большей степени, чем тому экспедиционному корпусу. Те, по крайней мере, нас на мясо не собираются разбирать и забирать.

— Это как — «на мясо»? — встревоженно уточнил слегка отрезвевший Фетте. — Людоеды?

— Да, почти в прямом смысле. Вырезают сердце, почки, прочую требуху, переправляют к себе, там вживляют богатеньким старикам. У них там отличная медицинен, а у вас, ребята, прекрасные печенки.

— Возможно, это слухи. О медицинен и магии всегда очень много врут. Противник наверняка заинтересован в нашем ослаблении, и раздувает лживые сплетни, — сказал Вольц. — Хотя, после встречи с Гнилым… Верн, ты рассказывал маме о своем ненормальном льве и его секрете?

— Верн рассказывал. А почему лев — именно «его»? — чутко уточнила мама.

— Ну, он же его героически взорвал и сам чуть не… — Вольц осекся.

У мамы внезапно задрожали губы, она взглянула на Верна:

— Рука и ребра. Значит, случайно «под зверушку, бдительность чуть утерял»? Врун!

— Да я просто не успел детали рассказать, — запротестовал Верн. — Сказал бы. Просто очень много всего скопилось. Большой был лев, да. Странный.

— Но лев оказался полезным. Через льва ваш Верн с вашей будущей… как это по-старинному?.. с будущей невесткой познакомился, — немедленно наябедничал Фетте.

Мама посмотрела на Верна еще выразительнее.

— Нет у тебя никакой невестки, — заверил Верн. — Еще нет. Есть милая девчонка, о которой я тебе хотел рассказать подробно и без спешки, хотелось посоветоваться.

— Господа, это уж личное дело Верна, и отчасти, его мамы, — тактично заметил Вольц. — Вернемся к серьезным темам. Каковы силы и средства врага? Когда начнется вторжение?

— Точно неизвестно. Мне сообщили о предстоящих событиях добровольно и без пыток. Это была частная беседа с лицами, которым лично я крайне обязана, и с которыми нахожусь в близких, дружественных отношениях. В свою очередь, меня не допрашивали на предмет численности Ланцмахта, количества кораблей Ерстефлотте и расположения береговых батарей. Полагаю, это они уточнят без труда. Немаловажная деталь — в рядах противника достаточно много тех, кого у нас тупо именовали демонами и тотально уничтожили в первые годы Прихода. Это было весьма дико и недальновидно. Очень по-дойчевски. Демоны — вот в нашем здешнем понимании — очень разные, порой очаровательные существа. К тому же обладающие уникальными боевыми и шпионскими возможностями.

— Эльфийки у них есть? — немедленно уточнил Фетте.

— Вот же ты баран твердолобый, — по-дружески вздохнула мама. — Уймись пока. Вот перейдем к плану непосредственных действий, тебе он понравится. Пока вон — вашему начальнику штаба неймется, он в идейном тупике.

— Понимаю вашу женскую точку зрения, учитываю личные отношения с представителями той стороны, не собираюсь осуждать, — тщательно подбирая слова, сказал Вольц. — Но Эстерштайн будет защищаться! Ланцмахт не сложит оружие! Это не в нашей традиции. Демоны на той стороне или нет, мы не струсим!

— Это-то как раз все понимают, — вздохнула мама. — Война есть война. Там готовы к жестоким штурмовым боям. Но перед нами встает ключевой вопрос — а собирается ли Канцлер и приближенные ему люди героически умирать за фатерлянд? Или сунут под копья и стрелы солдатиков Ланцмахта, а сами удерут? Лазейка-то у них есть, да и на что жить в эмиграции, вполне найдется. Предполагаю, в Старом мире с ними случится полное дерьмо, но они-то глупо верят в лучшее. Не знаю, правда, работоспособен ли сейчас портал, он там случайно слегка подпортился. Но обратим внимание на ключевой вопрос. Как вы вообще собираетесь воевать с врагом, если вас свои эстерштайнцы немедленно повесят? После ликвидации «гестовцев» благородный офицерский расстрел вам уже не светит. Вздернут. Опытная фрау Гундэль того же мнения, а она в юриспруденции и судейских нравах недурно разбирается.

Вольц онемел — теперь все смотрели на него.

— Бедняжка Гундэль страшно переживала, — ехидно сообщила мама. — Нужно признать, я в ней ошибалась — она отнюдь не полная идиотка. Весьма сведуща в интригах на высшем уровне, там ей палец в рот не клади, отгрызет мигом по самый кобчик. Гундэль по своему уникальному происхождению, при своей очаровательной внешности и осведомленности — та еще курв… куртуазная личность. Но считает, что перед вами она в долгу. Это она просила передать некоторым господам, ибо «очень виновата, благодарна и желает быть предельно честной». Насчет замковых нравов она ничего не просила передавать, но тут все взрослые мальчики и понимают. «В замке жить — отчаянно выть-блудить-травить», как верно говорит старинная научная поговорка.

— Понимаем, — Вольц откашлялся. — А вы с ней лично говорили?

— «Говорить» не совсем тот термин, но да, общались лично и неоднократно. Бедняжка Гундэль — она виртуозна и хитра на своей территории, но практически беспомощна вне замка. Город она совершенно не знает. «Слила» тогда меня — вот здесь, на улице Зак — просто жутко. Но извинилась, вроде бы искренне. Пришлось простить, все-таки я старенькая и в душе весьма добродушная фрау, — мама усмехнулась. — Так вот, Гундэль уверена — если попадетесь, вас прибьют мигом. В этом случае она помочь будет не в силах. Если мы все останемся живы — у нас будут союзники и наши грядущие перспективы не выглядят столь уж мрачно.

