Роберт Эдвин Герцштейн

Промывка мозгов

Машина пропаганды Гитлера и Геббельса

© ООО «Издательство Родина», 2024

История давно доказала: победить в борьбе за умы не менее важно, чем выиграть решающие сражения войны. Во Второй мировой Советскому Союзу это удалось, хотя ему противостояла отлаженная пропагандистская машина нацистской Германии. В этой книге на высоком аналитическом уровне прослеживаются методы пропаганды, которые проявились в то время. Победы и ошибки пропагандистов. Без этого аспекта мы никогда не получим объективную картину Второй мировой войны. Поэтому – читайте увлекательное исследование о пропаганде!

Пропаганда и судьбы новейшего времени

Судьбу человечества в ХХ веке решали вовсе не только армии. Даже в военное время. Важнейшим фронтом в то время стала борьба за умы, которая обеспечивала власть над странами и континентами. Эти сражения были жестоки и увлекательны. По ним можно изучать психологию человеческого лицемерия, силы и слабости.

Пропаганда всегда играла важную роль в больших мировых противостояниях. Ее основы можно разглядеть и в Пелопоннесской войне, когда Спарта и Афины создавали противоположные представления о человеке и мире, и в войнах Филиппа и Александра Македонских. И в завоеваниях Кира Великого, который старался лояльно относиться к покоренным народам, тем самым облегчая свою задачу завоевателя. И в устрашающей пропаганде персидских императоров, стремившихся запугать врага. Мастером пропаганды был Петр Великий, собственноручно составлявший приказы и обращения к армии и к народам. Пропаганда стала еще более важной во время Великой Французской революции и Наполеоновских войн, когда всё более важную роль в судьбах Европы и мира стали играть газеты, слухи, карикатуры, провокации, а в России – лубочные картинки и церковные проповеди. Это тоже – замечательные инструменты пропаганды!

Ну, а в ХХ веке ситуация стала еще острее. Появились такие средства массовой информации и влияния на умы как радио и кинематограф – художественный и хроникальный. Повысились тиражи газет и плакатов. Важнейшую роль стали играть выступление политических лидеров, которые теперь становились известными не тысячам, а десяткам миллионов людей. А кинофильмы, а песни? Недаром Сталин говорил, что хороший фильм стоит дивизии. И очень важно, что Советский Союз одолел немцев и на этом поле. Что даже в самые критически дни войны у нас появлялись кинофильмы и песни, симфонии и яркие газетные статьи, которые сплачивали народ, обеспечивая его победу. Ведь победе на поле боя всегда предшествует вера в победу. Сильнее оказались и советские плакаты, и марши. Немцы гордились своей военной музыкой, но и в искусстве оказались «слабее в коленках», слабее тех, кого высокомерно считали недочеловеками.

В этой книге впервые в подробностях рассказано о том, как работала выверенная машина гитлеровской пропаганды, как она пыталась растоптать противников – и западную, и советскую цивилизацию. Как запугивала немцев, как манипулировала ими, на каких инстинктах играла. В чем была ее сила и ее слабость. Как заставить большинство общества поверить, что черное – это белое и наоборот? Лучше всех это умели немецкие нацисты. Почему же это им не помогло? Какие факторы они не учли? Все это анализирует замечательный американский историк-антифашист Роберт Эдвин Герцштейн (1940–2015). Его труды в области исследования нацистской идеологии и положения дел в мировой массовой культуре и пропаганде во время Второй мировой войны стали классическими По фактам, которые дотошно собрал и проанализировал историк, прослеживаются причины краха геббельсовской пропаганды и в то же время анализируются методы влияния на умы и борьбы систем, которые актуальны и для нашего времени. Поэтому книгу Герцштейна непременно следует читать всем, кого интересует истинная история Второй мировой войны – величайшего противостояния в истории человечества, которое до сих пор оказывает решающее влияние на историю.

Война завершилась так. Фотокорреспондент Евгений Халдей в освобожденном Берлине

В наше время информационные войны стали еще важнее. К радио и телевидению добавились другие средства массовой информации, которые не уступят средствам массового уничтожения. С их помощью устраиваются перевороты, и целые народы могут считать себя победителями после самых горьких поражений. Да и не только в этом дело…

Слово и пропагандистская манипуляция – виды оружия не менее эффективные, чем бомбы и ракеты. Будем помнить об этом.

Сергей Алдонин,

кандидат исторических наук

Пропагандистский аппарат

В годы Второй мировой войны национал-социалистическая пропаганда прилагала колоссальные усилия для того, чтобы оправдать в глазах простых немцев войну Адольфа Гитлера. Для осуществления этих целей приняли нацистскую идеологию, а для овладения умами жителей Германии использовали средства массовой информации. «Координация» последних достигла необходимого уровня к 1939 году, и уже тогда стало возможным применять испытанные методы выражения идей и контроля за их распространением в принципиально новой ситуации. Для проведения интенсивных пропагандистских кампаний, когда определенная идея должна была стать достоянием всей страны, нацисты создали огромный пропагандистский аппарат и взяли под прямой или косвенный контроль все германские средства массовой информации.

По мнению нацистских пропагандистов, добрая народная мораль и «приличное», «благопристойное» поведение людей играли определяющую роль в победе. Германские пропагандисты сталкивались в своей деятельности с теми же проблемами, что и их коллеги в других милитаристских державах: представление внешней политики как миролюбивой и ориентированной на оборону, преувеличение потерь врага и собственных побед, поддержание общепризнанной морали на самом высоком уровне, стимулирование большей производительности труда, обещание лучшей жизни после завершения войны и так далее. Можно сказать, что нацисты оказались в уникальном положении, ибо объявили себя революционерами, поднявшимися из ужаса, безысходности и нищеты потерпевшей поражение нации. Они обещали реванш за 1918 год и в период между 1930 и 1944 годами достигли невероятных успехов.

Триумфы подпитывали равновесие нацистского режима, но эйфория немцев от очередной победы была шаткой опорой и не могла быть основой для пропаганды. Проявит ли беспартийное большинство лояльность, если наступят грудные дни? Когда нацистские пропагандисты потеряли возможность воспевать и тиражировать текущие успехи, они обратились к изображению грядущих тотальных побед. Нацизм не мог произрастать при условии полного уничтожения всех демонов, которые ему противостояли: евреев и коммунистов, социал-демократов и, например, представителей секты Свидетелей Иеговы, а также Войска Польского и французской армии. Революционное движение с претензией изменить мир не могло удовлетвориться компромиссом даже в 1945 году. Национал-социализм послужил обрядом очищения для миллионов, вставших под его знамена. Общественное поощрение ненависти приобрело даже оттенок респектабельности; моральное и физическое уничтожение старых и новых противников объявлялось лояльным действием. Любое сопротивление и оппозиция рассматривалось как проявление зла, ибо нацистская идеология напрочь устранила из общественной жизни понятие о постоянной адаптации оппозиционных сил друг к другу. Нацистские пропагандисты восславят ПОБЕДОНОСНУЮ войну, выставив зло побежденным, а нацизм – победителем. Они оправдают и ПРОИГРАННУЮ войну, призвав нацию еще более сплотиться, собраться с силами для колоссальной борьбы Германии с тотальным злом: евреями, большевиками, плутократами, «недочеловеками»…

Своими преступлениями нацистам удалось превратить большую часть мира в единый монолитный блок, скрепленный одной задачей – уничтожения Гитлера и национал-социализма. Нацистские пропагандисты, указывая на этот «заговор», оправдывали существование своей собственной демонологии. Поражение должно было придать нацизму новые силы, окутав его аурой жертвенного пыла отчаяния. Ненависть и страх достигли в «Третьем рейхе» апогея именно после 1942 года.

Главным объектом геббельсовской пропаганды был не вермахт, не население оккупированных территорий и, конечно, не народы стран «участников оси». На докторе Геббельсе лежала ответственность за доведение национал-социалистической интерпретации войны до восьмидесятимиллионного германского народа. И здесь ему были предоставлены неограниченные полномочия. В то же время, он был практически лишен возможности контролировать пропаганду в вооруженных силах, целью которой были и другие народы Европы.

Для установления контроля над средствами массовой информации нацисты использовали партийно-пропагандистский аппарат. Термин «средства массовой информации» относится к средствам публичного выражения, посредством которых любое сообщение может охватить широчайшие массы населения. К ним относятся: кино, радио, журналы, газеты, книги, плакаты, лозунги, листовки, брошюры, идеологические кампании, выступления партийных агитаторов, а также слухи, или, другими словами, «устная пропаганда».

Вся тёмная сила и противоречивость нацистской идеологии нашли характерное отражение в деятельности Пауля Йозефа Геббельса. В период войны нацистская идеология была вбита в головы миллионов немцев, как членов НСДАП, так и беспартийных. Изучение методов, при помощи которых Геббельсу и партии это удалось сделать, включает в себя рассмотрение всей техники тоталитарного контроля за умами. Идеология, основанная на силе, подчинении и повиновении, нашла естественное воплощение внутри партийного аппарата, который одновременно являлся иерархическим и централизованным. Внутри этой структуры присутствовали всякого рода напряжения, которые являлись совершенно неизбежными, мало того, они всячески поощрялись фюрером. Иерархическая структура пропагандистского аппарата была единственно эффективной и обеспечивала строгое взаимодействие берлинских творцов политики с периферией. Люди, руководившие сорока двумя отделами пропаганды, полностью соответствовали предъявляемым им требованиям и рьяно выполняли любые указания из Берлина, но иногда попадали под пяту злобного гауляйтера или какого-нибудь другого видного нациста. Однако, когда Геббельс заручался поддержкой партии, как в 1943 году, его аппарат функционировал как хорошо отлаженный механизм и до немцев доводилось все, что требовалось.

Метод, который я использую при изучении нацистской пропагандистской машины, называется сравнительным и представляет собой параллельное изучение различных средств массовой информации в разных пропагандистских кампаниях. Этот метод одновременно и «вертикальный», ибо прослеживает пути, которыми информация проходила от Геббельса, через пропагандистский аппарат, до реализации в средствах массовой информации. Это требует также изучения способа функционирования партийных и государственных учреждений. Каждое партийное учреждение являлось постоянным инструментом пропагандистской деятельности. Геббельс добирался до широких масс рядовых членов партии через такие организации, как Германский трудовой фронт (DAF) и Главное имперское управление образования (NSA), а также через собственные подчиненные инстанции. Геббельс был абсолютно уверен, что полностью контролирует некоторые средства массовой информации, в частности, радио и кино.

В этой книге я не собирался исследовать германский кинематограф времен войны, но в целях более полного понимания того, чем была нацистская пропаганда, весьма полезно проанализировать некоторые фильмы. Нацистское видение войны и врагов рейха достигло кульминационной точки в многочисленных художественных фильмах в период между 1940–1944 годами. Эти фильмы, которые смотрели миллионы немцев, были идеальным выражением национал-социалистического мировоззрения.

Уникальная природа национал-социалистической пропаганды лежала в сочетании в ней черт, характерных для военной пропаганды в других странах, с ее собственной демонологией и идеализмом, имевшим хождение лишь в контексте исторического опыта и культурных традиций германского народа. Эта уникальность объясняет различие, которое наблюдалось между пропагандой, предназначенной непосредственно для немцев, и той, что была нацелена на вражеские войска и гражданское население стран противника. Домашняя пропаганда была очень действенной, когда речь шла о том, чтобы сплотить нацию, даже когда страна оказалась на грани поражения. Пропаганда, направленная против вражеских стран, особым успехом не пользовалась. Уму Геббельса было доступно обратиться лишь к немцам, причем командным тоном. Окрики ничуть не были наигранными, но при обращении к чужакам никакого действия не возымели. Это был провал, но почувствовали его только закаленные дипломаты старой школы. Даже когда Геббельс, в конце концов, заговорил о «Европе», то говорил о ней как немец, обращавшийся к немцам. Несомненно, кучка самовлюбленных поклонников нацистов и несколько заблудших идеалистов за границами рейха поверили в эту идею, но она все равно была обречена на крах. Дело в том, что «Европа» в понимании нацистов представляла собой огромное, опустошенное войной пространство, находящееся под германским контролем. Но эта пропагандистская уступка, сделанная из-за все более ухудшавшегося положения на фронтах, не имела успеха внутри границ рейха. Призывы к победе или смерти, крики о триумфе германского народа, об опасности засилья евреев, о зверином оскале большевизма, о тотальном триумфе или полном поражении, о самопожертвовании и смерти, о конце немецкой нации были куда действеннее для мобилизации. Вот это и стало именно той войной, которую Гитлер выиграл при помощи Геббельса, человека, которого он избрал своим преемником. Нацисты апеллировали к высшим ценностям немецкого народа и извратили их. Они использовали самые низменные инстинкты нации-неудачницы и развернули небывалую по успеху кампанию, основанную на идеализме и ненависти.

Трудно переоценить роль войны в основополагающих нацистских догмах. Это эра войны подвергла испытанию на прочность способность пропагандистского аппарата оказывать воздействие на общественное мнение и мораль в период глобальных конфликтов. Начав в 1939 году с попыток дать быстрое объяснение молниеносно меняющейся внешнеполитической ситуации, нацистская пропаганда военного периода закончила провозглашением идеи о последней миссии национал-социализма. Эта идея отражала думы и чаяния нацистов о символах, на которые немцы отзовутся чувством обновленной веры в тотальную победу. Выступая в роли карающих победителей, но полные ужаса и растерянности перед грядущим поражением, нацистские идеологи не скупились на разного рода символы, которые, как они полагали, должны были дойти до сердца немецкого обывателя: «героизм», «жертва», «еврейство», «капиталисты», «большевики», «Фридрих Великий», «Вероломный Альбион», «массовые убийства», «ненависть к Германии». Одни символы уходят в восемнадцатое столетие, другие были взяты из первых лет после окончания первой мировой войны. Они служили элементами словесно-символических структур – главного инструмента нацистских пропагандистов. Бессовестная кампания якобы справедливого возмущения, ненависть, гибель тысяч людей как ее результат, могли быть, следовательно, поданы в виде мер необходимой обороны, в случае всеобщего противоборства чужеродным доктринам.

Плакат времен Великой Отечественной войны

Набожным и благочестивым людям победы должны были явиться в образе святого благоволения, а поражения – как результат козней дьявола. В зеркале нацистской пропаганды периода войны отразились цинизм, муки и вера Йозефа Геббельса. А потом и он сам стал символом. Он перестал быть контролером.

Генри Мичел так высказался по поводу роли средств массовой информации в контексте концепции тотальной войны: «Теперь, когда мы говорим о тотальной стратегии, существует множество не имеющих отношения к войне средств, способных влиять на ее исход… Прежде всего, я имею в виду роль, которую играют средства массовой информации, пресса и, в особенности, радио, проявившее себя как могучий инструмент воздействия на мораль населения, втянутого в войну».

Это бесспорно, но касательно рейха, роль средств массовой информации имела последствия весьма специфические, имеющие возможность проявиться в той конкретной ситуации, которая существовала в Германии.

К 1944 году германский пропагандистский аппарат взывал к чувствам как нацистской элиты, так и к широким массам населения. Когда стало очевидным, что война окончательно проиграна, средства массовой информации стала пронизывать идея «спасения и оправдания», ибо Геббельс страстно желал «оправдания историей». Вульгарность фраз, часто заимствованных из классики немецкой литературы («Мировая история – это суд мира», «Это не может быть тщетным», «Человек продолжает жить в своих поступках» – все это грубые адаптации Геббельса, Шиллера и Гете) таили в себе страстное желание обрести веру и добиться избавления. В душе Геббельса кипело желание уверовать в период распада и разрушения, он возжелал благодати в эру болезни и отчуждения. Одно из средств, а именно кино, могло идеально представлять и образ врага, и путь к спасению, поэтому кинематограф идеально подходил Геббельсу и национал-социализму. Наиболее сильные нацистские фильмы вышли именно из этого периода, полного идеологического и эмоционального провала: «Еврей Зюсс», «Папаша Крюгер», «Отставка», «Ритуал самопожертвования», «Кольберг».

Йозеф Геббельс, циничный политикан, ловкий пропагандист, романтик, в поисках спасения как нацист был даже лучше Гитлера. Гитлер был мертвым изнутри, ему не хватало (по выражению Шпеера) эмоциональной сердцевины, это был человек, желающий побороть в себе ненависть и отвращение при помощи одной только силы и разрушения. Геббельс желал «веровать», причем в гораздо большей степени, чем Гитлер, хотя до фюрера ему было далеко. Именно романтизм Геббельса и позволил ему стать экспертом в вопросах общения с массами и донесения до них нацистской идеологии, ибо он знал толк в том, как подстроить ее под различные вкусы, не гнушаясь и христианского пиетизма. Геббельс, которого не портила даже его колченогость, которая, кстати сказать, обладала особой притягательностью, взывавшей к воображению немцев (Мефистофель? Свет изнутри? Внешне скован, внутренне свободен?), сочетал жестокость с боязнью физической боли, злобу с интеллектом, романтические устремления с цинизмом. Все это создало неповторимый, особый, чисто немецкий синтез упадка и обновления, хаоса современности и романтической ностальгии. Война и ее героический идеал дали этому маленькому человечку возможность возвеличить и искупить страдания. Именно ради этого он и создал весь этот пропагандистский аппарат, подчинивший себе все средства массовой информации Германии. В 1939 году Геббельс страшился войны, но достиг кульминации своего величия именно в ее ходе.

Попытка осмысления германской пропаганды периода войны предполагает наличие нескольких вопросов: кем был Геббельс, как он достиг высот власти? Как именно партийно-пропагандистский аппарат функционировал на самых различных уровнях, и через какие структуры и через кого конкретно он осуществлял свою деятельность? Каким образом нацисты использовали те или иные виды средств массовой информации, в особенности кино и другие визуальные средства, такие, как плакаты и лозунги? Что представляло собой нацистское учение, основанное на ненависти и спасении, в каком виде это преподносилось средствами массовой информации? Как немцы реагировали на эту пропаганду, их отношение к ней, что очень важно, на чем основывались их симпатии и антипатии, как психологические, так и моральные?

В последних статьях о кино и его роли в пропаганде Герхард Ягшиц писал: «На последний вопрос об эффекте национал-социалистической пропаганды пока не существует однозначного ответа, поскольку пока не существует соответствующего исследования на эту тему». В заключительной статье я предлагаю свои довольно привлекательные гипотезы относительно природы реакции среднего немца на пропаганду, которая рассматривается в этой книге. Еще много работы предстоит сделать для раскрытия того, как нацисты использовали в пропагандистских целях героический миф, язык и историческую науку, в особенности, в контексте манипулирования людьми при помощи символических образов, характерных для немецких традиций и немецкого языка, в чем режим добился весьма заметных успехов.

Сейчас мы перенесемся в мир, требовавший от каждого индивидуума самоотверженности и героизма, в мир, где голоса таких людей, как Йозеф Геббельс и Адольф Гитлер, обращавшихся к миллионам совершенно нормальных людей, мужчин и женщин, воспринимаясь последними как зов фанфар к свободе, «светоч веры», если пользоваться языком популярных лозунгов. Это был мир, где жестокая решимость воплощалась в военных маршах и в перегруженных пафосом обращениях к павшим героям двух мировых войн. Это была эпоха, когда музыка вдохновляла людей на страдания и смерть, но и облегчала и закаляла. Эта музыка была печальной и героической. «Песня о добром товарище», «Выше знамена», старые прусские марши, взятые нацистами на вооружение из-за их неотъемлемости от героического прошлого, такие, как «Хоэнфридбергер» и «Петерсбургер» или «Марш времен Фридриха Великого».

Геббельс сумел мобилизовать прусский дух, и германский пропагандистский аппарат вкупе со средствами массовой информации использовали его, донося до ушей миллионов тех, кто страстно желал услышать голос германского величия, ощутить связь с донацистской Германией, ее культурой.

Разграничение, сделанное Гитлером перед войной, если говорить о самих нацистах, способно объяснить очень многое. В 1934 году в Нюрнберге фюрер заявил, что для них (нацистов), в отличие от других немцев, – «одного лишь заявления о своей вере недостаточно, для нас важна клятва: «Я борюсь».3 Пропаганда, адресованная членам нацистской партии и нацистским функционерам, требовала от них борьбы такой же непреклонной, как и их вера, ибо наличие веры предполагалось лишь в качестве необходимой предпосылки. Что же касается остального населения, то нацистские пропагандисты считали, что тиражированная вера в Гитлера и национал-социализм, в его идеологию, послужит опорой исконно немецкому желанию отдавать приказы и выполнять свой долг. И люди, в конце концов, смогут воочию убедиться в том, что их личная судьба и судьба национал-социалистов – одно и то же, и что они тоже должны «верить» и тем самым вносить свой вклад в окончательную победу. Аппарат мог обращаться к нацистам как непосредственно, так и через идеологию. Что же касалось обращения к широким массам, то здесь следовало быть, конечно, повнимательнее, но что касалось веры и верования, то они всегда являлись неотъемлемой, зачастую весьма закамуфлированной, частью всех сообщений всех средств массовой информации.

В то время как Гитлер проигрывал на полях сражений, Геббельс нередко одерживал для фюрера победы, но уже другого рода. Если нацистам удалось втянуть население в борьбу, которая по мере ее продолжения все более увязала в безнадежности, то что же это, в таком случае, говорит об «аудиторий Геббельса»? Нацисты очень хорошо знали свой народ и могли рассчитывать хотя бы на минимальную восприимчивость к идеологической пропаганде, наводнявшей средства массовой информации. Население состояло из трех типов людей: одни были нацистами, безоговорочно принимавшими все, что им подавалось, и чувствовали себя сильнее, покидая кинотеатр, где смотрели «Еврея Зюсса» или «Папашу Крюгера». Это были люди, по нервам которых пробегал электрический ток, когда они слышали выступления Геббельса 1943 года или видели плакаты с идеализированным изображением Гитлера над надписью «Адольф Гитлер – это победа». Далее следовали некие средние типы, беспартийные или оппортунисты, эдакие «полусочувствовавшие», люди, которые не прочь были и поворчать по поводу урезания скудных пищевых рационов, но исполняли свой долг в войне и плевали на то, кто управлял страной. Наиважнейшей задачей представлялось Геббельсу поддерживать у этой группы людей идею преданности победе. Третью группу составляли активные и пассивные противники нацистского режима. Эти заботили Геббельса как никто другой, но лишь в виде некой абстракции, ибо пропаганда не имела целью завлечь их в свой лагерь. Речь скорее шла о том, чтобы не подпускать этих «отравителей» до первой и второй категории населения. Гиммлер, а не Геббельс, отвечал за диссидентов: участников коммунистического подполья, тех, кто писал краской надписи на стенах домов и заборах, авторов анонимных злобных посланий к нацистским лидерам и других активистов борьбы против режима.

Геббельс и его соратники считали, что перенесение части вины за германские преступления на сами жертвы может послужить весьма удачным ответом на всякого рода ворчание и лишения. Антиеврейская пропаганда достигла пика в 1944 году, когда большинство евреев исчезло из Европы. Нацисты продолжали приписывать большевикам и плутократам злобные намерения, обвиняя их в геноциде: те и другие вышли теперь на передний план вместо «евреев», и это продолжалось даже после того, как войска союзников освободили некоторые концентрационные лагеря и показали всему миру, что в действительности происходило за заборами этих заведений.

Самый крупный успех пропагандистского аппарата Геббельса отразился на продолжении борьбы немецкого народа вплоть до 1945 года, когда практически не осталось ни одного гау, который не находился бы в руках союзников или Советов. Даже в 1945 году германские пропагандисты настаивали, что замешанное на расовом превосходстве и героике учение национал-социализма не устояло перед слабоумной коалицией жидов, большевиков и плутократов. Апологеты нацизма видели свое поражение не в приговоре, который вынесла им история, а расценили его как еще одно доказательство своей правоты, ибо их победил и остальной мир, где царствовало абсолютное зло. Некий антимир, сам по себе являвшийся якобы лишь доказательством существования и некоего абсолютного добра, с которым они себя отождествляли. Такая инверсия ценностей представляла собой полный разрыв с буржуазным либеральным миром. И фатальная притягательность такой подвижки ценностей для многих немцев была, несомненно, величайшим достижением Гитлера и Геббельса, которые никогда бы не пришли к власти и не сумели бы долго удерживать ее, не получи они в руки эту идею.

Читатель может удивиться, почему в книге нет ни одной главы, которая была бы целиком посвящена антисемитизму или евреям. Все дело в том, что в мире, в который нам вот-вот предстоит войти, евреи везде и нигде. Мертвецы или губители, они некий узел, якобы связавший между собой всю демоническую коалицию разнородных врагов рейха. Ставшая крылатой во время войны фраза Геббельса «Во всем виноваты евреи», может служить квинтэссенцией этой точки зрения. Дело в том, что антисемитизм пронизывал нацистскую пропаганду на всех ее уровнях, им был пропитан весь пропагандистский аппарат и любое из средств массовой информации. И так оставалось даже после того, как нацисты «эвакуировали» миллионы евреев на Восток. Ведь если вражеская коалиция существовала в виде заговора, то верховным заговорщиком должен быть, конечно же, еврей. К 1943 году еврея изображали в виде некого духа, скрывавшегося за завесой антимира. Евреи объявлялись виновными в нищете Германии, в ее поражениях. И выделить специальную главу об антисемитизме значило бы признать антисемитизм в качестве составной части нацистской идеологии, в то время как он в действительности являлся ее основным моральным и историческим руководящим принципом. Нацисты, подобные Геббельсу, Дивергу или Таубергу, измеряли добро по шкале непринадлежности к еврейству, а зло представлялось им в виде конкретного олицетворения еврейства.

Таким образом, нацизм представлял собой одновременно самую пессимистичную и самую оптимистичную из идеологий. Пессимистичную – из-за своей убийственной веры в заразу для гуманизма со стороны так называемых «антирас», оптимистичную потому, что физическое уничтожение людей якобы могло спасти мир идеальной Германии для торжества в нем добродетелей. Нацизм представлял собой идеологию, понятие добродетели в которой заключалось в устранении показателей расовой неполноценности, уничтожении чуждых и попавших под воздействие еврейства элементов.

Сочетание идеализма и жестокости, оптимизма и пессимизма типично для мировоззрения нацистских пропагандистов. Эти люди прибегали к помощи своего хоть и не явного, но все же постижимого помешательства для того, чтобы взывать на языке символов к миллионам, и в то же время они не утратили способность общаться на вполне адекватном уровне, связно говорить, логически мыслить и оставаться непредубежденными людьми. Такие личности сложны в качестве объекта описания, если пытаться обрисовать их абстрактно, но мне кажется, что изучение деятельности Геббельса, нацистской пропаганды, ее аппарата и средств массовой информации Германии может служить подтверждением вышесказанному о национал-социалистической пропаганде в том виде, в котором она существовала в период войны.

Пропаганда в военное время

Каждый день, рано утром Йозеф Геббельс появлялся в своем кабинете, в министерстве пропаганды на Вильгельмсплатц. Он был не в духе, но то, ради чего он здесь находился, имело такую важность, что Геббельс быстро сосредотачивался на сообщениях и документах, разложенных перед ним. Министр готовился к главному событию дня – министерскому совещанию. До его начала Геббельс читал выдержки из радиосообщений и газет противника. На его большом столе они лежали стопками, и их содержание требовало от него быстрого принятия решений. Документы были докладными записками или официальными актами, требовавшими его подписи, резолюции или какой-нибудь заметки, которая указывала, кому их следует направлять. Геббельс внимательно изучал секретные донесения, касавшиеся состояния немецкого и иностранного общественного мнения, подготовленные для него СД, а также «Отчеты о деятельности» Имперского управления пропаганды RPA. Очень мало могло ускользнуть от его внимания. Если Геббельс узнавал от гестапо, что какие-нибудь «коммунисты» или австрийские сепаратисты приговаривались к смерти, он вполне мог использовать эту информацию у себя на совещании в министерстве. Затем министр принимал управляющего своего личного отдела, человека, ответственного за подбор документов, появлявшихся на его столе. Начальник устно докладывал обо всем, что могло представлять интерес. После этого появлялся офицер связи из ОКВ и информировал Геббельса о самых последних событиях на фронте и степени их важности. Геббельс имел прямую телефонную связь со ставками фюрера и часто пользовался ею для получения конфиденциальной информации по военным вопросам.

Свои совещания Геббельс собирал для того, чтобы дать директивы высокопоставленным чиновникам многочисленных структурных подразделений министерства пропаганды. Корнями эти совещания уходили в последние годы «эры борьбы», но в той форме, которая была более уместна для военного времени, они стали лишь с сентября 1939 года. Когда Геббельс в годы войны расширил диапазон обсуждаемых на совещаниях вопросов, на них стали приглашаться и представители других министерств. Где-то в середине войны собирали до пятидесяти участников. До начала русской кампании их было около двадцати. Время начала совещаний варьировалось между 10 и 11 часами утра. Существовал даже своего рода рекорд – одно из совещаний, вероятно, последнее в истории, началось в 12 часов с четвертью, но это было уже в самом конце войны, когда артиллерия русских и бомбардировщики союзников свели на нет всякие попытки предварительного планирования времени. Время начала совещаний зависело от двух факторов: поступления коммюнике ОКВ и решения отдела прессы министерства провести пресс-конференцию для немецких журналистов с тем, чтобы они смогли подготовить материалы для вечерних и утренних выпусков газет. Но так как коммюнике ОКВ постоянно запаздывало, что в большой степени объяснялось вмешательством Гитлера, Геббельс был вынужден довольствоваться всего лишь его проектом.

Геббельс всегда появлялся на совещании без опозданий. Работа обычно проходила в зале совещаний министерства. Участники, рассевшись в мягких креслах вокруг стола, по форме напоминавшего латинскую букву «U», видели перед собой с иголочки одетого, лощеного министра, входившего в зал с поднятой в нацистском приветствии рукой. Геббельс при этом мог показывать определенную степень взволнованности и ожидания. Министерское совещание было своего рода спектаклем. Геббельс говорил очень доступно и сладкозвучно, активно используя жестикуляцию, подчеркивая те места, на которые должны были обратить внимание слушатели, соответствующими движениями рук. По воспоминаниям Вилли А.Бельке, даже на этих совещаниях, где присутствовал относительно узкий круг участников, манеры оратора, привыкшего к огромной аудитории спортивных залов и стадионов, давали о себе знать. Рихард Отте, бывший стенографист германского агентства новостей (DNB), записывал каждое слово министра. Протоколы Отте датируются лишь до 31 мая 1941 года, но другие источники, такие, например, как записи одного из представителей министерства иностранных дел, сохранили и отображения более поздних совещаний. Существует много таких записей, которые продолжались от получаса до сорока пяти минут, Геббельс всегда был доминирующей фигурой. Другой фигурой, которая выступала на каждом совещании, был офицер ОКВ, дававший короткий отчет о развитии событий на фронтах. Если кто-нибудь и задавал какой-либо вопрос или робко пытался возразить министру, то это почти всегда были Ханс Фриче, доктор Карл Бемер или доктор Эрнст Враувейлер, все трое являлись высокопоставленными сотрудниками министерства. Но такие вопросы или возражения были явлением не частым, также, как и вносимые предложения. Иногда и офицер ОКВ, не находившийся в непосредственном подчинении и зависимости от Геббельса, вставлял пару слов.

Если Геббельс по каким-либо причинам отсутствовал, он заботился о том, чтобы его директивы отделам и подотделам министерства дошли до совещания. Его статс-секретарь, Леопольд Гуттерер (позже это был Вернер Науман) и Ханс Фриче, если последний отсутствовал, получали стенограммы инструкций от министра и передавали их участникам совещания. Вынужденный очень тщательно планировать свое рабочее время, Геббельс питал особую склонность к этим совещаниям и редко пропускал их. Посредством этих совещаний он добивался полного контроля над немецкими средствами массовой информации, и больше всего это удавалось в отношении кино и радио. Справа от Геббельса всегда восседал статс-секретарь, фактически главное административное лицо министерства, затем, справа от него, офицер ОКВ. Если Геббельсу требовались какие-то сведения или реакция на его идею, министр обычно поворачивался к одному из них. Так, 1 июля 1942 года Геббельс повернулся к Хансу-Лео Мартину и получил от него более или менее детальный комментарий о результатах антиеврейской пропаганды среди палестинских арабов. После совещания министр принимал ответственных сотрудников министерства у себя в кабинете для конфиденциальной беседы. Темы, в основном, касались технической или специальной стороны дела, либо относились к вопросам, связанным с персоналом. Оба эти круга вопросов не предназначались для упоминания на совещании в полном его составе.

На самых высоких постах в министерстве Геббельса находились два типа людей: «старые борцы» и специалисты, мастера своего дела. «Старые борцы» занимали обычно главные посты, но Геббельс требовал профессиональных навыков и отдачи от работы всех своих подчиненных. Карл Ханке был статс-секретарем до 1941 года, хотя в 1939 году он поступил на военную службу, дослужившись до чина оберфюрера СС. Геббельс ненавидел Ханке, потому что будущий гауляйтер Нижней Силезии выступал на стороне Магды Геббельс и настаивал на отставке министра в тяжелый для Геббельса период, связанный со скандалом вокруг Лиды Бааровой. Ханке пользовался поддержкой СС, благодаря антипатии Гиммлера к Геббельсу в тот период. В отсутствие министра он мог заменять его формально, но не фактически. К 1940 году ведущим кандидатом на должность Ханке был Леопольд Гуттерер, тридцати восьми лет. Когда Ханке принял предложение Гитлера принять на себя руководство гау Нижняя Силезия, Геббельс не стал терять времени и назначил Гуттерера на его пост.

Леопольд Гуттерер был из «старых борцов», он вступил в партию в 1925 году и носил «Золотой партийный значок», знак почета, оказанный после 1933 года тем нацистам, которые пострадали по причине их политической деятельности в период Веймарской республики. Гуттерер оказывался незаменим там, где дело касалось организации торжественных маршей и шествий, парадов и смотров, и в 1930 году он стал заведовать пропагандой в гау Ганновер. Он также имел опыт издания партийной газеты в Геттингене. Гуттерер был из давних сотрудников нового министерства пропаганды, он стал работать вместе с Геббельсом в 1933 году. В период между 1930 и 1933 годами Гуттерер специализировался на подготовке и проведении предвыборных митингов и демонстраций, теперь он занимался тем же, как консультант министерства и специалист широкого профиля по митингам и государственным предприятиям. К 1937 году советник министерства Гуттерер стал главой одного из подразделений пропаганды министерства, причем самого важного подразделения. Через год он получил должность управляющего делами министерства. В мае 1941 года никто не удивился, когда Геббельс назначил Гуттерера статс-секретарем, сделав его второй по величине фигурой в министерстве, во всяком случае, на бумаге.

Гуттерер представлял собой посредственность, по словам Бельке, – «человека, желавшего служить не противореча, и подхалима, ориентированного лишь на личный успех». Другой источник описывает его как «неотесанного, изрекавшего банальности оратора и личность, не способную никого вдохновить», но отдавая при этом ему должное как «человеку неописуемой энергии и способности тщательнейшим образом вникать во все детали». Геббельс не питал особого уважения к Гуттереру, но тем не менее, ему импонировали эти стороны его личности и отношение к работе, его рабская преданность ей. Один из коллег Геббельса охарактеризовал Гуттерера как «не поверхностного, компетентного, а в своей основе порядочного, прямодушного парня». Гуттерер был не единственным человеком из окружения Геббельса, чьей карьере пришел конец вследствие увлечениями операциями на черном рынке. Ирония состояла в том, что Геббельсу, начиная с 1942 года, было официально поручено всячески подавлять незаконную торговлю. И даже если бы Гуттерер не был вовлечен в теневую экономику, тем не менее, в 1943 году его дни в должности статс-секретаря были сочтены.

Волевой, обаятельный, талантливый и амбициозный человек тенью пересек дорогу Гуттереру: доктор Вернер Науман, который с 1941 года стал «правой рукой» Геббельса. В то время Науману был лишь тридцать один год, он был «старый борец» из Силезии. В партию Науман вступил в возрасте девятнадцати лет. Он дошел до высокого поста в СА, но поддерживал тесные отношения с Гиммлером и СС. Вероятно, покровительство рейхсфюрера и спасло его от участи Эрнста Рема в период кровавой чистки СА в июне 1934 года. Науман познакомился с Геббельсом еще до 1933 года. Вернер учился в университете Бреслау и в 1934 году получил степень доктора Йенского университета, защитив диссертацию на тему трудовой повинности. Он стал директором управления пропаганды Бреслау и продемонстрировал свои организаторские способности в качестве окружного фюрера, а позднее, главного адъютанта гауляйтера. Все это происходило, когда ему не было еще и тридцати. В 1937 году Геббельс призвал этого талантливого, амбициозного молодого человека в Берлин, где Науман стал начальником отдела кадров министерства. Он дослужился до гауптштурмфюрера СС и служил в составе артиллерийской батареи на Восточном фронте, где был тяжело ранен. В октябре 1941 года Геббельс назначил Наумана управляющим делами министерства, и на следующий год этот молодой человек продолжает свой путь наверх и становится управляющим делами министерства. Вернер Науман представлял собой образец молодого нациста, Геббельс мог показывать его в качестве трофея. Он сочетал в себе скромность, стальную волю, военную выправку и фанатичную преданность Гитлеру и Геббельсу. Науман был великолепного телосложения: высокий и гибкий, он расхаживал по коридорам министерства, увешанный наградами и орденскими лентами – символами преданности партии и военного героизма. Секретари любили его: даже супруга Геббельса посвящала ему наполненные платонической любовью поэмы. В марте 1942 года Геббельс заметил: «Науман очень хорошо справляется со своими обязанностями и стал незаменимым помощником. Он энергично ухватился за мою идею взять в будущем землю в окрестностях Берлина». Подобные планы взять землю до войны поставили Геббельса в неловкое положение перед партией, но теперь у него в распоряжении тактичный, но настырный Науман. Когда в начале 1943 года фон Овен пришел в министерство, кто-то из умных людей посоветовал ему начать с установления добрых отношений с Науманом. Фон Овен быстро это понял, по его словам, «он самое близкое доверенное лицо министра, его единственный советник, может обсуждать с ним любые вопросы и наделен всеми полномочиями». Фон Овен видел кроме приятной внешности Наумана, и его ум, усердие и энергию. И Бельке, и фон Овен рассматривали Наумана как человека, достойного уважения, но вряд ли в качестве объекта симпатии или привязанности. Науман стал и любимцем Гитлера, который в своем завещании сделал его преемником Геббельса. Несмотря на его нескрываемую преданность министерству, вряд ли могло показаться невероятным, что Науман собирался стать преемником Геббельса даже в том случае, если «Третий рейх» выйдет из войны целым и невредимым. Он никогда не скрывал крепких уз, связывающих его с Гиммлером, и не исключено, что тайком собирал компромат на министра.

