Борис Поплавский

Истерика истерик. Стихи времён революции и Гражданской войны

Авторские версии 1917–1921 годов с 24 иллюстрациями и автопортретом

Составление, подготовка текстов, комментарии и примечания

Сергея Кудрявцева

Фронтиспис: Борис Поплавский. Автопортрет (подпись:

«1917 г. Бобочка Поплавский, ученик V класса Р.У.Б.»).

Бывший архив С.Н. Татищева

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2024

От составителя

А я потерянный на полке сна

Из лоскутков предвечий и заборов

Скую истерику то будет вам блесна

В орущем мареве накрашенных моторов.

Борис Поплавский, 1919

Издание обращено к первым годам литературной жизни поэта – ко времени, когда в России происходят две революции, а начавшаяся Гражданская война заставляет его вместе с отцом бежать из Москвы всё дальше на юг и дважды выдавливает их обоих, сначала из Крыма, затем из Новороссийска, на берега Босфора. Большая часть стихов этого времени (а среди них около десятка поэм) совершенно неизвестна, их как будто и не было никогда, хотя три тетради 1917–1921 годов, передававшиеся из рук в руки и лежащие теперь в одном из архивных фондов, были давно доступны.

Да, надо признать, что карандашные, порой полустёртые записи читаются с большим трудом и далеко не все строки в них удаётся разобрать целиком. Отдельные стихи, прежде всего ученические, кажутся беспомощными или заурядными, что также может охладить энтузиазм публикатора. Некоторые другие в лучшем случае являются попытками самоанализа, любопытными не с литературной, а только с психологической точки зрения[1]. В завершающем первую тетрадь стихотворении четырнадцатилетний Поплавский, тогда ещё ученик реального училища, приходит к такому выводу:

И пусть пройдут года мне надо подождать

Пока понять смогу я этот смысл натянутый и вялый

И может быть когда-нибудь поэтом

Я буду или быть смогу[2].

Позднее он испытывал явное недовольство и теми стихами, над которыми работал в пору бегства (гимназические, очевидно, были им вовсе отринуты), – при том, что они не раз предъявлялись им публике: поэт читал их ялтинской, ростовской и константинопольской аудиториям, парижским друзьям, а два стихотворения осенью 1919 года были напечатаны в литературном альманахе, вышедшем на «белой» территории[3]. «Пришёл Свешников, […] читал ему старые стихи», – напишет он в феврале 1922 года в дневнике. – Неужели “Бог погребённых” будет однажды так же плох, как они»[4] (упоминается поэма конца 1921 г., целиком мне не известная). В план своего «собрания сочинений», составленный в 1930-е годы, этот массив текстов, изобилующий опытами в футуристическом духе, Поплавский не включил, а название «Первые стихи» присвоил тому с парижско-берлинскими вещами 1922–1924 годов. Это, конечно, сыграло свою роль в отношении к нему как к литератору, не особо разнообразившему свою творческую биографию хаотичными поисками или радикальными экспериментами, поэту почти что классических форм, зрелому мастеру «книжных» текстов. Но кто знает, что решил бы он сам и как поступили бы нынешние публикаторы и исследователи, если бы, например, в Ростове-на-Дону, где он участвовал в литературном кружке «Никитинские субботники», в Константинополе или, наконец, по приезде в Париж у него вышел целый сборник стихов? Да и в самом деле, многие из этих стихотворений и поэм могли бы быть тогда напечатаны[5], а сегодня они и подавно заслуживают опубликования, и не только из сугубо исторического интереса.

Не разделявший поэтические взгляды Поплавского критик Георгий Адамович в одной из своих статей о нём сделал, тем не менее, довольно важный вывод: «…он стремился к разрушению форм и полной грудью дышал лишь тогда, когда грань между искусством и личным документом, между литературой и дневником начинала стираться»[6]. Самые первые, московские тексты Поплавского действительно поражают своим жанровым сходством с дневниками. О «дневниковом» характере его произведений кроме Адамовича писали Владимир Варшавский и Николай Татищев[7], однако никто из его парижских современников наверняка не читал те искренние строки, которые были написаны осенью 1917 года в раненном уличными боями городе. Эти черновые зарисовки «для себя» часто интересны и как живые картины его тогдашней жизни, и как наброски к психологическому автопортрету, и как настройки авторского поэтического зрения, хотя и весьма далёкие от последующих футуристических, сюрреалистических и прочих опытов, но пролагающие к ним пути.

Баррикады у телефонной станции в Милютинском переулке в Москве. Осень 1917. Почтовая карточка

Дебютные пробы Поплавского – это, по сути, развёрнутые комментарии к тем скупым словам, которыми он опишет свою юность в романе «Домой с небес»: «…одиночка, вечно избиваемый полусумасшедшими родителями, узкоплечий гимназист, рано научившийся пудриться, красть деньги, нюхать кокаин, молиться, рано ударившийся об лёд жизни…»[8] Они ценны для нас ещё и тем, что в них возникают мотивы, которыми насыщены его будущие литературные и философские размышления, – причём страсти и сомнения здесь предельно обнажены, почти не спрятаны под одеждами поэтических условностей (такое «прямое высказывание» в его стихах переживёт ренессанс в период «русского дада»). По этой причине многие стихи, появившиеся ещё до первой эмиграции, стоило бы толковать и исследовать как своеобразные ключи к его взрослым сочинениям, – впрочем, они же могут стать подсказками к осмыслению его личной судьбы.