— Фрау Фунтик, мне кажется, вы нас сейчас вербуете, — хрипло сказал Вольц.

— А надо вербовать? Кто тут подумывал о мятеже? Вы в результате того мятежа чего хотели добиться? Ты собирался лично занять должность канцлера? Мысли о полной смене политической системы и немедленном созыве Советов инженерных, военных и сельских депутатов в голову вам вряд ли приходили, хотя некоторые специалисты считают это наилучшим вариантом развития событий.

— Какие еще Советы? — заворчал Вольц. — Это вообще какое-то древнее и иностранное. И почему я должен быть канцлером? Я же военный.

— Кто-то должен пожертвовать собой и занять ответственное руководящее кресло. Иначе туда опять какая-то хитрая жопа усядется, только помоложе нынешней. Это мы с вами еще о форте Несте не говорили, то еще гадючье гнездо, даже поопаснее замка Хейнат. Но это отдельная тема, видимо, связанная с вашим Гнилым Львом. Возвращаемся к насущному. Короче, плана переворота у вас нет. Учитывая грядущую войну, ситуация выглядит еще сложнее и неоднозначнее. Над этим придется крепко подумать, проконсультироваться с союзниками. Благо они у нас все-таки есть. Думайте, ищите достойный политический ход, господа офицеры. Но после ужина. Да, перекусим, отдохнем. Утром перейдем на подготовленную «малину». Здесь оставаться неразумно. Наблюдение за домом «геста» давно сняла, но учитывая ваш побег, могут снова наведаться. Рановато нам в открытые бои встревать.

— Э-э, да.… А что такое «малина»? — уточнил Вольц.

— Временное пристанище, конспиративная явка. В данном случае это увеселительное заведение «Эрдбере». Малоизвестное, но достойное. За границей его назвали бы «бордель». Обслуживают исключительно ксаны, случайного персонала и клиентов там нет. Мы тоже не случайные, у нас рекомендации. Я там была, вполне приличное логово. Ксаны, конечно, очень странные существа, в смысле, крайне оригинальные девушки. Нынешняя власть и реалии эстерштайнской жизни здорово бедняжек искорежили. После нашей победы как-то перевоспитывать этих эрдберовых ягодок придется. Я позже проконсультируюсь.

Кажется, Фетте рухнул в обморок. Романтик, вот прямо завтра он там всех перевоспитает.

— Всё! Переходим к ужину или, как говорится в научных кругах — вечернему принятию пищи, — скомандовала мама-Фунтик.

Нет, поверить в такую маму было сложно. Верн и восхищался, и ужасался. Но и гордился, наверное, теперь даже вдвойне гордился.

Впереди маячила уйма проблем. Перевороты делать и одновременно отражать вторжение вражеской армады демонов — это вам не в обычные рейды ходить. Тут, наверное, Гнилой Лев сущей мелочью покажется. Но все это будет потом — пока отдых и ужин.

Конец[4]

[1] «Авиамарш», 1923 год, слова Павла Германа.

[2] «Песня Волшебника» из телефильма «Обыкновенное чудо», сл. Ю. Михайлова (Ю. Ким)

[3] В оригинале дойчевское: Шёнер Апфель ист аух воль зауэр (Schöner Apfel ist auch wohl sauer). То есть многозначительное «красна ягодка, да на вкус горька». Кстати, пользуясь случаем, передаю искреннюю благодарность главе-хозяйке горно-озерного региона тов. Малахитовой — правильно и своевременно она лексикон этому зубастому герою подсократила. Хорош уж умничать, камрад-недоучка. (прим. утомленного переводчика Л. Островитянской)

[4] Вот это — описываемое тут, кругосветное путешествие, — это не нормальная и приличная экспедиция, а какая-то спираль Бруно. Я как-то хотела такую проволочку прихватить для Университета, но жутко запуталась. Так и здесь. Дневниковые записи, впечатления участников, протоколы допросов и кроки маршрутов переплетаются, сцепляются, впиваются колючками в задницу, и не умещаются даже в отдаленно разумный сюжетный план. Полный шмондец! Но скажем прямо — кто-то допускал мысль, что наше путешествие и повествование об оном будет логично, предсказуемо и однолинейно? Были столь наивные научные умы? Вот то-то! Так и здесь, не особо «конец», а пауза на перекус и осмысление уже пройденного материала. (прим. главного, чрезвычайно ответственного, академического издат-редактора Л. Островитянской)

* * *

Content

Паук у моря

Глава 1 Благородный труд

Глава 2 В доблестном строю

Глава 3 Длинный день

Глава 4 Лучшее свидание

Глава 5 Подвиг, он как дождь — по расписанию

Глава 6 Провал

Глава 7 Рейдовики

Глава 8 Последний день Анн

Глава 9 Берег дезертиров

Глава 10 Хозяева Хеллиша

Глава 11 Маршруты рейда

Глава 12 Вред и польза алкоголя

Глава 13 На крючке или с крючком?

Глава 14 Жуткие повороты

Глава 15 Охотники в Холмах

Глава 16 Игра «Король холма»

Глава 17 Сельские тайны

Глава 18 Все пути ведут в столицу

Глава 19 Все заново