Науман был истинным суперменом, нацистом-фанатиком, поддерживавшим волю Геббельса к победе или смерти. Но за фасадом воли и веры крылась интриганская, карьеристская душонка… Науман всеми способами подкапывался под Гуттерера. Он бегал к Геббельсу докладывать о пьянстве последнего (сказка, специально сочиненная для приведения министра в ярость), либо представлял работу Гуттерера как чистое администрирование. Когда всплыло участие Гуттерера в сделках на черном рынке, час Наумана пробил. В апреле 1944 года Геббельс назначил его статс-секретарем. Ветераны министерских совещаний буквально плакали по причине отбытия Гуттерера, а Науман теперь стоял на ступеньку выше. Геббельс покрывал коррупцию Гуттерера, поскольку не желал краснеть за него перед министерством. Назначая Гуттерера статс-секретарем в 1941 году, Геббельс сорвал овации участников министерского совещания. Когда же он объявил о назначении Наумана, люди сочувствовали Гуттереру и, вероятно, в той же мере и себе. Науман работал все время и был человеком изрядного ума, того же ожидал и от подчиненных. Тем, что Геббельс получил в период войны большую власть, он частично обязан неустанной работе своего статс-секретаря.

Геббельс познакомился с майором Хансом-Лео Мартином на одном из министерских совещаний в начале 1940. Позже он дал свое согласие на предложение Кейтеля, чтобы Мартин стал офицером связи между ОКВ и министерством. Мартин был шефом группы в отделении пропаганды вермахта и сохранил за собой эту должность после назначения его офицером связи. Как военный пропагандист, он занимался вопросами контрпропаганды. Мартин позднее описывал Геббельса как человека, желавшего получать достоверную информацию о военном положении даже в тех случаях, когда на фронтах складывалась неблагоприятная обстановка. Как и Гуттерер, Мартин попался на связях с черным рынком. В конце 1944 года он лишился своего поста и вернулся на фронт, в действующую армию, рядовым. Основную информацию о положении на фронтах Геббельс получал из трех источников, к которым добавлял свои личные мнения: из сводки ОКВ, из устного личного рапорта Мартина (либо его заместителя) и случайных «секретных» сведений из ставки фюрера. Полагаясь, в основном, на официальную сводку, полученную от главного командования, Геббельс на своем министерском совещании редко выходил за пределы информации, полученной от Мартина в качестве предварительной сводки ОКВ. Геббельс обычно считался с мнением профессионалов, но всегда подозревал германский генералитет в недостатке национал-социалистической убежденности.

Следует вкратце представить еще нескольких сотрудников министра, чтобы дать представление об империи Геббельса. Здесь специалисты умственного труда, эдакие запоздалые националисты, сосуществовали со старыми членами нацистской партии, гордившимися тем, что согласно указу от 1941 года они были обязаны носить на рабочем месте партийные значки. Одним из таких специалистов был доктор Рудольф Землер, год рождения 1913, член НСДАП с 1937 года. Степень доктора Землер получил в Берлинском университете в 1939 году, защитив диссертацию на тему «Радикальные социалисты во Франции и их пресса». Геббельс обожал подчеркивать сентиментальную привязанность к «старым борцам» и холить свой образ такового, но в качестве ближайших помощников предпочитал иметь дело с докторами философии. Лучшей путевкой в ведомство Геббельса была докторская диссертация в области гуманитарных или социальных наук, в сочетании с прошлым «старого борца». Если кто-то обладал всем этим сразу и был к тому же моложе сорока, то это было еще лучше. Науман сочетал в себе необходимые атрибуты и оказался на высоте положения.

Личный адъютант министра по вопросам печати, выходец из Восточной Пруссии, магистр гуманитарных наук фон Ширмайстер, был одним из преданнейших Геббельсу людей, работал как вол и всегда был в пределах досягаемости. Фон Ширмайстер состоял членом партии с 1931 года и имел опыт работы в отделе новостей одной силезской газеты. На нем лежала ответственность за ведение протоколов министерских совещаний. О нем ходила слава памяти Геббельса, так как тот постоянно использовал его для проверки разного рода сведений и ссылок, а также для извлечения из глубин прошлого различных фактов и имен. Геббельс поручил фон Ширмайстеру издание второго тома его речей и статей периода войны. Фон Ширмайстер не обладал интеллектуальным и техническим уровнем Землера или национал-социалистическим порывом Наумана, но его болезненная преданность долгу и полное самоотречение гарантировало ему место в свите Геббельса до 1943 года, когда по причинам, доселе не известным, министр отправил его в отставку.

Геббельс заменил фон Ширмайстера Вильфридом фон Овеном. Он возлагал очень большие надежды на свой политический дневник. Как же должен был быть расстроен министр, если бы узнал, что его ближайший советник по вопросам прессы фон Овен тоже вел дневник! Фон Овен использовал любую свободную минуту, чтобы записать свои впечатления от министерства и министра, но, самое главное, новый адъютант имел обыкновение быстренько записывать слова самого Геббельса, его воспоминания, вспышки гнева или радости, его пафос и саркастический эгоизм. Если Геббельс или Науман появлялись в его кабинете без предварительного оповещения, фон Овен быстренько накрывал очередную страницу своего дневника ворохом телеграмм, конвертов или тем, что попадалось ему под руку. Высказывания Геббельса записывались слово в слово, без всяких искажений или сокращений. Вильфрид фон Овен был родом из Южной Америки. После падения «Третьего рейха» он снова обосновался там, в Аргентине. В возрасте восемнадцати лет фон Овен примкнул к СА. Фрау фон Овен позже заявила, что ее муж якобы вышел из рядов партии в мае 1932 года, но она не упомянула, вступил ли он в нее вторично. Однако непохоже на Геббельса, чтобы он заимел у себя в пресс-адъютантах беспартийного.

Фон Овен служил военным корреспондентом в роте пропаганды. Позже он сражался на Восточном фронте, и в 1943 году его вызвали в министерство, чтобы заменить Ширмайстера. По службе фон Овену приходилось сталкиваться с Рудольфом Землером, и оба не очень-то жаловали друг друга. Землер был карьеристом и видел в фон Овене приблудка, втершегося в доверие Геббельса. Фон Овен обожал своего патрона. Даже намека на критику почти не встретишь в его дневнике. Геббельс настолько захватывал воображение фон Овена, что страницы его дневниковых записей пестрели лишь именем министра. О самом себе фон Овен почти не упоминал, за исключением очень немногих чисто автобиографичных штрихов. Этот дневник представляет немалую ценность в качестве исторического документа.

До апреля 1940 года Георг-Вильгельм Мюллер был личным адъютантом и советником Геббельса. Мюллера вряд ли можно было назвать любимцем коллег, и когда его заменили на Карла Фровайна, все вздохнули с облегчением. Мюллер, 1909 года рождения, был удостоен «Золотого партийного значка» и был горлопаном-активистом. В 1933 году во Франкфурте он заявил, что немецкой молодежи учиться незачем, ей скорее требуется освоить навыки обращения с карабином. После захвата Норвегии Мюллер стал офицером связи комиссара по делам оккупированных норвежских территорий. Его преемник, Курт Фровайн, 1914 года рождения, происходил из семьи вуппертальского ремесленника. Он был выпускником имперской школы печати. В период польской компании Фровайн, уже написавший книгу о повседневной жизни нового германского солдата, служил в качестве военного корреспондента на фронте. В 1940 году он опубликовал еще одно свое произведение – «Крепость Франция пала». Геббельс одобрил ее, и Фровайн поднялся до ранга старшего правительственного советника.

Все адъютанты Геббельса либо вообще не имели в своих руках никакой власти, либо очень мало ее, в этом состояло их отличие от их коллег, которые были адъютантами у Адольфа Гитлера. Геббельс обращался со своими адъютантами как с прислугой, именно так он обходился с фон Ширмайстером. Герберт Хайдушке, в прошлом один из высоких чинов СА, павший в боях за Крит в 1941 году, работал у Геббельса до злополучного возвращения на службу. Геббельс имел правило поручать ему самые неблагоприятные поручения и видел в нем лишь лакея. Когда Хайдушке погиб во время Критской операции, Геббельс сказал о нем следующее: «Я потерял в его лице не только одного из моих самых верных и надежных сотрудников, но и доброго друга». Этот панегирик немало бы удивил покойного, но и очень бы его тронул, услышь он сказанное. Это может служить очень хорошим примером того, как Геббельс держал своих подчиненных, будь то мужчины или женщины. В лице принца Фридриха-Кристиана цу Шаумбурга-Липпе, сына правящей принцессы, Геббельс обрел аристократа, отдавшего себя партии и службе в рядах СА. В 1933 году двадцатисемилетний принц стал главным адъютантом Геббельса и учил нового министра премудростям этикета и церемониала. Принц был человеком «обезоруживающей наивности», поразительно доверчивым. Геббельс настолько ценил его службу, что вызывал его в свой кабинет даже после того, как принц был переведен на другую должность в министерстве. Отношение нацистов к представителям аристократии резко ухудшилось после провала покушения на Гитлера в 1944 году, и это стоило принцу должности.

А само министерство, которому служили все эти люди, было основано 12–13 марта 1933 года. В 1943 году Геббельс, оглядываясь на десятилетие пропагандистской деятельности, описывая министерство, не скупился на слова и метафоры. Министерство достигло успехов в деле объединения немецкого народа и повысило престиж Германии во всем мире. Геббельс заявил всем служащим министерства, что их старания и ответственность обеспечили эти достижения. Доказательство успешной работы министерства – любовь к Германии ее друзей и ненависть и бессильная злоба врагов рейха. Более объективную оценку работы министерства и его задач следует искать в других источниках. Один зарубежный специалист писал в конце 1939 года: «Будь то пресса, кино или радио, школа, партийные или промышленные организации, специфическая линия поведения, та особая политика, которую сейчас проводит правительство, постоянно выставляется перед населением в наиболее выгодном свете, в то время как взгляды противоположные, например, тех, кто жадно вслушивается в передачи из-за рубежа, либо тонут в лавине положительной пропаганды, либо искажаются до такой степени, что не могут восприниматься иначе, чем просто явная ложь или проявление ненормальности». Один из приговоров Нюрнбергского процесса 1946 года гласил: «Нацистское правительство прилагало огромные усилия для объединения нации, в поддержку своей политики, при помощи широчайшего использования пропагандистских средств. Было задействовано множество агентств… Все эти агентства находились под контролем геббельсовского министерства народного просвещения и пропаганды…»

За период с 1933 по 1942 год министерство постоянно расширялось. В первые дни своего существования министерство имело пять отделов: пропаганды, радио, печати, кино и театра. В 1934 году был создан отдел по музыке и искусству, в 1937 году появились два различных отдела: один по музыке, другой – по искусству. В 1934 году был создан и отдел, занимающийся литературой. Быстро разрастался отдел прессы, и в 1938 году Геббельс решил разделить его на сектор немецкой печати и зарубежной. В 1941 году появился еще один сектор – периодической печати и печати по вопросам культуры в 1944 году. От пяти отделов в 1933 году министерство пришло к 1941 году с семнадцатью, хотя позже в период войны имело место слияние некоторых из них. Министерство все еще не закончило период организации к времени обнародования оперативного плана 10 февраля 1936 года. Отдел пропаганды всегда был и оставался самым важным отделом министерства. Это структурное подразделение занималось средствами пропаганды, распространением среди народа нацистского мировоззрения, вопросами проведения съездов и проведением унифицированной пропагандистской компании на всей территории Германии. При этом должны были приниматься во внимание сама национал-социалистическая идеология и наличие чужеродных идеологических вкраплений среди населения. Доктор Эбехард Тауберт был экспертом министерства по чуждому мировоззрению (большевизм, иудаизм, демократия, церкви, масонство). На этой должности он пробыл всю войну.

В 1940 году Мюллер составил официальное описание министерства, в котором он называл отдел пропаганды министерства как «крупное подразделение, инициативы и работа которого чувствуется буквально везде…» Внутри отделов имелись секторы, занимавшиеся следующими направлениями: съезды, выставки, связь с RPA, связь с партийной канцелярией, связь с местными управлениями пропаганды, культурной и политической пропагандой, пропагандой среди этнических немцев за пределами рейха и вновь созданной в Великой Германии цензурой средств массовой информации, расширением германского этноса (Volkstum) и пропагандой в таких областях, как здравоохранение, расовая политика и социальная деятельность. Специалисты, которые отвечали за эти секторы, отвечали за поддержание контактов с сопутствующими министерствами и за расширение работы в них через пропаганду. Отдел пропаганды министерства имел ряд других важных функций. Возглавляемый доктором Шефером, он отвечал за анализ состояния общественной морали и за контрмеры в этой области, если таковые требовались, в зависимости от состояния общественного мнения. Отдел выпускал сборники «Конфиденциальной информации для окружных фюреров», это были особые информационные бюллетени, рассылавшиеся гауляйтерам, их заместителям, управлениям пропаганды, окружным фюрерам.

Во время подготовки министром речи, сотрудники его личного отдела министерства часто обращались в соответствующий отдел министерства по какому-нибудь специфическому вопросу. В начале 1943 года Геббельс готовил речь, посвященную десятилетнему юбилею прихода к власти. Его личный пресс-адъютант, фон Ширмайстер, написал запрос начальнику отдела пропаганды на материалы о достижениях в социальной сфере за последние десять лет. Месяц спустя, когда Геббельс обдумывал спич перед сорока двумя начальниками региональных управлений пропаганды, отдел, занимавшийся радио, снабдил начальника отдела пропаганды соответствующими материалами. Эти материалы были переданы в личный отдел министра. Этот отдел с его адъютантами служил связующим звеном, координировавшим деятельность многих отделов и секторов министерства с другими министерствами. Три секретаря министерства несли ответственность за деятельность этого «министерамта» – личного отдела министра, но адъютанты и стенографы тянули на себе всю тяжесть, проистекающую из повседневной рутины и зависящую от прихотей распорядка дня Геббельса. Министерство пропаганды отвечало также за развлечение зарубежных знаменитостей. Эта задача была возложена на господина Циппе, обеспечивавшего им еду, напитки, удобное проживание и цветы.

Нацистские лидеры обожали «бюрократический дух». Министерство пропаганды Геббельса являло собой главное качество бюрократии: тенденцию к росту. Адольф Гитлер писал: «Чем лучше сработала пропаганда, тем меньше может быть организация, чем больше сочувствующих, тем меньше и число членов, и наоборот: чем хуже пропаганда, тем крупнее организация и тем меньше становится число последователей движения и число ее членов должно быть намного больше, если она все еще вообще надеется на какой-нибудь успех». В вопросах расширения своей министерской ответственности Геббельс напрочь отметал это указание. Значительный рост министерства с 1939 года был обязан той роли, которую министр отводил ему вследствие своего восприятия войны. Усилия по тотальной мобилизации всех резервов на нужды войны и потребности в людях для фронта вынуждали министерство идти на некоторые сокращения, но история его существования с 1933 года была историей увеличения бюджетных ассигнований и числа сотрудников. В министерстве сначала было занято около 350 человек, к 1941 году их число возросло до 1900 человек.

Плакат времен Великой Отечественной войны

Геббельсовское министерство было отражением национал-социалистического культа молодости. Средний возраст старших сотрудников не превышал сорока пяти лет, и будущее принадлежало людям, родившимся около 1910 года. Геббельс, который бился насмерть за отсрочки от призыва для людей искусства, хотя они непосредственно в министерстве не работали, весьма осторожно шел на предоставление подобных льгот своим сотрудникам, непосредственно занятым в министерстве, за исключением тех случаев, когда их присутствие было жизненно необходимым, или речь шла об уже испытанных в битвах людях. Министр был провозвестником тотальной войны, и вряд ли смог избежать того, чтобы служить добрым примером проявления желания к упрощению и разукрупнению структурных подразделений и предоставлению вооруженным силам дополнительных людских резервов. Ламмерс, глава рейхсканцелярии, поздравил Геббельса с тем, что у него так мало мужчин моложе тридцати пяти лет, имеющих отсрочку от призыва. Такое благоприятное положение имело место отнюдь не во всех министерствах рейха. Несмотря на умение пустить пыль в глаза, министерство хотя и работало достаточно эффективно, к 1942 году оно представляло собой огромную империю. Но проколы случались, хотя и происходили редко по вине самого министерства. Классический пример бюрократической путаницы: в 1941-42 годах, когда Имперская лига германской семьи, следуя указке министерства, пыталась убедить своих членов не использовать сокращение RPA, когда они обращались в расовополитическое ведомство НСДАП (тоже имевшее сокращение RPA). Это приводило к тому, что почта путала адреса. В апреле 1942 года RPA в Байрейте жаловалось, что учреждения, включая и само расовополитическое ведомство, все еще продолжали использовать сокращение RPA. На протяжении нескольких месяцев в конце 1944 года никто в министерстве не мог выяснить, что такое «Европейская служба прессы и рекламы» и работала ли она на министерство.

Рост министерства нашел свое отражение и в постоянно растущих расходах. Они увеличились с 14 250 000 рейхсмарок в 1933 финансовом году до 28 000 000 в 1934, а цифры 1942 финансового года уже превышали 187 000 000. Даже если принять во внимание умеренные темпы инфляции, увеличение расходов было огромным. В канун войны министерство, вероятно, тратило на себя в год около 95 000 000 рейхсмарок, то есть наибольшие темпы роста расходов пришлись на период с 1939 по 1942 год. Министерство различало «обычные» и «особые» расходы, и во время войны последние превысили первые. Регулярные отчисления и необходимые государственные субсидии из министерства финансов покрывали дефицит. «Особые» расходы и весьма умеренное использование фондов Геббельсом на свои собственные политические цели были спланированы таким образом, чтобы избежать отчетности перед партийными и имперскими ревизионными управлениями. Все это происходило в рамках закона, но требовало тщательной работы «министерамта». Геббельсу удавалось покрывать обычный бюджет министерства за счет пропущенных через ревизионные инстанции доходов. Благодаря высокому статусу в нацистской партийной иерархии, он имел право обратиться к министерству финансов за фондами, которые обеспечивали ему покрытие любых расходов, о которых он отчитывался весьма туманно, либо вообще не представлял никаких объяснений.

Основным источником финансирования министерства была Имперская радиокомпания. Министерство получало 55 процентов от всех средств, собираемых радиокомпанией в виде налоговых поступлений от слушателей. Когда в годы войны число абонентов превысило семь миллионов, доля министерства автоматически возросла до 75 процентов. Эта доля еще более возросла вследствие резкого увеличения числа определенных категорий слушателей (налогов) после 1939 года. За период с 1933 по 1943 годы министерство передало Имперской радиокомпании от 41 до 42 процентов своих доходов от радио. Это послужило причиной для, в общем-то, безосновательной похвальбы Геббельса, что министерство оплачивает свои расходы из «заработанных им самим денег». Свыше 98 процентов прошедшего ревизию бюджета министерства в течение десяти лет поступало из налоговых поступлений за радио. Геббельс отчитался перед своими сотрудниками, но при этом умолчал об использовании своих личных фондов или фондов на секретные расходы: активная пропаганда (21,8 %), служба новостей и коммуникаций (17,8 %), музыка, искусство, литература (6,2 %), кино (11,5 %), театр (26,4 %), здания и сооружения (4,3 %), оклады и деловые расходы (7,5 %), учреждения контроля за кино (0,1 %), учреждения пропаганды (4,4 %).

Геббельс заявил, что 88,5 % всех этих расходов покрыты за счет собственных источников дохода министерства. В 1933 году персонал бюджетного отдела составляли 8 работников, из которых 4 продолжали работать в бюро «Г». Бюджет на 1933 год предусматривал наличие 473 сотрудников: чиновников, рядовых работников и рабочих. Бюджет на 1942 год уже предусматривал, что министерство располагало 3441 человеком. Одно лишь бюро «Г» имело в своем штате 73 сотрудника. Цифра в почти 3500 работников не противоречит ранее приводимой цифре в почти 2000 человек, относящейся к тому же самому периоду. Геббельс включал работников подчиненных учреждений. Эти учреждения не являлись частью министерства, но в полной мере получали от него субсидии и контролировались им. Они включали в себя такие единицы, как Имперская палата культуры, Управление лейпцигской ярмаркой, Германскую библиотеку, Германский институт международных отношений и Имперское объединение германской прессы.

Геббельс и его секретари информировали работников министерства обо всех делах, касавшихся персонала и организационных мероприятий, посредством так называемого «Бюллетеня новостей», со скрупулезной точностью формировавшего всю информацию. Тысячи распоряжений, важных и не очень, появлялось на его страницах. Они печатались мимеографическим способом и выходили восемнадцатого числа каждого месяца. Краткое изложение некоторых из этих заметок указывает на ежедневную работу и касается министерства. Одна из заметок в бюллетене от 18 сентября 1941 года предписывала всем работникам министерства и подчиненным учреждений следовать указаниям местных полицейских органов и выполнять свои обязанности по дежурству во время воздушных тревог. Октябрьское распоряжение предостерегало работников министерства от того, чтобы те не бросали бритвенные лезвия и другие колющие или режущие предметы в корзины для мусора, потому что среди персонала уборщиц появились жалобы на ранения, полученные от предметов во время уборки рабочих помещений. Далее распоряжение гласило о том, что каждый, по чьей вине произошло подобное происшествие, обязан выплачивать компенсацию пострадавшему лицу. Часто «Бюллетень новостей» содержал некрологи бывшим сотрудникам министерства, погибшим на фронте. 18 января 1943 года «Бюллетень» сообщал, что П.Карстенсен, погибший в Африке, посмертно возведен в ранг министерского советника самим Гитлером. Это обеспечивало его оставшимся в живых родственникам большую пенсию. Нам это повышение может показаться иронией судьбы, но не исключено, что оно способно было по-настоящему растрогать персонал министерства.

Инструкция от июля 1943 года указывала на то, что библиотека была предназначена строго для служебного пользования и только для работников Promi. Лишь в особых случаях это право предоставлялось сотрудникам подчиненных учреждений. Работники имели право брать книги на срок до трех недель, но этот срок мог быть сокращен, если речь шла об изданиях, пользующихся повышенным спросом. Иногда в бюллетене появлялись и важные заявления самого Геббельса. Однажды министр напомнил своим сотрудникам, что они должны служить примером воплощения в жизнь программы тотальной войны. Простота и действенность и в общественной, и в частной жизни должна быть характерной для работников министерства. Что касалось Геббельса, то он выставлял напоказ свой аскетизм задолго до объявления тотальной войны в 1943 году. В 1941 году Геббельс заставил своих товарищей по партии принести свой собственный хлеб и карточки на мясо на празднование пятнадцатой годовщины назначения его гауляйтером Берлина. И никакого сибаритства в духе Германа Геринга.

Успешной работе министерства в немалой степени способствовало и то, что по счастливой случайности зданию удалось уцелеть, несмотря на жестокие налеты авиации союзников, хотя во время массированных налетов ноября 1943 года оно серьезно пострадало. Статс-секретарь Гуттерер успешно руководил работами по пожаротушению, но это не спасло его от увольнения. Однако работа его произвела впечатление на Геббельса. Повреждение здания, которое раньше служило дворцом-резиденцией принца, не сделало его непригодным для работы. Геббельс всегда верил, что относительное везение и отсутствие разрушений являлось добрым предзнаменованием для его дела. Но к началу 1945 года счастье изменило ему. Гостиницы, служившие пристанищем для приезжих по делам службы в министерство сотрудников, были разрушены в результате бомбардировок. 13 марта 1945 года министерству был нанесен такой сильный ущерб, что уже не было возможности размещать в том, что от него осталось, персонал отделов. Тогда Геббельс превратил в министерство свою резиденцию на Германгерингштрассе. Уменьшившееся, в результате значительного сокращения, число работников сделало этот переезд возможным. Сам Геббельс сохранял работоспособность, а вот Магда утратила чувство реальности. После того, как Гитлер нанес им в январе визит, особенное удовольствие ей доставляло осознание того, что он никогда бы не отправился в гости к Герингам! 14 марта она осматривала развалины на Вильгельмсплатц, а одета была, будто собиралась на коктейль.

Создание образа победителя

Йозеф Геббельс всю войну неустанно трудился над созданием образа лидера, который всегда проявляет заботу, министра, который стоит за пострадавших от бомбежек и который помогает художникам и актерам, попавшим в беду. Этим министр снискал себе популярность, создавая особую структуру взятия под покровительство. Конечно, никакие массы не повернутся к человеку такого типа, каким был Геббельс: сложный характер и интеллектуальная холодность. Но если он примется защищать немецкий народ и его артистов и художников, он сможет изменить представление о себе и стать человеком из народа. Возможно, Геббельс никогда не позволял себе об этом задуматься, однако его покровительство времен войны казалось точнейшим образом рассчитанным заранее ходом, обеспечившим ему переход в более выгодное положение, причем неважно, будет ли эта борьба за власть происходить «после победы» или после ухода Адольфа Гитлера. Свой секретный фонд, «Фонд доктора Геббельса», он использовал для оказания помощи тем, кого постигла беда. Геббельс жертвовал средства из фонда оставшимся в живых родственникам военных корреспондентов и фоторепортеров, погибших на фронте. В 1942 году Геббельс; выдал по 100 рейхсмарок родственникам нацистов, сложивших головы в «эру борьбы». Кроме того, он выдавал от 50 до 500 рейхсмарок, в зависимости от размера семьи, тем, кто носил «Почетный значок» и кто был тяжело ранен в «эру борьбы». Каждое местное управление пропаганды было обязано представить на рассмотрение до шестидесяти пяти человек, попадавших под вышеупомянутые категории. Геббельс сочетал манеры покровителя в духе Гэмени-холла с имиджем защитника жертв и оставшихся в живых их родных и близких.

Деньги, поступавшие в «Фонд доктора Геббельса», большей частью являлись результатом операции с «DW» (Германским еженедельным обозрением). Контора под названием «Дойче вохеншау ГМБХ» платила 1 миллион рейхсмарок в казну, деньги, выделенные для фонда Геббельса. Когда газета Юлиуса Штрайхера «Дер Штюрмер» сделала запрос относительно репортажа с фронта, она узнала от министерства, что может опубликовать этот материал без всякой оплаты, но желательно сделать некий взнос в фонд Геббельса на нужды родственников погибших солдат – корреспондентов пропагандистской роты. В другом случае, должностное лицо министерства, Вернер Штефан, проинформировал одного книготорговца и издателя из Миндена, что тот может пожелать сделать взнос в фонд Геббельса в размере 25 рейхсмарок. В письме одного чиновника армейской пропаганды, датированном 1940 годом, утверждалось, что службы выпуска фотоновостей обязаны ежемесячно отчислять в фонд далеко не небольшую сумму. Министр опасался, что частные издатели и газеты попытаются собрать деньги у своих бывших сотрудников, пребывавших ныне в составе пропагандистских рот, и использовать их нечестным путем. Геббельс был готов взять на себя финансовую поддержку семей этих людей и, таким образом, исключить любой намек на фаворитизм и обеспечить себе более или менее постоянный круг лиц, работающих на его фонд. «Дойче вохеншау ГМБХ» платило специальные субсидии репортерам-одиночкам, служившим в пропагандистских ротах, но Геббельс рассматривал это в качестве приемлемого варианта, поскольку лично контролировал эту корпорацию. К июню 1940 года в фонд Геббельса пришло десять процентов рентного дохода или 270 тысяч рейхсмарок за популярный документальный фильм «Крещение огнем».

Во время поездок на фронт доктор Геббельс щедро раздавал ребятам в форме коньяк и сигареты. Генерал Дитль, чьи подвиги обеспечивали ему статус любимца Геббельса и постоянную возможность красоваться в кадрах «DW», обнаружил, что в 1942 году его войска получили алкогольных напитков на 600 тысяч рейхсмарок. И все до единой бутылки были доставлены по линии RKK! Умница Геббельс прекрасно понимал, как благодарны будут ему солдаты, несущие службу на далеком севере или Восточном фронте, за такие презенты. Часть средств из своего фонда Геббельс жертвовал и «Национал-социалистической благотворительной организации» (НСВ). Такое целевое использование денежных средств Геббельсом очень напоминало по технике поведения Гиммлера, который предпочитал помещать высокопоставленных эсэсовцев в различные министерства, а также заманивать в свои ряды неэсэсовцев, пообещав им высокое звание в СС. В феодальном мире национал-социалистического соперничества каждый лидер стремился поддержать и повысить свое влияние и расширить власть. Поддержать собственный статус на должном уровне было невозможно без обладания определенной властью. Риббентроп и Розенберг открыли для себя эту истину только в 1943 году.

Геббельс имел в своем распоряжении миллионы марок, так как лично контролировал «Фонд актеров доктора Геббельса» и «Благодарность художникам». Геббельс использовал эти деньги для оказания финансовой помощи актерам и художникам, оказавшимся в затруднительном положении. Его министерство очень эффективно использовало эти жесты, противопоставляя социальную справедливость в Германии жестким порядкам Англии, жертвой которых становились многие безработные или оставшиеся без крова актеры, музыканты, художники. В 1943 году Геббельс направил, через RKK почти миллион марок на нужды людей искусства. «Фонд доктора Геббельса», для самых активных в культуре, обеспечивал своим членам, раненым или пострадавшим от воздушных налетов союзников, бесплатный трехнедельный отдых для восстановления сил.

Как наследие Германии реагировало на войну

Вожди нацистов считали, что пропаганда военного времени должна убеждать как можно большую часть населения в том, что любая политика, проводимая руководством страны, правильна и осуществляется в интересах всей нации. Народ должен был верить вождям, даже когда правительство не могло открыть ему истинных мотивов и целей. Если пропаганда достигла этой цели, значит, ее главная задача была выполнена, ибо руководство получало свободу действий и могло поступать, как ему вздумается, не беспокоясь о настроениях и мнениях граждан. Это давало огромное преимущество над медлительными парламентскими режимами, вынужденными считаться с настроениями масс и действовать осторожно, с оглядкой. Геббельс старался не отягощать Гитлера такими мелочными заботами, как отношение общества к войне. Гению должно было быть позволено следовать курсом, предназначенным судьбой с «бесстрастностью и хладнокровием сюзерена». Геббельс понимал, что у Гитлера не будет этой свободы действий, если его министр пропаганды не сможет чувствовать настроение в обществе. Только тогда германское государство сможет подготовить население к правильному восприятию политики Гитлера. По этой причине Геббельсу требовалась точная информация о настроениях и моральном состоянии немецкого общества. Такие данные позволяли бы ему судить об успехе или провале той или иной пропагандистской кампании и дали бы правительству возможность подготовить население к предстоящим изменениям в политике и экономике, будь то сокращение карточных рационов или нападение на соседнюю страну. Таким образом, Гитлер оказывался в растущей изоляции от народа, будучи вынужденным во всем, что касалось мнений общества, целиком полагаться на Геббельса. Последнего же такое положение устраивало как нельзя больше, ибо соответственно возрастало его влияние и значение. В тоталитарном обществе пропаганда часто подготавливает население к тому или иному мероприятию, решение о котором, на самом деле, уже давным-давно принято, но пока держится в секрете. При проведении таких операций требовалась известная тонкость и изворотливость.

В «Третьем рейхе» не было никакого «общественного мнения», по крайней мере, в общепринятом смысле, таким, каким его привыкли ощущать граждане западных демократий. Не было и столкновения, борьбы мнений в средствах массовой информации, а значит, не было и легальной возможности для критики режима и его политики. Йозеф Геббельс добывал информацию о настроениях в народе из разных источников, не полагаясь исключительно на официальные каналы. К этому материалу он присовокупил свою творческую фантазию и интуицию, а также представляемые им обобщенные и переработанные сообщения или сводки, которые регулярно ложились на стол рейхсканцлера и фюрера, становились основой принятия Гитлером важнейших решений. Министр пропаганды внимательно прочитывал обзоры еженедельных докладов о своей деятельности, которые представляли его секретарям все сорок два управления и отдела его министерства. В этом документе содержались не только данные о проведении и различных пропагандистских кампаний, но и свежая информация о настроениях населения различных гау. Геббельс хранил этот материал в тайне от посторонних глаз и запретил начальникам территориальных управлений министерства снабжать этой информацией какие-либо другие правительственные учреждения. Он оправдал это решение тем, что со стороны СД имеются возражения против любого распространения этих материалов, но в действительности, ему хотелось сохранить монополию на них, ибо только из этих обзоров и сводок можно было узнать правду о том, что думал народ о вождях и их решениях, и об эффективности работы аппарата министерства пропаганды. Сообщения с мест попадали, прежде всего, в руки статс-секретаря и начальника отдела пропаганды. Этих высокопоставленных чиновников интересовало моральное состояние населения и его отношение к режиму в целом. Они постоянно предупреждали начальников окружных управлений пропаганды не направлять материалы, в которых содержались «отдельные, изолированные случаи извращенной, негативной реакции на различные события». Гуттерер, на совещании в начале 1943 года, сказал этим начальникам, что по каждому конкретному случаю должны приниматься решительные меры воздействия, типичные для «эры борьбы». Берлин беспокоило ворчание значительных обывательских масс по поводу урезания норм выдачи угля. Высказывания отдельных личностей, имевшие своей подоплекой личные обиды, не имели особого значения, и их можно было игнорировать или, на худой конец, принять полицейские меры.

Продолжение войны зимой 1939–1940 годов вызвало некоторое недовольство у населения. Рейх не был готов к долгой войне. Бедняки с особым раздражением отреагировали на заявление министерства экономики, что им придется обойтись старой обувью, поскольку пока, из-за военных заказов, обувная промышленность не в состоянии удовлетворять нужды гражданского населения. В Ростоке зимой жители зябли от холода, в своих плохо отапливаемых квартирах, из-за нехватки угля и с возмущением отнеслись к тому факту, что в котельные кинотеатров и театров топливо было завезено в достаточном количестве. Это был как раз тот случай, когда политика Геббельса, состоявшая в том, чтобы ни в коем случае не закрывать учреждения массовой культуры, дала обратный пропагандистский эффект. Объявления в газетах о закрытии кафе и ресторанов часто содержали такие фразы, как: «Закрыто по причине нехватки продовольствия». Такая практика продолжалась вплоть до января 1940 года, когда Геббельс положил ей конец, запретив упоминать в средствах массовой информации о каких-либо перебоях в снабжении населения промышленными и продовольственными товарами. Весной 1940 года длинные очереди выстроились у табачных лавок, что свидетельствовало о недостаточных запасах импортных товаров и о желании населения запастись сигаретами впрок, потому что оно не верило в способность государства разрешить эту проблему. Очереди уже сами по себе являлись негативной пропагандой против национал-социалистического режима, и поэтому обеспокоенный Геббельс приказал Гуттереру и Вехтеру принять меры к тому, чтобы розничная торговля табачными изделиями велась в часы, когда очереди меньше всего бросались в глаза. В отношении холодной зимы министр пропаганды был бессилен, но и здесь он попытался сделать хорошую мину при плохой игре, дав указание прессе печатать материалы о том, что весь остальной мир страдает от необычно суровых холодов.

Геббельс, почувствовав, что антибританская пропаганда против плутократов начинает находить отклик в сердцах людей, усилил эту кампанию, обещавшую принести неплохие плоды. Один иностранный обозреватель отмечал в феврале 1940 года: «Ни одному объективному и беспристрастному наблюдателю не удается отрицать успеха, которого добились нацисты своей пропагандой… Мужчины и женщины, которые еще в прошлом октябре или ноябре пребывали в растерянности, не зная, как объяснить причины и цели войны, теперь говорят на языке Геббельса». Далее этот же обозреватель так комментировал изменение настроений масс: «Доктору Геббельсу и его молодым, способным сотрудникам и в самом деле удалось переделать образ мышления подавляющего большинства немцев. Причем этот успех был достигнут ими в военное время». К апрелю 1940 года Геббельс, желая закрепиться на завоеванных позициях, приказал своим радиокомментаторам прекратить высмеивание правителей Британии. Таких людей, как Черчилль и Дафф Купер, необходимо было изображать «мстительными плутократическими врагами». Геббельса очень беспокоила британская пропаганда. Листовки, сбрасывавшиеся с самолетов, могла подорвать или совсем разрушить тот образ Британии, который он создал в сознании своих соотечественников.

Британский плакат времен Второй мировой войны

Несмотря на все свое хвастовство и действительные успехи, Геббельсу на протяжении всей войны так и не удалось избавиться от сомнений по поводу достаточной сплоченности и монолитности германской нации. Смогут ли немцы стойко переносить военные поражения и неудачи? Здесь министру пригодился цинизм, которым отличались его откровенные разглагольствования в узком кругу доверенных лиц. 22 апреля 1940 года он распорядился, чтобы 5 мая того же года радиопрограмму «Концерт по заявкам радиослушателей» заменили трансляцией футбольного матча Германия-Италия, если у германской команды были более предпочтительные перспективы на победу. Двумя днями позже Геббельс затребовал разъяснений, почему германские борцы проиграли чехам в Праге.

Среди немцев, на бытовом уровне, начали проявляться признаки недовольства нехваткой товаров ширпотреба и налетами английской авиации. В 1940 году британские самолеты чаще сбрасывали на германские города, расположенные на северо-западе, бомбы, а не листовки. Эти бомбардировки не нанесли большого ущерба, однако они опровергли утверждение Геббельса, бахвалившегося, что Люфтваффе якобы завоевали господство в воздухе. Война изменила образ жизни большинства людей к худшему, и это вызвало у них тревогу и разочарование. Культура, отрасль развлечений и вообще вся общественная жизнь приходили в упадок. Частично это было связано с системой рационирования, введенной в начале войны. Настоящий кофе исчез с прилавков, и покупателям осталось лишь довольствоваться так называемым «германским кофе», представлявшим собой смесь размолотых обжаренных желудей и зерна, в которую для аромата добавлялась мизерная щепотка настоящего кофе. Вино имелось в изобилии, однако качество пива резко ухудшилось. Оно стало таким жидким и бесцветным, что берлинские шутники сравнивали его с мочой коня, страдавшего от диабета. Настоящего чая не было и в помине, так же как и кофе. Люди переоборудовали подвалы своих домов в бомбоубежища или старались запомнить месторасположение ближайших коллективных убежищ, чтобы знать, где прятаться, если налет Королевских ВВС застигнет их на улице, по пути на работу или в магазин. В гости друг к другу ходили теперь только в дневное время, иначе засидевшимся допоздна грозила опасность попасть под английские бомбы.