Действительно, в московские годы поэт начинает прибегать к наркотикам, роль которых в его преждевременной смерти отметят едва ли не все хроникёры и мемуаристы. Вероятно, первым стихотворением на эту тему, активно захватившую его произведения допарижского цикла («Поэма опиума», «Стихи под гашишем», «Вот теперь когда нет ни гашиша ни опия…», «Трагедия морфия» и др.), стал безмятежно-нравоучительный «Кокаинист». Его лирический герой пока ещё не кокаинист («…я только пошучу // Я огнём немного понюхаю и брошу…»), и в нём совсем не ощутимо то болезненное, истерическое состояние, которое поэт будет испытывать впоследствии. О своём пристрастии к белому порошку он расскажет на страницах одной из тетрадей 1922 года: «Когда-то я был кокаинистом, ибо, подобно многим здоровым юношам больного человечества, не боялся потерять в 5 лет удовольствия 65. И после четырёх лет беспрерывной нервной судороги здоровый и нормальный сын человеческий был как весёлым мертвецом, всем было страшно смотреть на меня. Неделями не спавший, не евший и [не] раздевавшийся. Конец быстро приближался. Я уже видел себя оставленным [в] лодке, пароход жизни быстро удалялся, и напротив меня сидели, спарившись, умопомешательство и смерть. […] Мой возврат в Константинополь был возврат к жизни воскресшего…[9]»

Мотив раздвоенности, двойственности, двойничества, столь характерный для прозы Поплавского[10], начинает звучать в целом ряде первых стихотворных текстов, лирическое «я» которых одержимо чувством внутреннего разрыва. В ялтинской «Молитве Антихристу» это понимание своей судьбы как пути «раздвоенья души и великих страданий», в ещё гимназическом «Мне хочется быть убитым…» – сознание необходимости освобождения души от тела, преследовавшее поэта на протяжении последующих лет[11]. Разные московские и крымские стихи («Опять апрель опять свидания…», «Мои стихи о эфемерном двойнике», «Мои стихи о опьянённом ангеле», «Сумерки Духа», «Вечерний благовест» и др.) посвящены противостоянию эротических страстей и «наркотичных восторгов» «инею свинцового молчанья» церковных книг, икон и богослужений – тому глубинному конфликту, с которым будет напрямую связано действие одной из глав романа «Аполлон Безобразов» и который разовьется в сложное эгоистическое и духовное противоборство в «Домой с небес»[12].

Тема небытия, ожидания смерти, добровольного ухода из жизни, буквально въевшаяся в его последние дневники[13], появляется ещё в тетрадях ученических лет. Один из наиболее откровенных текстов, отображающих его влечение к смерти, и среди них, пожалуй, самый ранний – стихотворение «Мне хочется быть убитым…», которое словно прокладывает мост к трагическим событиям 8–9 октября 1935 года. В дискуссии современников поэта о подлинных причинах его гибели – было ли это убийством, самоубийством или несчастным случаем, – как известно, точка поставлена не была[14]. Полицейское расследование, констатировавшее смерть Поплавского и Сергея Ярхо от употребления наркотических веществ[15], не сумело, да и не могло внести в картину событий большую ясность. Тем не менее приблизить нас к разгадке случившегося может версия убийства Поплавского его приятелем из желания «уйти на тот свет с попутчиком», первоисточником которой, как я думаю, является посмертный очерк отца поэта[16]. И в этом смысле стихотворение «Мне хочется быть убитым…», на которое будто эхом отозвались строки из «Аполлона Безобразова»[17] и ещё один парижский текст Поплавского, способно послужить своего рода «психологическим кодом» к тому, что произошло почти два десятилетия спустя. Прямо заявленная в нём формула добровольной эвтаназии не только не противоречит двум возможным объяснениям причин гибели поэта – версии убийства и версии самоубийства, – но фактически их объединяет. Если не наделять Ярхо более активной, зловещей ролью в событиях, как это делали мемуаристы (разве что именно он, видимо, был добытчиком зелья), то речь, по существу, может идти о двойном суициде, о взаимном убийстве по договорённости. Добавлю, что такая интерпретация событий, на мой взгляд, находит косвенное подтверждение в отдельных фрагментах мемуаров Эммануила Райса[18].

Этот мотив подросткового сочинения не менее убедительно звучит в очень личном поэтическом документе Поплавского поздних лет, который, возможно, был перепечатан с рукописи уже после его смерти[19]. Приведу его без сокращений:

В расцвете дней своих коснуться я хочу

Предшественников традиционной темы, —

Хоть карандаш, а не перо точу,

Поэты современности все те мы,

Что Пушкиным и другим воспеты

Дворянином, убитым на дуэли,

Жизнь отвергающие спокойно; это

Двадцатилетия достигнув еле, —

Друзья, томительно творить карьеру.

Я знаю, час придёт, и, в этом мире узник,

Я попрошу кого-нибудь к барьеру

Меня освободить; он будет мой союзник,

Когда, четырнадцать отсчитав шагов,

В последний раз он поглядит вокруг,

И я прошу умиленно богов,

Чтоб это был мой наилучший друг.

Всё минует, жаль оного или не жаль,

Сие есть истина, но это довод веский,

Что ей одной бессмертие стяжал

Себе в сём мире Гераклит Эфесский.

Всё минует. Я пленник мысли этой,

Но мне сей сладостен, признаться, плен,

Что был на стольких выспренних запечатлен

И светлых челах, унесённых Летой.

Передо мной, что за столом скучает,

Ещё сдаются карты роковые, но —

Но как тому любить зелёное сукно,

Кто и от выигрыша ничего не чает.

* * *

Каких-либо подробных воспоминаний о поэте, относящихся ко времени его странствий между Москвой и Парижем, или записей разговоров с ним, скорее всего, не существует – или они пока лежат в неизвестных нам архивах. Сухие биографические сведения о нём можно найти в упомянутом очерке Юлиана Поплавского, в котором рассказ о литературной стороне жизни сына сведён к минимуму[20]. Сохранились к тому же два стихотворных текста о днях дружбы с поэтом в Константинополе[21] и два его выразительных прозаических портрета. Первый, совсем краткий, оставил в своих мемуарах конца 1930-х годов писатель Николай Еленев, бывший секретарь ялтинского Литературного общества А.П. Чехова, где зимой 1919-го Поплавский участвовал в поэтических чтениях. В начале главы «Лихолетье» даются характеристики посетителям общества (М.А. Волошину, В.Д. Набокову, М.П. Чеховой и др.), и там есть такой фрагмент:

Тогда начинал свою писательскую деятельность Борис Поплавский, тихий московский мальчик, расхаживавший в романовском полушубке и носивший чётки. Уже в ту пору он был не без странностей, закончил же свою жизнь в Париже, отравившись наркотиками[22].

Второй можно отыскать в автобиографическом романе Владимира Варшавского «Ожидание», написанном в послевоенные годы и вышедшем в 1972 году в Париже. Поплавский изображён в нём под именем Бориса Глебова:

Все наши знакомые были русские, мы ходили в «Русский маяк» на улице Брусса. Здесь была столовая, а по вечерам устраивались литературно-музыкальные вечера. На одном таком вечере, после выступления носатого скрипача, толстый конферансье объявил: «А теперь прочтёт свои стихи молодой поэт Борис Глебов. Господа, предупреждаю, не хватайтесь за стулья, он футурист!» Глебов вышел на середину эстрады. Засунув руки в карманы штанов, поднял глаза к потолку. Он был очень бледен. Потом я узнал, что он старше меня только на три года. Но тогда я был ещё маленьким мальчиком, а он уже ходил в пиджаке, в галстуке, как взрослый. Мне показалось, он выглядит именно так, как должен выглядеть поэт-футурист, хотя до того я никогда не видел поэтов-футуристов и не знал, что такое футуризм. Глебов начал читать стихи нараспев, в нос, почти беззвучным голосом. Ему совсем жидко аплодировали. Эмигранты считали тогда футуристов большевиками.

Раз Глебов вбежал в комнату, где собирались скауты. В этот день он бегал и смеялся, с тем бурным весельем, с каким в избытке молодых сил носятся щенки. На нём был чёрный романовский полушубок. Играя во что-то, Глебов надел его не в рукава, а на голову. Он сказал нам, что скоро уезжает в Париж. Хвастался, что говорит по-французски, даже знает «два парижских арго».

Только много лет спустя, в Париже, когда я опять встретил Глебова, я с удивлением понял, что в его декадентских стихах не было ничего футуристического[23].

Здесь я обозначу ожидаемый переход к теме «футуристического» Поплавского, – к теме, которая исследована недостаточно, хотя плотная завеса молчания уже была приоткрыта несколькими публикациями первоисточников и несколькими научными работами[24]. Сегодня не может быть сомнений в том, что к авангардным экспериментам юного поэта надо относиться не только как к ярким деталям его биографии, но и как к неслучайным и самоценным произведениям, выступающим своего рода предтечами его грядущих «дадаистской» и «сюрреалистической» эпопей (к таковым можно в разной степени относить «адские» поэмы, «автоматические» и другие стихи, наконец, романы).

Эвакуация из Новороссийска. Март 1920

В этом убеждает знакомство с архивной тетрадью «1918–1919—1920», преодолевшей весь путь беглеца – от Харькова до его последнего пристанища в константинопольском районе Бешикташ. В ней содержится множество текстов, которые порой и правда сохраняют отголоски старого, «декадентского» образно-лексического ряда[25], однако по своим формам и экспрессии решительно наследуют разным школам футуристического письма. Мы не можем достоверно утверждать, называл ли себя Поплавский в те годы футуристом, но об этом в той или иной мере свидетельствуют процитированный отрывок из романа, а также то – если верить Вадиму Баяну, – что по прибытии в Ростов (речь идёт о лете 1919 г.) он рекомендовался знакомым «одним из хулиганов, окружавших Маяковского»[26]. Сам факт появления его стихов в квази-футуристическом альманахе «Радио», куда составитель для солидности включил собственный портрет работы Маяковского, говорит о явной вовлечённости поэта в круг последователей и эпигонов движения.