Проблемы, вставшие перед населением, осложнили задачу Геббельса, который усиленно проповедовал этику нацистского героизма и стойкости и в то же время должен был убеждать своих соотечественников не расстраиваться по поводу перебоев в снабжении и других бытовых неудобств. Примеры народного юмора, казалось, подтверждали эффективность воздействия национал-социалистической пропаганды, однако имели хождение и анекдоты, от которых явно отдавало антинацистским душком. Весной 1940 года большое недовольство у немцев вызывала позиция Италии, которая не спешила вступать в войну на стороне рейха, несмотря на то, что геббельсовская пропаганда годами на все лады расписывала фашистскую Италию как единственную верную союзницу Германии. Военные неудачи Италии, в период между июнем и декабрем 1940 года, дали немецким обывателям повод изощряться в антиитальянских шутках. Геббельсу прекрасно были известны все анекдоты и шутки, но он не знал, как на них реагировать. Некоторые популярные анекдоты носили явно изменнический характер. Осенью 1940 года из уст в уста, шепотом, озираясь по сторонам, люди передавали друг другу такой анекдот: «Вопрос: «Самолет, в котором летят Гитлер, Геринг и Геббельс, терпит катастрофу. Все трое погибают. Кто же спасся?» Ответ: «Немецкий народ». Более по вкусу режиму пришлась, однако, другая шутка, также составленная в вопросно-ответной форме, которая получила хождение в конце лета 1940 года и приобрела еще большую известность: «Вопрос: Кто является самым великим электриком всех времен? Ответ: Фюрер! – Он подключил к сети Германию, отключил Польшу, заземлил Рема и его приятелей, изолировал евреев, электрифицировал Англию, подал высокое напряжение на весь мир, и при этом у него ни разу не получилось короткого замыкания».

Сокрушительные удары немецких войск, которые привели к полному поражению Франции, Голландии, Бельгии и Люксембурга в мае и июне 1940 года, оказали огромное влияние на немецкое общественное мнение. И дело было не только в том, что Франция, этот давний враг, была, казалось, навсегда повержена в прах. У всех немцев вдруг возникла эйфория, вызванная огромным масштабом побед германского оружия. Из уличных громкоговорителей и обычных радиоприемников то и дело раздавались бравурные солдатские песни и марши, такие, например, как «Песня о Франции». Реакция населения на поражение Франции представляла большой интерес для нацистских правителей. С августа 1939 года Геббельс рисовал Францию безвольным, послушным союзником Британии, рабски следующим в фарватере ее внешней политики. Главари британской плутократии, столкнувшись с коррумпированными французскими политиками, которые перестали выражать интересы народа, втянули Францию в ненужную и бесцельную войну. Антифранцузская пропаганда основывалась, главным образом, на исторических примерах посягательств французов на исконно германские территории. В ходе военной кампании мая-июня 1940 года все изменилось. Немцы вдруг услышали сообщения о черных колониальных войсках, зверствах французов, совершавшихся в отношении немецких военнопленных, а сама Франция изображалась биологически деградировавшей и вымирающей нацией. Когда Франция рухнула, а сопротивление Британии походило на укусы разозленного комара, победная эйфория достигла своего апогея. Однако эйфория быстро прошла, а ожидаемой капитуляции Британии все не было, и многие немцы пришли в замешательство.

У немцев возникло ощущение, что история прошла свой поворотный пункт, завершив противостояние Франции и Германии. Это чувство впервые появилось у немцев на Олимпийских играх 1936 года, когда немецкие зрители бурно приветствовали французскую команду в момент ее прохождения перед ложей Гитлера. Французы тогда отдали почести фюреру. В 1940 году Гитлер намеревался использовать Францию против Великобритании, поэтому его пропагандистская машина резко сбавила обороты антифранцузской кампании. Однако симпатия к Франции и несчастным французским солдатам не входила в расчеты Геббельса, и поэтому в июле германская пресса вновь напечатала материалы о французских зверствах. Резкий контраст возникал между антифранцузской пропагандой и многочисленными сообщениями партийной канцелярии с фронта, в которых говорилось о мужестве и храбрости французских солдат. Германские газеты раскопали в архивах первой мировой войны различные небылицы, и, присовокупив к ним кое-что из статей начала июня, сочинили репортажи о пытках, которым колониальные войска подвергали немецких солдат. Многие граждане австрийского города Инсбрука потребовали, чтобы Франция кровью заплатила за эти «зверства». В докладах СД сообщалось, что в эти великие дни победы с новой силой ощутилось единство фронта и тыла.

Эйфория, распространившаяся среди немцев, явилась результатом ожидания прекращения всех военных действий. Слухи о мире циркулировали с возрастающей интенсивностью. Это обеспокоило Геббельса, который прекрасно знал, что ожидает Германию в ближайшем будущем, и он запретил средствам массовой информации использовать слово «мир». В бюллетене RPL от 15 мая указывалось, что употребление фразы «после победы» вполне допустимо, но, ни в коем случае, не следовало говорить «после заключения мира» или «после войны». В июне и июле многие немцы, также как и жители Франции и нейтральных стран, разделяли мнение, что война скоро окончится. Геббельс понимал, что сопротивление англичан (во всяком случае, пока Черчилль продолжал свою политику) делало эти надежды весьма зыбкими. Он чувствовал, что долгая война, в ходе которой германские города будут подвергаться все более жестоким воздушным налетам, окажет катастрофическое моральное воздействие на население, изголодавшееся по миру. По этой причине, министр пропаганды в последние пять месяцев 1940 года сосредоточил усилия своего ведомства на подготовке нации к воздушной войне. Еще 20 мая, когда немецкие войска развили стремительное наступление на Запад, Геббельс приказал средствам массовой информации сообщить населению точные данные о количестве жертв британских воздушных налетов. Фальсификация подорвала бы доверие немцев к официальным сообщениям, в то время как правдивые цифры и факты закалили бы германский народ и возбудили бы в нем еще большую ненависть к врагам. В августе, во время «Битвы за Англию», Геббельс еще раз прибег к подобным увещеваниям. Разумеется, в тот момент, когда перевес сил был явно на стороне немцев, он мог позволить себе немного и пооткровенничать, однако его пропаганда оказывала желаемое воздействие на германское общественное мнение. Иностранный корреспондент отмечал в конце августа, что многие немцы верили Геббельсу, когда он называл англичан убийцами. Он говорил, что англичане бомбили мирные дома немцев, в то время как Люфтваффе поражали лишь «военные объекты». Главным тоном немецкой пропаганды стал праведный гнев. Министр хорошо знал, чем можно затронуть душу немца.

В начале сентября по всему рейху был распространен плакат, который появился в результате сотрудничества чиновников одного из отделов министерства пропаганды с представителями штаба гражданской противовоздушной обороны. Надпись на плакате гласила: «Решать вам». Это была психологическая подготовка широких масс населения к воздушной войне, поскольку плакат содержал адреса ближайших бомбоубежищ и инструкции, как вести себя при воздушном налете. Двенадцать дней спустя Геббельс дал указание германской прессе избегать ссылок на плохое состояние бомбоубежищ в Великобритании, поскольку это могла привлечь внимание населения к немецким сооружениям подобного типа, готовность которых была довольно низкой. В 1940 году Геббельс мог похвалить себя за эту предусмотрительность. После ошибок и тревог, которыми характеризовалось поведение людей в первые месяцы войны, он почувствовал, что его влияние в значительной степени возросло. Один иностранный наблюдатель заметил в декабре: «Через полтора года войны… моральный дух германского населения держится на достаточно высоком уровне».

После того как в 1940–1941 годах Британия успешно отразила воздушное наступление Люфтваффе, народу Германии стало ясно, что война затянется надолго. Геббельс оказался прав, выступив против преждевременного оптимизма. Теперь перед ним встала иная задача – развеять чрезмерный и преждевременный пессимизм, уверив своих соотечественников, что время работает на Германию и ее союзников. Однако многим немцам старшего поколения, без сомнения, врезались в память 1917-18 годы, когда время работало против рейха. Средний немец продолжал весьма остро реагировать на все, что в той или иной степени сказывалось на уровне и привычном укладе его жизни. Раздавалось ворчание по поводу снижения производства пива. Это непопулярное и неразумное, на первый взгляд, решение властей было, однако, вполне здравым по смыслу, ибо один миллион тонн зерна в год, уходивший на варку пива, можно было с куда большей выгодой пустить на откорм свиней и частично удовлетворить запросы потребителей. Конечно, многим немцам не хватало второй или третьей кружки пива, хотя сделав первый глоток и почувствовав водянистый, ненатуральный вкус этого напитка, некоторые начинали склоняться к мнению, что правительство поступило верно.

В течение первого полугодия 1941 года немцы, вне зависимости от своего пристрастия к пиву, испытывали сильнейшее недовольство из-за крайне неудачных действий итальянских вооруженных сил, в результате чего основные тяготы ведения войны ложились на плечи Германии. Появились даже отдельные тревожные факты, свидетельствовавшие о росте уважения к англичанам за их стойкость и непреклонность. В феврале Геббельс приказал средствам массовой информации не упоминать о том, что члены английской королевской фамилии посещали места, пострадавшие от бомбардировок немецкой авиации. Пропагандистский эффект таких сообщений был ничтожный. Они, скорее, вызывали обратное воздействие, ибо многие немцы стали уважать короля и королеву. Кроме того, некоторым приходило в голову сравнение с национал-социалистическими вождями, которые ни разу не показывались на руинах немецких городов. К апрелю все чаще стали слышаться высказывания типа: «Англичане оказались покрепче нас!», «Крепкий орешек – эти англичане, как бы нам не сломать об него зубы», «Только подумать, что с нами стало бы, если бы нам пришлось испытать то, что англичане переносят сейчас». Даже успехи германской армии на Балканах не могли рассеять это невеселое настроение. Американская помощь Британии вызывала у рядовых немцев серьезную озабоченность. Среди них шли оживленные дискуссии в том, как отреагирует Рузвельт на завоевание нацистами Греции и Югославии. Увеличит ли он поставки военно-стратегических материалов и оружия на Британские острова или, наоборот, урежет их? Многие немцы были склонны придавать слишком большое значение влиянию американских изоляционистов, таких, как например, Чарльз Линдберг, человек, пользовавшийся в рейхе исключительной популярностью. Большое беспокойство доставляли Геббельсу и листовки, которые сбрасывали самолеты англичан, поскольку в них шла речь об огромных американских военных поставках Англии, которые якобы гарантировали победу этим плутократам. При этом авторы листовок ссылались на пример 1918 года.

Полет Рудольфа Гесса в Шотландию, в мае 1941 года, поразил всю Германию, в особенности членов НСДАП, словно гром среди ясного неба. В докладах СД отмечалось, что ни одно недавнее событие не вызвало столь глубокого потрясения. Некоторые нацисты сравнивали этот полет по значению с так называемым «путчем СА» под руководством Эрнста Рема в 1934 году. Дней десять разговоры об этом событии не сходили у всех с уст. Казалось, никто не верил официальной версии о том, что Гесс был «душевнобольным». Ходили самые противоречивые слухи. Согласно одному – Гесс намеревался улететь к своим родителям в Египет, в другом утверждалось, что Гесс направлялся в Россию. Среди некоторых слоев населения наци № 2 пользовался довольно широкой популярностью, и о его полете говорили везде, у газетных киосков, в парикмахерских, в пивных. Молчание британских властей лишь осложняло дело. Несколько коротких, невразумительных коммюнике не содержали никакой информации, ухватившись за которую, можно было бы построить упреждающий контрпропагандный выпад. Вскоре с бомбардировщиков Королевских ВВС на Германию посыпались листовки, в которых говорилось: «Гесс знал о многом. Он предвидел поражение». Нацистские главари, не на шутку встревожившись, срочно мобилизовали на отражение этого удара десятки тысяч партийных агитаторов, которые в буквальном смысле «пошли в народ», чтобы разрядить напряженность. Это мероприятие дало определенные результаты, но полностью ущерб, нанесенный престижу партии, так и не удалось ликвидировать. Однако полет Гесса принес и некоторую выгоду, поскольку помог Гитлеру отвлечь внимание населения от подготовки к нападению на СССР, слух о котором уже начал циркулировать в Берлине и других германских городах. Правда, к середине июня этот слух снова возвратился на первый план.

В нацистской Германии не было никакого общественного мнения, лишь официальная политика, «правда» и частное мнение, которое могло иметь и антинацистский оттенок. В атмосфере тоталитаризма Геббельс не мог прямо отрицать слухи, которые в этом случае сразу же приобрели бы подобие правды. К счастью для нацистов, получалось, что полный контроль режима над средствами массовой информации и связи порождал неведение, в результате чего одновременно возникали самые противоречивые слухи по одному и тому же вопросу. Эти противоречия как бы аннулировали друг друга, предупреждая тем самым образование какой-то молчаливой и пока аморфной оппозиции в народе. Поздней весной 1941 г. ходили, например, следующие слухи: 1) Гитлер собирается вторгнуться в Россию приблизительно 20 мая и 2) Сталин намеревается присоединиться к Тройственному пакту и даст возможность немецким войскам транзитом проследовать через Украину в направлении Ирака, где в то время к власти на короткое время пришли местные сторонники гитлеровской Германии. Нападение на Советский Союз чрезвычайно поразило немцев, которые тут же жадно приникли к радиоприемникам, надеясь узнать какие-то подробности. Но первые сводки вермахта с Восточного фронта были скупы и туманны. ОКВ предпочитало выжидать время, пока не определится окончательный итог первых пограничных сражений, и лишь затем обрушить на головы населения ворох победных реляция о сокрушительном разгроме советских армий. В этот напряженный период, полный мрака неизвестности, немцы рассуждали о возможной продолжительности войны на Востоке. Сомнений насчет победы германского оружия в общем-то никто не испытывал, все сходились на мнении, что война продлится от трех до девятнадцати месяцев.

Геббельса давно беспокоили некоторые новые тенденции, смутно наметившиеся в настроениях немецких рабочих и некоторых других социальных групп населения. Теперь, после того как отношения с СССР приняли характер военного противостояния, он вновь почувствовал себя в своей тарелке, не будучи больше стесненным необходимостью считаться с мнением советского руководства. Уверенность в немцев вселяло и то, что вся Европа, включая маленькую Словакию, маршировала на Восток вместе с вермахтом, хотя большинство населения Германии и считало, что вклад стран-сателлитов носил больше пропагандистский характер. Известие о посылке Италией моторизованной дивизии было встречено с холодным сарказмом. У многих немцев уже зарождалось предчувствие, что отступление Красной Армии в глубь бескрайних российских просторов могло привести к затяжке войны. К началу июля уже мало кто сомневался в окончательной победе Германии и никто не принимал в расчет русскую зиму, которая казалась такой далекой как во времени, так и в пространстве. Кое-кто начинал уже держать пари на продолжительность Восточной кампании, причем большинство спорящих оценивало ее в среднем в шесть недель. В то время когда немецкие армии, казалось, врезались в Россию как нож в масло, нацистская пропаганда сделала очень умный ход, заявив, что огромные склады вооружения, захваченные вермахтом близ западной границы СССР, подтверждают намерение Сталина напасть на Германию. Победы вермахта, большие военные трофеи и праведный гнев «оборонительной войны» были в то время серьезными козырями в руках Геббельса и оказали мощнейшее воздействие на психику немецких обывателей. В июле мало кому из немцев приходило в голову сравнение со злополучным вторжением Наполеона в 1812 году в Россию, зато многие гордились, что рейх нанес поражение России, не ослабляя в то же время военных усилий против Великобритании. Однако в одном маленьком городке агентом СД был подслушан разговор двух мужчин, обсуждавших военные сводки с Восточного фронта. В этом разговоре прозвучала тревожная и зловещая нотка: оба собеседника сошлись во мнении, что русские предпочитают драться до последней капли крови и умереть на месте, а не сдаются в плен, как поляки или французы. Такие прозорливые высказывания были, конечно, редкостью в то время (не будем забывать, что речь идет о конце июня 1941 года), но к августу их можно было услышать уже повсюду.

В августе серьезное беспокойство Геббельсу и Гитлеру стала доставлять британская пропаганда, которая в своих радиопередачах и листовках без конца твердила о том, что Восточная кампания является роковой ошибкой. Геббельс мог снова и снова обзывать Черчилля лжецом, но к концу августа повсеместно распространилось убеждение, что скорого конца войны с Советами ожидать не приходится. Вскоре Геббельс столкнулся с еще одной серьезной проблемой – слухами о зверских надругательствах советских солдат над попавшими к ним в плен немецкими военнослужащими. Эти слухи оказывали сильное деморализующее воздействие на родственников тех, кто воевал на Восточном фронте. Министр пропаганды выработал особый подход к данной проблеме и придерживался его вплоть до последних месяцев войны. Средства массовой информации обязаны были умалчивать обо всех случаях жестокого обращения с пленными солдатами вермахта. Большевиков следовало изображать скотами, но гражданское население Германии не должно было ни видеть, ни слышать ничего о конкретных случаях зверств. Исключения делались только в том случае, если такому обращению подвергались лица других национальностей, например, литовские антикоммунисты. Когда в октябре 1944 года советскими войсками были заняты ряд городов в Восточной Пруссии, Геббельс изменил свою позицию в данном вопросе и разрешил средствам массовой информации дать сообщения о жестоких изуверствах и пытках, которые выпали на долю немецкого мирного населения.

Возобновившееся осенью 1941 года наступление группы армий «Центр» на Москву в сочетании с другими факторами опять породило волну необоснованного оптимизма. Гитлер и Дитрих, в начале октября, заявили, что исход кампании на Востоке уже практически решен. Население Германии, со страхом ожидавшее неприятных сюрпризов от знаменитой русской зимы, ухватилось за эти соломинки надежды и предалось опасным иллюзиям. Геббельс пытался противостоять этому головокружению, но все его усилия были обречены на провал, ибо толчок этим мечтаниям дал сам фюрер. К середине ноября, однако, стало ясно, что русская зима и в самом деле станет вершительницей судьбы вермахта. Оптимизм сменился фатализмом и мрачной решимостью, вкупе с проявлениями ненависти к иностранным военнопленным, находившимся в рейхе, которые были куда лучше экипированы в условиях зимы, нежели их германские победители, мерзшие в куцых шинельках на рыбьем меху. В подробном отчете о настроении народа в то время говорилось о широко распространившейся боязни налетов английской бомбардировочной авиации, ставшими более интенсивными, о недовольстве участившимися перебоями в продовольственном снабжении, плохом отоплении жилищ, нехваткой зимней одежды и обуви, почти повсеместным отсутствием врачей, которые в большинстве своем были призваны в вермахт. Геббельс решил добиться перелома к лучшему в этих настроениях, однако продолжал с пеной у рта обличать интеллектуалов, которых вместе с верующими и состоятельными людьми подозревал в распространении заразы пессимизма и подрывных настроений.

Участившиеся слухи о счастливчиках, которые за взятки получили освобождение от военной службы, и о вызывающе роскошном образе жизни больших нацистских «шишек», заставили министра задуматься над адекватной реакцией. Однако лучшее, что ему удалось предпринять, было усиление пропаганды о безжалостном враге, который в своей антигерманской ненависти доходил якобы до садизма. Что касается армейских правил предоставления отсрочек или полного освобождения от призыва в вермахт, то здесь он был бессилен что-либо изменить, точно так же, как не мог он убедить нацистскую верхушку отказаться от многочисленных привилегий, которые вызывали раздражение у людей, потерявших родных и друзей, дом, имущество и ютящихся в барачных трущобах. Геббельс старался внушить немцам мысль, что эта война была борьбой за существование самой нации. Пожалуй, неплохо будет напомнить им и о той дегенерации и нищете, которая постигла рейх после 1918 года, – думалось ему в министерском бомбоубежище под грохот разрывов английских бомб. Партия должна проявить инициативу и взять на себя заботу о вдовах и сиротах погибших фронтовиков, о родственниках тех, кто не жалея жизни борется с большевиками и плутократами. Таковы были основные установки Геббельса в пропагандистской кампании зимы 1941–1942 годов. Объявление Германией войны Соединенным Штатам, 11 декабря 1941 года, мало отразилось на общем настроении немцев. Разумеется, средний немец с удовлетворением следил за успешным наступлением японской императорской армии на Дальнем Востоке, да и, кроме того, Германия фактически уже давно находилась в состоянии войны с США. Однако Россия сейчас была куда важнее, чем какая-то далекая Америка, с которой сможет разобраться и Япония.

В январе 1942 года журналист Рудольф Пехель выступил с открытой критикой геббельсовской пропаганды и политики правительства. Пехель убедительно доказывал, что рейху следовало бы предложить своим врагам заключить мир летом 1940 года, когда все фронты надежно удерживались войсками и стратегическая инициатива целиком принадлежала Германии. Он провел параллель с первой мировой войной (запрещенное сравнение) и упомянул об огромнейшем военном потенциале Соединенных Штатов. Однако это был голос смелого одиночки, не побоявшегося вступить в спор с пропагандистской машиной империи смерти. Дело закончилось его арестом, и этот талантливый эссеист, сотрудничавший с Дойче Рундшау, провел все оставшееся до конца войны время в концентрационном лагере.

Плачевное положение, в котором оказались немецкие войска на Восточном фронте зимой 1941–1942 годов, вызвало небывалый прилив энтузиазма и самопожертвования в тылу. Геббельс умело дирижировал этой кампанией, состоявшей главным образом из сбора теплых вещей для солдат, страдавших от суровых русских морозов. Дух самопожертвования сам по себе был неплохой пропагандой. У народа в тылу возникло ощущение непосредственной причастности к борьбе против большевизма, которое в момент успешного контрнаступления советских войск под Москвой помогло удержать людей от скатывания в болото депрессии. Население в сельской местности и небольших городках проявляло теперь к положению на фронтах не меньший интерес, чем к проблеме снабжения продовольственными товарами, в то время как в больших городах часто население продолжало высказывать в личных беседах нарекания по поводу нехватки картофеля, обуви и табачных изделий. Когда после отступления германских войск линия фронта на востоке стабилизировалась и опасность непосредственного кризиса миновала, головы обывателей опять заполнили повседневные заботы о хлебе насущном. Опять поползли слухи о предстоящем очередном урезывании норм выдачи продовольствия по карточкам. По указанию Геббельса, газеты и радио прекратили болтовню о неимоверных трудностях в снабжении, которые якобы приходилось переживать англичанам, поскольку эти россказни могли вызвать у немецкого населения подозрения, что в скором будущем им придется смириться с сокращением карточных рационов. Несмотря на этот приказ, в прессе продолжали появляться статьи о бедственном положении обитателей британских островов. Еще один аспект пропаганды Геббельса воспринимался в народе с явным скептицизмом. Дело было в том, что он начал повторяться, и, как и год назад, использовал старый предлог – холодную погоду для оправдания трудностей и неурядиц, так испортивших относительно размеренный, налаженный, довоенный быт немецкого населения. Народу нужна была правда без прикрас.

К началу лета 1942 года среди жителей больших городов и крупных индустриальных районов стали все чаще звучать жалобы на плохое снабжение фруктами и овощами. Завоевание обширных районов Юга СССР, в ходе летнего наступления вермахта, в некоторой степени сняло напряжение. В рейх начали поступать эшелоны с украинской пшеницей и овощами. Завозилось также и промышленное сырье – уголь, руда из Донбасса и других мест. Дефицит все новых и новых видов потребительских товаров, который становился хроническим, навел Геббельса на мысль, что государство, выражая свои идеи через средства массовой информации, никогда не должно пользоваться такими словами, как «убийство» и «саботаж», поскольку они могут вызвать в умах некоторых людей нежелательные ассоциации и подтолкнуть их к непредсказуемым действиям. Налицо и так были признаки деморализации. Начинали исчезать такие качества, как врожденная немецкая вежливость, аккуратность, любовь к чистоте и порядку. Геббельс запланировал особую кампанию, поставив перед собой и своими сотрудниками задачу возродить немецкие традиции, призвать людей проявлять больше внимания друг к другу. Были введены даже специальные премии для тех, кто предложит свежие, новые идеи, способные увлечь людей. Несмотря на свою приверженность идее тотальной мобилизации, Геббельс продолжал возражать против закрытия парикмахерских, салонов красоты и заведений маникюрш. Его точка зрения не была лишена логики: народ терпит много лишений, так зачем же лишать его возможности хоть немного потешить свое самолюбие, тем более, что в этой сфере обслуживания почти совсем не были заняты мужчины, годные по состоянию здоровья к несению военной службы даже в тыловых подразделениях. Министр пропаганды внес и свой личный вклад в укрепление морального состояния населения, пошутив, что «ворчливость является отражением души, бегающей по пустому желудку». Это изречение приобрело широкое хождение и часто цитировалось журналистами.

Затянувшаяся война и возраставшая деморализация населения привели к тому, что многие немцы, в поисках душевного равновесия, обратились к церкви. Это сильно встревожило Геббельса и Бормана, особенно когда они узнали, что, по мнению многих людей, своим возрождением христианство обязано Адольфу Гитлеру и что именно благодаря ему в церкви вновь валом повалил народ. В сообщении из Судет говорилось, что тамошнее население потребовало хоронить павших на Восточном фронте по христианскому обряду. Как раз в это время партия предприняла массированную кампанию, направленную на то, чтобы изъять у церкви эти мемориальные функции и секуляризовать их, но оппозиция со стороны церкви и многих верующих сорвала этот план. Вполне естественно, что нацисты, с самого начала своей деятельности относившиеся к религии с недоверием и опаской, увидели в переполненных церквях и отказах от погребения усопших согласно официальному, государственному обряду неприятие своей идеологии, замаскированный вызов. Еще большее беспокойство доставили властям участившиеся сообщения о том, что немки стали вступать в половые контакты с расово неполноценными иностранными рабочими и расконвоированными военнопленными. Анализ фактов показал, что в порочных связях были замешаны не какие-либо крестьянки или женщины, в чьих жилах текла не совсем чистая кровь. Как раз наоборот! Дело касалось особ из семей, прошедших расовую проверку и считавшихся абсолютно «безупречными» как в биологическом, так и в общественном смысле. На такое явное нарушение нацистских этических и юридических норм этих женщин толкнуло одиночество и «духовная деградация», что объяснялось, по мнению Геббельса, недоработками нацистской расовой пропаганды.

В течение зимы 1941–1942 годов отношение обывательской массы немцев к Советскому Союзу претерпело значительные изменения. НСДАП пытались всеми силами бороться с растущим убеждением, что война будет длиться очень долго, а результат ее может оказаться несколько не похожим на тотальную победу, о которой продолжали трубить газеты и радио. Партийные органы различных уровней распространили миллионы экземпляров антисоветского памфлета «Советский Союз глазами немецких солдат», причем большая часть этой работы пришлась на первые три месяца 1942 года. И все же, несмотря на столь титанические усилия, 13 марта того же года доктор Вернер Холле, сотрудник отдела СД в Билефельде, доносил в своем рапорте, что хотя жители этого города, в массе своей, и не ставили под сомнение победу Германии, однако война на Востоке вызывает у них сильную тревогу и они не верят, что Советский Союз находится на грани краха. Некоторые немцы впали в депрессию и считали, что война может продлиться до 1944 года. Ревностные католики видели в войне достойное воздаяние Германии свыше, за все прегрешения ее вождей. Те, кто потерял близких на фронте, были крайне удручены долгим временем, в течение которого до них доходили официальные уведомления о гибели мужа или сына. Большую тревогу доставляли также сообщения о том, что многие немцы уже не верили тому, как официальная пропаганда объясняла стойкость советских войск, ссылаясь на боязнь комиссаров-евреев или на «животную природу» русских людей, далеких от цивилизации. Среди немцев не редкостью было теперь мнение о красноармейце, как об убежденном большевике, борющемся за свой идеал. Эта мысль таила в себе особую угрозу, поскольку монополию на идеализм вплоть до самопожертвования закрепила за собой НСДАП. Некоторое удовлетворение Геббельс находил в том, что антиеврейская пропаганда все еще давала неплохие результаты, продолжая отравлять сознание миллионов немцев. Судя по документу, опубликованному лишь после войны, дело обстояло именно так. Члены партии, которым не по душе пришлись погромы 1938 года, или те, кто безразлично относился к еврейскому вопросу, теперь были совершенно глухи к мучениям сотен тысяч евреев, обреченных на смерть в газовых камерах. Сочувствие к евреям находилось в обратно пропорциональной зависимости от страданий немцев. Геббельс сделал из этого два главных вывода: ему следует усилить антибольшевистский аспект пропаганды, а антиеврейский ее элемент должен оставаться константой в повседневной деятельности германских средств массовой информации.

Многие немцы сетовали на неадекватное освещение положения на фронтах газетами и радио. Сведения, содержавшиеся в коммюнике партийной канцелярии, в газетных обозрениях или в кинохронике, давали слабое представление о точном месте и времени сражений и боев. Народ пока еще доверял официальным сводкам вермахта, но репортажи идеологического и политического характера уже не оказывали почти никакого воздействия. Очень сильно повлияли на изменившееся отношение немцев к войне письма солдат с фронта. Их жалобы на нестерпимый холод, потери и мучения окопной жизни вызывали серьезную озабоченность и опасения родных и близких в тылу, хотя справедливости ради следует отметить, что такие чувства обычно заставляли немцев трудиться на заводах и фабриках с еще большей ожесточенностью и упрямой, обреченной решительностью и мало кто поддавался растерянности и панике. Волна оптимизма, показавшаяся Геббельсу весьма опасной, прокатилась по всей Германии летом 1942 года, когда немецкие войска рвались к Сталинграду и Каспийскому морю. Немцы ожидали и надеялись, что Восточный фронт стабилизируется по линии от Астрахани до Архангельска. Однако в последние недели лета наступление явно стало выдыхаться, подтверждая опасения Геббельса: несвоевременный оптимизм всегда сменяется деморализующим пессимизмом.

В последние пять месяцев 1942 года немцы все чаще стали задавать друг другу вопросы о большевиках и народах Советского Союза. Как могли эти «примитивные» люди построить огромные заводы и оснастить их современной техникой? Откуда у этих «недочеловеков» взялись квалифицированные рабочие, талантливые инженеры и ученые? Являлась ли стойкость советского солдата результатом презрения к смерти или в ней отражалась фанатичная преданность идеалам коммунизма? Весьма примечательно, что очень редко звучал один важный вопрос: как повлияли варварства немецких войск на сопротивление русских? Не оказались ли эти злодеяния фактором, который еще больше закалил дух советских войск, знавших теперь, что они сражаются за правое дело. К сентябрю многие немцы стали проявлять признаки усталости от войны и полного безразличия к ее исходу. Часто слышались такие вопросы и утверждения: «Кто бы мог подумать, что после всех грандиозных побед в начале войны, дела на фронте примут такой оборот, и война надолго затянется?», «Что ждет нас впереди?» Не переставали циркулировать слухи о возможном сепаратном мире с Советским Союзом, которые обычно вызывали комментарии типа: «Это слишком хорошо, чтобы быть правдой». В донесениях СД указывалось, что у многих немцев отсутствует ясное понимание целей, которые поставила перед собой Германия в этой войне. Это приводило к тому, что все большее количество немцев не верило в способность вермахта одержать верх над Красной Армией.

Осенью 1942 года в Германии стали распространяться неприятные для Геббельса слухи о партизанском движении, охватившем значительную часть оккупированных территорий. «Мы так же далеки сейчас от «Новой Европы», как и год назад», – в этой фразе заключалась вся суть отношения немцев к данной проблеме. Теперь даже успехи немецких подводных лодок, действовавших в Северной Атлантике и пустивших на дно много английских и американских крупнотоннажных транспортных судов, не вызывали бурного ликования у среднего немца. У них возникли вопросы, на которые средства массовой информации не могли дать исчерпывающего ответа, например: «Сколько конвоев противника добирается до места назначения без существенных потерь? Какой процент к общему тоннажу конвоев составляют потопленные корабли? Каково соотношение между количеством потопленных судов и судов, которые ежемесячно сходят со стапелей вражеских верфей?» Хотя немецкие подлодки в начале 1943 года добились еще более значительных успехов, правдивые ответы на эти вопросы свели бы на нет весь эффект от пропаганды Геббельса в данной области.

В начале ноября в Берлин был отправлен очередной отчет о работе одного из северогерманских гау, в котором подробно освещались настроения местного населения. Из него явствует, что тамошних жителей очень беспокоила судьба африканского корпуса фельдмаршала Роммеля. Кроме того, отмечались частые нарекания на недостаточность пайков, получаемых по карточкам. Население также сетовало, что иностранных рабочих кормят якобы не хуже немцев. Реакция на недавние выступления по радио Гитлера, Геббельса и Геринга, также как и на памфлеты со статьями министра пропаганды, была вполне положительной. Партийные организации всех уровней проводили большую и содержательную работу по внедрению национал-социалистического мировоззрения и мобилизации усилий всех слоев населения на более полное удовлетворение нужд фронта. В целях поднятия духа жителей городов, разрушенных англо-американской авиацией, гитлерюгенд организовал там конкурсы патриотических песен. Местные управления пропаганды договорились с Имперской палатой музыки о проведении концертов для слепых. В таких рапортах ясно читается желание руководителей управления выглядеть получше в глазах берлинского начальства. Вполне естественно, что при составлении отчета они никак не могли обойти стороной успешную, мобилизирующую роль местной организации НСДАП, если не хотели испортить отношения с тамошним гауляйтером. Но даже такие субъективные и малодостоверные отчеты не были в состоянии скрыть удручающую картину падения влияния партии. В ее ряды из гитлерюгенда приходило не менее 30 процентов молодежи, пригодной по нацистским критериям для вступления в НСДАП. Некоторых так и не удалось найти, другие отбывали трудовую повинность. Несмотря на оговорки, авторы отчета явно опасались, что такая статистика могла произвести неблагоприятное впечатление на чиновников.

8 декабря 1942 года доктор Шефер проанализировал все последние отчеты территориальных управлений пропаганды и положил доклад на стол своему патрону, доктору Геббельсу. Шефер признал, что в общественном мнении преобладала депрессия, вызванная затяжным по времени и неопределенным по исходу характером войны. И все-таки, несмотря на озабоченность населения последними событиями на Восточном фронте и в Северной Африке, доктор Шефер отметил, что «в целом отношение немцев в тылу к политике руководства стабилизировалось». В начале анализа Шефером был затронут один довольно неприятный момент. По его мнению, на население произвела благоприятное впечатление откровенность и оперативность, с какой правительство признало факт оставления Тобрука силами «оси». Куда меньшее понимание немцев встретила туманная неопределенность сводок с Восточного фронта, упоминание о «советском прорыве на запад от Сталинграда». Германию заполнили самые различные слухи, поскольку средства массовой информации никак не комментировали этот прорыв. «Народ желал знать правду», – сказал Шефер Геббельсу. Однако если бы вся правда дошла до народа, то он несомненно был бы повергнут в шок: еще 22 ноября Германская 6-я армия попала в Сталинграде в полное окружение. Этим фактом и объяснялось исчезновение слова «Сталинград» из сообщений германских средств массовой информации.

Шефер и Геббельс возлагали определенные надежды на увеличение норм выдачи продуктов по карточкам, которое по их расчетам должно было улучшить моральное состояние населения и психологически подготовить его к кризисным ситуациям, ожидавшимся той зимой в Северной Африке, Советском Союзе и Северной Атлантике.

Даже в январе, когда положение 6-й армии стало поистине отчаянным, мало у кого из немцев возникло ощущение катастрофы, случившейся на южном фланге Восточного фронта. Если люди, разбиравшиеся в тактике и стратегии, еще могли читать между строчек лживых и туманных комментариев ОКВ, то среднему немцу это умение было недоступно. В народе недоумевали, почему ОКВ не приказало 6-й армии оставить город и отойти на запад. В воздухе повисло чувство неминуемой беды, люди остро ощущали беспомощность и погружались в депрессию. Именно тогда Геббельс и решил начать новую пропагандистскую кампанию, имевшую два направления, обозначенные соответственно лозунгами «Тотальная война» и «Победа или большевизм». Народ был готов нести любые тяготы и лишения, но ему нужно было разъяснить, что происходит и что он должен делать. Геббельс намеревался призвать к чувствам страха и самопожертвования. Не перестав ссылаться на «гений фюрера», он обратился за поддержкой к нации, которая с сарказмом восприняла первый шаг правительства в «тотальной войне». 27 января 1943 года уполномоченный по трудовым ресурсам Фриц Заукель объявил, что все мужчины в возрасте от 16 до 65 лет, не призванные в армию, и женщины в возрасте от семнадцати до сорок пяти лет подлежали регистрации в местных органах, ведавших использованием трудовых ресурсов. В этом декрете тут же обнаружилось так много лазеек для желающих увильнуть от отбывания трудовой повинности, что он стал предметом язвительных насмешек. Резкий контраст между Геббельсом, развязавшем кампанию запугивания и угроз в адрес тех, что посмеет уклониться от участия в «тотальных военных усилиях», и мягкими мерами Заукеля не способствовали поднятию духа немецких граждан в тылу. Люди с горечью, а иногда и со злобой вспоминали первые коммюнике, возвещавшие о грандиозных успехах вермахта, якобы одержавшего окончательную победу на Сталинградском фронте. Не меньшее раздражение вызывали теперь и лозунги типа: «Время работает на Германию». И все же в одном из докладов СД содержалась фраза, что большинство населения было «открыто навстречу мужественному, откровенному разговору» и ожидало от своих вождей именно этого.

Геббельс учел эти настроения и постарался все свои дальнейшие выступления строить в ключе грубоватой солдатской откровенности, что привело к некоторому повышению его популярности в период с 1 января 1943 года и до конца февраля того же года. В докладе СД Штуттгарта, от 3 января 1943 года, сообщалось, что последняя речь Геббельса в целом встретила благожелательный отклик населения, хотя случались и критические высказывания, касавшиеся личности автора. В другом докладе СД, от 22 февраля, отмечался повсеместный энтузиазм, с которым рядовые немцы отреагировали на выступление Геббельса в Шпортпаласте. Однако благоприятный поворот в настроениях народа не получил закрепления, ибо вскоре людей ждало горькое разочарование. И причиной этому стал не столько Геббельс, сколько неспособность правительства принять действенные меры по мобилизации всех сил государства и ресурсов на военные нужды. В марте в докладе СД указывалось, что население вновь впадает в апатию и скептицизм. Грозный призрак нации, встающей, как колосс, в едином порыве, обещанном Геббельсом, так и не появился на горизонте Германии. Некоторые немки обратили в свою пользу один пункт декрета, имевший скорее символическое значение. Правительство отменило запрет на перманентные завивки женщин в качестве меры, направленной на экономию рабочего времени, а, стало быть, способствующей «тотальным» военным усилиям нации.