Шестнадцатилетний адепт модного в те годы в России течения проявил себя, в частности, как автор настоящих литературных манифестов, хотя, конечно, и тогда, и в последующие годы они вряд ли кому-либо были известны. Этот жанр у него не исчерпывается попыткой написать стихотворное воззвание, адресованное «французским футуристам», – разные другие его вещи выступают в схожей роли громких программных заявлений. К таковым манифестам вполне можно отнести, например, начатую в Константинополе и завершённую в Новороссийске «Поэму о Революции». А вот характерные цитаты из не вошедшей в наше издание поэмы «Новь», написанной, видимо, ещё в Ялте весной 1919-го. Поплавский здесь твёрдо стоит «на глыбе слова “мы”»:

Кричите что нет нас

Выколов

Глаза чтоб не видеть

Нового Пантеона

А мы

Там где выгорел старый Парнас

Из улыбок колонны выковав

Убивать ненавидеть

Научились по телефону

В озере дней отыскав мели

И так случилось

Что сердце и память

Промыть

Сумели

[…]

Кричите что нет нас

Разинув глаза на скелеты

Что сгореть не сумели

Где выгорел старый Парнас

А совсем не сгореть не смогли

Кричите что это поэты

В озере дней отыскавшие мели

Потому что сегодня уши

Фонарей Бурлюков дуговых

Вам на сердце глаза сожгли

И предтечу казав безумцев

Колотитесь о доску тщеславия Блока

Раздавая величья безбрежье по унциям

Видя виселиц вашей души анемичной

И хватаясь за слова рок

Говоря:

«Я Бальмонту верую он приличный»

[…]

Забрало рогожное

Нам не мешает

Вашим сердцам с пробором столетий

Въевшимся

Дать огневую пощёчину[27].

Одно из сильнейших влияний на молодого «хулигана» оказала, конечно, поэзия Маяковского. Произведения самого известного московского футуриста, и прежде всего поэма «Облако в штанах», были для него по крайней мере на первых порах основным источником смысловых и формальных заимствований. В какой-то момент даже возникает ощущение, будто образ Маяковского, образ литературного нигилиста, истерика, революционера, становится для поэта вторым «я». При этом он, несомненно, был увлечён опытами других участников «Гилеи», а также членов объединения «Мезонин поэзии» (Большакова, Лавренёва, Третьякова, Хрисанфа), манифестами «отца» итальянского футуризма Маринетти и, наконец, – работами Фридриха Ницше, «отца всего футуризма», как можно было бы охарактеризовать эту фигуру, опираясь на популярную в кругу Поплавского книгу Александра Закржевского[28]. К колоссальной для той литературной эпохи фигуре Ницше отсылают эпиграфы к стихам и сами стихи, но отчётливее всего – непростая для восприятия прозаическая поэма «Истерика истерик», этакий футуристический «Заратустра» времён Гражданской войны. Можно также уловить связи некоторых текстов Поплавского с «космопоэмой» Вадима Баяна «Вселенная на плахе», которую автор, по его утверждениям, начал популяризировать ещё в 1917 году. Однако нельзя полностью исключать, что это Баян отталкивался от «космистских» вещей начинающего поэта, а не наоборот[29].

План Большой улицы Перы из справочника-путеводителя «Русский в Константинополе» (1921)

Не так легко очертить рамки этого периода, имея дело лишь с континуумом текстов, в котором отсутствуют содержательные или эстетические разделительные линии. К тому же само очень неоднородное явление российского футуризма, тем более рассматриваемое в контексте революционной эпохи, не может пониматься как нечто статичное и имеющее чёткие границы. Уже в первых стихах Поплавского возникают живые рефлексии на тот московский околоавангардный круг, в который входила его старшая сестра Наталия, – поэт и питается его идеями, и с ним полемизирует («Подражание Королевичу», «Звукинеют клавиши сломанно расхлябанно…», «Я предчувственно пудрился…» и др.). С другой стороны, принципиальная смена стихотворной модели, когда Поплавского полностью захватывают более традиционные формы и иные интонации, происходит в его творчестве лишь к 1922 году, ко времени его парижских и берлинских литературных адаптаций. Правильнее будет сказать, что относительно непрерывная череда футуристических сочинений длится у него около полутора лет. Начавшись в Ялте зимой 1919-го, всё более отдаляясь от исходных образцов, меняя свою стилистику, она к концу следующего года перерождается в серию вполне оригинальных постфутуристических вещей («Поэма табака», «Луне», «Бишик-Таш», «Марсель» и др.), одновременно с которыми поэт пробует себя в сочинении циклов сонетов.

Напоследок я выскажу несколько дополнительных соображений о поэмах Поплавского. Будучи главными проводниками его поэтики футуристического периода, они же, на мой взгляд, являются своеобразными документами происходивших в нём перемен – тех трансформаций ритмико-интонационного и образного строя стиха, которые отчасти сформируют эстетику его будущих открытий и экспериментов. И самое существенное, что школа футуризма не только не сделала поэта заложником своих радикальных приёмов и манер, – наоборот, в соответствии с принципами собственного нигилистического «вероучения» она помогла ему вырваться из ею же заданных рамок и развить в себе то чувство свободы, которое перенастроило его зрение.

При чтении «Истерики истерик», «Чуми», «Весны», других больших вещей создаётся впечатление, что автор исполняет какой-то магический и одновременно очень произвольный танец – и текст, подпрыгивая как мячик на мостовой, мчится в неизвестном направлении, следуя лишь уклонам улиц и переулков, пролагаемых авторским воображением и шальными зигзагами синтаксиса, или же, оторвавшись от земного тяготения, устремляется ввысь по ступеням всё обессмысливающей, всё превращающей в семантическую заумь «лестницы Иакова». Автора и читателей словно уносит бешеный, порой почти карикатурный каскад ассоциативных рядов и картин межпланетных буйств; апокалипсический водоворот земных страстей, мистических снов и заоблачных пророчеств; лирический поток, сопровождаемый истерическим воем моторов и пропеллеров, свистом пулемётов и громыханием мортир, безумными гримасами миноносцев и пылающих небоскрёбов, комичными и величественными скрежетами сочленений огромных механизмов и доисторических животных. Такой приём бесконечного «нанизывания» эпизодов и образов, характерный для его «адских» поэм, впервые используется именно в этих текстах, которые сочинялись, судя по всему, «с лёту», спонтанно, без особых переделок. Этот великий импульс самовызволения из плена внутренних обязательств, освобождения от диктата литературных школ и есть сама поэзия, метод постижения которой Поплавским можно назвать просто свободной импровизацией, а можно, но уже с очевидными натяжками, связать с техникой «потока сознания» или с сюрреалистической практикой «автоматического письма». К последней, повторяющей психоаналитические эксперименты с бессознательным, прямо отсылает название позднего цикла сочинений Поплавского – «Автоматические стихи», однако, в отличие от футуристических поэм, вещи этого ряда выглядят как вполне обдуманные, проработанные[30].

«Космизм» Поплавского, или, говоря иначе, его «поэтическая гигантомания», и есть, на мой взгляд, описание таких почти что бессознательных полётов к небесным телам и к сошедшим с ума богам, и это плод волеизъявления личного Genius, а совсем не итог одних лишь прямых влияний футуристических или декадентских практик. Эти поэмы можно было бы назвать снами «чумных дней», вырастающими из хаоса отступления, из гнетущей повседневности военных и беженских лет, под «барабанную дробь расстрелов» и плач пароходных сирен, или же «дневниками снов» – таких, когда поэзия для Поплавского окончательно становится одним из мистических состояний.

* * *

Представляя эту книгу читателям, я должен подчеркнуть, что её состав выстроен на иных основаниях, чем предыдущий том архивных публикаций поэта. В отличие от сборника «Дирижабль осатанел»[31], который был попыткой воспроизвести все стихи определённого времени, её содержание является результатом субъективного отбора. К сожалению, несколько текстов, которые хотелось бы увидеть в этом издании, я не смог в него включить, поскольку они пока не поддаются полному прочтению. В свою очередь, к корпусу «российско-украинско-турецких» стихов, получившемуся тем не менее весьма объёмным, добавлено четыре парижских стихотворения, написанных не позднее лета 1921 года, – в них ещё сохраняется поэтика последних константинопольских сочинений. В заключение хочу выразить свою искреннюю признательность Константину Львову, которого я считаю подлинным инициатором этого издания, – именно он обнаружил и открыл для меня архивные тетради Поплавского, составившие основу книги.

Сергей Кудрявцев

Стихотворения и поэмы 1917-1921

1

Уклон в декадентство

Я позвонил к вам по телефону

Вы знаете телефон жесток

Я услышал звуки граммофона

Не матшиш не какой-то кекуок

Мой звонок кажется звучал долго и громко

Вы рассерженная сказали: «Алло»