Антибольшевистская кампания Геббельса, имевшая целью закалить волю нации в ее борьбе за полную победу над опасным врагом, развивалась успешно. У Геббельса не возникало сомнений в ее необходимости. Задачей этого мероприятия было не только воздействовать на рабочих заводов и фабрик с целью побудить их к более производительному труду, но и рассеять опасное заблуждение насчет большевизма, зародившееся в некоторых слоях германского общества. Так, в сообщениях, поступавших из гау Вартеланд, говорилось о том, что многие местные жители верили в преимущество советской системы коллективного хозяйствования, обладавшей, по их мнению, большей производительностью. Распространению этих вредных представлений способствовали немецкие солдаты, которые отзывались о населении Крыма, как о зажиточных крестьянах, вполне довольных своей участью. Некоторые личности даже имели наглость утверждать, что «в поражении для Германии нет ничего страшного». Другие выражали откровенную ностальгию по коммунизму, сохранившуюся еще со времен Веймарской республики. Хозяева мелких лавочек и пивных выражали вполголоса свое недовольство попытками режима, хотя и не очень удачными, закрыть часть заведений этого профиля и высвободить, таким образом, часть рабочей силы для использования на предприятиях военной промышленности. Они говорили, что нацизм становится все более похожим на большевизм, что его политика разоряет и уничтожает средний класс, а, значит, нечего бояться красных, все равно – один конец. Однако согласно докладу СД, большинство населения считало, что поражение Германии означает конец нации. Этого для Геббельса было недостаточно. Он хотел, чтобы каждый немец думал так и, работая в тылу или воюя на фронте, постоянно помнил об этом. Он знал, какие чувства втайне испытывают многие его соотечественники: «Англичане и американцы не допустят большевизации Германии» или «Большевики всего-навсего перевешают нацистов», вот и все. Народ должен был осознать, что союзники не просто разделаются с нацистами, а уничтожат Германию как государство, что американцы и англичане уже готовы предать Европу в руки большевиков. Выполнять эту задачу Геббельсу помогла пропаганда союзников, в которой постоянно употреблялся термин «безоговорочная капитуляция», впервые появившийся в январе 1943 года, но больше пригодившийся министерству пропаганды в 1944-45 годах, когда союзники стояли уже на границах рейха.

Кампания Геббельса по «закалке» германской нации не зависела от частных успехов вермахта, весь упор делался на конечную победу. Неудачи и поражения играли министру на руку, поскольку именно он, а не Гитлер, требовал уменьшения мясных рационов. Его голос был голосом тотальной войны, и он знал, что ведет войну, которую Гитлер обязательно выиграет. Однако Геббельсу было ясно, что за одну ночь нельзя радикально изменить настроение народа. К апрелю 1943 года в германском общественном мнении появились нотки отчаяния. В целом, тогда бытовало три точки зрения: 1) летнее наступление на Востоке будет решающим; 2) в Тунисе Германии был устроен второй «Дюнкерк»; 3) Германия ничего не могла противопоставить воздушным налетам союзной авиации. Это настроение беспокойства и тревоги помогало Геббельсу, но лишь пока оно не превращалось в апатию и отчаяние. Случалось порой, что некоторые немцы «неправильно» реагировали на его надрывные стенания по поводу зверств большевиков. Они говорили, что у немцев, которые истребили миллионы поляков и евреев, нет никакого морального права возмущаться мерами большевиков.

Население проявляло все большую тревогу относительно возможности открытия «второго фронта» во Франции. Чтобы рассеять эти страхи, правительство приказало средствам массовой информации опубликовать серию статей с фотографиями, где убедительно доказывалась неприступность германских фортификационных линий от Норвегии до границ Испании. Эта кампания, казалось, помогла, в некоторой степени, успокоить немцев. Давно ожидавшаяся развязка в Тунисе, где капитулировала большая группировка немецко-итальянских войск, опять вызвала у населения резкое недовольство работой средств массовой информации. Геббельс настойчиво доказывал, что пресса и радио здесь не при чем. Он окольным путем обвинил Гитлера и Дитриха в том, что, по их прямому указанию, аппарат пропаганды нереалистично оценил шансы вермахта в Северной Африке. К маю 1943 года один проницательный сотрудник СД отметил, что страхи почти исчезли и наступило общее успокоение. Это не было результатом внутренней уверенности в победе. Просто дало о себе знать чувство усталости и беспомощности, с которыми немцы уже свыклись. Разговоры о войне надоели людям до тошноты, и они переключили внимание на свою работу и личные проблемы и заботы. Они выполняли свой долг, но с тяжелым чувством пессимизма.

Йозеф Геббельс полагал, что ответом на этот пессимизм должно стать расширение его полномочий. Почему немалая часть немецких обывателей слушала радиопередачи из Москвы? Потому что официальная политика в области массовой информации свелась к замалчиванию правды о Сталинграде, вынудив тем самым родственников и близких солдат и офицеров 6-й армии, которые не могли подать о себе весточек из «котла», слушать большевистские радиостанции, которые иногда зачитывали списки немцев, взятых в плен. Растущая апатия населения не подрывала сопротивления врагу, но и способствовать воспитанию воли к решающей победе тоже никак не могла. Геббельс всем своим хитрым лисьим нутром чуял, что народ нужно немедленно взбодрить и что сделать это можно лишь с помощью успешного наступления. В то время как одни немцы проклинали красных, а другие «плутократов», настоящей ненависти к врагу у них не хватало, и ее, как заметил один наблюдатель, не могли вызвать даже ожесточенные воздушные налеты. Правда, это относилось к периоду начала 1943 года, а к середине лета, когда многие большие города Германии уже лежали в руинах, настроение людей стало меняться. Нацию сотрясали призывы к «возмездию», которые всячески поощрял Геббельс. Он умело направлял и нагнетал волну ненависти, хотя впоследствии ему пришлось в этом разочароваться. В своем дневнике Геббельс отметил, что к маю на его имя поступило более 15 000 писем с предложениями о программе тотальной войны. Многие немцы хотели внести свой вклад, но правительство отказалось перевести экономику в режим тотальной войны. У Геббельса были свои собственные заблуждения, так, в частности, он считал, что в целях поддержания морального духа не следовало закрывать театры и салоны красоты, но отказ коллег из правящей нацистской верхушки предоставить ему чрезвычайные полномочия по организации тотальной войны просто сводил его с ума. Многие немцы в это время стали видеть в Геббельсе тип нового руководителя, особенно после того как Гитлер ушел в тень, продолжая играть роль «героя-одиночки», «трагической фигуры». Кто-то соскучился по фюреру и мечтал увидеть его хотя бы мельком, а кто-то полностью игнорировал его редкие выступления по радио. Появились новые элементы цинизма, и не создав обстановки тотальной войны, Геббельсу трудно было бороться с ними. Песенка, которую распевали на фронте, звучала примерно так: «Все проходит, все проходит – отступление в декабре, наступление в мае». Остряки в тылу переделали последнюю строчку следующим образом: «Сначала уйдет фюрер, а за ним и партия». У некоторых немцев наблюдалась тенденция ставить свое выживание выше выживания нации, что подтверждается частушкой, которая была популярна среди шахтеров одного из промышленных районов рейха:

Дорогой Томми, лети себе, лети.

А нам, шахтерам, под землей не страшно.

Лети прямо на Берлин.

Там живут те, кто орал «Да!»

Последняя строчки относилась к истерическому энтузиазму, с которым 18 февраля берлинцы встретили речь Геббельса о «тотальной войне».

Растущий страх дал пищу совершенно невероятным слухам, циркулировавшим летом 1943 года. В одних утверждалось, что рейх готовится применить против Англии ракеты с атомными бомбами, в других говорилось, что в предстоящем вторжении на британские острова немцам будет помогать тысяча японских летчиков. Однако рекорд глупости и фантастического вранья поставил слух, что Советский Союз предоставит японским самолетам право пролета над его территорией, чтобы оказать помощь Германии против Англии! Непрекращающиеся воздушные бомбардировки порождали кровожадные мысли о мести. Средства массовой информации на чем свет стоит клеймили пилотов англо-американских бомбардировщиков, называя их убийцами беспомощных женщин и детей, однако когда самолет сбивали и летчики опускались на парашютах и попадали в плен, с ними обращались как с офицерами и джентльменами. В разных частях рейха среди местных жителей стали раздаваться призывы к линчеванию таких «убийц». Геббельс, недолго думая, поддержал инициативу «снизу», поскольку это отвечало его планам тотальной войны. И вскоре из радиопередач многие немцы узнали, что в Японии не церемонятся со взятыми в плен пилотами бомбардировщиков, а по принятому там обычаю отрубают им головы прямо на месте. Это известие привело многих граждан Германии в восторг.

Военные неудачи 1943 года породили волну антиберлинских настроений, как в городах, так и в сельской местности, в особенности среди тех, кто не любил идентифицировать себя с «пруссаками». Нацистские главари заволновались, узнав об этих дестабилизирующих, центробежных тенденциях. И было от чего. Ведь первое по-настоящему централизованное управление Германией было создано ими. Зимой в одной из речей Геббельс, в завуалированной форме, коснулся проблем германского единства. Он заявил, что нет лучшего подарка Черчиллю, чем смятение и неразбериха внутри Германии, которые неизбежны, если возникнут противоречия конфронтационного плана между горожанами и крестьянами, предпринимателями и рабочими, протестантами и католиками, баварцами и пруссаками. Нацисты хвалились, что им удалось похоронить классовую борьбу и классовые трения, но, тем не менее, они проявляли повышенную чувствительность ко всему, что могло привести к возрождению старой вражды. Однако в 1943 году некоторые опасные тенденции, разгоравшиеся ранее латентно, вынырнули на поверхность, несмотря на десять лет оболванивания населения геббельсовской пропагандой. В разных уголках Вены на домах появились ненавистные для нацистов цифры «1918». Люди писали их тайком, по ночам, выражая враждебность ко всему прусскому. Бывшая столица Австрии всегда отличалась антипрусским духом. Люди говорили: «Если мы выиграем войну, мы станем немцами; если проиграем, то останемся австрийцами».

От шуток, ходивших по рейху в 1943 году, отдавало юмором висельника. Он был настолько заразителен, что даже служащие министерства пропаганды не обладали иммунитетом от него. Вопрос: «В чем разница между Германией и Россией?» Ответ: «В России прохладнее». Вопрос: «В чем разница между Германией и Индией?» Ответ: «В Индии один голодает за всех». Циники дошли даже до того, что именовали североафриканский город, где потерпели поражение немецко-итальянские войска «Тунисградом». В другой «нездоровой» шутке речь шла о человеке, которого достали из-под развалин через два дня после воздушного налета. У человека погибли жена и сын, но он выбрасывает вперед в нацистском салюте поврежденную правую руку и кричит: «Хайль Гитлер! Данциг немецкий, и это самое главное!» Еще один анекдот касался человека, дом которого был разрушен при налете английской авиации. Ему нужно купить себе костюм, но из-за бомбардировок и дефицита товаров широкого потребления, это оказывается невозможным. Он с негодованием восклицает: «И все это из-за одного, единственного человека!» Человека тут же хватают и волокут в нацистский суд, где его спрашивают, кого он имел в виду? Человек поднимает голову и удивленно смотрит на судью: «Черчилля. А вы кого имели в виду?» Объектами народных шуток все чаше становились нацистские бонзы: «Прошло двадцать лет после окончания войны. Геббельс продает на улице газеты, а Геринг зарабатывает себе кусок хлеба продажей медалей и орденов. Прохожий спрашивает их, что они делают. Объяснив ему суть своих новых занятий, Геббельс и Геринг интересуются, как зовут прохожего, и тот говорит: «А разве вы не узнаете меня? Я – лорд Гесс!» Весьма характерно, что анекдоты подобного рода не были редкостью и для некоторых сотрудников Геббельса. Ведомство Розенберга, которое собирало сведения о настроениях населения по своим каналам, отмечало, что в последнее время в анекдотах не щадятся даже такие фигуры, как Геринг, Геббельс, Лей и другие. Кто рассказывал эти анекдоты? Жители Гамбурга, Берлина и Дюссельдорфа, а также переселенцы из районов, которые были полностью разрушены англо-американскими бомбардировками и стали разносчиками подрывной пропаганды.

Передвижения огромных людских масс облегчали распространение слухов и анекдотов. Кое-где высказывались мнения, что Германию может спасти лишь установление военной диктатуры:

«Фюрер может остаться во главе государства, но партия и все ее структуры и вспомогательные организации должны быть ликвидированы». Такие мысли давно уже созрели в умах некоторых немцев, и крах фашистской Италии летом 1943 года послужил толчком к их озвучиванию и распространению.

Контраст между фанатизмом нацистской пропаганды и перманентным кризисом на фронте вызвал следующую реакцию у продавщицы газет Урсулы фон Кардорфф: «Для таких людей немыслим даже компромиссный мир. Смерть или победа! Борьба до последнего человека, и этим последним обязательно окажется тот, кто кричит больше всех. Неужели когда-нибудь существовала нация, которая была бы так же нацелена на самоуничтожение, как эта?» Люди, лишенные фанатизма, просто выполняли свой долг, рассказывали мрачные шутки, старались воздерживаться, насколько это было возможно, от разговоров о войне и были насквозь пронизаны смертельным страхом. Не удивительно, что Геббельс приказал своим сотрудникам не употреблять больше слова «настроение», заменив его оборотом «отношение народа». У человека, который трудился в разрушенном бомбами городе, было здравое, нормальное отношение к действительности, но никак нельзя было ожидать от него бодрого и радостного настроения.

«Победа или смерть!» – этот постоянный мотив геббельсовской пропаганды все-таки находил дорогу к сознанию людей, несмотря на все жалобы и причитания, апатию и отчаяние. Народ страшился последствий поражения. Это было главной причиной, заставлявшей его работать и подчиняться властям. Гитлеру удалось так переплести свою судьбу с судьбой народа, что единственной альтернативой его власти казалось уничтожение нации, всеобщая катастрофа. Это единство судеб было одной их главных заслуг геббельсовской пропаганды военного времени, личным достижением министра пропаганды, его победой, от которой отдавало зловещим мраком обреченности. Он писал: «Никто больше не сомневается, что в этой войне решается главный вопрос – быть или не быть». Генрих Гиммлер и СС активно включились в эту кампанию, целью которой было заставить германский народ понять, что эта война была войной за рейх, а не за партию или СС. Если партия была обречена на гибель, такая же участь ждала и всю нацию. 16 ноября Геббельс сделал запись, рассчитанную на потомство: «Моральный дух нашего народа в настоящее время великолепен. Частично это результат хорошей работы нашей пропаганды, а частично – суровых мер, которые мы своевременно приняли по отношению к пораженцам…» В последней части своего изречения он, безусловно, имел в виду Гиммлера, который обеспечивал строгий надзор за эффективностью «суровых мер». Геббельс считал, что запуганный до смерти народ будет сражаться до конца. Теперь все, что ему было нужно, это успех, хотя бы временный, на каком-нибудь участке фронта и полномочия организатора «тотальной войны». Конечно, время от времени случались и предательства, кое-кто поддавался отчаянию, но в целом деятельность Геббельса приносила, как он не без самодовольства заявлял, неплохие плоды: «Если все будет зависеть от морального духа армии и народа, то мы никогда не проиграем эту войну». Особенно быстро начала расти популярность Геббельса в ноябре, когда он лично занялся вопросами оказания помощи многочисленным жертвам массированных налетов авиации союзников на Берлин. В июле 1943 года Готтлиб Бергер сказал Гиммлеру, что Геббельс не пользовался особой популярностью в народе, но через полтора года он заявил рейхсфюреру СС, что люди верят лишь Гитлеру, Геббельсу и Гиммлеру. Геббельс подытожил свой успех в статье «Новая фаза войны», опубликованной в «Дас Райх» 16 октября 1943 года: «Моральное отношение германского народа к войне не дает его врагам ни малейшей надежды на какие-либо уступки с его стороны». Эта фраза оказалась пророческой, но еще девять месяцев назад Геббельс вряд ли мог ее произнести. Успех пропаганды Геббельса означал, что он сумел-таки извлечь пользу лично для себя из все более ухудшавшейся ситуации на фронтах. Один шведский обозреватель заметил в начале войны: «Геббельс непопулярен до такой степени, что его начинают ненавидеть». К началу 1944 года положение изменилось. Геббельс стал неким «трибуном, выражавшим чаяния простого народа» в психологической борьбе с ужасами воздушной войны. «Это беда, которой подвластны все одинаково – и нацисты, и те, кто недолюбливает их, сплачивает немецкий народ», – писала Кардорфф в феврале 1944 года. Престиж Геббельса среди народа и его возможности реально влиять на политические решения, принимавшиеся на самом высоком уровне, достигли своего пика в период с конца 1943 и до начала 1945 года. До начала этого периода настроения по большей части были мрачными и подавленными. Так, в ноябре 1943 года одна консьержка заметила: «Ну и пусть приходят русские, а мне какое дело. Маленьким людям, вроде меня, они ничего не сделают, а главное – эта проклятая война наконец-то кончится». Гораздо большую пользу Геббельсу оказывали рассказы восточных рабочих, которые заверяли своих теперешних хозяев в том, что большевики просто перестреляют их и не будут пытать, если с угнанными в Германию будут более или менее прилично обращаться. Геббельс призывал к тотальной войне, а теперь каждому стало ясно, что без нее просто нельзя обойтись. Он был единственным из всех нацистских руководителей, кто хоть в какой-то мере принял на себя ответственность за кошмары воздушной войны и организовал оказание помощи ее жертвам. Министр пропаганды постоянно твердил об ужасах большевизма, и к октябрю 1944 года некоторым немцам они начали уже сниться. Успех Геббельса в конце концов логически сделал его преемником Гитлера, каковым он стал на несколько часов, в ночь с 30 апреля на 1 мая 1945 года.

В феврале 1944 года Геббельс выступил на совещании гауляйтеров. Темой его выступления была воздушная война, которая становилась все более ожесточенной. Он воспользовался этим случаем для безудержного восхваления НСДАП и непоколебимой воли германской нации выстоять в самых тяжких испытаниях. Геббельс сравнил бесстрашное, стойкое поведение германского народа с малодушной паникой, которая охватила население столиц других стран «оси» во время воздушных налетов, имевших куда менее серьезные последствия. Он пришел к выводу, что общность страданий и единая судьба теперь сплотили нацию, ведь люди, принадлежавшие к самым разным социальным слоям общества, сидели в одних и тех же бомбоубежищах и вместе тушили пожары, случавшиеся при налетах вражеской авиации. Один антифашист так выразился о сотрудниках Геббельса: «Как иезуитски ловко они эксплуатируют, в целях пропаганды, каждое естественное человеческое чувство». Нацистские пропагандисты никогда не шли на неоправданный риск. Когда потери на Восточном фронте стали расти угрожающими темпами, Шефер разослал по всем территориальным управлениям пропаганды инструкцию с приказом прекратить пользоваться термином «пушечное мясо», когда речь шла о враге. Нападки на партизан, которые именовались не иначе как «бандитами», также прекратились в конце 1944 года, когда нацистский режим начал планировать ведение партизанской войны против союзнических оккупационных сил. К весне 1944 года партийные пропагандисты оценили ситуацию так: народ понял всю опасность, которая исходит от большевизма, и теперь нам нужно сосредоточить усилия на другом направлении – народ должен понять, почему необходимо сражаться с западными демократиями до полной победы. Германская служба радиоперехвата, занимавшаяся составлением сводок с кратким содержанием иностранных радиопередач, снабдила сотрудников Геббельса конкретным материалом для этой кампании: «Вражеские голоса: борьба идет против всех немцев, а не только против партии Гитлера». Кампания против западных союзников началась в критическое для Германии время. До высадки союзников в Нормандии оставались считанные дни.

Период с июня по сентябрь 1944 года был для немецких пропагандистов тревожным в непредсказуемости развития общественного мнения. Успешное наступление союзников во Франции, не прекращавшиеся ни днем, ни ночью массированные воздушные налеты и разгром советскими войсками группы армий «Центр», в результате чего территория Польского генерал-губернаторства и Восточной Пруссии осталась на какое-то время фактически без прикрытия перед угрозой советского вторжения, все это стало серьезнейшим испытанием для геббельсовской пропагандистской машины. Опять участились высказывания о том, что, мол, не так уж страшны большевики, как их малюют. Особенно побаивались пропагандисты возрождения прокоммунистических симпатий германских рабочих. По этой причине было наложено вето на публикацию антимарксистского «диалога», написанного Куртом Бланком. Один из участников этого диалога, рабочий, приводил слишком много цитат из трудов Маркса, а также допускал пацифистские высказывания. Рим пал, Париж пал. Большевики вышли на границы Восточной Пруссии. Один крупный нацистский деятель в беседе с журналистом заявил, что уже заранее распрощался с жизнью. Когда американцы подошли к Аахену, по городу распространились слухи, что администрация, гестапо и партийные функционеры первыми позорно бежали от врага. Говорили также, что в урнах было найдено семьдесят партийных значков. Деморализация затронула даже некоторые части СС. Готлиб Бергер, начальник штаба Ваффен СС, в письме Гиммлеру от 26 сентября 1944 года раскаивался в том, что не погиб смертью солдата, участвуя в недавнем подавлении Словацкого восстания. Он также сообщал, что Геббельс уверен в стойкости населения западной части Германии.

На поездах, переполненных беженцами из западногерманских городов, нередко красовались лозунги антинацистского характера: «Мы едем из Кельна, Аахена и Трира, спасибо тебе, фюрер!» и «Мы благодарны нашему фюреру!» Пришедшие в растерянность чиновники партийной канцелярии, узнав об этом, созвонились с министерством пропаганды и попросили принять меры, чтобы эти надписи были стерты до прибытия поездов в Вестфалию. Последние европейские сателлиты Германии капитулировали. Хватаясь за соломинку, в виде пословицы «нет худа без добра», аппарат Геббельса разослал по своим учреждениям на местах инструкцию, где подавались советы изображать в работе с населением события в выгодном для Германии свете. Отпала Финляндия – и слава Богу! Теперь рейху не придется кормить ее из своих запасов. Нашелся даже такой рьяный пропагандист-патриот, который предложил вменить всем членам НСДАП в обязанность бить пораженцев в челюсть. Гиммлер сообщал Борману, что население округа Дюрен было настроено крайне враждебно по отношению к НСДАП и никто не поднимал руку в гитлеровском приветствии, даже партийные функционеры.

В сентябре прекратились запуски на Англию ракет V–I, продолжавшиеся три месяца. Немцы возлагали на этот вид оружия особые надежды, и когда V–I оказались неспособными сокрушить «плутократов», начались саркастические насмешки. Некоторые называли эти ракеты Versager-I или «провал номер I»; другие шли еще дальше и употребляли выражение Volksverdummung-I или «национальная тупость номер I». Отход Румынии, Финляндии и Болгарии от коалиции «оси» дал повод многим немцам заметить, что «крысы побежали с тонущего корабля». Через несколько месяцев в народе стали говорить то же самое, применительно уже к гауляйтерам и другим нацистским бонзам, которые бежали из городов перед приходом войск противника, предварительно приказав населению держаться до последнего.

В конце 1944 года начальник управления пропаганды гау Галле-Мерзебург, в докладной записке, представленной в Берлин, обобщал свой свежий опыт и сформулировал на его основе некоторые предложения, которые, по его мнению, могли быть использованы в работе и другими органами пропаганды. Он признавал тот факт, что население в большинстве своем было охвачено депрессией, и ставил во главу угла вопрос: каким образом партия и государство могут возродить и укрепить волю к сопротивлению. В данных условиях, рассуждал этот начальник, очень трудно организовывать митинги и демонстрации, да и, кроме того, от таких мероприятий все равно было бы мало толку. Он выдвигал тезис, согласно которому основную тяжесть борьбы с вражеской радио и печатной (в виде листовок) пропагандой должны были взвалить на свои плечи партийные кадры, находившиеся ближе всего к народу – руководители низовых партячеек по месту жительства и на предприятиях. Он выделял то обстоятельство, что в этом деле должен возобладать разумный подход, ибо к настоящему времени разрыв между действительностью и догмами партийной пропаганды стал пугающе широк. Идеологические стереотипы, которыми специалисты Геббельса наводняли страну в течение более чем десяти лет, не оказывали больше никакого воздействия на умы и сердца немцев. Этот начальник мог бы добавить (но он не сделал этого), что вводящие в заблуждение WB тоже не способствовали укреплению у населения доверия к нацистской пропаганде. Он заявлял: «Я подчеркиваю, что любые формы работы с населением, будь то политическое просвещение или же обычная информация, должны ограничиваться рассмотрением живых, злободневных вопросов – любая попытка разговаривать с людьми в поучающей манере заведомо обречена на провал и потому бессмысленна». В конце своей записки начальник управления делал вывод, что объявление о создании фольксштурма (народного ополчения) открывало новые возможности для эффективной пропаганды.

Создание фольксштурма совпало по времени с успешным контрнаступлением вермахта в Восточной Пруссии, временно вытеснившим оттуда советские части. Страхи, вызванные угрозой прорыва фронта Красной Армией и ее стремительного броска на Берлин, в значительной мере поутихли. Однако многие встретили весть о формировании отрядов фольксштурма с сомнением и разочарованием. Должно быть, Германия и впрямь попала в отчаянное положение, если уж на фронт стали отправлять стариков и безусых мальчишек прямо со школьной скамьи. Однако Геббельс блестяще организовал разъяснительную работу, привнеся в нее огромный эмоциональный накал, и отношение населения к этому важному мероприятию заметно изменилось в лучшую сторону. Фольксштурм объединял в своих рядах людей всех социальных групп и возрастов. Он, по замыслу его организаторов, обещал стать решающим фактором в тотальной войне, который должен был переломить ход боевых действий и склонить-таки чашу весов на сторону Германии. Те, кто не был призван в ополчение, участвовали в сооружении противотанковых рвов и других укреплений. Клятва, которую давали фольксштурмисты 12 ноября, в торжественной обстановке под звуки фанфар, породила волну гипертрофированного, уродливого энтузиазма. Однако уже в декабре и январе ему на смену пришло горькое разочарование. Фольксштурм так и не получил обещанного ему современного оружия, да и формирование и обучение его подразделений шло в хаотичной обстановке. Кроме того, никто не знал, как будут рассматривать фольксштурмистов союзники, как солдат регулярной армии или же, как партизан. В последнем случае, опасались члены фольксштурма, им мог грозить расстрел. Народ, обманутый лживыми посулами «чудо-оружия», теперь не верил этим потугам государства и партии, доживавшим последние месяцы. Кое-где жители даже срывали со стен плакаты с призывами вступать в фольксштурм. Многие ворчали из-за того, что их заставляли тратить свободное от работы время на военную подготовку, которой руководили партийные функционеры, мало что смыслившие в этом деле. Значение фольксштурма состояло в том, что он продлил агонию нацистского режима. В течение некоторого времени он продемонстрировал солидарность и сплоченность нации, вставшей как один человек на защиту рубежей родины. В этом смысле фольксштурм послужил целям Геббельса, вызвав в ноябре 1944 года к жизни последний порыв доверия к Гитлеру.

В конце трудного 1944 года Йозеф Геббельс подвел итог «достижениям» своих подчиненных и остался ими очень доволен. В декабре он заявил, что пропаганда союзников потерпела крах, потому что ей не удалось вбить клин между германской нацией и ее руководством. Более того, болтовня германской пропаганды о несокрушимом «Атлантическом вале» все-таки возымела некоторое воздействие на союзников и несколько отсрочила их вторжение во Францию, и как бы не изощрялись над этим валом в шутках «аполитичные интеллектуалы», в Германии после дня «Д», несмотря на подавляющее военное превосходство союзников, воля народа к сопротивлению за последние месяцы еще более укрепилась. Геббельс верил, что восстановить и стабилизировать линию фронтов, в особенности на западе, осенью 1944 года удалось лишь с помощью его пропаганды. И хотя к началу 1945 года потери вермахта только убитыми составили 2 миллиона солдат, а в ходе воздушных бомбардировок союзников погибло более трехсот тысяч гражданских лиц, хотя в настроениях населения преобладали пессимизм и сомнения, Геббельса не покидала уверенность, что все эти факты лишь подтверждают его правоту. Он видел себя единственным человеком, который поможет Адольфу Гитлеру выиграть эту войну. Народ боялся последствий поражения, которое означало победу в первую очередь большевиков, а потом уже Запада. Как заметил Мартин Брозат, даже люди, которые давно уже не верили в победу Германии, отказывались и думать о поражении. Они продолжали воевать, работать и страдать с единственной целью – не допустить прихода большевиков. Это означало громадный успех пропаганды Геббельса. В данном контексте Гельмут Гайбер подметил весьма важную и характерную деталь: «И эта пропаганда, бесцельная и бессмысленная, которая исступленно размахивала призрачными, фантастическими понятиями, вопреки всему здравому смыслу, принесла успех и позволила отсрочить давно назревший крах интеллекта и морального духа еще на несколько месяцев. Несмотря на невыносимые тяготы и лишения, германский народ до самого конца цеплялся за свою веру в Гитлера, которая являлась ничем иным, как всеобщим помутнением разума». И Гитлер выразил Геббельсу благодарность, назначив того вместо себя, правда, на несколько часов, фюрером германской нации. В ответ Геббельс еще раз подтвердил свою преданность вождю и учителю тем, что в качестве последней кровавой жертвы принес ему жизни всех членов своей семьи, включая себя.

В марте 1945 года признаки неотвратимого краха были видны повсюду. Гороскопы астрологов, к чьей помощи часто прибегали крупные нацистские бонзы и высшие чины СС, были составлены в туманных, осторожных выражениях: «…значительное количество благоприятных созвездий говорят о том, что, если кризис этих месяцев удастся преодолеть, последуют лучшие времена». Иногда астрологи осмеливались на более конкретные предсказания следующего типа: «В настоящее время не наблюдается никаких благоприятных созвездий, которые могли бы предвещать Великому Германскому рейху полную победу». Это означало, что крах Германии в долгой войне был вполне реален.

Министерство пропаганды представляло собой последний оплот в этом мире фантазий. Даже чиновники, такие, как например, советник Шпенглер, умудрялись наряду с объективными докладами о моральном состоянии населения подавать безумные прожекты, вроде того, что следует воспользоваться услугами немецких поэтов и писателей (это в марте 45-го!). Пусть они де опубликуют статьи с выражением веры в рейх. Вместе с тем, Шпенглер сообщал, что народ хотел знать всю правду о положении дел на фронте. Люди удивлялись, почему на фронт посылают стариков-фольксштурмистов, в то время как молодые солдаты несли гарнизонную службу. Отчеты, которые теперь присылались в министерство территориальными управлениями пропаганды, содержали самые безрадостные и беспросветные выводы и заключения за все время существования этих учреждений: «Настроение народа остается мрачным» (16 марта 1945 года) и «Развитие военного положения не позволяет питать надежды на улучшение морального состояния населения, погрузившегося в пучину депрессии» (21 марта 1945 года). Вильфрид фон Овен заметил 17 марта, что дух германской нации «выгорел», а сама она находилась в состоянии полного оцепенения или «массового столбняка, от которого она никогда не сможет очнуться». Семь недель спустя, когда Гитлер и Геббельс были уже мертвы, ОКВ решилось наконец прекратить бессмысленное сопротивление.

Реакция немецкого населения на деятельность средств массовой информации во время войны

В «Третьем рейхе» не существовало общественного мнения, в обычном смысле этого слова, как не существовало и открытого обмена разными мнениями. Вместо этого там возникали подпольные средства массовой информации, которые распространяли мнения и информацию, преследовавшиеся правительством. Эта контрпропаганда принимала различные формы. Среди самых распространенных можно назвать анонимные письма с угрозами и оскорблениями в адрес нацистского руководства, антиправительственные надписи на стенах и слухи, передававшиеся из уст в уста. Власти, склонные к недооценке своего всеобъемлющего контроля над германским народом, реагировали на это инакомыслие с все возрастающей тревогой. В борьбе с ним они полагались на два главных средства – гестапо и собственные слухи.

Вожди «Третьего рейха» объявили, что они являются правителями «народного государства». Они хотели, чтобы каждый немец имел доступ к газетам, книгам, радиоприемникам и кинофильмам. Через средства массовой информации нацистские пропагандисты могли распространять как свою идеологию, так и истолковывать в нужном свете все последние события. Радио в этом отношении являлось уникальным средством, благодаря которому заправилы «Третьего рейха» имели возможность в считанные секунды обратиться к миллионам своих сограждан. Лозунг «Каждый должен стать радиослушателем» почти воплотился в жизнь к концу 1942 года. Количество радиослушателей возросло с четырех миллионов в 1933 году до шестнадцати миллионов. Поскольку абонементная плата за радио была для некоторых граждан обременительна, то их освобождали от нее за счет особых фондов партии.

До войны Геббельс всячески содействовал внедрению в производство «народного приемника», или Volksempfanger’a – маленького и недорогого радиоприемного устройства. Ко времени начала второй мировой войны у большинства немецких семей был такой приемник.

В войну значение радио как средства практически мгновенной пропаганды еще более возросло, одновременно с этим появились и новые проблемы. У Германии не хватало мощных радиопередатчиков, поскольку пропагандисты, включая Геббельса, не предвидели быстрой территориальной экспансии Великогерманского рейха после 1938 года. В ходе войны нехватка запчастей к радиоприемникам достигла устрашающих размеров. Судя по сводкам RPA, в одном Вартегау по этой причине молчало двадцать тысяч радиоприемников. Вполне возможно, что этот дефицит создавался искусственно и причиной тому послужила тревога руководителей немецкой пропаганды, не уверенных в предпочтениях слушателей, многие из которых тайком настраивали свои радиоприемники на волну швейцарских, английских и советских радиостанций.

В течение первых девяти-десяти месяцев войны реакция населения на радиопередачи была вполне благожелательной, но как только оказалось, что война протянется дольше, чем ожидалось, содержание немецких радиопрограмм, отличавшихся туманностью и тавтологией, стало вызывать раздражение.

В октябре 1940 года один иностранный корреспондент отметил: «… в последнее время я неоднократно замечал, как некоторые немцы выключали свои радиоприемники почти сразу после начала передачи новостей берлинским радио, весьма выразительно восклицая: «О, какая чушь!» Разумеется, по сравнению с остальными жителями Германии, берлинцы всегда отличались большим скептицизмом. К 1942 году нелегальное прослушивание вражеских радиопередач во многих районах страны достигло критических масштабов.

Адольф Гитлер предвидел такой вариант развития событий еще до войны. Он предложил Геббельсу организовать производство приемников с фиксированной настройкой, в качестве гарантии от прослушивания их владельцами иностранных радиопередач. Позже, уже когда война началась, Геббельс, не сумевший выполнить задание фюрера, стал сваливать вину на других, но Гитлер продолжал считать именно его главным виновником провала данного поручения. Сразу же после нападения на Польшу Геббельс составил проект указа «О чрезвычайных мерах в области прослушивания радиопередач». Этим декретом запрещалось нелегальное слушание передач иностранных радиостанций и вводились суровые наказания для нарушителей, вплоть до смертной казни в исключительных случаях. В течение следующих трех лет Геббельсу пришлось выдержать немало схваток с другими нацистскими руководителями. Камнем преткновения послужил вопрос о разработке критерия для выдачи разрешений на прослушивание иностранных радиопередач. В начале 1942 года в дело вмешался сам Гитлер. Четыре министра, пытавшихся получить подобное разрешение, натолкнулись на отказ, удовлетворена была лишь просьба Розенберга. Геббельс раздраженно заметил: «Просто отвратительно, как много высших чиновников пытаются доказать мне, что их дальнейшая работа просто застопорится, если им не выдадут разрешения на слушание иностранных радиопередач. Почти во всех случаях они получают у меня отказ». Весьма характерно, что министр забыл добавить фразу: «Этот запрет эффективен там, где у меня хватает сил и средств, чтобы проследить за его соблюдением».

Когда Геббельсу доложили о повсеместных нарушениях указа от 1 сентября 1939 года, он воспринял это как личное оскорбление. Впав в бешенство, он с руганью обрушился на тех немцев, которые были настолько «тупы», что предпочитали слышать голос Черчилля, чем прочитать отчет о его выступлении, написанный Фриче или самим министром пропаганды. Геббельс клеймил позором тех, кто осмеливался преступить закон, называя их «неблагодарными, презренными, низкими тварями», поскольку эти явления объективно свидетельствовали о недостатке доверия к вождям со стороны рядовых германских граждан. Справедливости ради следует – указать, что он преувеличивал значение повышенного интереса своих соотечественников к вражеским радиоголосам. Многие немцы слушали Би-Би-Си, стремясь лишь получить по возможности более полную информацию о положении на фронте. Они отвергали не власть нацистов, а скорее их политику в области информирования населения.

Особенно непопулярными передачи германского радиовещания стали зимой 1942-43 годов. Людям надоело до тошноты изо дня в день выслушивать тирады о «Рузвельте, марионетке евреев», в то время когда они с замиранием души жаждали услышать известия о Сталинграде и Северной Африке, где сражались и умирали их близкие. Все изголодались по подробным отчетам с фронта, с передовой. Нужна была конкретизированная специфично военная информация. Статьи или радиоочерки военных журналистов и обозревателей, таких, например, как Освальд Зенкнер, генерал Пауль Гассе и оберлейтенант Зольдан пользовались большим успехом. Семьи, беспокоившиеся о судьбе близких на советском фронте, тайно настраивались на волну Москвы, где упоминались имена некоторых пленных солдат вермахта и названия мест, где шли ожесточенные бои. Германские средства массовой информации, как правило, не давали таких сведений. Геббельс был практически бессилен предпринять какие-либо эффективные меры, чтобы помешать немцам слушать подрывную пропаганду из Москвы. О глушении радиопередач не могло быть и речи, поскольку немцы располагали весьма несовершенной техникой, и любые меры подобного характера резко ухудшили бы прием передач Великогерманского радиовещания на территории Германии. Однако Геббельс постарался возместить этот недостаток в других сферах пропаганды. В рамках программы тотальной войны был разработан новый подход в подаче информации, отличавшейся большей оперативностью и откровенностью. Вместе с тем, он начал специальные кампании, направленные против слушания вражеских передач и распространения слухов, основывавшихся на таких программах. Эти кампании приобрели особый размах в последние два с половиной года войны.