Кекуок оборвался звонко

Следующая пластинка была танго

Когда мы разговаривали он рвал мне душу

Проникал через неё в мозг

Рвал покой выбрасывал через уши

Как мягкий воск

[19]17. 5 сентября

2

Подражание Королевичу

Электрическое солнце электрическое небо

Электрические люди электрическое авто

Электрическая кокаинно-пьяная грёза

Звеня электричеством пьянит кинемо

При этом ярком блеске при блеске электричества

Вы кажетесь фантомом опалуют глаза

И лица возбуждённые и дикая косметика

А довольно лишь атóма чтоб сделать чудеса

И кружит электричество глаза фосфоресцируют

Лилово-жёлтым блеском как тело мертвеца

И нервы раздроблённые и сердце нивелирует

До уровня падения белесного дворца

3

Как быстро жизнь идёт

Как быстро счёт хроноса

Дни месяцы у нас берёт

Всё кажется блестящим но через месяц

Оно померкло его уж нет

Взамен его уж новых впечатлений

Налётов счастья злоключений

Несётся рой; счастливых лет

Безропотного и простого детства

Как я жалею сколько свет

Переменился в это время

Иные мысли впечатленья

Иные грёзы тех уж нет

Мне душно здесь я вновь хочу на волю

К лесам полям и к саду полю

К лошадке милой Кетти голой

Но здесь всё здесь так мутно

Здесь не вольные стремленья

Всё сокращённо здесь и всё замкнуто

Противный мир давящий мир

И ты жесток неумолимо безотрадный

Уйду я ветер

От скуки жадной и от людей

4

Кончена тетрадь стихов

Здесь осталось моих переживаний

На целый долгий год

Как мало смеха в ней как много в ней страданий

Эта тонкая тетрадь

Есть крик измученной молчанием души усталой

И пусть пройдут года мне надо подождать

Пока понять смогу я этот смысл натянутый и вялый

И может быть когда-нибудь поэтом

Я буду или быть смогу

Прочту тогда бессвязные и трепетные строки

Где я хотел воспеть земную красоту

Хотел воспеть но непосилен

Мне был нежизненный и трудный труд

[Д]а красоту готических молелен

Где гимны телу и демону поют

И эта песнь сломила заставила склониться

Быть может чистый и неосквернённый дух

И демону заставила молиться

[И] кланяться тому что я считал кощунством

из кощунств

Титульный лист тетради «Черновики 1. VIII. 1917»

5

Кокаинист

Моя для кокаина серебряная трубочка

О если бы вы знали как я её храню

Кокаинеточкой подаренная ложечка

Я не кокаинист я только пошучу

Я огнём немного понюхаю и брошу

И белый порошок такой какой-то простенький

И верится с трудом что это жизни грим

Нет верить не хочу он просто простенький

и сладенько-безвредный

Как будто соль завёрнутая в тряпочку

Которую несёт далёко пилигрим

Не верьте вы ему сперва как бы блаженно

Вы сможете на нём от жизни отойти

Потом ещё ещё потом приговорены

Остаться там где часто были вы

6

Мне хочется быть убитым

Так просто подойдёт кто-либо и убьёт

И сразу перейду от бытия к небытию

И перед ним боязнь пропадёт

К виску приставить велодог шестизарядный

Подвинется курок и сухо щёлкнет он

О сколько может сделать велодог несложный

воронёный

И сколько может сделать простенький патрон

И вот причина вам слепого обожания

Игрушечки стальной изящной дорогой

Через негу времени отнять освобождение

Могу но не могу я взять её с собой

И слава воронёному стальному велодогу

Бесстрастному без нервов и души

Да власть имеет он освободить от тела

Хотя бы по тяжёлому ст[р]ад[а]ния пути

7

Я увидел вас сегодня впервые за целый год

Вы полулежали на подоконнике

Зябленько кутались в серый платок

Поздно грязь подметали дворники

По глазам вашим видно было что вы что-то вспомнили

И это потянуло вас на подоконник

В этом мы с вами голубушка сходимся

Тогда кажется тоже был вторник

Как странно снег на всех крышах тает

А на одной как будто остаётся

Может быть думает она обо мне или просто мечтает

Последнее; всё остальное сотрётся

Мне не видно её с моего места

Да и зачем мне её видеть

Может быть влюблена может быть невеста

Было б кощунством мёртвое трогать

Глаза ваши сегодня ненормально отемнены

Смотрели на улицу грустно задумчиво

Хотя я хорошо знаю что они не надмазаны

Правда будь вы кокотнее вы были б красивее

Нет не спрашивайте не помню не знаю

Ну конечно не любила, да и любить не могла

Как могла она любить мальчишку-реалиста

Было б только оригинально но вы не модернистка

Прошёл год, целый год

Много прошло перед нами много и мы проходили

Много любили, нечаянно, несчастно, счастливо

И сошлись, изменилися вы да и я уж не тот

Прошёл год

8

Прохожу я по Кузнецкому

Захожу к Бостанжогло

«Сфинкса» нет ни «Хедива» с мундштуком пробковым

Даже нету «Вестминстера» подло

Иду вниз мимо Дациаро

Там ещё висят прошлогодние картины

Натюрморты наивные фрукты гитары

Промелькнула мимо крашеная пелерина

Теперь я замечаю что барышни очень мало красятся

Совсем вышли из моды румяна

Поверил что за последние месяцы

Сделали большие успехи томные паяцы

Много было цариц Кузнецкого

Много было катов в кашне

Но [в] том чему они подражали не было не было

французского

Я промочил ноги и пошёл сушиться в кафе

9

Я купил себе бедненький грим

И часами смеясь гримируюсь

То я бледный Пьеро то я злой Арлекин

Пусть шаржирован грим пусть

Пусть в нём мало цветов

Я счастлив я смеюсь и смеюсь

Пусть в нём нет париков ни усов

На лице на моём нарисована грусть

Пусть я смеюсь и смеюсь

Мне гумоза пристала к лицу

И серьёзно не хочет отстать

Как безумный я хохочу хохочу

Грим заставляет меня хохотать

Я ревниво его берегу

Не хочу никому я его показать

Никому никому никому

И когда наконец застрелиться решусь

На прощание загримируюсь

Жёлтым мёртвым Пьеро

И футлярики грустно пустые

Я с собою возьму в опарчёванный гроб

Меня с вами зароют мои дорогие

10

Я говорил по телефону с Марусей

В этот вечер она была исключительно любезна

А у меня было тридцать восемь

И была лихорадка что было полезно

Я был каким-то обострённо интеллигентным

Таким я очень нравлюсь Марусе

Она звала меня просто Борисом

Я мог бы ей объясниться в любом воспользовавшись

этим моментом

Мы говорили о Вертинском

Она рассказала мне что о нём знала

Что он отравляет себя кокаином

Наши ещё умирают у курзала

Я удивлялся почему я не люблю её

Может быть она тоже этому удивлялась

Телефон то и дело устало ломался

Я не слышал её хорошо

И мне стало так грустно и зубы стучали

Как будто нарочно кого-то отняли

И понял я что люблю безгранично печально

И сказать не могу это было бы слишком банально

Ведь так часто и много мы с ней о любви говорили

Но не любили но мы не любили

Но мы никогда не любили

11

Звукинеют клавиши сломанно расхлябанно

Выпрыгивают корченно мохнатенькие карлики

Диссонансы дикие прорываясь бешено

Протыкают голову затыкают дырочки

Люб[оп]ытно прыгают по столу рабочему

Вырывают ручку тычут в ухо весело

Ножками мохнатенько мазанув по прочему

Делают из мыслей раздражённых месиво

Черненеет вешалка абажур потрескивает

Что-то сзади прыгает задевая черепом

Чёрт мохнато прячется там за занавескою

И камин таинственно аденеет заревом

Замолчала музыка карлики попрятались

Хвостик там виднеется в люстре влажный нос

Темнота поджатая к потолку рассыпалась

Перед ней смущаюсь я будто лишний гость

12

В начале своей карьеры я дал себе слово

В день писать по одному стихотворению

Но через день я решил: безнадёжно

Где взять каждый день настроение

Ну вот эдак спокойнейше сидеть писать

И серьёзно грызть карандаш

А мысли житейские глупо твердят:

«Купи пока можно цветную гуашь»

Ах как трудно тогда сосредоточиться

Собрать свои мысли в один пучок

Писать же так хочется Боже как хочется

А желанием написан роман в двести строк

Сегодня писать мне уж не дадут

Да и пропало совсем настроение

К тому ж родные в Никольский зовут

А тут как назло вдохновение

Как тяжёл, господа, наш писательский труд

А поэтский совсем наказание

И как надоело мне это писание

А стихи уж прямое мучение

А пишу, от стихов не могу я себя оторвать

Каждый день говорю: этот последний

На следующий день опять собираясь писать

Сегодня как раз воскресение

Завтра брошу а потом же опять «Осеннее»

13

Странно! неужели из-за этого проклятого телефона

Мне придётся порвать с нужными людьми

А телефона говорят не будет 2 или 3 года

А через три года мне их не найти

Да большевики разрушили все мои планы

Неужели со всеми говорить лично

Да теперь потеряны все мои дамы

Навязываться на дом совсем неприлично

Да и потом для какого-нибудь делового разговора

Одеваться, душиться и пудриться

Господи с каких же это пор, а

Дааа, это мне совсем не улыбается[32]

И говорят что на пять или шесть лет

Разрушено всё телефонное устройство

Воображаю: ежедневно напудрен одет

Не пойдёшь неделю обидятся порвут знакомство

Да и сколько у меня телефонных знакомых

Этих людей я не знаю в глаза

Да и не знаю я их адреса

Адрес когда-либо разве запомнишь

Да изящно как было изысканно просто

Ольга Григорьевна 2-32

2-46-39 хлёстко и броско

Теперь то же самое 3 с половиной часа

«Он надоедлив звонит бестолково

Тревожит без надобности вечно всегда», —

Так говорят недалёкие люди

Теперь хоть стреляйся, могила, тюрьма

Если своих телефонных знакомых

Решили объехать когда-либо вы

Вы не дотянете 10 визитов

И живым вас отыщут в части

14

У нас в подъезде евреи повесили колокол

Чтобы звонить в него в случае опасности

От него провели проволоку

И дежурят посменно на лестнице

Мои окна выходят на почтамтский двор

И мне не позволяют в них смотреть

Внизу под ними лежала цепь

Потому говорят: стреляют из окон

В верхних этáжах побили все стёкла

А жильцов выселили из фасадных комнат

Семеро в одной передней тесно и неловко

Вот такой революции никто не помнит

Отсюда большевики брали телефоны

Наш дом был [на] линии огня

Спать не давали ручными гранатами

Хотя я не видал ни одного большевика

Титульный лист тетради «Стихи 2. 1917. Москва»

15

Праздник коляды

Бело напухшие углеглазые рарвы

Скачут и пляшут безумный канкан

Праздник коляды, праздник коляды

Кличет и брызжет слюною шаман

Вертится лапаясь дух вызываемый

Корчатся души убитых в крови

Демону молятся, Бог отрицаемый

Проклял шамана безумием толпы

Он отвратитель[но] крохами лязгая

Окровавлённых гниющих зубов

Вцепился в череп мертвенно прокусил демона

А над гниющий массой дымился дух гробов

16

Посв[ящается] Элен Додж

Я тебя никогда не знал и больше не увижу

Ты кинематографическая актриса

Сегодня я видал последнюю серию

Больше я не увижу свою царицу

Ты была дивно неземно наивно хороша

Это к лучшему что мы никогда не встретимся

Пока меня не засыпет земля

У меня будет в чистоту твою милая уверенность

Может быть ты куртизанка толпы

Может быть гривуазка-богиня

Может быть пряди твоих волос седы

Развратница или сердце твоё святыня

Я тебя никогда не увижу

А если и увижу то не узнаю

Может быть устанешь говорить «люблю» и «ненавижу»