Сотрудники министерства пропаганды, работавшие на радио, столкнулись с проблемой иного характера, которую поставили перед ними вражеские радиопередачи в диапазоне коротких волн, хитро маскировавшиеся под подпольные немецкие радиостанции. Например, «Штурмовик Макс Шредер» так излагал германскому народу свою антинацистскую версию причин войны: «И никто больше не верит, что Польша собиралась напасть на нас. Даже величайший мошенник всех времен, наш доктор Лгун, признает, что Польшу нельзя рассматривать как причину войны, но она оказалась как нельзя более подходящим предлогом». «Штурмовик Шредер» рассказал своим слушателям, что Гитлер начал подготовку к войне еще с 1933 года, в то время как Англия постоянно демонстрировала Германии свою добрую волю. Этот тип «черной пропаганды» постоянно прослушивался службой радионаблюдения за эфиром министерства пропаганды. Доклады, где упоминались такие нелегальные радиопередачи, были еще одним источником головной боли и тревог для Геббельса. Вдобавок ему доложили, что сотрудники службы радионаблюдения давали читать копии своих отчетов и сводок людям, не имевшим допуска к такого рода информации, тем самым вольно или невольно способствуя распространению вражеских измышлений.

Самым известным германским радиокомментатором во времена войны был Ханс Фриче. Когда его судили в Нюрнберге, его защитник Хайнц Фриц без экивоков признал: «Вне всяких сомнений, он в огромной степени способствовал формированию политического мнения в Германии…» Так оно и было до 1943 года, но после Сталинграда Фриче, чьи манеры и раньше частенько вызывали негативную реакцию, теперь столкнулся с возросшей враждебностью своих слушателей. СД постоянно держала Фриче в курсе относительно реакции населения на его еженедельные политические радиообращения. Когда 6-я армия погибла в Сталинградском котле, передачи Фриче подкупали своим пафосом и откровенностью. Трогательная манера, с которой он преклонялся перед героизмом солдат и офицеров армии Паулюса, произвела глубокое впечатление на многих немцев, хотя у некоторых, наоборот, душу выворотило от его гнусного подвывающего голоса, типичного для сугубо штатского, не нюхавшего пороха человека. Даже в дни траура по 6-й армии, отдавая дань уважения павшим, Фриче не мог перебороть себя, и в его голосе по-прежнему звучало циничное высокомерие, более подобающее во времена победы, но не после Сталинградской катастрофы. Слушатели критиковали Фриче за то, что его передачи становились все более бессодержательными. Он начинал повторяться. Казалось, он сам порой бывал смущен неактуальностью и надуманностью своих тем. Число его слушателей неуклонно сокращалось. В докладах СД, где все эти проблемы достаточно четко фиксировались и анализировались, откровенно признавалось, что число немцев, слушающих вражеские передачи, растет с каждым днем. Народ предпочитал серьезный тон комментариев генерала Дитмара и отворачивался от политического пустозвонства Фриче и Карла Шарпинга.

В письмах слушателей, полученных Фриче и Геббельсом в период между 1941 и 1945 годами, содержится потрясающее по убедительности доказательство растущего недоверия и враждебности населения к радиопрограммам Великогерманского радиовещания. В письме, написанном в адрес Фриче в начале 1941 года некоей Элизабет Гентцке, выражались стандартные чувства восхищения, которые вызывали его передачи перед началом Восточной кампании. Фрау Гентцке говорила, что англичане безусловно заслуживают уничтожения за то, что затеяли эту войну и разбомбили Ганновер, убив при этом много невинных мирных жителей. «Я написала это письмо, чтобы призвать к отмщению за страдания жителей Ганновера!» Так обозначила цель своего письма эта почитательница ораторского таланта Фриче. Вне всяких сомнений, это длинное письмо, над которым фрау Гентцке, должно быть, напряженно трудилась несколько часов, порадовало Фриче. Он написал ответ фрау Гентцке, в котором выразил ей свою сердечную благодарность. Фриче заверил свою корреспондентку, что Гитлер трудится день и ночь не покладая рук, над тем, чтобы надежно защитить немцев от кошмарных воздушных налетов. Однако дотошная женщина из Ганновера не успокоилась и сочинила второе письмо, в котором выразила свое недовольство тем, что Фриче в своей радиопрограмме не выразил конкретного сочувствия к пострадавшим ганноверцам, не оплакал их мертвецов. Ответ Фриче, ссылавшегося на то, что он следовал букве инструкции, предписывавшей выражать общее сочувствие всем гражданским жертвам, не удовлетворил ее, несмотря на то, что она была пылкой поклонницей комментатора. В заключение письма Гентцке с воодушевлением сообщает Фриче: «Сегодня вечером я снова буду слушать вас и при одной этой мысли меня переполняет радость!» В ее восхвалении Фриче содержалась и скрытая критика, которая поздно станет явной и повсеместной: его слова отличались уклончивостью, недоговоренностью, да и вообще, люди там, в Берлине, сидящие в уютных креслах радиостудии, просто не представляют себе ужаса воздушной войны, уносившей жизни гражданского населения, стариков, женщин и детей. Забеспокоились даже нацисты из числа ярых фанатиков. Некий А.Кнох написал Гитлеру, предлагая в отместку бомбить английские жилые кварталы и больницы. Фриче, к своему сожалению, не мог ответить Кноху, что Люфтваффе давно, еще с 1940 года, совершает такие налеты. Дело было в том, что он всегда утверждал обратное, а именно: это англичане, а не немцы, практикуют воздушный террор.

Доверие к Фриче помогли подорвать и такие проблемы, как трактовка полета Гесса. Он придерживался партийной линии, заявляя, что Гесс был человеком, маниакально преданным своей идее образумить англичан и тем самым спасти их. Рьяные члены НСДАП были, разумеется, недовольны таким объяснением. Разве Гесс не был предателем, заслуживавшим расстрела? Автор одного из писем сравнивал урон, нанесенный полетом Гесса, с путчем Рема в 1934 году. Многие партийцы уважали Гесса, но тем, кто его недолюбливал, было недостаточно трактовки, утверждавшей, что Гесс психически неуравновешенный человек. «Один из тысяч» написал Фриче, что члены партии удивляются, как мог душевнобольной человек быть преемником Гитлера? Автор этого письма весьма язвительно поддел «эскапады» Роберта Лея, человека, убеждавшего германские женатые пары, что они «могут просуществовать на 48 марок в месяц», хотя сам он «снимал» уличных проституток и «платил им по 148 марок за несколько часов удовольствия». А как насчет «дьявола с деревянной ногой!» Корреспондент обличал «отвратительные сексуальные излишества» Геббельса и внезапно появившееся у него богатство и заключал письмо многозначительным комментарием: «Теперь вы можете понять, почему тысячи людей слушают новости только из английских радиопередач?» «Добропорядочный немец» рекомендовал Фриче во время шумихи, связанной с делом Гесса, поменьше открывать свой рот, ибо «по меньшей мере, 70 процентов слушателей» сразу же выключают свои радиоприемники, едва лишь в динамиках начинает звучать его голос. Он продолжал: «А что касается Гесса, то каждый, кто честен в своих мыслях, должен отдать ему дань уважения. Он был единственным, кто не захотел идти до конца с человеком, который превратит весь мир в развалины. И этот человек смеет говорить, что Гесс – сумасшедший. Я считаю, что Гесс находится в куда более здравом уме, нежели Гитлер, поскольку лишь маньяк способен вести целые народы навстречу гибели так, как это делает фюрер». Этот анонимный автор резко отзывался о нуворишах из числа нацистских бонз, включая «этого жирного борова» Геринга, и выражал надежду, что Гесс выдаст англичанам военные планы Гитлера, приблизив тем самым крах нацизма в Германии, «А ты, ты – бродяга…» Далее этот смельчак, который своим письмом явно опровергал хвастовство Геббельса об успехах его пропаганды, просил Фриче показать это письмо Гитлеру, чтобы тот мог видеть, «что не все немцы так тупы, как ему хотелось бы думать!»

Геббельс и сам получал много писем, содержавших враждебные или отрицательные отклики на те или иные статьи и радиовыступления. В одном из таких писем, под которым стояла подпись «общественное мнение», выражалось уважение к Гессу, который сохранил остатки совести и чувства справедливости. Используя садистскую терминологию, которая часто встречалась даже во многих антинацистских письмах, автор ссылается на «нацистскую смирительную рубашку» и разносит в пух и прах Гитлера и всю свору его приспешников, называя их преступниками. По его мнению, Гитлера, Геббельса, Риббентропа, Розенберга, Гиммлера и Лея следовало «публично высечь, вывалять в смоле и перьях, подвергнуть пыткам на дыбе, а затем сжечь на костре…» Письмо «общественного мнения» завершалось выражением пожелания, чтобы в этом акте мщения могли принять участие все жертвы преступного нацистского разбоя – священники, узники концентрационных лагерей, англичане и другие пострадавшие от вторжений нацистов народы и «последними по счету, но не по значению, евреи». Геббельс считал авторов таких писем безумными предателями. В нацистском мире извращенных ценностей эти письма служили свидетельством того, что всей огромной репрессивной машине «Третьего рейха» не удалось задушить стремление к правде и справедливости, которое некоторые немцы смогли сохранить в себе и пронести через все тяжкие испытания.

Став главным политическим радиокомментатором «Третьего рейха», Ханс Фриче навлек на свою голову гнев некоторых разъяренных радиослушателей. Когда он заявил, что Германия, в которой существовала свобода вероисповедания, ведет борьбу против безбожников-большевиков, один корреспондент обратил внимание Фриче на явное расхождение его слов с действительностью: «…в теории, в Германии и в самом деле якобы существует свобода религии, свобода вероисповедания. Но на практике дело обстоит иначе». Автор письма, Эрнст Майр, вспоминал годы нацистского давления на верующих с целью заставить их отказаться от посещения церквей. «Я написал вам как человек, внутренне свободный», – заканчивал он свое письмо. Такая антинацистская «внутренняя эмиграция» была анафемой для главарей национал-социалистического режима. 3 октября последовал неуклонный ответ Фриче, который сказал, что свобода религии означает право духовного лица поделиться своими размышлениями с паствой, даже если он воспользуется этим правом в ущерб государству, например, «отзовется о евреях как об избранном народе». В этом и заключалась вся скользкая суть Фриче, который сумел остаться антисемитом, не подвергая при этом евреев прямым нападкам.

После вторжения в Россию главными сторонниками Фриче среди авторов писем на радио стали мстительные, рвущиеся наверх нацисты, почти лишенные интеллекта. Некоторые из их писем, между тем, представляют интерес, особенно когда они обсуждают слухи, распространяющиеся в народе. Одно такое письмо, написанное 31 августа 1941 года, свидетельствует о растущем недоверии к политике Гитлера. Автор, Ида Кайзер-Инзингер, упоминает о слухе, что гестапо ликвидирует душевнобольных и просто слабоумных. Она также намекает, что многие немцы не совсем понимают и одобряют политику режима в отношении евреев. Некоторые люди даже говорили, что евреи не заслужили такого жестокого обращения. Они не понимали, что за Англией стояли евреи и они же заправляли всеми делами в России и Америке, – комментировала автор письма. Составляя ответы на эти письма, Фриче привлек на помощь доктора Альбрехта, сотрудника министерства пропаганды. И разумеется, с большим рвением он старался отвечать на хвалебные письма, а не на критические.

Люди иногда адресовали письма как Фриче, так и Геббельсу, случались обращения и к другим нацистским руководителям. Один автор, который, очевидно, знал, о чем пишет, заявлял, что нацисты, из-за массовых казней совершенных командами СС в Лемберге (Восточная Галиция) и других местах, несут вину за «ненависть евреев всего мира», обращенную против Германии. В другом письме, направленном Фриче в сентябре 1944 года, автор вспоминал: «Прошло два года, с тех пор как я сообщил вам о своем твердом убеждении в том, что Германия проиграет эту войну и что в следующем году почти все немцы согласятся со мной в этом». Этот человек замечал, что Фриче принадлежал к числу тех немногих немцев, которые, похоже, все еще придерживались противоположного мнения, и пророчески констатировал, что некоторые высшие нацистские бонзы будут по-прежнему твердить о победе, даже если враг будет стоять у самых ворот Берлина! Кто же довел Германию до такого печального состояния? «Слепое, безумное, бессовестное руководство». Корреспондент обратил иронию Фриче против него самого, говоря о невероятно трудной задаче, стоявшей перед комментатором: он должен был извратить все понятия о правде, справедливости и этике, чтобы ослепить германский народ и лишить его возможности видеть все в истинном свете. В письме прозрачно намекалось, что грядет эра справедливости и правосудия, ибо империя «Третьего рейха» просуществует лишь двенадцать лет, а не тысячу, и что те, кто совершал преступления ее именем, уже сейчас трясутся от страха перед неминуемой карой. Даже хладнокровного, ироничного Фриче наверняка прошиб холодный пот, когда он прочитал следующую, нацарапанную каракулями записку:

Дорогой Ханс,

Ты свое отболтал.

Много глупости в твоих речах.

А теперь захлопни пасть,

Садись в ближайший поезд и дуй на фронт

И становись героем!

Из госпиталя для тяжелораненых солдат.

К концу 1944 года письма с жалобами и ругательствами потекли в министерство пропаганды рекой, и почти все они были адресованы Фриче и Геббельсу. Один автор саркастически процитировал изречение Гитлера: «Дайте мне десять лет, и вы не узнаете своих городов». Другой корреспондент предвидел, что все офицеры – участники антигитлеровского заговора, зверски умерщвленные нацистами, будут посмертно отмщены, «и это так же верно, как то, что есть Господь на небесах». В письмах все чаще выражалась истерическая, патологическая ненависть лично к Фриче и Геббельсу; во многих письмах «пруссаки» назывались «разбойниками и убийцами», предсказывалось, что имя Германии будет запятнано, пока души тысяч замученных насмерть евреев, русских, сербов, поляков и инакомыслящих немцев будут в поисках справедливого возмездия неприкаянно бродить по свету. Часто писавшие письма делали намеки на предыдущие пропагандистские кампании и задавали неприятные вопросы: Что случилось с неприступным «Атлантическим валом»? Почему после 20 июля 1944 года пришлось второй раз объявлять тотальную войну, когда Геббельс объявил ее после Сталинграда? Некоторые записки, вложенные в конверт, были больше похожи на политические плакаты; пропагандистские приемы нацистов обращались против них самих»: «Долой Гитлера, кровожадного пса, и смерть всем пруссакам!», «Мы ненавидим не плутократов, а нацистов». Одна женщина мечтала о времени, когда из Гитлера и Геббельса сделают чучела, набитые соломой или ватой, и поставят их в Британский музей. Еще один слушатель писал: «Одна вещь очевидна каждому: Германия обретет мир лишь тогда, когда исчезнет безумец из Оберзальцбурга».

Степень осведомленности авторов писем о массовых казнях, совершавшихся СС на востоке, была просто поразительной. Один автор упомянул об источнике, надежность которого не оставляла сомнения – болтовня разоткровенничавшихся в пьяном угаре высших офицеров СС. В другом письме Гитлер именовался богемским воришкой и говорилось (к сожалению, это предсказание не сбылось), что немецкий народ воистину восстанет, но не так, как желал того Геббельс. Он поднимется против Гитлера и воздаст должное всем нацистским преступникам. В этом письме содержалась интересная деталь: нацисты, которые так пеклись о расовой чистоте, сами же заставляли многих германских женщин и девушек, изголодавшихся по мужской ласке, пойти на половые связи с иностранными рабочими-недочеловеками и расконвоированными военнопленными, занятыми на различных неквалифицированных работах, где применялся тяжелый физический труд! У многих авторов не вызывало никаких сомнений то, что истинными «плутократами» в Германии были все, кто принадлежал к нацистской элите.

И подобные излияния ненависти доминировали в большинстве писем и открыток, посланных Хансу Фриче. Эти проявления вражды к национал-социализму являются трогательным свидетельством несгибаемости и стойкости человеческого духа. У Геббельса были все причины для беспокойства. Главной своей задачей он считал предотвращение еще одного 1918 года. Пока массы продолжали работать и сражаться за нацистов, он выигрывал войну, какой бы бесславной не была его тактика.

Резкий упадок духа германского населения летом 1944 года выразился и в том, что теперь нападки на Фриче последовали и со стороны нацистских пропагандистов. Начальник управления пропаганды в Бохуме отметил, что слушателям не нравится ирония в выступлениях Фриче. Им не нужен был больше саркастический диалог с врагом. Настало время для откровенной беседы с германским народом. Этот рапорт глубоко задел Фриче, поскольку Бохум был его родным городом. Однако эта критика ничему его не научила, он по-прежнему оставался вне ее, и его ответом был жалкий лепет о сложной задаче, которую ему приходилось выполнять в трудное время. Некоторые нацисты пытались, в меру своих возможностей, оказывать помощь: один послал Геббельсу подробный доклад об успехах коммунистов в Вене, другой послал Фриче целую поэму, воспевавшую фольксштурм. Какая-то мазохистка или просто спятившая женщина, в конце февраля 1945 года, когда был уничтожен ее родной Дрезден, написала Фриче письмо, в котором просила печатный текст его выступления, посвященного разрушенному до основания городу. Она не смогла услышать его слова, потому что ее радиоприемник был уничтожен вместе с домом… Другие подбадривающие голоса исходили от людей, «причастных к оккультизму». Так, в 1944 году одна женщина в своем письме клятвенно заверяла, что еще в 1921 году ей явился дух-спаситель Германии.

В обстановке недоверия к радио и другим средствам массовой информации плодились самые невероятные слухи. Начиная с 1940 года огромную заботу Генриху Гиммлеру доставляло распространение гражданскими лицами информации, которую они почерпнули из вражеских листовок, сбрасывавшихся на Германию с самолетов. Нацисты полагали, что враг старается деморализовать население и привести Германию к капитуляции, как это было в 1918 году. Несмотря на строгие предупреждения полиции о сдаче всех подобранных листовок, часто случалось так, что лица, нашедшие и прочитавшие листовку, передавали ее другим, а те – третьим. Наиболее эффективное воздействие оказывали листовки, содержавшие военные сводки, которых не было в германских средствах массовой информации. Попытки Гиммлера противостоять распространению слухов вражеского происхождения путем сотрудничества с соответствующими государственными и партийными учреждениями, были одним из направлений контрпропагандистской деятельности. Другим стал секретный бюллетень «Оборона против лжи» («Lügenabwehr»), издававшийся совместно несколькими гражданскими ведомствами и вермахтом. В этом интересном бюллетене печатались те «лживые» слухи, которые имели хождение в народе. Там же помещалась и информация, помогавшая бороться с этими слухами путем нейтрализации конкретных фактов и идей. Пример: «Япония – СССР. Объявление североамериканского радио об отзыве японского посла из Москвы является ложным». Спецслужбы управления внутренней пропаганды издавали свое собственное «Зеркало слухов», пользуясь тем же методом, что и «Lügenabwehr». «Зеркало слухов» давало более аккуратную и подробную информацию, поскольку оно ссылалось на предполагаемый источник того или иного слуха.

К 1942 году «Третий рейх» быстро превращался в главный центр слухов и сплетен всего мира. Досье, хранящееся в полицейских архивах, содержат невероятные, поразительные описания способов их распространения. Там же можно узнать, и насколько опасно было распространять слухи. Две медсестры, Хильдегард Вольф и Ингеборг Нойман, познакомились с двумя солдатами вермахта; разговор довольно быстро перешел на политические темы. Один из солдат заметил: «Великая Германия несет главную ответственность за начало войны». Солдаты также упомянули о том, что русские совершенно не были подготовлены к нападению на Германию и что германские войска жестоко и варварски обращались с гражданским населением оккупированных областей СССР. Когда женщины возразили, приводя в качестве примера зверства, якобы учиняемые русскими в отношении немецких военнопленных, оба военнослужащих лишь «иронически улыбнулись». Они даже защищали евреев: по их словам выходило, что евреи не подталкивали другие народы к войне. «Добропорядочные» женщины наведались в гестапо и сообщили об этом случае. Доносительство, между прочим, всячески поощрялось гитлеровским режимом как неплохое противоядие против слухов. Данное происшествие, как и некоторые другие случаи подобного рода, привлекло внимание самого Геббельса.

Слухи, что война продлится еще очень долго, часто носили оттенок антинацистского юмора: «Когда окончится война? Через 12 лет, когда Адольф Гитлер уйдет в отставку». Другие слухи передавались из уст в уста в виде рассказа очевидца событий, о которых шла речь. Один человек, например, утверждал, что недавно в Берлине возникли беспорядки, которые пришлось подавлять с помощью подразделений СС. Другой заявлял, что в Лейпциге кто-то вывесил советский флаг и что там на окнах и на тротуарах часто появляются вражеские лозунги. Чаще всего ходили слухи о снижении норм выдачи хлеба и мяса. В докладе, предоставленном Тисслером, признается, что в городе Гера 11 и 12 мая 1942 года на витринах магазинов и тротуарах были написаны враждебные лозунги с нападками на партию и фюрера. Гестапо немедленно приняло меры к установлению виновных, но преувеличенные слухи о происшествии успели распространиться на близлежащие кварталы. Что же нацарапали эти «преступники»? «Гитлер – наш убийца». «Красный фронт – Рот-фронт», символ («три стрелы») старой республиканской организации рейхсбаннер и «Гитлер – свинья». Нацисты с 1920 годов использовали стены для своей пропаганды. Теперь их враги делали то же самое. Высшие партийные инстанции пришли к выводу, что источником политического инакомыслия были вражеские радиопередачи, особенно те, в которых говорилось о снижении нормы выдачи продуктов по карточкам.

С 1943 года Роберт Лей стал использовать страницы бюллетеня, выпускавшегося его организацией, для борьбы со слухами. В июле этот бюллетень с пугающей откровенностью заявил, что главной задачей просвещения рабочих в настоящее время является опровержение гнусной клеветы и слухов. Но слухи никак не хотели сдаваться. Наоборот, их становилось все больше, а содержание их было все фантастичнее, по мере того как война продолжалась и в 1944 году. Население Шлезвиг-Гольштейна поговаривало о том, что Германа Геринга арестовали за установление контактов с союзниками. Во время последних восьми месяцев, войны правительство мобилизовало все свои ресурсы и возможности для борьбы с распространением слухов и их последствиями. Управление пропаганды в Дюссельдорфе затребовало выделения дополнительных фондов бумаги, чтобы ко 2 ноября 1944 г. напечатать один миллион листовок. К этому времени враг уже находился на территории Германии, как и большая часть подразделений вермахта. Дистанция между гражданским населением и армией неуклонно сокращалась, и контакт между ними становился неизбежным. Тех, у кого еще были отсрочки от призыва по каким-либо причинам, спешно забирали в вермахт и наскоро обучали. В этой обстановке листовки и другие формы борьбы со слухами имели двойное предназначение – для населения и для военнослужащих. Партийные и государственные учреждения, ведомства пропаганды как гражданские, так и военные, высшие должностные лица национал-социалистического руководства работали в период с октября 1944 по апрель 1945 в тесном сотрудничестве.

Самым эффективным средством контрпропаганды, оставшимся в распоряжении нацистского режима на этой конечной стадии войны, была кампания «шепота», или распространение контрслухов, точно так же, как распространялись слухи (Mundpropaganda). Агент в гражданской одежде или военном мундире громко беседовал с товарищем в людном месте, чтобы их могли послушать охочие до новостей жители данной местности. Агент внедрял слух, содержание которого было разработано соответствующими органами. Правительство надеялось, что этот слух, в конце концов, подавит слух подрывного характера на ту же тему. Официальным распространителям слухов также вменялось в обязанность сообщать обо всем услышанном от других людей в территориальное управление пропаганды. После многих лет борьбы со слухами, которая велась устаревшими, ортодоксальными методами, нацисты стали использовать способы, приписывавшиеся ранее вражеским агентам и радиопередачам. Основные направления этих кампаний являлись прерогативой областных управлений пропаганды, однако Вернер Науман настаивал, чтобы все лозунги и контрслухи представлялись ему на проверку и утверждение, до того как их станут внедрять на местах. Примеры этой контрпропаганды дают неплохое представление о настроениях, преобладавших в народе в последние месяцы войны.

Слух: «Большевики не причиняют никакого вреда населению в оккупированных ими районах рейха».

Контрслух: «Они совершают вопиющие зверства».

Происхождение слуха: вражеская агитация, направленная на подрыв боевого духа германского народа.

Контрслух: «Мы достигли высшей точки войны. Теперь нам нужно выиграть время, чтобы успеть переоснастить новые армии новым оружием для нанесения сокрушительных контрударов».

Слух: «Германская 7-я армия окружена в Нормандии».

Контрслух: «Это не так, но союзникам приходится лгать из-за успешных бомбардировок Англии ракетами V–I и разногласий с русскими по поводу Польши».

Лозунг № 29 (Саксония): «Тот, кто предает Германию, сам падет жертвой большевизма».

Лозунг № 32 (Саксония): «Генерал Время не оправдает надежд англичан!».

Лозунг № 7 (Магдебург-Анхальт. 6 октября 1944 г.): «Положение на северном участке Восточного фронта стабильно». «На южном участке Восточного фронта посланы подкрепления». «Наша истребительная авиация вновь добилась больших успехов!» «Англо-американцы не лучше большевиков!»

Лозунг № 12 (Магдебург-Анхальт): «Общественность обязательно совершит ошибку, если будет судить о военном положении в целом по ежедневным потерям территории, которые отмечаются флажками на карте», «…в конце концов победа будет за нами», «…у наших врагов одна цель: уничтожение нашей нации». «В одной деревне пьяные солдаты-негры бросили три ручных гранаты в группу играющих ребятишек». «Германский фольксштурм – это великая демонстрация вооруженного единства всей нации!» «Лучше быть мертвым, чем рабом!» (Вариация в DW: «Я лучше умру, но не буду рабом и не увижу Германию порабощенной – никогда!») «Добровольцы, вперед! В фольксштурм за честь, свободу и хлеб!»

Лозунги в Данциге 10 октября 1944 года: («Только для личной и устной информации!») «Америка – страна проституции и несправедливости».

Лозунг № 12 (начальник штаба пропаганды, 22 октября 1944 года): «С предателями будет покончено. В трех городах близ Аахена, оккупированных англо-американскими войсками, сознательные немецкие товарищи ликвидировали свиней, которые пришли в услужение к американцам…»

Эта форма пропаганды особенно прижилась в Вене. Осенью 1944 года местная организация НСДАП под руководством Эдварда Фрауэнфельда решила начать кампанию в прессе против слухов. Их лозунгом было: «Враг говорит здесь!» Статьи под этим заголовком, мало чем отличавшиеся друг от друга, появились в венском издании «Фёлькишер Беобахтер», «Нойес Винер Тагеблатт» и «Винер Нойесте Нахрихтен» в период с 4 октября по 1 декабря. Местные власти утверждали, что эта газетная кампания была чрезвычайно успешной. Шефер, из министерства пропаганды, не был в этом уверен, поскольку статьи распространяли те слухи, которые они опровергали. Нацистские кампании по борьбе с вражеской пропагандой, как правило, использовали метод создания контрслухов; открытое признание слухов и их разоблачение в средствах массовой информации привело бы к распространению подрывной пропаганды врага. По этой причине 12 декабря Шефер приказал Вене прекратить кампанию, порекомендовать начальнику местного управления пропаганды противодействовать слухам с помощью других слухов. Такая бюрократическая неразбериха и путаница создавала помехи в согласованном проведении пропагандистских кампаний и послужила причиной того, что Науман потребовал представлять ему на одобрение планы всех мероприятий по распространению контрслухов.

Бюллетень «Пропагандист» опубликовал список наиболее распространенных в народе слухов, с рекомендациями; как нейтрализовать эти потенциальные источники волнений. «Пропагандист» потребовал от сотрудников различных ведомств, занимавшихся проблемами пропаганды, немедленно обратить внимание на вражеские листовки и радиопередачи, которые распространяли будоражащие, ложные слухи среди населения, такие, как «фюрер в опасности». Слухи этого рода были направлены против германского единства, на подавление воли немцев к борьбе, потому что, как констатировалось: «… наши враги надеются вызвать крах морального духа германского народа так, как им удалось это сделать двадцать пять лет назад».

Реакция народа на радиопропаганду в течение последних двух лет войны стала исключительно отрицательной, и об этом знали как Фриче, так и Геббельс. Национал-социалистическая пресса тоже пользовалась малым доверием у немцев. Успеха она достигла разве что в нагнетании страха перед большевистским вторжением. Впрочем, это отражалось и в том, что Геббельс тратил на нее относительно мало энергии и времени, особенно после 1941 года. Прессой он пользовался лишь для каких-то конкретных целей; так, например, он вел свою колонку в газете «Дас Райх», но его главные интересы были сосредоточены на других средствах массовой информации. Народ больше привлекала продукция германской киноиндустрии, и это оправдывало огромные затраты финансовых средств и сил пропагандистов. В течение первых четырех лет войны люди валом валили в кинотеатры, посещаемость которых достигла рекордного уровня. Некоторые нуждались во вдохновении или в повышении своего образовательного и интеллектуального уровня, другие искали забытья от повседневных забот и лишений или просто хотели поразвлечься. Но каковы бы ни были их мотивы, немцы правильно (с точки зрения национал-социалистов) воспринимали многие фильмы, и это обстоятельство резко выделяло по значимости кинопромышленность из всех остальных средств массовой пропаганды и агитации. На последнем году войны посещаемость кино резко упала. Причинами тому стали разрушение многих кинотеатров в ходе воздушных налетов союзной авиации и технические проблемы, как-то: дефицит пленки, нехватка запчастей к киноаппаратам и т. д.

Программы по выпуску кинофильмов, разработанные НСДАП, продолжали неуклонно выполняться с самого прихода нацистов к власти вплоть до осени 1944 года.

В 1935 году отдел НСДАП, ведавший кинематографом, пожелал распространить кинопропаганду на сельскую местность и с этой целью обзавелся 350 передвижными киноустановками, в дополнение к традиционным стационарным. В том году на сеансах кинопередвижек побывало от 20 до 30 миллионов зрителей, что составляло в отношении к общему количеству кинопосещений в рейхе от 6 % до 9 %. К 1937 году эта цифра выросла до 37 миллионов посещений. Позже, в 1938 году, управление кинопроката гау Мюнхен сообщило, что за год им было проведено почти 4000 киносеансов, на которых присутствовало 870000 зрителей. Партийные пропагандисты в своей деятельности в данной области пропаганды исходили из установки «чем больше, тем лучше», и поэтому прилагали все усилия к улучшению этих показателей. К январю 1941 года RPL похвастало, что каждый месяц им проводилось не менее 45000 киновечеров. Отдел кинематографа НСДАП по своей линии также организовал показ как партийных лент, так и фильмов общего содержания, причем по большей части вход на эти сеансы был бесплатным или же плата составляла чисто символическую сумму. Управление пропаганды гау Байрейт отметило, что в 1940 году за счет местной партийной организации было показано 11000 кинокартин, а количество кинопосещений перевалило за 2 миллиона. Это представляло 60-процентное увеличение по сравнению с показателями 1939 года. Количество посещений было на 600000 больше, чем в предыдущем году.

Партийный отдел кинематографа, координировавший эту работу в масштабах всего рейха, констатировал, что в 1940 году НСДАП провело около 243000 киносеансов, на которых побывало почти 50 миллионов зрителей. Скорее всего, эти цифры были дутыми, так как пропагандисты сознательно преувеличивали их. Часто эти показатели отличались противоречивостью, и партийные функционеры не трудились объяснять разницу между количеством кинопосещений и кинозрителей. Один завсегдатай мог посещать «партийные киновечера» много раз в течение данного отчетного года, а они предпочитали засчитывать каждое его или ее посещение как приход нового зрителя.

К 1940 году в распоряжении НСДАП находилось свыше 800 кинопередвижек. Правда, позже часть их пришлось отдать в учебные центры, где готовились кадры для рот пропаганды вермахта. Несмотря на внушительную статистику, необходимо иметь в виду, что в целом посещаемость партийных киносеансов не превышала 10 % общей посещаемости кинотеатров рейха.

Во многих районах партия рассчитывала на обязательную, чуть ли не 100 % аудиторию кинозрителей. Члены партии и партийные функционеры должны были безусловно являться на просмотр идеологических кинолент, а в сельской местности у жителей просто не было иной альтернативы. К 1941 году большая часть партийных кинодемонстраций была предназначена либо для крестьян, либо для личного состава частей вермахта, расквартированных в рейхе или на оккупированных территориях. По данным отдела кинематографии НСДАП, посещаемость киносеансов в сельской местности достигла 55,6 миллионов, а киносеансы для вермахта дали еще 31,5 миллиона посещений. Военные трудности начали сказываться на кинематографической деятельности НСДАП с конца 1942 года. Хвастливая статистика исчезла, сменившись жалобами раздраженного населения, типа той, что была отражена в рапорте сотрудника СД из Билефельда. Люди там ворчали, что управление кинопроката гау никак не могло наладить нормальную работу кинопередвижек. В лучшем случае киносеансы устраивались раз в месяц. Киноэкраны совсем истрепались, и качество проекции оставляло желать лучшего. Из-за отсутствия кинозалов фильмы чаще демонстрировались в плохо приспособленных помещениях, в церквях и даже в хлевах и амбарах. Сидения представляли собой неказистые, грубо сколоченные деревянные скамейки, и знаменитые фильмы, такие, например, как «Папаша Крюгер» или «Я обвиняю» зрителям приходилось смотреть в весьма «экзотической» обстановке: рядом со стойлами для коров, загонами для свиней и кучами конского навоза, от которых исходил «бесподобный» аромат. Разумеется, все это мало способствовало пробуждению чувств, на которые были рассчитаны эпохальные, с точки зрения нацистов, фильмы.

Главное управление пропаганды тесно сотрудничало с гитлерюгендом и другими молодежными партийными организациями, плодом такого сотрудничества явились «Молодежные кинофестивали», первый из которых проведен в 1934 году. Молодежь была одним из самых главных и перспективных объектов нацистской пропаганды. Кроме того, еще раз следует обратить внимание на то, что партия сыграла главную роль в приобщении к нацистскому кинематографу жителей небольших городов, где не было постоянных кинотеатров. Тогда в Германии, как и в большинстве стран мира, большие кинотеатры были расположены в крупных городах. Здесь партия выступила в роли носителя культуры и политики «широким массам». До 1933 года успехом в этой области партия была обязана ловкой политике Геббельса и других пропагандистов, которые представляли все дело как наведение мостов между резко отличающимися друг от друга социальными слоями «арийского» населения Германии, а также сближением различных местностей, каждая из которых имела свои традиции и обычаи и даже языковые особенности. После 1933 года партийные пропагандисты еще более усилили свою работу в данном направлении. В 1934-35 годах молодежные кинофестивали собрали в общей сложности около 300000 зрителей. Годом позже эта цифра выросла до миллиона. К 1939 году кинозрителей из этой возрастной группы населения уже было до 3 миллионов, а к 1940 году этот показатель достиг трех с половиной миллионов. В 1941 году было зарегистрировано 5,5 миллионов кинопосещений; в следующем году был установлен рекорд в 11,2 миллиона посещений.

К 1942-43 годам почти половина кинофестивалей проходила в деревнях и мелких городишках, где отсутствовали стационарные киноустановки. Партия потребовала, чтобы учителя и другие категории лиц, занятых в организациях гитлерюгенда, обязательно посещали эти мероприятия. Геббельс расширил сферу действия молодежных кинофестивалей, отдав распоряжение о том, чтобы для их проведения предоставлялись помещения крупных кинотеатров один или два раза в месяц, по воскресным утрам. Выбор времени был не случайным. Кинотеатры в этот период дня обычно пустовали и вдобавок всякий, кто пошел бы на такой фестиваль, вряд ли поспел бы в церковь к началу воскресной проповеди, что было немаловажно, ибо нацисты настороженно относились к религии вообще.

Геббельс превратил воскресные утренние кинопросмотры в торжественный праздник национал-социалистического кинематографа. Как всегда, он не упустил случая похвастаться тем, что осенью 1941 года на одном воскресном кинопросмотре присутствовало около 900000 юношей и девушек. «Третий рейх» стремился к установлению тоталитарного контроля над всеми сферами духовной жизни молодежи, и главные надежды в этой области связывались с кинематографом. Изменившийся ход войны помешал доведению этих планов до конца. Лучше всего о них сказал один из руководителей молодежного нацистского движения Аксман в 1942 году: «Разве не являются такие фильмы, как «Великий король» или «Отставка», лучшим методом воспитания молодежи на конкретном примере?»

Пропагандистская война против Англии

Когда Великобритания стала объектом нападок германских средств массовой информации, национал-социалистическая идеология военного времени смогла опереться на давние традиции если не ненависти, то явной неприязни к коварному Альбиону, которую всегда испытывали немцы и которая еще более усилилась после первой мировой войны, а также на рассуждения о социальном прогрессе. Гитлер же долгое время рассматривал англичан как братьев немцев по расе, а Британскую империю как потенциального союзника рейха. Когда Британия стала врагом, нацисты кинулись обличать империю как социально реакционную, разглагольствуя об ужасной эксплуатации, которой подвергались английские трудящиеся массы со стороны угнетающих их капиталистов-плутократов. Некоторые темы, к которым часто обращались немецкие газеты во время первой мировой войны, после 1939 года были опять извлечены из запасников и стали широко использоваться нацистской пропагандой. Во время «Великой войны» германских школьников учили хором произносить лозунг: «Боже, покарай Англию!» ведь Британия «предала» Германию и вступила в союз с чуждыми ей по духу и крови славянами и галлами – Россией и Францией. В 1940 году немецкие учителя входили в классы и громко провозглашали: «Боже, покарай Англию!» Учащиеся неизменно должны были отвечать: «Он обязательно ее покарает!» Нацистская пропаганда военного времени, направленная против Англии, опиралась на концепции, развитые в ходе «Великой войны» такими людьми, как Вернер Зомбарт, Хьюстон Стюарт Чемберлен и Освальд Шпенглер. К 1920 году изобретенные ими лозунги и пропагандистские клише получили широкое распространение в германском народе, и нацистам ничего не стоило вновь извлечь их на свет и запустить в обращение.

К 1914 году знаменитый историк, изучавший историю через призму последовательно сменявших друг друга экономических формаций, Вернер Зомбарт обнаружил, что англичане не заслуживают права числиться среди «Heldenvolker», – наций-героев, так как в действительности являлись «Handlervolk», нацией торговцев. В этом качестве они имели гораздо больше общего с евреями, нежели с немцами. Потребовалось совсем немного ума и усилий, чтобы от этого тезиса перекинуть мостик к громогласному утверждению, будто англичане являются «евреями среди арийских народов». Артур Мицман перефразирует Зомбарта: «Для англичан война «была капиталистическим предприятием, для немцев же она стала последним бастионом на пути бешеного коммерциализма, порабощающего душу современного человека». Х.С.Чемберлен, известный теоретик, занимавшийся исследованием роли рас в истории, начал использовать в вопросах культуры и национализма германизм. В первую мировую войну ему было предоставлено германское гражданство. Чемберлен написал ряд статей, очерков и эссе, призванных поднять боевой дух немцев и оправдать их дело. В эссе «Англия» он описывает свою родину как страну, где люди ставят деньги на место бога, и как антисоциальное государство с очень жесткими классовыми различиями, где глубокая пропасть отделяет привилегированные слои от народа. В довольно неуклюжем, изобилующим архаизмами, германском стиле Чемберлен обличает парламентские институты как забаву богатеев. Он отказался признать, что из англичан получились отличные мореплаватели или, что они были храбрыми покорителями других наций. По его мнению, англичане годились лишь на то, чтобы угнетать примитивные народы, но сами не отличались героизмом или творческими способностями. Чемберлен заявил, что страсть к наживе сделала его соотечественников работорговцами и империалистами. Для Британии, по его словам, типичным является повсеместное стремление к обогащению, принимающее самые омерзительные формы, с точки зрения морали. Совершая различные экскурсы в историю, он доказывал, что в характере британцев преобладают лицемерие, наглость и холодная расчетливость, а идеализма нет и в помине. Чемберлену, правда, пришлось скрепя сердце признать, что средний англичанин храбр, трудолюбив и добропорядочен, но тут же он делает оговорку, утверждая, что классовое общество и государство, где все отношения зиждились на деньгах, извратили внутреннюю здоровую суть рядовых людей и превратили их в существа, достойные презрения. Многие «теоретические» постулаты Чемберлена использовались нацистами в нападках на Англию.

Освальд Шпенглер исследовал британцев через призму «пруссачества». Он противопоставлял прусское трудолюбие и высокоразвитое чувство долга эгоистичному британскому понятию о свободном индивидуализме: «Для пруссаков является характерным слияние воли индивидуализма с волей общества», – писал он. Весь свой огромный престиж ученого, изучавшего историю философии, Шпенглер использовал для обличения британцев, обвиняя их в отсутствии внутренней духовной свободы и недостатке сознательности. По мнению Шпенглера, материализм и либерализм, присущие англичанам, делают их неспособными дать должную оценку творческой стороне труда и обязанностям человека перед обществом. Рассуждая о влиянии кальвинизма и Кромвеля на развитие английского характера, Шпенглер выдвинул в качестве аргумента следующее утверждение: «Труд в глазах верующего в Бога приверженца англиканской церкви является результатом падения человека. С точки зрения же пруссака это – Божья заповедь».

Когда весной 1939 года британское правительство стало проявлять первые признаки сопротивления дальнейшей экспансии Германии, те, кто заправлял пропагандистской машиной нацистов, пришли к выводу, что большинство немцев разделяет взгляды Зомбарта, Чемберлена и Шпенглера. Партийным агитаторам было дано задание в своей разъяснительной работе делать упор на историческую лживость британских гарантий и обещаний. Они должны были говорить своим слушателям о том, например, что англичане предательски покинули Фридриха Великого в 1761 году, когда он больше всего нуждался в поддержке. А баварским пропагандистам сообщили, что британская концепция «равновесия сил» служила лишь прикрытием для сохранения гегемонии англичан в Европе. Не был обойден вниманием и тот удобный аргумент, что Невилл Чемберлен якобы опять прибегнул к политике «окружения», которая проводилась в 1904-14 годах и привела к «Великой войне». В своей исторической ненависти к Англии нацисты дошли до совершенно абсурдных измышлений, что англичане направляли и идейно вдохновляли убийц многих великих исторических личностей, от французского социалиста Жана Жореса и югославского короля Александра до Авраама Линкольна. Среди тем, предлагавшихся вниманию агитаторов, были: «Евреи и масоны в английской политике» и «Англия – поджигатель войны». Пропагандистов снабжали псевдофактами о лицемерии англичан, чтобы они использовали эти данные для развенчания традиционных британских идеалов, таких, как «свобода морей», «самоопределение» и «равенство сил в Европе». Опираясь на труды Зомбарта, Чемберлена и Шпенглера, лекторы управления внутренней пропаганды призывали своих слушателей на краткосрочных курсах особенно подчеркивать то обстоятельство, что у англичан не было такой глубокой духовной культуры, как у немцев. Противник почитал «еврейского» материалистического бога, а англиканская церковь была по своей природе политической, а не духовной силой. Соперничество между двумя странами изображалось как «борьба Бога против мира наживы и золотого тельца». В английском «мироздании» не предусматривалось уважение к правам других наций, оно было насквозь пропитано жаждой прибыли и эксплуатацией. В этом смысле нацисты несколько усовершенствовали пропагандистские приемы почти тридцатилетней давности.

Одним из тех, кто безоговорочно принял на веру весь набор этих тупых, примитивных пропагандистских штампов, был английский ренегат Уильям Джойс («Лорд Гав-Гав»), который рассматривал движение нацистов как пролетарское и надеялся, что оно «освободит мир от пут плутократов-капиталистов». В течение всего 1940 года нацистские теоретики от пропаганды трудились не покладая рук, выступая в печати и перед микрофоном с многочасовыми лекциями и пространными статьями, полными словесной шелухи. Их целью было создание зрелой, развитой концепции «плутократии». Инструкции для агитаторов, составленные RPL, предписывали изображать англичан как нацию евреизированных ростовщиков, людей, которые кормятся спекуляциями на биржах и доходами от масонских лож. Даже британское искусство и музыка были лишены духа творчества, и отличались тавтологией и стерильностью. Пропагандисты сопоставляли это общество умершей культуры с богатым миром германской духовности, породившем Майстера Экхарта, Гете, Бетховена и Гитлера. Однако к началу 1940 года в пропагандистской кампании на первый план выдвинулась другая тема – описание Британии как отсталой страны трущоб, безработицы и социального неравенства. Как выразился в 1941 году Гитлер: «…среди англичан культура, как и спорт, являются привилегией высших классов».

После сокрушительного поражения французской армии и капитуляции Франции Геббельс приказал временно воздержаться от крайностей в антибританской пропаганде. Эта пауза длилась с конца июня по 22 июля 1940 года и была связана с попытками Гитлера убедить англичан примириться с доминированием Германии на европейском континенте в обмен на союз, который гарантировал бы сохранение Британской империи. Рудольфу Гессу, возможно, уже было известно о намерении фюрера вторгнуться в Россию. В беседе с Феликсом Керстеном 24 июня 1940 года он заявил: «Мне трудно представить, что холодная, расчетливая Англия сунет свою голову в большевистскую петлю вместо того, чтобы спастись, заключив с нами соглашение». 25 июня германские газеты получили новые инструкции об изменениях в пропаганде против Англии: «В трактовке нашей будущей политики по отношению к Великобритании необходимо подчеркивать, что целью нашей борьбы не является уничтожение Британской империи, она направлена скорее на ликвидацию британской гегемонии на континенте». Художественные фильмы с антианглийским циклом, которые уже показывались или должны были выйти на экран в ближайшем будущем, такие, как например: «Подводные лодки, на Запад!», больше не являлись темой обширных дискуссий и восторженных отзывов в прессе. 19 июля Гитлер сделал Британии предложение о мире, а 22 июля лорд Галифакс решительно отклонил германскую концепцию мира. Гессу осталось еще 10 месяцев на размышление.

Во время «битвы за Британию» Геббельс дал указания германским средствам массовой информации придерживаться осторожной линии в ведении антианглийской пропаганды. Он предупреждал, что не следует ожидать скорого краха такой огромной империи, как Британская. Признаки ослабления ее военной мощи уже проявились, но, по словам Геббельса, конец последует еще через некоторое время и будет носить характер внезапности. Он не стал указывать конкретных дат, полагая вредным возбуждать у германского народа ложные иллюзии, и вместо пророчества обратился к сарказму. Это был его излюбленный прием. В декабре 1940 года он высмеял британские предложения, которые касались будущего политического, общественного и экономического порядка в Европе, заявив, что англичане располагали более чем достаточным временем, чтобы реализовать свои предложения в жизнь, но их постигла полная неудача. А теперь англичане якобы занимались плагиатом, пытаясь перенять для своих целей германский опыт в социальной сфере.

Серьезный удар по антибританской пропаганде Геббельса был нанесен в мае 1941 года, когда, предпринимая последнюю отчаянную попытку образумить англичан, в Шотландию, якобы в тайне от фюрера, вылетел Рудольф Гесс. До нападения на Советскую Россию оставалось всего лишь шесть недель. Люфтваффе и подводные лодки, хотя и нанесли ощутимый урон Британии, все же не смогли поставить ее на колени. Один биограф Гесса утверждает: «Исторический полет Гесса в Англию состоялся с одобрения фюрера, который знал о намерении Гесса заранее». Это заявление трудно подтвердить или опровергнуть, но очевидно одно – если бы Гессу удалось «образумить» британское правительства, то Гитлер вряд ли пренебрег бы результатами этого драматического полета. Отто Дитрих, пытаясь спасти лицо германской пропаганды, заявлял, что Гесс, понимая, что Британия потерпела поражение, хотел помочь английской «партии мира» в ее борьбе против Черчилля и побыстрее положить конец ненужной войне. Альбрехт Хаусхофер, сын известного политика и человек, знакомый с британскими политическими нравами и традициями, предложил своему другу Гессу, чтобы тот встретился с герцогом Гамильтоном на нейтральной территории. Герцог имел свободный доступ к королю и премьер-министру Уинстону Черчиллю. Это предложение было сделано Хаусхофером 8 сентября 1940 года, а неделю спустя он заметил в своем дневнике, что Гитлер лично одобрил эту идею и решил сам встретиться с Гессом.

Провал миссии Гесса усилил позиции Черчилля и британской «плутократии». Германская пропаганда возобновила свои яростные нападки на это «гнусное» явление, иногда толкуя понятие о плутократии в несколько более широком смысле и употребляя термин «англо-американская плутократия». Как выразился Карл Церф: «Германская культура дает огромную моральную закалку, чтобы нести эту борьбу! Что могут противопоставить этому английские и американские выскочки?» Геббельс обратил как-то внимание на широкие дискуссии, развернувшиеся в Британии по поводу плана Бевериджа, который предусматривал введение после войны некоторых социальных гарантий. Встревожившись, он приказал германским средствам массовой информации начать разоблачение этого плана, как фикции, нацеленной на обман английских трудящихся. Министр с гордостью констатировал, что в Германии социальные реформы начались еще в 1884 году, а с 1933 года немцы живут при государственном социализме. Соответственно, германским газетам и радио была дана сверху команда изобразить план Бевериджа запоздалыми и лживыми посулами провести реформу, которые Германия осуществила еще во времена Бисмарка.

Учебно-образовательные пособия, распространившиеся по линии Главного Управления партийной учебы, содержали огромное количество материалов о германской «плутократии». Эта тема была излюбленным коньком Роберта Лея, который в 1944 году провозгласил Германию как «единственную страну на всей планете, где руководство сдержало обещания, данные народу», создав народное сообщество и основав школы, доступные молодежи из всех социальных слоев. Лей восхвалял количественные и качественные достижения германского рабочего класса, ссылаясь на них как на доказательства правильности избранного национал-социалистами пути. Это утверждение звучало весьма иронично, поскольку от него отдавало капиталистической эксплуатацией, той самой, которую Лей так яро поносил в «плутократической» Великобритании. В «учебнообразовательных пособиях», по которым занимались в кружках партучебы, было очень много подробных сведений о «классовом» характере британского общества. Одна брошюра, используя марксистскую терминологию, обличала правящий класс Британии, государственных чиновников, верхушку армии и парламентариев, называя их инструментами в руках всесильных «плутократов» – крупных землевладельцев и капиталистов. Из подобных брошюр информацию о Великобритании черпали не только агитаторы и преподаватели школ и курсов, но и остальные члены партии, мелкие и средние функционеры, а также служащие госаппарата, составители учебных пособий, источников, включал труды времен первой мировой войны. В бюллетенях, которые рассылала организация Роберта Лея, английская правящая элита представала перед читателями как корыстолюбивая, эгоистичная группа лиц, которая заразила своим вредоносным влиянием Европу. Один бюллетень поносил «еврея Риккардо» за его участие в создании теории свободной экономики и разносил в пух и прах Адама Смита и Иеремию Бентама за их вклад в концепцию «материалистической национальной экономики».

Геббельс, конечно же, прекрасно знал о том, что «тотальная эффективность» производства и сплоченность народа вокруг НСДАП являлись больше химерой, чем действительностью. По отношению к Англии в позициях германской элиты и германских средств массовой информации часто бывали несовпадения, а временами они отличались явным противоречием. В конце апреля 1942 года Геббельс заметил, что англичане подчас проявляют явную халатность и небрежность в отношении сохранности государственных тайн, и сказал: «Я надеюсь, что на наших линиях секретной правительственной связи дела обстоят совершенно иначе». Но всего лишь десять дней спустя Гитлер хвалил англичан за совершенно противоположные качества: «Вплоть до настоящего момента мы не услышали ни слова о том, что говорится на этих парламентских сессиях. Это мощный фактор, стимулирующий рост солидарности и сплоченности британского народа». Позднее министр пропаганды заметил: «Я полагаю, что Англии в настоящее время не угрожает опасность большевизации. Английский менталитет находится в слишком прочной зависимости от английских традиций». И в тоже самое время работники Управления внутренней пропаганды рейха начали в газетах и на радио кампанию, призванную показать, что подрывная работа большевиков принесла свои плоды и Англия неуклонно скатывалась в лоно большевизма. Перед германской пропагандой военного времени стояла задача объяснить народу причину враждебности Британии. Все средства массовой информации усердно эксплуатировали тему «плутократии», замусолив ее вконец, хотя справедливости ради следует отметить, что в ходе войны в выступлениях на эту тему появились некоторые нюансы и наблюдался перенос акцентов. В конце 1942 года Гитлер изрек: «Мы должны постоянно повторять, что ведем войну не с британским народом, а с маленькой кликой, которая правит им. Этот лозунг обещает дать хорошие результаты…» Возможно, Гитлер позаимствовал этот прием у ненавистного ему Вудро Вильсона, который «одурачил» немцев, объявив, что борется против прусского милитаризма, а не против германского народа. И все-таки, несмотря на титанические усилия немецкой пропаганды, воздействие на англичан «антиплутократической» темы дало куда меньший эффект, чем этого можно было ожидать. Не в последнюю очередь в этом оказались виноваты Люфтваффе, которые подвергали варварским бомбардировкам прежде всего трущобы и жилые кварталы, населенные рабочими. Такие действия явно расходились с нацистскими заявлениями, что Германия воюет с плутократией, а не с народом. В марте 1943 года Геббельс с опозданием заметил: «Я предложил фюреру в будущем бомбить не трущобы, а кварталы, в которых живут плутократы. Люфтваффе надлежало учесть это обстоятельство при планировании воздушных налетов на Англию… Фюрер согласен с этим». Март 1943! Запоздалое прозрение…

В нападках Геббельса на «плутократов» содержалось саркастическое обличение лицемерия, характерное для этого порочного, злого на язык, циничного человека, который сам являлся, прежде всего, лицемером. Когда в июне 1940 года французская армия потерпела полное поражение, министр пропаганды изобличал англичан как «набожных лицемеров», которые выглядят смиренными и богопослушными в своих глазах, но являются бессовестными лгунами, с точки зрения бесстрастных, объективных наблюдателей со стороны. Он задавал вопрос: «Что мы понимаем под плутократией? Плутократия это такая форма политической и экономической власти, когда пара сотен семей правит всем миром, не имея на это никакого морального права». Геббельс был создателем концепции «плутократии», и германские средства массовой информации опирались в своей работе на нее вплоть до конца войны. Министр произнес очень много речей, в которых противопоставлял германское «социальное государство» несправедливостям, творимым британским правящим классом. Он даже подхватил лозунг, которым часто пользовался Муссолини, гласивший, что страны «оси» были нищими пролетарскими нациями, стремившимися сбросить оковы британского империализма и занять свое место под солнцем.

Геббельс выдвигал тезис, что малые нации являются лишь «разменными монетами» в борьбе, которую ведут британские плутократы за установление гегемонии в Европе. Вот что они сделали с поляками, норвежцами, голландцами и бельгийцами, не говоря уже о французах. Они накликали войну на головы простодушных, доверчивых народов и их коррумпированных политиков. Результаты оказались плачевными для этих «жертв» британской политики окружения Германии. Особенно раздражали Геббельса набожность и моральное лицемерие британского руководства. Он заявлял, что его не очень волнует бесчеловечность англичан или их хитрые трюки; больше всего его задевали их претензии на роль блюстителей морали и защитников религии, их наглый обычай поучать других при помощи церковных проповедей. Ослепленный своим невежеством тщеславного всезнайки, Геббельс в 1941 году нарисовал не соответствующий действительности социальный портрет Лондона, который наверняка привел в замешательство германскую аудиторию, поскольку именно на нее и были рассчитаны перлы словесной эквилибристики этого подручного Гитлера. Однако из поля зрения министра ускользнул героизм, проявленный англичанами во время налетов Люфтваффе (который в частных беседах он высоко оценивал). Он стал описывать жизнь «золотой молодежи» из высшего света, которая танцует и веселится в роскошных отелях, в то время как город объят огнем. Геббельс не объяснил, как Британии удалось выстоять против германской военной машины вермахта, если ее правящий класс разложился и погряз в коррупции и разврате. И все же эта картина соответствовала представлениям Геббельса о неизбежном упадке морали в прогнившем буржуазно-либеральном обществе. Этот подход пригодился, когда понадобилось найти новый пропагандистский аргумент после вторжения в Советскую Россию: Европа должна была выбирать между победой Германии или большевизмом.

Нападки Геббельса на британскую «плутократию» не ослабевали даже после того, как стало ясно, что даже самые ужасные воздушные налеты и рейды подводных лодок не смогут поставить Англию на колени. Ближе к концу 1943 года министр нарушил свой собственный запрет на обсуждение средствами массовой информации вопроса о нехватке продовольствия и предметов первой необходимости в Британии. (Наученные горьким опытом лишений военных лет германские обыватели могли насторожиться и принять пропагандистскую шумиху вокруг якобы невероятных трудностей, испытываемых англичанами, за прелюдию, вслед за которой неминуемо последует сокращение их пайков, получаемых по карточкам). Он раскритиковал британскую систему распределения продовольствия, от которой выигрывали богатые бездельники, в то время как в Германии рабочие, занятые в тяжелой промышленности, получали дополнительные пайки. В борьбе против британской «плутократии» Геббельс вновь обратился к радикализму двадцатых годов, отозвавшись о второй мировой войне, как о «социальной» революции», которая исключала возвращение старых порядков. Он предсказал, что британский рабочий класс отвернется от коллаборационистской партии лейбористов и осознает, что только «плутократия», люто ненавидевшая социально-прогрессивную нацистскую Германию в 1939 году, хотела начать войну из-за Данцига. К концу 1943 года Геббельс провозглашал, что победа союзников может иметь для «плутократов» такие же катастрофические последствия, как и победа Германии. Большевики выйдут к берегам Ла-Манша, и британский империализм будет задушен. Геббельс был прав (несмотря на все преувеличения), предчувствуя скорый закат британского империализма. Он довольно точно определил проблемы, с которыми должно было столкнуться британское общество, и предсказал, что Британия выйдет из войны «без денег, без торговли и со значительно ослабленным торговым и военным флотом, который скатится до разряда второстепенного». Геббельс упорно не желал видеть, что «плутократы» и рабочие, Черчилль, Рузвельт и Сталин, несмотря на все разногласия, объединили свои усилия с тем, чтобы такие люди, как он, исчезли с лица земли.

В 1940 году Геббельс высказал мнение, что радио является самым современным и наиболее эффективным инструментом воздействия на умы широких масс людей, при помощи которого их легко повести за собой. Ханс Фриче, который к тому времени уже успел приобрести известность как радиокомментатор, ведущий рубрику «Политическое обозрение прессы и радио», собрал довольно много антибританского материала, составившего книгу под названием «Война против поджигателей войны». Карикатура из «Симплициссимуса» изображала Невилла Чемберлена в образе старухи Смерти с косой среди трупов французских солдат. На другой карикатуре, взятой из официальной газеты СС «Черный корпус», был нарисован поджигатель войны Джон Буль, бомбящий нейтральные Бельгию и Голландию зажигательными бомбами. Фриче, который к 1943 году стал вторым после Геббельса человеком в руководстве германского радио, часто обвинял англичан в том, что они пользуются социальной риторикой для маскировки истинных целей плутократической войны. Заносчивый сарказм Фриче и Карла Шарпинга к 1943 году во многом потерял остроту. Комментаторы продолжали злорадствовать по поводу проблем, стоявших перед Великобританией – отношения с Америкой и Сталиным, нехватка продовольствия – но в каком положении очутились сами немцы, чтобы смеяться над этими трудностями? Многие из них понимали, что если у Британии и возникли какие-то трения со своими союзниками, то, по крайней мере, у нее хоть были союзники. И какое дело было немцам до того, что Черчилль якобы боялся Сталина, ведь Красная Армия была намного ближе к Берлину, чем к Лондону?

Важным средством распространения пропаганды в национал-социалистической Германии были торжественные партийные собрания. Эти собрания имели много общего с религиозными церемониями: они включали в себя песни, провозглашение лозунгов и призывов, заклинания фюрера и «проповедь», разъясняющую какое-либо положение теории национал-социализма. На примере некоторых сценариев-разработок, как состоявшихся, так и не успевших состояться, партийных собраний можно увидеть, как официальная точка зрения руководителей Германии и вождей НСДАП вдалбливалась в головы рядовых нацистов. На собраниях, которые проводились в Тюрингии в конце 1940 года, выступавшие ораторы дружно клеймили позором британский империализм. Объявлялось, что с Британией как с мировой державой покончено раз и навсегда, и повторялся старый припев: «Во всем виновата Англия!». В завершение всех церемоний «паства» вставала и пела песню «Мы маршируем на Англию». У участников этих собраний должно было создаваться впечатление, что Германия вот-вот нанесет последний, сокрушительный удар по уже шатающейся Британской империи. Германия будет свободной, а весь остальной мир воспрянет от угнетения, которое символизировала «плутократическая» клика, погрузившая в 1939 году Европу в еще одну братоубийственную войну.

Тема «Во всем виновата Англия» много лет кочевала по страницам нацистских журналов и брошюр, выпускавшихся партийными издательствами. Журнал «Die Aktion» («Действие») имел весьма откровенный подзаголовок «Борец против плутократии и поджигателей войны». В нем в основном печатались статьи профашистски настроенных авторов из стран, ставших «жертвами» империалистической политики Британии (Норвегии, Ирландии). Не брезговал страницами этого издания и Фриче, частенько помещавший там статьи, полные едкого сарказма и ненависти. Однажды «Ди Актион» перепечатал антисемитскую статью известного британского военного историка Дж. Ф.Фуллера, написанную до войны. Радиус воздействия журналов был ограничен довольно узким кругом их читателей, но партийные и частные издательства Германии не дремали и буквально наводнили рейх и оккупированную Европу книгами и брошюрами, посвященными «преступлениям» Великобритании, причем особое внимание уделялось первым двум годам войны. Некоторые из этих книг были перепечаткой прежних изданий, но большую часть составляли произведения, написанные по заказу министерства пропаганды уже после того, как разразилась война. Книга Фрица Зайденцаля «Господство британского фунта: Как Англия злоупотребляет своим экономическим могуществом» являлась обличением фарисейства и лицемерия британской внешней политики. Из этого произведения явствовало, что весь мир восстал против тирании фунта стерлингов. Все поняли, как ловко Англия пользуется предоставлением субсидий, чтобы манипулировать странами-должниками. Особое внимание автор уделил нарушению Британией прав других наций. Он доказывал, что Британия возненавидела Германию еще с 1870 года, когда стало ясно, что германский народ в борьбе обрел свободу и единство. По словам Зайденцаля, на протяжении последних полутора веков Англия не останавливалась ни перед чем, действуя коварством и подкупом, лживыми посулами и грубой военной силой, чтобы свести до минимума влияние любой страны, которая создала или могла создать серьезную угрозу интересам британским капиталистов. Он изобразил англичан империалистами-эксплуататорами, которые беззастенчиво присваивают себе сырьевые ресурсы других стран и расточительно расходуют их, будучи неспособными организовать действительно эффективное производство. Целью британской внешней политики после 1933 года, по мнению автора, было наказать Германию, освободившуюся от тирании фунта стерлингов. Он писал: «Падение курса английского фунта и развал стерлинговой зоны является безошибочными признаками, свидетельствующими о близком крахе всемогущего фунта и английской плутократии». Большими тиражами выпускали книги и памфлеты в 1940 и 1941 годах DAF и издательство Франца Егера. Так, книга Вернера Моргенштерна «Под гнетом плутократии: Дорога страданий миллионов» издавалась в 1941 году несколько раз довольно приличными тиражами. Объемный памфлет, опубликованный DAF, содержал нападки Роберта Лея на плутократов. Этот вождь похвалялся якобы самым совершенным в мире германским социальным и трудовым законодательством. Серия «Это Англия», принадлежавшая к пятой группе издательства Франца Егера, которое занималась выпуском учебно-образовательных брошюр НСДАП, состояла из одиннадцати книг и брошюр по вышеуказанной теме. Почти все пособия переиздавались тиражами по 10 000 экземпляров и сыграли большую роль в распространении антибританской пропаганды внутри Германии. Стиль этих книг отличался ясностью и лапидарностью, материал был изложен кратко, иногда в виде тезисов, сообразуясь с образом мышления среднего наци. Брошюра Вальтера Паля «Британская политика силы» подвергала ярым нападкам стремление Британии к мировому господству. Паль сыграл злую шутку с покойным Вудро Вильсоном, объяснив выдворение англичан с континента в 1940 году «правом Европы на самоопределение». Принципы «разделяй и властвуй», «равновесия сил» и устрашение слабых народов являются характерными чертами английской дипломатии, утверждал он.

Ф.О.Х.Шульц сосредоточил огонь критики на регрессивном характере британской внутренней политики. В книге «Социальная политика в Англии» он заявлял: «Даже сегодня английский рабочий является игрушкой в руках корпораций, марионеткой, которую дергают за веревочки биржевики и банкиры…» Шульц ругал «плутократов» за то, что те в конце XIX века впустили на британские острова тысячи евреев с востока. Ненависть, которую Британия якобы испытывала к немцам, он объяснял внедрением евреев в среду «плутократов». Тесная связь, которая якобы имелась между еврейством и британской «плутократией», стала главной темой нацистской идеологии еще в сентябре 1939 года. В конце этого месяца бюллетень Розенберга, посвященный вопросам идеологии, процитировал генерала Фуллера в подтверждение тезиса о решающем влиянии евреев на формирование англо-саксонской внешней политики.

Но из всех произведений, посвященных этой теме, наибольший интерес вызвала книга, вышедшая под названием «Лорд Кон: Иудаизация английского высшего класса от Дизраэли до Хора Белиша». Этот опус сочинил некий Эрнст Клам. Его стиль, представлявший собой смесь бульварного романа и вульгарной журналистики, был еще одним ярким доказательством дегенеративного характера нацистского мировоззрения. В самом начале книги Клам признает, что титул является вымышленным, так как в действительности нет никакого «лорда Кона». Однако далее он говорит, что такой лорд вполне мог существовать, поскольку теплые взаимные чувства между евреями и британскими аристократами, общавшимися друг с другом в масонских ложах и синагогах, привели к появлению на свет типа, наиболее характерные черты которого и отражены в образе лорда Кона. Особое внимание автора привлекает фигура Бенджамина Дизраэли, в которой он видит скользкого, пронырливого авантюриста, добивающегося престижа, власти и денег ради осуществления своей «восточной мечты» – обеспечить руками британцев господство евреев во всем мире. Клам во всех подробностях, разумеется, фальшивых, повествует о том, как Дизраэли, получив вначале отпор королевы Виктории, все-таки ужом втирается в ее доверие. Эти эпизоды являются, по сути, несколько измененной версией «Еврея Зюсса». Так же, как Оппенгеймер лестью сумел одурачить Карла-Александра и использовать его в своих целях, Дизраэли у Клама ухитряется завоевать доверие и любовь королевы. Клам даже сообщает своим читателям, что еврей Дизраэли изобрел политику «окружения» Германии. Этот борзописец начисто отметает тот факт, что если бы такая политика и была на самом деле, то возникнуть она могла лишь, по меньшей мере, через двадцать три года после смерти «старого еврея». В конце книги Клам обращается к современной Великобритании, которая, по его мнению, пожинает плоды работы Дизраэли. Благодаря своим тесным связям с аристократией, экономикой и политикой Англии фактически заправляют свободные масоны и евреи-эмигранты из Германии. Именно этот противоестественный, чудовищный союз и толкнул Англию и всю Европу во вторую мировую войну.

По мере того как война принимала для Германии все более и более неблагоприятный оборот, а в концлагерях типа Аушвица и Треблинки счет умерщвленным евреям уже пошел на миллионы, Гитлер и Геббельс приказали усилить антиеврейскую пропаганду. Одним из типичных примеров-последствий этого решения явилась широко распространенная статья Фрица Заукеля «Лондонские дураки», написанная им в 1944 году. В ней преобладал тон апоплексичного, бешеного фанатизма, который позволяли себе обычно «старые борцы», ветераны НСДАП. Автор еще раз решил позлословить в адрес бедной «старушки Англии, слава которой окончательно потускнела». Заукель связал падение Британской империи с тем, что Лондон отверг руку, протянутую ему «величайшим и самым гениальным европейцем всех времен, Адольфом Гитлером…» Люди, отказавшиеся от мирных предложений Гитлера, были глупцами, которыми манипулировали евреи. К числу этих глупцов автор статьи причислял, прежде всего, Черчилля, «раба евреев и алкоголя». 2 мая 1944 года управление пропаганды одного из гау разослало статью Заукеля всем окружным и районным пропагандистам, рекомендуя им использовать «ценное содержание» этого пасквиля в антиеврейской пропаганде.

Геббельс лично давал германской прессе установки, следуя которым, она должна была значительное место отводить восхвалению некоторых пропагандистских произведений, имевших яркую антибританскую направленность. Такие опусы, как «Документальное исследование характера англичан» Вильгельма Зиглера и «Сто семей правят Англией» Гизельхера Вирзинга, особенно пришлись по душе министру пропаганды. Геббельс понимал, что эффективность пропаганды зависит во многом от слаженных действий различных ее ветвей и поэтому приказал Фрицу Гипплеру довести этот материал до сведения Эмиля Яннингса для возможного использования его в работе над фильмами. Еще две книги, более серьезные по стилю, нежели грязное словоблудие Эрнста Кламма и непрошибаемый идиотизм Фрица Заукеля, появились в 1940 и 1941 гг. Это были «Социальная отсталость Великобритании» профессора Бруно Рюкера и «Мировая империя и «ось»: Сила и слабость Великобритании, мифы и реальность ее экономического могущества» А.Райтхингера, которые дополняли друг друга. Рюкер доказывал, что Британия является угнетателем и эксплуататором, а Райтхингер объяснял, как и почему Британской империи суждено погибнуть.

Рюкер построил свою книгу на выводах социолога XIX В.Х.Риля и философа Освальда Шпенглера, полагая, что у каждой нации есть свое представление о труде, которое гармонирует с ее характером. Англичане были «авантюристами» и «исследователями-путешественниками», прототипом «пионера-первопроходца». Это означало, что у них не было понятия о честной социальной политике; труд для них был лишь средством извлечения прибыли, а не высшим национальным достоянием. Рюкер предполагал, что эту черту в национальном английском характере предопределило положение Британии как островного государства. Результатом этого стала органическая неспособность преодолеть безработицу, в отличие от успехов в этой области, достигнутых «Третьим рейхом».

Эту же тему, но в ином контексте, поднял и Райтхингер, доказывавший, что британской могущество произрастало не из труда и творчества, а от манипуляции другими странами путем грубого насилия и финансовой коррупции. Однако британский империализм не мог преодолеть противоречия, присущие такому порочному обществу, и низкий уровень рождаемости в Англии был еще одним доказательством, что дни искусственно созданной Британской империи сочтены. Признаками упадка служили также, по мнению Райтхингера, безработица и «отступление британской промышленности с мировых рынков». Он правильно предсказывал, что в результате войны Британия потеряет свое лидирующее положение в мировой торговле, судостроении и финансах. «Всемирная империя теперь вынуждена бороться за выживание, а не за сохранение традиционных форм жизни».

В течение первых трех лет войны нацистская пропаганда для обозначения жестокости и загнивания пользовалась образом Уинстона Черчилля. Невилл Чемберлен в этом плане оказался малоудобной мишенью. В Мюнхене он проявил «благоразумие», да и его благообразная, миролюбивая внешность делала невозможным для германской пропаганды изменить отношение к нему на прямо противоположное и обрушиться на него с нападками как на злостного поджигателя войны. Черчилль же, напротив, пользовался у нацистов репутацией заядлого германофоба, и пропаганда Геббельса постаралась превратить его в вечно жующего огрызок сигары, лицемерного, пьяного гангстера, символ британской «плутократии». Макс Домарус даже составил нечто вроде каталога прозвищ, которыми награждали нацистские средства массовой информации Уинстона Черчилля: «выживший из ума дурак», «безумец», «отупевший от виски пьяница», «обжора с огромной пастью», «лжец» и т. д. Немецкая пародия на псалом «Наш отец, который на небесах…» явно относилась к Чемберлену («отец Чемберлен, который в Лондоне…»), называя его «лодырем и бродягой во веки веков», но таким нападкам не хватало язвительности и остроты, с которой нацисты изображали портрет Черчилля. До того, как Черчилль стал премьер-министром, контролируемые нацистами газеты и радио использовали для его описания довольно безликие термины, называя его человеком, поправшим нейтралитет скандинавских стран, поджигателем войны и безумцем, ненавидящим «Третий рейх». Еще 9 мая 1940 года, когда оставался всего лишь один день до занятия Черчиллем кресла премьер-министра, Геббельс сказал своим сотрудникам, что последняя речь Черчилля заслуживает «пары саркастических замечаний, но не больше». Но когда Черчилль и его «клика плутократов» стали символом британского Сопротивления, тон Геббельса изменился. Он надеялся, что нападки на британского премьер-министра будут способствовать его свержению. Теперь немецкая пропаганда стала представлять Черчилля убийцей детей, поскольку Королевские ВВС бомбили немецкие города. Германские же самолеты якобы вынуждены были наносить сокрушительные удары по английскому городскому населению. И все эти бедствия случились по вине одного маньяка. В декабре Геббельс сравнил Черчилля с игроком, который уже проиграл 90 % того, что поставил на кон, но продолжает повышать ставку в отчаянной попытке отыграть назад все свои потери. Нападки еще более усилились, когда Геббельс со злорадством процитировал строки из отчета, приписывавшегося какому-то американскому источнику о том, как шестидесятисемилетнего пропойцу ловко обводит вокруг пальца пятидесятидвухлетний фюрер, самым крепким напитком которого является чай.

Очерки и речи, написанные Геббельсом в 1941 году, изобилуют едкими, саркастическими выпадами в адрес Черчилля. В феврале, например, он назвал Черчилля убийцей бурских женщин и детей, применив к нему такие красочные выражения, как «первый скрипач» в «дьявольском оркестре», порожденным «демоплутократическим миром». Черчилль изображался человеком, расхаживавшим по полю, заваленному трупами, и удовлетворявшим тем самым свои извращенные амбиции. Он был циником и сластолюбцем; потухший окурок сигары символизировал крах развратной жизни. Он хотел войну ради войны: это относительно мягкое утверждение, возможно, и содержало в себе элемент правды, но оно утонуло в ворохе прочих словесных оскорблений в адрес Черчилля, на которые не скупился Геббельс. Чтобы столкнуть Европу в пучину хаоса и разрушений, Черчилль стакнулся с большевиками, которые преследовали точно такие же цели. Нападки такого сорта продолжались вплоть до ноября 1941 года: «Как хорошо известно, британского премьер-министра Черчилля отличают исключительно тесные, сердечные отношения с алкоголем, но вот отношения с истиной у него куда более напряженные…» В начале 1942 года Геббельс заметил: «Недавно на лондонской бирже был установлен бюст Сталина. Ему там самое место… Англия пала очень низко. Она переживает небывало трудные времена и за это должна благодарить лишь Черчилля…» Каким бы цинизмом не отличались его высказывания, на Геббельса все же иногда находило просветление. Так, в феврале он сказал, что англичане упрямый народ, и добавил: «…возможно, в целом это является скорее преимуществом для нации, чем недостатком». Однако вплоть до 1944 года он отказывался признать тот факт, что именно Черчилль был символом этого «упрямства». Растущий военный кризис заставил машину германской пропаганды в 1942 году ослабить нападки на Черчилля, которые носили, прежде всего, личный характер. Гитлер не исключал такого поворота в пропагандистской тактике, но, все же, продолжал считать, что Черчиллю не следует давать пощады. Он был «недисциплинированной свиньей» и пьянствовал по «восемь часов в сутки». «Боже, помоги нации, которая терпит таких вождей!» – восклицал Гитлер. К 1944 году Геббельс научился, против своей воли, уважать Черчилля, хотя и называл его «упорствующим в своих заблуждениях фанатиком», полуамериканским премьером, который был готов преподнести красным всю Европу на блюдечке. Если бы только он побыстрее умер – но старого политика, казалось, не брали никакие болезни.

В нападках на Черчилля огромное место занимали его связи с Рузвельтом. Черчилль с кликой «плутократов» изображались предателями Европы, поскольку они согласились уступить Британскую империю американскому президенту, Европу отдать в лапы Сталина, и все это ради того, чтобы сохранить свою неустойчивую власть над Англией. В конце 1943 года в пропагандистском бюллетене, распространявшемся среди служащих организации, ведавшей в рейхе трудовой повинностью, известный журналист Отто Кригк писал: «Вполне очевидно, что теперь Черчилль может продолжать войну, начатую им под предлогом соблюдения гарантий, данных Польше, лишь отказавшись от этих гарантий и передав польские территории большевикам». В отношении будущего Польши это утверждение оказалось не лишенным проницательности, однако содержавшиеся в нем обвинения Черчилля в гнусных интригах и предательстве были излюбленным коньком нацистской пропаганды. В доводах нацистов о том, что Черчилль поставил Британию в подчиненное отношение к Соединенным Штатам, также была значительная доля истины, но этот аргумент рассматривался в отрыве от общего контекста войны англичан за выживание. Более того, Гитлер серьезно недооценивал особый характер деловых и моральных отношений, связывавших Британию с Америкой. Впрочем, это было неудивительно, ибо он, как правило, игнорировал советы, исходившие из «ненадежных» источников.

Альбрехт Хаусхофер написал статью для престижного «Журнала геополитики», в которой предупреждал: «Всякий, кто ввяжется в конфликт с Британией, должен ясно отдавать себе отчет в том, что среди его противников окажется также и Америка, несмотря на все ее законы о нейтралитете». К июлю 1939 года Хаусхофер понял, что Германия не сможет выдержать затяжной войны, которая в случае выступления Америки на стороне врага, должна была приобрести именно такой характер. В октябре Хаусхофер пришел к выводу, что результатом войны станет проникновение русских и американцев в сердце Европы. Хаусхофера арестовали и подвергли допросам после того, как его приятель Рудольф Гесс улетел в Англию. На допросах он часто цитировал профессора Карла Буркхардта, бывшего верховного комиссара Лиги Наций в Данциге в подтверждение своего тезиса о том, что продолжение войны уменьшит влияние античерчиллевских «мирных сил», поскольку власть над Британской империей во все больших масштабах переходит в руки американцев. Одной из причин, которые побудили Гесса совершить этот отчаянный поступок, могли послужить слова, сказанные ему Хаусхофером в конце 1940 года: «Если дело дойдет до худшего, то англичане скорее по кусочкам передадут всю свою империю американцам, чем подпишут мир, который сделает национал-социалистическую Германию хозяйкой Европы». В июле 1940 года Гитлер надеялся, что англичане образумятся, когда поймут, «что уступают Америке свое положение ведущей морской державы». Но когда надежды на исчезновение Черчилля с политической арены рассеялись, как туман, нацистская пропаганда с особым рвением принялась муссировать тему развала империи, делая это больше из чувства садистского отчаяния, нежели из какого-то дипломатического расчета.

В 1942 году Геббельс развил тему, которой было суждено сыграть важную роль в нацистской идеологической пропаганде. В то время как немцы занимались созидательной работой, строя Европу на основе нового, справедливого общественного порядка, британские империалисты уступали свои базы, территорию и всю империю американским империалистам. Их жалкое сопротивление было просто судорогой умирающего. «Американцы едва ли смогут насытиться этим, да и теперь они вовсе перестанут скрывать свои империалистические цели за дымовой завесой демократической фразеологии», – выразился он. «Когда-нибудь англичане осознают, в какую зависимость от Вашингтона они попали, заключив союз с Соединенными Штатами…» Геббельс тогда вполне серьезно полагал, что англичане «уже проиграли войну». Некоторые американские «ревизионистские» историки тоже встали на подобную точку зрения, однако в отличие от них, Геббельсом двигала циничная злоба неудачника, а не интеллектуальный интерес ученого или журналиста. Тем не менее, Геббельс нащупал интересную тему, показав тем самым, что он не был лишен кое-каких задатков политической проницательности. Этот тезис красной нитью проходил через многие материалы, издававшиеся Главным управлением партучебы НСДАП. Пропагандисты умудрились даже вытащить на свет цитату Фридриха Листа, который еще в 1834 году предсказывал: «Англия уступит всю свою империю Соединенным Штатам». В течение всего 1943 года Геббельс и Шарпинг постоянно обыгрывали эту тему, хотя и в разных тональностях. После Тегеранской конференции Геббельс презрительно заметил, что среди так называемой «Большой тройки» имя Черчилля во всех официальных коммюнике союзников упоминалось последним. Конечно, он не преминул добавить: «Мы не принадлежим к тем, кто считает Черчилля великим государственным деятелем». После Сталинградской битвы Шарпинг злорадствовал по поводу того, что американцы вытеснили англичан со всех позиций. В то время как германские города один за другим превращались в развалины под ударами союзной авиации, Шарпинг продолжал высмеивать слабость Великобритании и ее неспособность выступить в роли вождя и организатора в послевоенном мире. Бог и в самом деле наконец-то покарал Англию, и в нацистском зашоренном мышлении уже одно это являлось доказательством гениальности Гитлера как одного из величайших государственных деятелей, даже если Германия лежала в руинах. Победа смертью…

Гитлер испытывал глубокие опасения, что Британская империя может стать идеологическим противником Германии. Ведь в данном случае речь шла о стране, где преобладал «нордический тип» населения и которая распространила господство белого человека от Гонконга до Ганга. Германские средства массовой информации не сразу решились использовать антиимпериалистическую тактику в борьбе с Великобританией. В 1942 году такое решение было, наконец, принято. К тому времени стал ясен затяжной характер войны. Теперь нельзя было проявлять ни малейшей снисходительности к врагу. Газеты и радио следовали установкам Геббельса и Риббентропа, выражая симпатии к народу угнетенной Индии. Однако за два месяца до того, как фюрер принял Субхаса Чандру Босе, главу профашистского «Индийского освободительного движения», его все еще посещали некоторые сомнения. Если англичане предоставят Индии независимость, то не пройдет и двадцати лет, как Индия ее потеряет, полагал Гитлер. Если правдой является то, что англичане эксплуатируют Индию, то правда и то, что Индии господство Англии пошло на пользу. Япония, Италия и даже Германия пытались создать новые империи в век упадка империализма. Введенный в заблуждение этим противоречием, Гитлер явно недооценивал силу индийского национализма, над которой он был не властен, и совершил ошибку, поддержав Босе, оппортуниста, не располагавшего никаким влиянием. В роли освободителя Гитлер чувствовал себя не совсем уютно, особенно если дело касалось темнокожих народов. В результате последовало мощное пропагандистское наступление не столько в защиту национального освобождения, сколько против прогнившего британского империализма.

Широкомасштабное наступление германских войск под командованием фельдмаршала Роммеля в Северной Африке в 1941-42 годы привело к возрастанию заинтересованности Германии в Индии. Была принята концепция, согласно которой японская армия должна была наступать на Индию с востока, в то время как силы «оси» продвигались бы на Средний Восток из Египта и с Кавказа. В июне 1941 года, в самый разгар сражений в пустынях Северной Африки, в германской печати появились статьи, где утверждалось, что британский генерал Уэвел не жалеет жизней индийских солдат, проливающих кровь на самых опасных участках фронта за чуждые им интересы Британии. Геббельс, долго не знавший, что ему делать с Босе, назначил индийца на ответственную должность в отдел «свободной Индии» своего министерства. Позднее Босе сыграл видную роль в газетной кампании 1942 года, начатой, когда казалось, что еще немного – и Роммель с Муссолини будут в Александрии. Эта кампания была предпринята в ответ на пропаганду «Четырех свобод» и «Единого мира». Немцы сопоставляли реалии британского правления в Индии с грандиозными обещаниями западных союзников. Индийская тема стала козырной картой антибританской пропаганды. На Бормана большое впечатление произвела книга Людвига Альсдорфа «Индия», публиковавшаяся по частям в брошюрах серии, которую редактировал Розенберг. Глава партийной канцелярии приказал разослать эту книгу в достаточном количестве каждому гауляйтеру, чтобы те распространили ее в низовых партийных организациях. Пропагандисты широко использовали также лекции, разъезжая с ними по всей стране. Сам Босе произнес немало речей, восхваляя германскую культуру за интерес, который она проявляла к санскриту и древним арийским племенам Индии, а также обличая английскую империалистическую политику в Индии. Не отставал от Босе и его помощник профессор П.Т. Рой, излюбленными темами выступлений которого были: «Англия – противник нордического духа в Индии» и «О недавних событиях в Азии». Партийные журналы охотно предоставляли свои страницы этой парочке. В августе Босе написал статью «Свободная Индия и ее проблемы» для журнала гитлерюгенда «Воля и Власть», издававшегося Бальдуром фон Ширахом.

Особенно гордилось Босе министерство иностранных дел, приписывая себе заслугу в том, что «на нужном месте оказался нужный человек». Большая часть сведений по Индии поступала в средства массовой информации от людей, прямым или косвенным образом связанных с этим министерством, где в ранге специального советника по индийским делам служил некий Адам фон Тротт цу Зольц. Учреждение в Гамбурге в сентябре 1942 года Германо-Индийского общества служило целям пропаганды военного времени. Риббентроп, в свою очередь, выступал в роли шефа «Индо-Германского рабочего сообщества», центра пропаганды, рассчитанной на индийскую аудиторию, который был расположен в Далеме. Босе являлся почетным председателем Индийско-Центральноевропейского общества с самого его основания в Вене в начале 1934 года. Босе говорил своим германским сотрудникам то, что хотели слышать: что Гитлер и Муссолини были лучшими друзьями индийского народа, и что большая часть индийского населения склоняется к странам «оси».

В течение всего 1943 года среди германских специалистов по Индии шел оживленный обмен мнениями в отношении ее будущего, перераставший иногда в спор. Эти диспуты проходили в атмосфере, все более отдалявшейся от реальности. Германская пропаганда, направленная на Индию, не имела никакого практического значения, но, в то же время, она занимала вполне определенное место в схеме тотальной идеологической войны, которую средства массовой информации вели против Великобритании.

На ниве антибританской пропаганды Ирландия представляла собой куда более благодатное поле деятельности для немецких идеологов. Многие немцы не скрывали своих симпатий к угнетенной Ирландии и раньше, до и во время первой мировой войны. Дело доходило даже до поставок ирландским националистам оружия из Германии. Когда вспыхнула вторая мировая война, Ирландия заняла по отношению к Англии позицию враждебного нейтралитета и придерживалась этого курса вплоть до 1945 года. Этот остров имел для Великобритании стратегическое значение, и на его примере германские пропагандисты, используя богатый фактический материал, могли легко продемонстрировать жестокость и вероломство британских колонизаторов. И на головы немцев обрушился бесконечный поток причитаний о тяжелой судьбе бедных ирландцев, несколько веков стонавших под игом чужеземных захватчиков. Эта кампания была рассчитана на то, чтобы раздуть пламя праведного гнева в Ирландии и Германии. Гитлер сам задал тон этой пропаганде еще до войны, заявив на заседании рейхстага (та «знаменитая» речь 22 апреля 1938 года была направлена главным образом против Франклина Рузвельта):

«Я хочу обратить внимание мистера Рузвельта на несколько исторических ошибок… Я только что прочитал речь ирландского премьер-министра Де Валера, в которой, как ни странно, он не обвиняет Германию в угнетении Ирландии, но обвиняет Англию в том, что она продолжает агрессию против его государства».

Был, однако, момент во время войны, когда германские средства массовой информации хранили мертвое молчание, избегая упоминания об Ирландии даже в самом безобидном контексте. Имеется в виду период конца июня – начала июля 1940 года, когда Гитлер еще питал надежду на примирение с Англией. На тему об угнетении Ирландии Британией нацистскими издательствами было выпущено огромное количество памфлетов и книг, в особенности в 1940 и 1941 годах. В 1940 году издательство DAF опубликовало работу «Войны, которые вела Англия – История британских войн на пяти континентах в изложении Фердинанда Граля». На самом деле брошюру написал не Граль, а Генрих Бауэр.

Несмотря на то, что некоторые элементы трактовки истории Бауэром внушали опасение официальным инстанциям, в 1941 году Имперским объединением народного просвещения и пропаганды было распространено около миллиона экземпляров этой брошюры. Бауэр выдвинул тезис, что Великобритания стала могучей сверхдержавой благодаря агрессивным войнам, которые она вела. В его повествовании Ирландия играла важную роль жертвы. Издательство Франца Егера тоже не осталось в стороне и опубликовало книгу Рейнольда Хупса «Ирландия и Англия», которая вышла в серии «Это Англия!» В описании Хупса британское присутствие в Ирландии представало непрерывной цепью страданий и голода, от которых вымерла значительная часть ирландского населения. Он обрисовал борьбу ирландцев за свободу весьма детально и с большой симпатией. Образ мышления нацистских писак был таков, что позволял им без зазрения совести обличать британскую политику «истребления населения» в Ирландии и восхвалять борьбу Ирландцев за свободу, не задумываясь при этом о лагерях смерти в Польше или массовом голоде в оккупированной Греции и на Украине. В «Информационной серии» издательство «Европа» распространило памфлет некоего Майера-Эрлаха «Ирландия в английском аду», представляющий собой краткое изложение работы этого же автора «Неужели Бог – англичанин?» «В течение столетий ирландский народ вел отчаянную борьбу против англичан – алчных убийц и грабителей», – с пафосом провозглашалось в одном абзаце. «Судный день Англии еще придет». Проза Майера-Эрлаха отличалась крайней несдержанностью в выражениях. Ирландия изображалась нацией, распятой на кресте, задающей в отчаянии вопрос: неужели Бог тоже является англичанином? Майер-Эрлах обещал отмщение и заявлял о своей вере в будущее полностью освобожденной Ирландии. Германские пропагандисты Фриче и Шарпинг говорили, что хоть Ирландия и являлась частным случаем проявления экстремизма в английской внешней политике, тем не менее, в целом она типична для Англии и вполне вписывается в общую картину многовекового угнетения и нарушения прав малых наций и народностей английскими плутократами.

Пропагандистский аппарат Геббельса широко использовал возможности кинематографа, чтобы представить германскому народу свою версию англо-ирландских отношений. С этой целью был снят фильм «Лиса Гленарвана», отличавшийся тщательно продуманным сюжетом и отличным подбором актеров, доставивших публике настоящее удовольствие своей игрой. Премьера этой кинокартины, где в главных ролях снимались Фердинанд Мариан и Ольга Чехова, состоялась в апреле 1940 года. В самом начале фильма на экране появляются слова, из которых сразу становятся ясны его цель и характер: «Ирландия – зеленый остров – одна из самых первых жертв английского угнетения! В течение восьми веков методами британской политики здесь были: предательство, обман, грабеж, убийства и разрушения. История этого народа – это история миллионов умерших от голода, высланных из родной страны и казненных людей. Но гордость и любовь ирландцев к свободе невозможно истребить!»

Фердинанд Мариан как всегда играет роль злодея, на этот раз – английского мирового судьи Филиппа Грандисона, застигнутого врасплох революцией, которая раздирает Ирландию. Его жена – ирландка, роль которой исполняет Ольга Чехова, испытывает к революционерам симпатию, но выходит замуж за Грандисона в идеалистической надежде смягчить гнет британцев и помочь своему народу. Действие фильма происходит в бурном 1921 году. В Ирландию вскоре должен прибыть сэр Джон Тетбери, «индийский вешатель». Его задача – помочь Грандисону подавить движение ирландских патриотов, настроенных по-боевому. Как говорит в фильме один повстанец: «Борьба за нашу свободу уже стоила жизни многим из нас». Изображение Ирландии и ирландской революции более соответствует духу национал-социализма, нежели представлениям Де Валера или Коллинза. Гимны, распеваемые ирландцами, звучат как лютеранские хоралы, а не католические литургии. Попытка двух английских констеблей помешать похоронам революционера очень похожа на сцену из фильма «Ханс Вестмар», где красные и их приспешники оскверняют церемонию отдачи последних почестей погибшему Хорсту Весселю. Таинственные и маловразумительные ритуалы и танцы под музыку тайного ирландского революционного оркестра являются плодом воображения немецких сценаристов, совершенно незнакомых с бытом и народными традициями Ирландии. Ирландский революционер, возражающий против бессмысленной мести, мало чем отличается от Йозефа Геббельса, который заявил в 1932 году: «Мы – политические борцы!»

В «Лисе Гленарвана» используются и другие темы, к которым часто любили прибегать во время войны германские кинорежиссеры: женщина как героиня-спасительница («В центре бури», «Ритуал самопожертвования», «Кольберг»), роскошная жизнь британских «плутократов», противопоставленная прозябающим в нищете обитателям английских трущоб («Папаша Крюгер»), победа добра над злом («Еврей Зюсс»). Глория отвергает Филиппа, который, действуя заодно с ненавистным Тетбери, выносит мятежникам смертные приговоры, не утруждая себя в поисках доказательств их вины. Она влюбляется в Джона Энниса, убежденного ирландского революционера, и помогает своему народу в его справедливой борьбе против Тетбери, развязавшего в Ирландии свирепый террор. В заключительной сцене революционеры судят Грандисона тайным трибуналом и признают его виновным. Приговоренный к повешению, судья умирает в петле раньше, чем британские войска успевают спасти его. Еще один предатель, тайный осведомитель Грандисона, погибает в болотной трясине, пытаясь избежать справедливого возмездия. Джон Эннис указывает путь к будущему Ирландии. «Эта ночь – предзнаменование для всей Ирландии».

Германские средства массовой информации старались подкрепить свои нападки на британский империализм разнообразными примерами, за которыми им не нужно было далеко ходить, ибо история еще одного угнетенного народа – буров Южной Африки, не успела изгладиться в памяти пожилых немцев. Вся Германия с огромной симпатией и тревогой следила за неравной борьбой горсточки буров против огромной армии британских колонизаторов в начале XX века, и нацисты постарались извлечь максимум пользы из этих воспоминаний. Вскоре после начала второй мировой войны Геббельс приказал своим сотрудникам подготовить к печати книгу с документальными свидетельствами об английских «концентрационных лагерях» и «колониальных зверствах». Бюллетень Розенберга, посвященный идеологическим вопросам национал-социализма, постоянно подвергал нападкам англиканскую церковь за то, что она лицемерно оправдывала политику британских правящих классов, какие бы зверства они не совершали именем Великобритании. Ханс Фриче затронул эту тему в радиопередаче в 1942 году: «Англия… вступила в эту судьбоносную схватку, играя роль морализирующей за чаепитием гувернантки, которая падает в обморок, если кто-то случайно наступит на хвост ее любимой болонке, и в то же время политика, обрекающая на голодную смерть всех женщин и детей целой нации, будет казаться ей исключительно богоугодным делом…» Одно из выступлений Геббельса на тему «Наш социализм», состоявшееся уже в военную пору, содержало фразу, напоминавшую последние слова папаши Крюгера из одноименного антибританского фильма: «Эта ужасная война с ее страданиями породит новый, лучший мир».

Некоторые невразумительные высказывания о бурах можно встретить и в дневниках Рудольфа Гесса, которые он вел, находясь в плену. В 1940 году Стефан Шредер опубликовал брошюру, содержавшую карикатуры и подписи к ним на тему англо-бурской войны. Эта брошюра явилась свидетельством большого вклада, который внесла в то время германская пресса в пробурскую кампанию. «Англия и буры» наглядно иллюстрировала британскую политику массового уничтожения бурского населения, усугубленную типичным британским лицемерием. Шредер считал Сессиля Родса инструментом, при помощи которого еврейский капитализм прокладывал себе дорогу в Южную Африку. В ходе этой кампании в германских газетах на одну доску ставились английские пираты, грабившие испанские галионы с золотом, беспринципные авантюристы, англиканские священники-лицемеры и евреи-капиталисты. Шредер использовал очень действенный прием: карикатуры, изображавшие зверства, учиненные английскими войсками в ходе Бурской войны (1899–1902 гг.), сопровождались различными высказываниями английских высокопоставленных лиц. Например, карикатуре, которая изображала умирающих с голоду детей в британском концлагере, предшествовало официальное коммюнике английского военного министерства, где в бодрых тонах говорилось о здоровых, упитанных детях буров, резвящихся в тех же лагерях. На другой карикатуре британские офицеры избивали почем зря бурскую старушку. Здесь же приводилось заявление британских властей: «Гуманность наших солдат не перестает удивлять местное население».

Самым дорогостоящим и в то же время самым мощным залпом, который сделала германская пропаганда в ходе «бурской» кампании, был хорошо поставленный фильм «Папаша Крюгер» с Эмилем Яннингсом в главной роли. Геббельс являлся инициатором этого фильма и следил за его съемками от начала до конца. На производство кинокартины было истрачено свыше пяти миллионов рейхсмарок – сумма, немалая по тем временам, если учесть, что на эти деньги можно было снять пять обычных, полнометражных художественных фильмов. Штайнхоф, один из режиссеров ленты, отзывался о ней как о политической пропаганде, нацеленной на разоблачение Англии. «Папаша Крюгер», по мнению журнала «Немецкий фильм», был и выразителем народной судьбы, символом борьбы, которую вели простые и бесхитростные крестьяне против капиталистической эксплуатации и наглой, ничем не прикрытой агрессии. Геббельс присвоил «Папаше Крюгеру» почетный титул «Фильм нации», и в самом деле у него были причины радоваться результату деятельности Эмиля Яннингса. Кинокартину отличали прекрасная игра актеров, эффектные батальные и массовые сцены, внушительные декорации и хлесткие, напряженные диалоги. За вклад в создание этого фильма Эмиль Яннингс был удостоен звания «Государственного артиста». На кинофестивале в Венеции «Папаша Крюгер» получил приз «лучшего иностранного фильма», а Яннингс в качестве лауреата получил «кубок Муссолини». Вдохновленный успехами, актер в одном интервью ничтоже сумняшеся заявил: «Я сыграл Папашу Крюгера, потому что в свое время судьба предопределила ему начать борьбу, которая будет завершена лишь в наше время». Творческая удача настолько окрылила Яннингса, что он даже не скрывал немалого количества статистов, раненных в ходе съемок. Имелись даже убитые, чем он также не погнушался похвастать. Словом, реализм фильма был действительно до ужаса потрясающим. Весь сценарий и съемки строились вокруг главного действующего лица, роль которого с блеском исполнил талантливый Яннингс, играющий в компании других, известных и кое в чем даже не уступавших ему артистов, включая Фердинанда Мариана в роли злого Сессиля Родса и Густава Грюндгенса в роли прожженного политикана Джозефа Чемберлена, министра по делам колоний.

Фильм начинается сценой, в которой больной, ослепший Папаша Крюгер, президент Бурской республики, погрузился в невеселые размышления, находясь в затемненной номере швейцарской гостиницы. Он приехал в Европу во время Бурской войны в попытке получить поддержку для своего народа, оказавшегося в тяжелом положении. Англичане окружили буров плотным кольцом блокады. В продажной лондонской прессе то и дело появлялись статьи, утверждавшие, будто Крюгер отдыхает в роскошных отелях, в то время как его народ подвергается невыносимым лишениям. С уст президента буров срывается мрачная сентенция: «Когда ложь повторяется снова и снова, ей в конце концов начинают верить». Пробивному еврею-репортеру «Берлинер Тагеблатт», который в свое время вызывал особую ненависть Геббельса, удается пробраться в комнату Крюгера и сфотографировать старика, беззастенчиво пользуясь его слепотой. Затем Крюгер начинает перелистывать в памяти страницы истории своего маленького, трудолюбивого народа, и на экране появляются сцены мирной и счастливой жизни скромных фермеров. Но вот появляются алчные англичане и бурам приходится переселиться на северные земли. Не успели они обустроиться и зажить в достатке на новом месте, в Трансваале, как весь мир облегает весть об открытии там богатых месторождений золота. Сесиль Роде и его приспешник Джеймсон тут же начинают плести интриги, с целью наложить лапу на это богатство, и зритель видит коллизию двух в классической национал-социалистической трактовке: кровь против золота, честь против алчности, народ против капитализма.

Многие образы в этой картине поданы в карикатурном виде и часто вызывают у зрителей смех, причем это происходит даже тогда, когда на экране появляются сцены, по замыслу режиссеров претендующие на полную серьезность. С помощью миссионеров англиканской церкви, которые во всем идут навстречу его пожеланиям, Сесиль Родс вооружает черных туземцев, вероломно натравливая их на буров. В одной из наиболее запоминающихся и смешных сцен два англиканских священника маршируют по проходу в церкви, причем один несет стопку библий, а второй тащит охапку карабинов. Под музыку оркестра, исполняющего «Боже, храни королеву», один пастырь раздает духовную пищу, а другой – оружие. Это художественное, доведенное до гротеска, воплощение британского лицемерия вполне соответствовало представлениям и взглядам, которые разделялись многими европейцами и американцами еще с конца XIX столетия, Следует отметить, что в постановке некоторых весьма примитивных, карикатурных сцен почти не чувствуется тяжелая идеологическая длань Геббельса. Великолепная игра актеров и первоклассная по тому времени техника съемок держали аудиторию в напряжении, заставляя ее подчас забывать об идеологическом контексте кинокартины. Крюгер твердо противостоит всем поползновениям англичан, запретив продажу земли иностранцам без разрешения Государственного Совета. Однако среди сплоченных и решительно настроенных буров находится горстка отщепенцев. Эти презренные типы продают священную землю буров евреям. Крюгер воплощает в себе характер своего народа, добродушный глава огромного семейства, скорее клана, одних внуков у него 45. Этот государственный деятель – выходец из народной гущи, который по отношению к туземцам ведет себя жестко, но справедливо. Негры в фильме – наивны и похожи на детей. Они легко поддаются влиянию коварного Родса и становятся игрушками в его руках. Показав черным вождям, что ему прекрасно известно происхождение их винтовок, Крюгер заставляет их сдать оружие и оставляет наедине с улюлюкающими соплеменниками.

Следующая большая сцена принадлежит к числу самых смешных. Зритель переносится в Лондон, в Букингемский дворец, где министр по делам колоний Джозеф Чемберлен пытается убедить старую королеву Викторию санкционировать захват англичанами страны буров. Чемберлен, человек с елейным голоском и вкрадчивыми манерами, типичный лицемер, оправдывает свои планы ссылкой на «отсталость» буров. Пожилая леди колеблется, опасаясь, что «люди станут называть нас разбойниками». Тогда Чемберлен пускает в ход другой аргумент – с точки зрения религии, Англия должна взять эти земли под свою опеку для блага их же жителей, обеспечив им приобщение к культурным и иным ценностям цивилизации. После того как королева делает несколько глотков своего «лекарства» (виски), Чемберлен наконец приводит неотразимое доказательство своей правоты: он произносит слово «золото». Виктория, которая уже находится под легким воздействием винных паров, восклицает в ответ: «Золото! Если там есть золото, значит земли буров принадлежат нам!» Чемберлен с восторгом принимает эту реакцию королевы, ведь по его твердому убеждению, лишь англичане «способны стать такими богатыми и оставаться при этом такими набожными и благочестивыми».

В надежде добиться прекращения войны Крюгер прибывает в Лондон. Чемберлен старается подавить его волю демонстрацией имперской помпезности и величия и таким образом принудить его к подписанию договоров на выгодных для британских капиталистов условиях. Сцене, изображающей прием Крюгера в резиденции королевы, по исполнению творческого замысла и выразительности нет равных во всем кинематографе военного периода «Третьего рейха». Под звуки героической музыки пожилой президент Крюгер медленно движется к трону королевы Виктории, окруженный со всех сторон генералами и высшей знатью в расшитых золотом мундирах. Крюгер подписывает договор, хотя и отдаст себе отчет в том, что могущественная Британия, скорее всего, не будет соблюдать его условия. Его опасения вскоре оправдываются, но старику удается перехитрить Родса, обложив золотодобытчиков и импортеров английских товаров большими налогами. Родс старается воздействовать на Крюгера лестью, а затем предлагает ему большую взятку, но эти грязные трюки не срабатывают. Крюгер, который в знак протеста против нарушения англичанами договора, подал, было, в отставку, вновь занимает прежнюю должность, теперь он производит впечатление рассерженного человека, исполненного решимости бороться до конца. На экране появляется еще одна запоминающаяся сцена: в едином порыве негодования восстает вся нация буров, ручейки людей стекаются в одно место, образуя мощный, многолюдный поток, марширующий под бодрую музыку военного оркестра под знаменами, на которых начертано: «Долой Англию!»

Патриотизм и энтузиазм Крюгера и его народа контрастируют с еще одной излюбленной темой национал-социалистической пропаганды, темой предателя своего народа. Сын Крюгера, Ян, целиком англизированный юноша, объявляет себя «пацифистом». Весьма характерно, что делая это заявление, Ян стоит перед своим сердитым отцом по стойке смирно, в типично немецком стиле. Образ пацифиста Яна перекликается с образом скрипача Клауса в «Кольберге», молодого человека, который не желает воевать против армии Наполеона лишь на том основании, что он является гражданином мира, а не узколобым патриотом. Немецкая пропаганда часто поливала грязью немцев-«космополитов», которые якобы презирали свой собственный народ и предпочитали иностранный образ жизни и идеи немецким. Крюгер отрекается от своего сына, заявляя, что идет борьба не на жизнь, а на смерть и никому не дано права отказываться от служения делу нации.

В трактовке Геббельса и Яннингса война буров предстает справедливой, партизанской войной, которую ведет весь народ против иностранной плутократии, нагло поправшей его независимость. Буры в фильме создают настоящую Volksarmee, народную армию, одним из подразделений которой командует восьмидесятидвухлетний старик. Их отличает храбрость и беззаветная преданность правому делу. Контраст с английскими миссионерами – абсолютный. Ян выжидает, рассчитывая прийти к власти с помощью своих благодетелей-англичан, когда буры потерпят поражение. Он произносит тосты за мир, чокаясь с английскими офицерами, классический пример изменника-коллаборациониста. Однако по ходу фильма и его характер подвергается изменениям, причем в радикальной степени. Британский офицер пытается изнасиловать жену Яна, и тот мигом отбрасывает весь свой пацифизм, убивая обидчика. Сын Крюгера возвращается к своему народу подлинным патриотом.

Особое место в фильме «Папаша Крюгер» занимают зверства, совершенные английскими оккупантами. Причем, это не единичные случаи, а официальная установка британского высшего командования. Лорд Китченер предстает бездушным человеконенавистником. «Хватит с меня болтовни о гуманизме!» – кричит он. Будучи не в состоянии подавить сопротивление упрямых буров, отстаивающих каждый клочок земли обычными методами, Китченер прибегает к варварской бомбардировке Претории. Наступающие английские войска гонят перед собой бурских женщин и детей, укрываясь за их спинами. Положение буров становится совсем отчаянным по мере того, как завоеватели применяют все более варварские способы военных действий. Обрадованный воссоединением с сыном, возвратившемся в лоно нации, Крюгер, тем не менее, испытывает большую тревогу за судьбу своего народа. Он отправляется в Европу, надеясь найти там военную и дипломатическую поддержку. Повсюду его превозносят как героя, но, несмотря на всеобщую симпатию, он везде встречает отказ, ибо никто не хочет злить британского льва. В этом месте Яннингс вводит совершенно неправдоподобную сцену, которая лишена всяких исторических оснований, но является типичной для необузданной фантазии Геббельса. Находясь в Париже, слабовольный Эдуард, принц Уэльский, проводит время в разврате и кутежах. Внезапно он получает известие, что его мать, королева, умирает. Эдуард едет к ней, и на смертном одре Виктория, задыхаясь, с трудом выдавливает из себя последние слова-предупреждения. Она говорит сыну, что тот должен положить конец этой войне, которая навлекла на империю «ненависть всех народов». Она боится будущего возмездия, орудием которого и стала Германия в 1940 году.

К 1901 году ситуация для буров стала совершенно безнадежной. Англичане повсеместно организуют концентрационные лагеря, над одним из которых начальствует комендант-садист, внешностью здорово смахивающий на Уинстона Черчилля. Женщины и дети мрут от голода, их кормят испорченной, тухлой пищей. Ясно, что коменданту не нужны эти «бесполезные человеческие отбросы» – термин, применявшийся Геббельсом в 1942 году, когда он критиковал командование немецких лагерей за недопустимую мягкость, которую они якобы проявляли по отношению к военнопленным. В назидание другим, английский комендант устраивает публичную казнь, вешая Яна Крюгера на глазах его семьи. В ходе последней сцены старый Крюгер размышляет в швейцарском отеле о моральном возмездии, которое неизбежно настигнет Британскую империю. Как и в фильме «Кольберг», страдающему герою придаст силы мысль, что все было не напрасно. «Англия выиграла эту войну, но однажды великие народы Земли восстанут против британской тирании и создадут лучший мир». Это плохо завуалированный намек всему миру на то, о чем национал-социалистическая пропаганда и ее средства массовой информации громогласно объявили в 1940 году: «И тогда будет расчищен путь к лучшему миру!»

Против Красной Армии и СССР

Советский плакат времен Великой Отечественной

«Плутократия» и «лицемерные империалисты» – вот основные темы нападок германской пропаганды на англичан и их руководителя. В структуре этих обвинений чувствовались некоторые нюансы, отражавшие прежнюю точку зрения нацистов на желательность союза с Англией. Британцы были разумными существами, причем даже нордического происхождения; правда, их морально-политические качества оставляли желать лучшего, тем не менее, нацисты признавали их настоящими арийцами, хотя и низшего сорта. А вот когда дело касалось Советской России, нацистская пропаганда не допускала никаких двусмысленностей. Большевики являлись архетипами «еврейской преступности», отбросами человеческого общества, антимиром ненависти и извращенной зависти, преданными идее разрушения всего доброго и прекрасного.

Антикоммунистическая идеология нацистов в военное время строилась на традициях, которые к 1939 году уже прочно утвердились в германском обществе и государстве, но которые пришлось предать временному забвению в период сближения Гитлера со Сталиным в 1939-41 годы. Точка зрения Гитлера на большевиков сформировалась к 1923 году. Наибольшее влияние на него, в этом плане, оказали контакты с русским белоэмигрантами и с теоретиками Альфредом Розенбергом и Дитрихом Экартом, а также личный опыт бурных лет в Мюнхене в 1918–1919 годах. В результате Гитлер проникся духом полнейшего отрицания большевизма. Некоторые составные части нацистской концепции еврейского большевизма берут начало еще в прошлом столетии – в теории Дарвина о борьбе за выживание и в теории Густава Ле Бона, которая рассматривала вопросы психологии толпы. Немалое влияние на создание этой концепции оказали взгляды Отто Зеека, который считал, что упадок Римской империи явился результатом «уничтожения лучших» в расовой клоаке, которую представляли собой IV и V века нашей эры. Х.С.Чемберлен тоже вложил свою лепту, высказав убеждение, что царская Россия потерпела крах в результате подрывной деятельности евреев-эмигрантов из Германии. Для Гитлера сталинская Россия была одновременно соблазном и загадкой. С одной стороны, она должна была быть слабой, ибо возникла в результате происков евреев, но с другой стороны, она таила в себе огромную опасность, что-то вроде межконтинентальной бубонной чумы, которая вот-вот могла перекинуться на Запад. Представление Гитлера о большевизме мало чем отличалось от взглядов мелкой буржуазии Запада, с той лишь разницей, что ему был присущ весьма гротескный характер.

В своей посмертно опубликованной книге «Большевизм от Моисея до Ленина: диалог между Адольфом Гитлером и нацией» Дитрих Экарт излагает убеждения человека, маниакально одержимого одной бредовой идеей. Этих же убеждений придерживался, разумеется, и сам Гитлер. Фюрер взахлеб рассказывал Экарту о своем открытии: оказывается, еще в древности евреи натравливали народы друг на друга и извлекали из этого огромную пользу для себя. Ему даже удалось найти документальное подтверждение этому тезису в книге Эсфири, где говорится о том, что евреи якобы предали смерти семьдесят пять тысяч персов. Что это – если не яркий пример большевизма? Затем, через несколько лет, Гитлер, усердно работая над развитием и усовершенствованием своей теории, выдвинул еще одну «блестящую» гипотезу. По его мнению, сегодняшние арияне влачили жалкое существование, потому что являлись потомками межрасовых связей между евреями и персами! Гитлер обвинял евреев в том, что они травили мир в прямом и переносном смысле, интеллектуально и физически. Этим «подонкам» удалось соблазнить арийских девственниц и произвести на свет чисто еврейское потомство.

В неприятии Гитлером еврейского большевизма всегда присутствовал сексуальный элемент: обвинение евреев в кровосмешении и распространении венерических заболеваний. Эти два момента были его навязчивой манией. «Евреи разрушили сотни культур, но взамен не создали ничего». Экарт приводит цитату Гитлера: «В корне всех социальных несправедливостей лежит подрывная деятельность евреев». Гитлер считал, что целью евреев было покорить мир, а затем разрушить его. Следуя своей невероятно извращенной логике, он утверждал, что евреи сами виноваты в своей гибели от рук арийцев, которые защищают себя и весь мир. Евреи де предчувствовали скорый конец, являясь «трагическими» фигурами люциферовского толка, поскольку не могли переделать себя. Еще в 1923 году Гитлер достаточно ясно высказался о грядущем уничтожении евреев, которое станет делом рук его народа. Смертоносная энергия нацистов обрела конечную точку своего приложения. Эта тенденция в 1923 году просматривается не менее отчетливо, чем в 1945.

Гитлер и национал-социалистическая идеология видела в евреях связующее звено между христианством и большевизмом. Оба движения отличались уравнительным характером и были направлены против исключительной расы и отдельных личностей. Они возбуждали в массах брожение и недовольство, уничтожали все великое и выдающееся именем жалости и равенства. «Самый тяжелый удар прогрессу человечества нанесло христианство. Большевизм это незаконнорожденное дитя христианства. У истоков обоих этих движений стояли евреи», – заявил Гитлер в июле 1941 года. В другом случае он нашел связи между святым Павлом, Троцким и евреями, при этом добавив, что еще имеется возможность отразить натиск сброда, из которого состоит антимир. Чтобы спасти мир, люди должны действовать безжалостно, отбросив всякие угрызения совести и прочую христианскую дребедень. Немцы и поступили именно так, и этим частично объясняется успех Гитлера. Каждый еврей был разносчиком семян нигилизма и разрушения, и поэтому все их племя вплоть до последнего ребенка должно быть уничтожено. Нацистские идеологи часто изображали дело так, будто бы борьба велась в защиту христианства, но Гитлер и Гиммлер знали, что людей, «способных на такие необходимые меры», можно воспитать, лишь выкорчевав с корнем христианскую этику сострадания. Если еврея не уничтожить, считал Гитлер, он вновь восторжествует и с помощью «плутократов» Лондона и Уолл-Стрита, а также русских большевиков прорвется к мировому господству, истребив авангард, который состоит из арийских народов.

Свой вклад в эту идеологию, в виде речей и DW, внес во время войны и Геббельс. В конце 1941 года он заявил, что из сообщений канцелярии НСДАП немецкий народ узнал о «зверствах ГПУ и еврейских палачей». В кинохронике были показаны камеры пыток ГПУ и места массовых казней латышских и украинских националистов. В марте 1942 года, после первой суровой «русской зимы», министр записал в свой дневник: «Ситуация вполне созрела, чтобы покончить сейчас с большевизмом по всей Европе. Учитывая то положение, в котором мы сейчас оказались, от достижения этой цели отказаться никак нельзя». Геббельс лично руководил знаменитым «Советским раем», антибольшевистской выставкой, открывшейся в берлинском Люстгартене в апреле 1942 года. По замыслу ее устроителей, эта выставка должна была явиться для германских рабочих убедительным доказательством того, что коммунизм шел вразрез с их интересами, что он нес с собой нищету, пытки и грязь. Как всегда, Геббельс не преминул сгустить краски, заметив, что прежде чем показать посетителям грязные хлева, считавшиеся нормальным обиталищем советских рабочих, его сотрудники вынуждены были вычистить их, насколько это было возможно. После закрытия этой исключительно успешной выставки по Берлину стал ходить порожденные ею анекдот: Вопрос: «Почему закрыли выставку «Советский рай»? Ответ: «Потому что рабочие из северных кварталов Берлина потребовали назад свои пожитки». В проведении антисемитской линии Геббельс до самого конца соблюдал твердую последовательность. В январе 1945 года мы находим в его дневниках утверждение, что коалиция союзников держится вместе лишь благодаря неустанным интригам международного еврейства, как клей, скрепляющих ее. Как Геббельс, так и Гитлер постоянно обвиняли евреев в геноциде даже в 1945 году, после того как от рук Германии и ее союзников погибло около 6 миллионов евреев.

Будучи министром пропаганды, Геббельс с особой озабоченностью реагировал на пессимистические настроения среди гражданского населения Германии и военнослужащих, которые начали распространяться в конце 1941 года. Большевики не только не капитулировали, а, наоборот, стойко держались на всех фронтах. Геббельс полагал, что такое упорное сопротивление советских войск может придать идее коммунизма большую привлекательность в глазах многих немцев. Он поэтому исключил всякую возможность объяснения фанатизма и стойкости русских их верой в учение Маркса и Ленина, внедрявшееся в армии через систему политработников. Он объяснял это на примере из биологии: «Крыса также более приспособлена к оказанию сопротивления, чем домашнее животное, поскольку ей приходится существовать в ужаснейших социальных условиях, развивающих в ней повышенную сопротивляемость, которая становится главным фактором ее выживания». В описании Гитлера, евреи были опаснейшими бациллами, и Геббельс, сравнивая большевиков с крысами, шел по стопам своего вождя и кумира. К таким существам нельзя подходить с человеческой меркой; их следовало истреблять в войне, названной Гитлером «войной доктрин на тотальное уничтожение» К проблеме сопротивления советских частей Геббельс возвратился в июле, будучи неудовлетворенным слабой отдачей пропагандистских усилий. Для него было очевидным, что рядовые немцы по-своему объясняли невероятную цепкость русских. Теперь уже он употреблял такие термины, как «почти животное упрямство» и «презрение к смерти». Несколькими месяцами позже Гитлер также затронул эту тему в подобном ключе: «Если кто-то скажет теперь: «но ведь русские держатся до сих пор несмотря ни на что» – да, мы должны признать этот факт. Но это объясняется тем, что они не европейцы, а существа низшего порядка, привыкшие к жизни в болотах. Нам очень трудно вести наступление в такой непролазной грязи, по которой русские двигаются, как по асфальту».

Мысли Геббельса на этот счет отличались меньшим примитивизмом. Он считал русских типичными носителями панславянских настроений. В его представлении, революция принесла России «великие перемены» в виде мощного возрождения национального духа, которое он якобы предсказывал еще двадцать лет назад. Геббельс, в отличие от Гитлера, отдавал себе отчет в том, что к невероятному по силе сопротивлению русских войск «еврейская клика» не имеет никакого отношения, а причины его следует искать в творческом порыве всего народа, имеющем яркую национальную окраску. Интересы пропаганды требовали, однако, чтобы министр держал эти убеждения при себе или делился ими лишь с ограниченным кругом друзей и сотрудников. Фанатичная решимость советских вождей и комиссаров, идущих напролом к поставленной цели, вызывали у Геббельса искреннее восхищение. Однажды в беседе министра с коллегами речь зашла о лидере немецких коммунистов в 1925–1933 годах, и он выразил мнение, что для победы в войне с Россией Германии требуются руководители «типа Тельмана». Геббельс рекомендовал своим подчиненным посмотреть советский фильм об обороне Ленинграда, который, как он полагал, демонстрировал, что гражданское население СССР вносило куда больший вклад в достижение победы, по сравнению с немцами, трудившимися в тылу. Кроме того, он испытывал все большее презрение к офицерскому корпусу вермахта и даже восхвалял Сталина за то, что тот уничтожил в 1937-38 годах почти все высшее командование Красной Армии.

Йозеф Геббельс не верил своей же пропаганде, по утверждениям которой, все славяне принадлежали к низшей расе, хотя он сам приложил руку к распространению этой лжи. Уже весной 1942 года у Геббельса появились серьезные опасения. Он предчувствовал беду, заметив в дневнике: «В конечном счете, приток рабочих с Востока значительно сократится, если мы в рейхе будем обращаться с ними, как с животными». По мнению Геббельса, все публичные заявления о колонизации России являлись идиотизмом чистейшей воды, ибо лишь усиливали сопротивление Красной Армии и партизан. Его план заключался в переносе акцента на идеологическую борьбу против евреев и большевиков, не затрагивая коренные народы СССР. Перманентный кризис на Восточном фронте, начавшийся с конца 1942 года, заставил Геббельса забить тревогу. В его выступлениях все чаще стали появляться лозунги «Победа или смерть» или «Большевизм или триумф национал-социализма». 25 ноября, через несколько дней после начала контрнаступления советских войск на Сталинградском фронте, Геббельс заявил своим сотрудникам, что германская пропаганда должна перехватить инициативу и снова перейти в наступление. Из русских побед тоже можно извлечь пользу, считал он. Напуганный ими германский народ и его союзники с еще большим рвением будут трудиться на победу. «Лозунгом нашей пропаганды должна стать борьба против большевизма, и его нужно повторять снова и снова», – призывал министр. Он приказал не упоминать больше в прессе и по радио о завоеваниях на Востоке, а вместо этого сделать упор на организацию крестового похода против большевизма. Успехи Красной Армии не только помогали заставить немцев лучше трудиться в тылу, но и могли иметь неплохой побочный эффект, убедив западных союзников сесть за стол переговоров с немцами. По этим причинам, в пропаганде Геббельса теперь почти не встречалось разглагольствований на тему о расовой неполноценности славян, которые так привлекали Гитлера, Гиммлера и в несколько видоизмененной форме – Розенберга.

Антибольшевистский мотив, зазвучавший с новой силой в геббельсовской пропаганде после первых двух лет войны на Восточном фронте, явился, в некотором отношении, возвратом к тезисам, развитым еще до 1939 года. В инструкциях для нацистских пропагандистов и агитаторов, которые выпускались в 1937 и 1938 годах, содержались упоминания о «дьяволе-Сталине», о «Движении воинствующих безбожников» в Советском Союзе, о роли евреев в ГПУ, о нищенском уровне жизни в СССР, и о том, что советская экспансия на Восток сдерживалась сопротивлением Японии. Политика Геббельса характеризовалась откровенным оппортунизмом. Так, он довольна легко приспособился к смене ориентиров в годы действия пакта Гитлера-Сталина. Впрочем, ему было не привыкать, ведь союз Гитлера с Гугенбергом потребовал от Геббельса не менее резкого поворота. Его министерству и RPL не понадобилось особых усилий, чтобы вернуться на позиции ярого антибольшевизма в 1941 году, когда Гитлер напал на Советский Союз.

В специальном выпуске бюллетеня RPL. предназначавшемся для агитаторов и вышедшим под броским заголовком «Германия вступает в последнюю, решительную стадию борьбы с еврейско-большевистской системой», на свет вытаскивались старые идеологемы. Новым элементом в них было лишь предположение, что за на первый взгляд странным (хотя, если вдуматься, он является вполне естественным) союзом плутократов и красных стояли евреи. Партийные агитаторы должны были объяснить народу, что Германия и в этот раз обязана была своим спасением Адольфу Гитлеру, который в последний момент избавил немцев и все остальные народы Европы от вторжения коммунистических полчищ. Геббельсовские специалисты по «еврейско-большевистскому заговору» Э.Трауберт и В.Диверге в изобилии снабдили соответствующим материалом информационную службу RPL. В них говорилось, что евреи используют русский панславизм, еврей Каганович управляет Сталиным как марионеткой, евреи заставляют русских упорно сопротивляться. Страх перед ГПУ, находившемся в руках евреев, принуждает советских солдат сражаться даже тогда, когда их бросают на бессмысленный убой, с винтовками против танков. В отличие от прежней установки, в нынешних ориентировках для агитаторов подчеркивалось, что на самом деле русского народа как такового не существует, а есть лишь тридцать восемь различных этнических групп, живущих на территории «бывшего» Советского Союза. Агитаторам предлагалось обратить особое внимание своих слушателей на грядущую опасность. «Евреи и плутократы продали Германию и всю Европу большевизму. Под властью кровавого диктатора и убийцы Сталина миллионы немцев – мужчин, женщин и детей – будут безжалостно истреблены». К 1942 году главным лозунгом, который использовало в своей работе RPL, стал «Победа или большевистский хаос», вариация на тему «Победа или смерть». Пропаганда против плутократов отошла на второй план, уступив место мощной атаке на большевизм.

Такие плакаты оказались сильнее нацистской лжи

В бюллетене, носившем название «Пропаганда в лозунгах», говорилось, что еще в 1923 году Сталин решил сделать Берлин столицей большевистского мира. Там же приводились цитаты, приписывавшиеся Уинстону Черчиллю (1921 г.) и Малколму Маггериджу (1934 г.). В них утверждалось, что Советским Союзом правят евреи, которые угнетают и эксплуатируют все остальные национальности. Возобновившаяся кампания против большевизма представляла собой не столько новые нападки на марксизм, сколько апогей крестового похода Геббельса против евреев. Из Берлина были депортированы последние евреи. В апреле 1943 года служба информации распространила «Еврейский школьный календарь», в котором цитировались утверждения, сделанные якобы еврейскими авторами, среди которых были и анонимные сочинители «Протоколов сионских мудрецов». Эти цитаты были «доказательством» намерения евреев отомстить всему благородному миру за антисемитизм и захватить власть на всем земном шаре.

Специальная организация, финансировавшаяся министерством пропаганды и называвшаяся «Антисемитское действие» (АСА), имела библиотеку и архивы, содержавшие все необходимые материалы для дальнейшей обработки населения в духе смертельной ненависти к евреям. Другие министерства и организации также часто пользовались архивами АСА, где хранились и документы института по научному изучению еврейского вопроса. Антикоминтерн (АК), один из отделов восточного управления министерства пропаганды, вновь развил кипучую деятельность после периода спячки во время пакта Гитлера-Сталина. Его бюджет на финансовый 1942 год составлял 1,6 миллиона рейхсмарок, из которых одна пятая отпускалась исключительно на нужды антиеврейской пропаганды. Этот антиеврейский отдел вскоре забрал материалы для антибольшевистской, антиеврейской и антимасонской пропаганды, но вся его работа прямо или косвенно крутилась в основном вокруг «Еврейского вопроса». Отдел состоял из пяти секций, занимавшихся соответственно 1) печатью, 2) СССР, 3) прочими странами, 4) координацией антиеврейской пропаганды и 5) административной работой. К 1943 году в нем работало 124 сотрудника. Дважды в месяц он издавал журнал «Еврейский вопрос» тиражом в 1200 экземпляров. Библиотека АК насчитывала свыше 40000 томов. Планировалось даже издание нового журнала «Архивные данные по еврейскому вопросу». Проводившаяся ревизия обнаружила образцовое ведение бухгалтерского учета и строгий порядок в библиотеке отдела. Однако сотрудников отдела 22 ноября 1943 года постигло несчастье. В результате проводившегося в этот день авиацией союзников массированного воздушного налета на Берлин все «сокровища» АК были уничтожены и люди Геббельса лишились всей своей «научной базы», в то время как борьба Великой Германии за свободу вступила в критическую фазу.

Различные структуры партийных организаций часто пользовались в своей работе материалами, которые создавались в недрах министерства пропаганды и управления внутренней пропаганды рейха. Например, СА, долгое время пребывавшее в состоянии спячки, вдруг встрепенулись и решили активизировать пропаганду среди своих членов, сделав упор на антибольшевистский ее аспект. Были выпушены серия плакатов с лозунгами соответствующего содержания, а также брошюры, почти слово в слово излагавшие материалы RPL в более вульгарной и потому более доступной пониманию штурмовикам форме. В 1941-42 годах пропагандисты на разные лады твердили о примитивной, животной натуре красноармейцев, недочеловеков, лишенных всякого идеализма. Чтобы читателям или слушателям, не дай Бог, не взбрело в голову сделать сравнение с СА образца 1932 года, авторы листовок, брошюр и радиопередач особенно подчеркивали безыдейность и шкурничество, якобы царившие в среде советских военнослужащих.

На последнем году войны министерство пропаганды дало германским газетам и радио указание знакомить немцев с жизнью населения в районах, попавших под железную пяту Сталина. Многие союзники Германии стари проявлять тревожные тенденции к ослаблению связей с рейхом, стремились вырваться из орбиты немецкого влияния, и органы пропаганды получили инструкцию вести особую, разъяснительную работу с населением стран-сателлитов, рисуя их будущее в безрадостных, черных тонах, если они предадут Германию. В марте 1944 года в германских средствах массовой информации появились прозрачные намеки в отношении к колеблющейся Финляндии, на то, что любые западные гарантии окажутся пустым звуком, в случае, если какая-то союзница Германии вздумает объявить нейтралитет, надеясь тем самым спастись от вторжения советских полчищ. В качестве примера немецкая пропаганда ссылалась на Италию, которая, предав Германию, не смогла избежать переноса войны на свою территорию. Наоборот, она превратилась в место, где происходили ожесточенные бои и сражения, и теперь альтернативой национальному величию и союзу с Германией стали хаос и коммунизм. К концу 1944 года самообман полностью вытеснил у руководителей немецкой пропаганды способность к мало-мальски трезвой оценке событий, происходящих в мире. На Вильгельмсплац раздували до небес весьма скромные успехи антисоветского подполья в Прибалтике и на Западной Украине и торопились выдавать в прессу и на радио восторженные победные реляции, основавшиеся на вымышленных данных. Газета «Новый день», печатавшаяся в Праге, сообщила с ссылкой на шведскую прессу о планах Советов построить газопровод Москва-Саратов, используя исключительно принудительный труд военнопленных Германии и ее союзников. Геббельс продолжал даже 24 февраля 1945 года настаивать на том, чтобы германские средства массовой информации и дальше муссировали тему невыносимых условий жизни трудящихся в Советском Союзе.

Словесные и карикатурные нападки на большевизм и его прихвостней начались в германской прессе 24 июня 1941 года. Подбор заголовков из «Националь Цайтунг», одной из газет НСДАП, дает представление о манере, в которой пресса выполняла указания партии и государства: «Москва ждала сигнала из Лондона» (24 июня); «Сталин и Черчилль в одной упряжке» (25 июня); «Европа восстает против большевизма» (28 июня); «Московские евреи мутят воду» (10 июля); «Рузвельт ищет повода» (6 июля). Газеты сравнивали вторжение Гитлера в Россию с мерами, принятые им против германских коммунистов после поджога рейхстага в 1933 году. Отто Дитрих лично сочинил инструкцию, согласно которой газетам предписывалось отразить на своих страницах реакцию немецких солдат, ужаснувшихся невыносимым условиям жизни в «раю для рабочих». Значительное место в сообщениях с востока уделялось «зверским расправам большевистско-еврейского сброда над украинскими и латышскими националистами». Хвастливый тон подавляющего большинства коммюнике был призван успокоить страхи немцев старшего поколения, которым довелось испытать великие победы, а затем сокрушительное поражение в войне 1914-18 г.г. В начале июля 1941 года многие газеты сообщили, что германская армия уже достигла рубежей, путь к которым в первой мировой войне занял у нее три года. Летом 1941 года германская пресса получила материалы, касавшиеся роли, которую сыграли в организации политических убийств, шпионажа на самом высоком уровне и саботажа советские посольства в Париже и Берлине. К материалам прилагались инструкции, самым подробнейшим образом регулировавшие все вопросы их использования. Операция была подготовлена с участием Розенберга, гестапо и СД. События, о которых шла речь, якобы имели место в 1924-25 годах. Министерство пропаганды заявило, что ранее, исходя из высших государственных соображений, соответствующие органы налагали запрет на предание этих досье гласности, но теперь, учитывая резко изменившуюся обстановку, министерство иностранных дел сочло возможным разрешить их опубликование. Кое-какие документы, захваченные недавно в Париже и Берлине, якобы подтвердили предположения нацистов, которые до этого основывались на данных, полученных в ходе судебных процессов еще во времена Веймарской республики. Несколькими месяцами спустя, в ноябре 1941 года, в германских газетах появились «сенсационные разоблачения», изображавшие советский империализм как дитя старого царского режима, берущего свое начало еще от Петра Великого.

План газетной кампании «Петр Великий» был продиктован самим Гитлером, который поднял тему преемственности, усмотрев в нынешней советской действительности связи между еврейским большевизмом и славянским империализмом. Ханс Фриче из министерства пропаганды и Пауль Шмидт из министерства иностранных дел ознакомили главных редакторов ведущих нацистских газет с линией, которой те должны были следовать, указав, что в качестве аргументов газеты могут использовать цитаты из «Завещания Петра Великого». Это, так называемое завещание, еще ранее, в ходе первой мировой войны, было признано крупными немецкими учеными подделкой, но Гитлеру было наплевать на мнение уважаемых профессоров. Современная политика Советов вполне укладывалась в русло принципов «Завещания Петра Великого», и все остальное не имело никакого значения. Есть некоторые основания полагать, что «Завещание» было подделано по приказу Наполеона еще в 1812 году. При проведении этой операции министерства пропаганды и иностранных дел тесно сотрудничали, какими бы ни были личные отношения шефов. В 1942 году министерство иностранных дел отметило, что парижский еженедельник «Тоут ля Ви» поместил статью, в которой ответственность за организацию государственного переворота в Белграде в 1941 году, носившего антигерманский характер, возлагалась на сэра Стаффорда Криппса и Сталина. Один чиновник этого министерства предложил использовать случаи плохого обращения русских с польскими военнопленными в целях разоблачения «зверств большевистско-еврейских комиссаров», представив советскую сторону в выгодном для немцев свете и вызвав напряженность в отношениях между Москвой и правительством Польши в изгнании, находившемся в Лондоне. Сформированные на территории СССР из бывших военнопленных польские войска, теперь, в мае 1942 года, находились в Иране, а многие польские военнослужащие открыто заявляли о жестоких издевательствах, которым они подвергались во время пребывания в советских концлагерях. В феврале 1942 года в министерстве иностранных дел решили, что прославление советских партизанок прессой союзников можно обратить в пользу Германии, показав на этом примере, как большевики грубо нарушали правила ведения войны. Эти же чиновники стали усердно собирать вырезки из западных газет, желая доказать, что Советский Союз намеревался оставить за собой всю территорию, захваченную им в 1939-40 годах, и что Энтони Иден согласился передать большевикам всю Восточную Европу. Это были лишь немногие из предложений по усовершенствованию пропаганды, переданные в ведомство Геббельса и Дитриха сотрудниками германского МИДа, после того, как они получили санкцию на это от самого Риббентропа.

Этот советский плакат оказался пророческим

К геббельсовской кампании по нагнетанию страха перед большевиками, проводившейся в конце зимы и весной 1943 года, подключились все журналы и иллюстрированные периодические издания, а также другие средства массовой информации. Их главным редакторам регулярно рассылался информационный вестник «Лозунг борьбы» и материалы, относившиеся к теме «Большевизм – смертельный враг Европы». Этим делом занималась служба периодики министерства пропаганды. Большевизм предвещал рабство, нищету, смерть, и многие редакторы в поисках дополнительных сногсшибательных материалов обращались к другому информационному вестнику – «Германскому еженедельному обозрению», в котором имелись более подробные материалы для подготовки статей на соответствующие темы. Весной антибольшевистская кампания разгорелась с новой силой, когда немцы объявили на весь мир о том, что в Катыни под Смоленском ими были обнаружены останки двенадцати тысяч польских офицеров, попавших в плен к советским войскам в 1939 году и позднее расстрелянных органами НКВД. Сообщение Германской службы новостей от 3 мая 1943 года походило на выступление Гитлера, будучи проникнутым лжепафосом праведного возмущения: «Массовое зверство евреев-большевиков в Катыни, жертвами которых пали двенадцать тысяч польских офицеров, вызвали возмущение всего цивилизованного мира». На протяжении последних лет войны германские средства массовой информации не переставали выражать показную скорбь и лить крокодильи слезы по погибшим полякам, надеясь тем самым вбить клин в отношения между союзниками по антигитлеровской коалиции. В августе 1944 года Отто Дитрих охарактеризовал советскую политику в Польше как попытку физически уничтожить «польские национальные силы». В похожих выражениях описывало «Германское еженедельное обозрение» Варшавское восстание 1944 года, ядром которого были подразделения антикоммунистической Армии Крайовой под командованием генерала Бур-Комаровского. Советские агенты якобы подбили польских националистов на бессмысленное восстание против неизмеримо более сильного немецкого гарнизона. Цель Сталина – истребить поляков-некоммунистов руками немцев, была достигнута. Многим немцам тогда не были известны потрясающие факты о проводимой Гитлером в польском генерал-губернаторстве политике геноцида, от которых волосы вставали дыбом, и поэтому нацистская пропаганда имела некоторый успех. Следует указать, что большая часть этой пропаганды была рассчитана на западных союзников, а не на собственное население.

В 1941 году Ханс Йост, президент имперской палаты литературы, заявил: «Две книги, «Майн Кампф» и «Капитал», находятся в состоянии войны между собой». Книги играли огромную роль в нацистской пропаганде, помогая убеждать рядовых немцев в справедливом характере ведущейся войны. Интеллектуалы и вообще все самостоятельно мыслящие образованные люди были мишенью «Виндекса» (под этим псевдонимом скорее всего скрывался Гизельхер Вирзинг), в написанной им книге под названием «Политика масляного пятна: Советский империализм во второй мировой войне». Как и все «серьезные» нацистские писатели, Вирзинг видел в советской и американской идеологиях выражение империалистических устремлений, в то время как Германия всего лишь пыталась построить новый справедливый порядок. Война в интерпретации Вирзинга, интеллектуала-журналиста, стиль которого отличался выразительностью и свежестью, отсутствием затасканных штампов, была борьбой убеждений, и победителю в качестве приза доставалась Европа. «Война, – писал он, вышла за националистические рамки 1939 года. Теперь она превратилась в войну за спасение Европы от Советской России, которая доминировала во вражеском союзе» (1944). Вирзинг с удивительной прозорливостью предупреждал о далеко идущих, честолюбивых намерениях СССР, предсказывая бурное развитие Советских ВМС, которые поставят под свой контроль важнейшие морские коммуникации в Мировом океане. Не ошибся он и предсказав резкий поворот британских масс в сторону левых сил. Парламент и правительство Черчилля явно не поспевали за изменением настроений рядовых избирателей.

Антибольшевистский крестовый поход вдохновил и многих, наиболее вульгарных национал-социалистических писак на муки творчества. Д. фон Леерс, журналист, свихнувшийся на почве ненависти к евреям, который приобрел скандальную известность своим трудом, посвященным истории Веймарской республики, – «Четырнадцать лет еврейской республики», написал памфлет, разоблачавший «евреев за спиной Сталина». Леерс не только обвинял евреев в жестокостях, творимых ГПУ, но и шел дальше, заявляя, что большевистскую революцию финансировали еврейские капиталисты! В 1942 году издательство Еера опубликовало книгу, ужаснувшую всех дикими подробностями, в которой рассказывалось о трудовых лагерях системы ГПУ-НКВД. Эта книга была написана Кайтаном Клюгом и называлась «Самое величайшее рабство в мировой истории». Издатели пообещали, что это произведение будет продаваться во всех магазинах и станет сенсацией во всем мире. Памфлет «Дверь в Россию открыта» изображал судьбу рабочих и крестьян в Советском Союзе, историю бесконечных мучений и голода. Во многих случаях окружные штаб-квартиры НСДАП рассылали эту литературу по районным партийным организациям, где ее могли получить все заинтересованные лица, в том числе беспартийные. Книга «Я видел большевизм» распространялась в 1942 году в округе Айзенах именно таким образом. Более широкую известность приобрела вышедшая в том же году книга Вольфганга Диверге «Советский Союз глазами немецких солдат», представлявшая собой сборник фрагментов из писем немецких солдат, служивших на Восточном фронте. Предисловие к этой, получившей восторженные отзывы многих литературных критиков книге написал сам Геббельс. Партийные организации всех уровней постоянно заказывали ее, и тираж произведения достиг нескольких миллионов экземпляров. Советское общество в нем казалось одной огромной тюрьмой, где люди терпели невероятные лишения, жили в грязи и голодали. Это был рай для евреев и ад для всех остальных.

Детище Геббельса, берлинская выставка «Советский рай» стала темой книги, вышедшей в 1942 году, – «Советский рай: выставка НСДАП, иллюстрированный отчет». Благодаря этой книге, многие немцы, жившие далеко от Берлина, получили возможность как бы побывать на выставке. Германская пропаганда провела также тщательную работу по распространению информации о катынском деле, что видно на примере книги: «Массовые казни в Катынском лесу: документальный отчет». Наибольшее значение в этой книге имел «Протокол», подписанный медицинскими экспертами из двенадцати европейских стран. В конце апреля 1943 года эти люди посетили место, где производились расстрелы, и их доклад подтвердил обоснованность немецких обвинений в адрес органов НКВД. Во всех жутких историях о большевизме и его преступлениях неизменно обнаруживалась ведущая роль евреев. Нацисты со злорадством повествовали о евреях, сотрудниках НКВД, которые якобы убивали польских патриотов своим излюбленным приемом, выстрелом в затылок.

Советский плакат. Победа!

В 1944 году издательства Франца Эера опубликовало книгу Генриха Гойча «Никогда!» – истерический призыв к германской нации сопротивляться изо всех сил, ибо евреи де запланировали поголовное уничтожение всего населения Германии. К этому времени большая часть евреев в Европе уже пала жертвами нацистских убийц, но Гойч упрямо повторял измышления Диверге о еврейских планах ликвидации немцев.

24-летняя борьба Альфреда Розенберга против большевизма завоевала ему авторитет главного эксперта по этой проблеме, и после 1941 года его ведомство стало главным источником антисоветской пропаганды. Розенберг искренне верил в национал-социализм и смог примириться с соглашением, подписанным в 1939 году со Сталиным, только потому, что верил и в Адольфа Гитлера. Однако в мыслях у него царил полный разброд. Охваченный душевным смятением, он в недоумении вопрошал: «Как мы можем и дальше болтать о спасении и построении новой Европы, если нам приходится просить о помощи того, кто ее разрушает?» Бедняга Розенберг прилагал все усилия, чтобы найти достойное оправдание этому пакту. Он назвал Риббентропа «шуткой всемирной истории», однако ему все-таки пришлось с горечью заключить, что Германии нужно было обеспечить себе свободу рук на Западе. После нападения Гитлера на СССР Розенберг, разумеется, воспрял духом, а известие о назначении его министром оккупированных восточных территорий окончательно похоронило все прежние сомнения. Впереди его ждали годы разочарований и неудач на поприще администратора, но Розенберг совершенно не ощущал нехороших предчувствий. 29 июня 1941 года он самоуверенно заявил, что «история сторицей воздаст России за двадцать три года, в течение которых она отравляла европейский континент ядом большевизма».

После июня 1941 года Розенберг и его учреждение выплеснули на свет огромное количество самой оголтелой антисоветской пропаганды, главная задача которой заключалась в идеологическом обосновании войны против коммунизма. «Группа действия» при рейхсляйтере Розенберге занималась сочинением брошюр и книг, печатавшихся миллионными тиражами. Собственное сочинение Розенберга «Советская проблема» (1943 г.) является типичным образчиком этой продукции. Розенберг, ненавидевший великорусский национализм и царистский экспансионизм, отозвался в нем о Российской империи, как об орудии угнетения свыше пятидесяти разных народов. Это противоречие и было использовано евреями при подготовке большевистской революции, которую Розенберг описал как правление люмпенпролетариата. В этом же году рейхсляйтер выказался на тему «Советы и их союзники». В одном месте, которое вполне могло бы вызвать сочувственный отклик в сердцах его читателей полтора года спустя (если к январю 1945 года у него остались еще какие-либо читатели), Розенберг благодарил фюрера за его вторжение в Россию, аргументируя это тем, что если бы «гений» не совершил такой шаг, то Красная Армия давным-давно уже ворвалась бы в «Восточную Пруссию, Саксонию или Силезию». Рейхсляйтер и министр восточных территорий, который всем сердцем воспринял нацистскую идеологию «единой Европы», обвинял Великобританию в предательстве Европы и пытался представить вторую мировую войну как войну культуры Гете и Бетховена против эскадрилий американских бомбардировщиков и гангстеров-янки. В мае 1944 года Розенберг сравнил «это сатанинское мировоззрение» (большевизм) с новейшим типом диких орд, надвигавшихся на Европы из степей Центральной Азии, «извращенным неомессионизмом востока».

Сотрудники Розенберга наполнили предложенную им концепцию большевизма конкретным содержанием. Доктор Герд Вундер был специалистом по «евреям в большевизме». Его перо с легкостью выводило такие строчки, например, как: «Известно, что Якоб Шифф и другие банкиры с Уолл-Стрита финансировали революцию 1917 года. Даже Черчилль признавал у большевизма еврейские корни…» Вундер «документально» доказал ведущую роль евреев в советском государстве, обществе и экономике, подтвердил пророческие слова Баруха Леви, которые якобы были написаны Карлом Марксом: «Всемирная республика станет орудием осуществления власти евреев над всем миром…» Вундер заявил, что евреи стараются избегать прямой ответственности и с этой целью выдвигают на первый план лиц других национальностей, таких, как Сталин, которые в действительности являются лишь марионетками в их руках, имея чисто номинальную власть. Он считал, что «типично еврейскими» методами правления в СССР были страх, недоверие, месть и ненависть. Если Геббельс первостепенное значение придавал национальным, панславистским и варварским чертам большевизма, то Розенберг и Гитлер до самого конца видели в большевизме, главным образом, происки международного еврейства.

Бюллетени и журналы, выпускавшиеся ведомством Розенберга, содержали в основном антибольшевистскую идеологическую пропаганду. Даже в эру пакта Гитлера-Сталина «Бюллетень по доктринальной ситуации», имевший сугубо конфиденциальный характер, поскольку предназначался лишь для служебного пользования, продолжал публиковать материалы о коммунизме и Советской России. Вторжение в Россию означало, что теперь идеологический журнал Розенберга «Национал-социалистический ежемесячник» мог открыто печатать на своих страницах «теоретические» статьи, выражавшие отношение нацистов к большевизму и войне на востоке. Серия статей, опубликованных в начале 1942 года, дает неплохое представление о масштабе «теоретических» изысканий журнала: Бруно Брем писал о России: «Человеческая жизнь никогда не имела там никакого значения, она не стоила там даже ломаного гроша». Свой тезис об отсутствии у среднего русского уважения к жизни другого человека он подкреплял цитатами из произведений Достоевского. Карл Розенфельдер, писавший об «Историческом аспекте фронта Европы на Востоке» пытался совместить современную европейскую идеологию Розенберга с историческим прошлым отношений Европы и России. Он ссылался на индо-германские племена, защищавшие восточные рубежи Европы от натиска скифов, гуннов и монголов: «Москва берет на себя роль монголов». После 1918 года старая Москва стараниями евреев воспряла, и это возрождение приняло форму мировой революции. Таким образом, нападение Германии на Советскую Россию явилось оборонительной мерой. Ведомство Розенберга доводило свои взгляду и мнения по восточной проблеме до германской прессы через доктора Тауберта, главного консультанта министерства пропаганды, который служил связующим звеном между «восточным министерством» и Геббельсом. Ханс Фриче стал получать материалы для опубликования в прессе лишь после назначения Розенберга на новый министерский пост.

К 1944 году в политике Альфред Розенберг был уже конченым человеком, хотя и продолжал еще выступать с речами о «европейской» идее и борьбе против еврейского большевизма. Поскольку его министерству было уже нечем руководить, рейхсляйтер нашел другую точку приложения своему творческому потенциалу, обрушившись с гневными нападками на весьма могущественных лиц из гитлеровского окружения за то, что они покровительствовали «ярому русскому шовинисту» Власову в его стремлении создать русскую национальную армию. Вообще Розенберг сочувственно относился к чаяниям украинских и других националистов, но с его мнением даже до 1944 года мало считались, по крайней мере, тогда, когда речь шла о практической реализации тех или иных политических решений. Его задачей было решать теоретические вопросы, связанные с идеологическим обеспечением борьбы с большевизмом. В частности, он выдвинул тезис, согласно которому Германия вела войну в интересах всей Европы и европейские народы должны были принять участие в борьбе против общего врага, если они хотели занять достойное место в будущем «Новом порядке». Германские средства массовой информации уделили этой идее самое пристальное внимание.

Главное управление партийного просвещения НСДАП, которым руководил Роберт Лей, снабжало партийные кадры, лекторов и преподавателей папками с подборкой материалов по таким темам, как «Мировой большевизм», «Судьбоносная борьба на Востоке» и «Суть большевизма». Тон, в котором все они были написаны, не менялся на протяжении всей войны: «Немцу с нормальным образом мышления трудно понять, как этому степному волку удается гнать на убой свой безропотный народ лишь для того, чтобы еще более прославить свое имя». В данном случае имелся в виду Сталин. В образовательных материалах, подготовленных Вильгельмом Лебзаком и другими «восточными экспертами», режим Сталина изображался инструментом, при помощи которого евреи проводили свою политику. Советская власть получила от них благословение именем Иеговы и Тора, явившаяся выражением их «святой» ненависти к Гитлеру. Пропаганда Лея была рассчитана на среднего немецкого обывателя, в то время как Розенберг предпочитал формулировки более изящные в интеллектуальном плане. Сотрудники Лея стремились к изложению материала в доступном для понимания членов НСДАП виде и всегда выделяли две главные мысли 1) Еврейское происхождение большевизма и 2) Советское государство как центр еврейской власти.

Пропаганда, которая велась в Ваффен СС, подчинявшихся Генриху Гиммлеру и являвшихся воплощением мистического национал-социалистического понятия о чистоте расы, представляла собой последнее достижение теоретической мысли в теории еврейского большевизма. «Борьба против большевизма: 28 вопросов и ответов о большевизме», выпущенная главным управлением СС, стала карманным катехизисом каждого эсэсовца. Вот некоторые выдержки из него: «Вопрос – «Почему мы боремся против большевизма вплоть до его полного уничтожения?» Ответ – «Потому что большевизм это порождение еврейского разума, который пытается истребить все цивилизованные нации…» Отвечающий обычно добавлял, что большевики убили или депортировали всех немцев, проживавших на территории бывшей царской России, за исключением тех, кому удалось бежать на Запад. Другой ответ гласил: «Большевизм – это учение, при помощи которого евреи хотят установить свое господство над всем миром». В этом пособии утверждалось также, что настоящим главарем советского режима является Лазарь Каганович, дергавший ниточки из-за кулис, и что ВКП(б) руководят евреи.

Наиболее известным произведением органов пропаганды СС была брошюра «Недочеловек» (Der Untermensch), первоначально предназначавшаяся для немецких войск, воевавших в России, в качестве справочного пособия по восточным народностям. Этот документ получил широкое распространение и внутри рейха. «Недочеловек» стал гимном расовой ненависти, призывая немецких солдат смотреть на мирное население, как на вредных микробов, которых следовало уничтожать. В этом смысле он продолжал линию художественных фильмов «Еврей Зюсс», «Вечный жид», и произведения Вольфганга Диверге «Мировая плутократия и ее цели в войне» (1941). Разница заключалась в том, что «Недочеловек» не просто выражал ненависть к евреям. Он оскорблял все народы Востока, называя их грязными, монголоидными, скотскими ублюдками. Это создало трудности для германских пропагандистов. Как отмечал Геббельс, было бы невозможно наладить эффективное использование рабочей силы с Востока в Германии или заставить население оккупированных восточных территорий работать на победу Германии, если бы этот памфлет и дальше имел бы столь свободное хождение. После Сталинграда министерство пропаганды с большей настойчивостью стало добиваться запрета на распространение «Недочеловека» хотя бы в пределах рейха. В феврале и марте Тисслер и Гуттерер встретились с Борманом и Гиммлером и довели до них точку зрения Геббельса. С весны 1943 года эта брошюра стала реже встречаться в свободном обращении, но нанесенный ею ущерб был уже непоправим.

Немцам удалось по весьма ускоренной программе создать действенную систему пропаганды, но она была обречена на поражение. И в США, и в СССР были созданы не менее привлекательные патриотические системы, позволявшие гражданам этих стран сражаться до последнего. Это означало поражение Германии.

Content

Роберт Эдвин Герцштейн
Промывка мозгов
Машина пропаганды Гитлера и Геббельса

Пропаганда и судьбы новейшего времени

Пропагандистский аппарат

Пропаганда в военное время

Создание образа победителя

Реакция немецкого населения на деятельность средств массовой информации во время войны

Пропагандистская война против Англии

Против Красной Армии и СССР