Ангел мой прощай до дверей ада или рая

17

Пудрильница

Я нашёл у себя круглую пудрильницу

С уменьшительным зеркалом и крышку

Бедная пудрильница нуждалась в починке

Не помню на какой именно это было на улице

Она кажется плохо закрывалась

Потом мы о ней забыли

Пудра, вероятно, из неё высыпалась

Нежная пудра мешалась с пылью

Теперь надев осеннее пальто

Я нашёл её во внутреннем кармане

Мне стало грустно нежно и тепло

Тепло в октябрьском тумане

«Застрелилась барыня, – мне швейцар

ответил, —

В номере четвёртом новые жильцы»

Вспомнил я далёкий прошлогодний вечер

Ведь не взяв пудрильницы застрелились вы

18

Скачет свет блафардный сцену освещая

С чёрными хохочут белые пионы

Маскарад пространства огоньки мигают

На шлемáх метальных римских центурионов

Площадь вся в народе и в убитых трупах

Из фонтанов медных бьёт шипя вино

И в этих развращённых разодетых группах

Тело набелённо смято и наго

Здесь на освещённой площади огромной

Предают разврату дряблые тела

Посмотрите: дикий образ Джиоконды

К телу прижимает образ старика

Да они женились и обряд сатанный

Запивают кровью чёрного козла

Скоро это будет праздник тела странный

И не дрогнут громом гнева небеса

19

Бред

Сегодня мертвецы опять вбивают гвозди

В свои большие медные гробы

Кровавых капель распухнувшие грозди

Чертят перед глазами красные круги

Смотрите там в углу сидит унылый дьявол

И ловит на лету летящий моноплан

Когда-то был царём и он когда-то правил

Теперь унылый чёрт сошёл на задний план

Какой-то там мертвец проснулся слишком рано

Он будит мертвецов соседей по гробам

Фосфорицидный свет шипя течёт из раны

Течёт и расплывается, загнивши, по губам

Он ближе подошёл и мажет смрадным гноем

Лицо моё а капли всё кружат

И лопнул обливши безумным резким воем

А чёрт его собрав сейчас потащит в Ад

Я, кажется, больной и очень слишком нервен

Я, кажется, умру через четыре дня

Нет просто тяжело какой-то орган прерван

Но как светла и [как] легка душа

20

Светотуман ползёт в бульварной мгле

Какой-то юноша с рисунком на щеке

Кричит немым окровавлённым ртом

И пьёт больную кровь бульвар холодным льдом

Оазис света, тьмы гниют останки

И бледный образ бульварной куртизанки

Она сосёт со снега хрястко кровь

Лицо к земле прижав, чтоб скрыть гниющий бровь

Пройдённый светит здесь летовьев светлый свет

Заразу пригвоздил здесь смерти арбалет

Здесь бродит неживой чахотки гнойный ларь

Он ищет на снегу светящих красных трав

Которые сосут из почвы алый сок

Удушливый и сладостный порок

Уже четвёртый час потухли фонари

Потухла жизнь и гнойность светотьмы

Рисунки в тетради «Стихи 2. 1917. Москва»

21

Снежная пудра бульвара

Пудрится снегом бульвар пустой

Ночью тихо засыпают укусы

И раны от одичавшей жизни злой

Когда-то ласковой и золотисто-русой

Делает это куртизанка после свидания

Лицо помятое красное исцарапанное ногтями

Засыпает слоем пудры

Чтобы опять служить любовным будням

Завтра опять новые раны следы

На свежем слое снега зачернеют гадко

И опять, когда уйдут они

Он будет пудриться украдкой

Спокойной пудрою молекул

Туманный блеск себя покрыв

Под фонарём светящий сектор

Снежинок света молчалив

22

Соскучилась Москва о грохоте петард

Пускаемых с Ходынки, настроение

Не может dissiper Гольцшмидта fraîche moutarde[33]

Ни даже выжженных скелетный вид строений

23

Я предчувственно пудрился

И корсет зашнуровывал

На безлюдную улицу

Выйдя блузу парчовую

На латунные бляхи застёгивал

Было тёмно и холодно

Я стоял застуженно

Кто[-то] властно и зарево

Мою руку покорную

Мою руку безвольную

Сжал до грубости чувственно

Зло подушка моторная

Грубо мягко подбросила

Гадко тело притóрно

Пододвинулось бросилось

Зло в руке надсмехалася

Золотая округлица

А вдали тушевалася

Исчезала олетуново

Лимузинная кузовость

Фары дальнюю улицу

Освещали олуново

24

«Товарищ гимназист отдайте ваш кастет», —

Сказали вы мне злобный ренегат

Гвардейский офицер когда-то и солдат

Теперь просящий рубль в кафе а тет-а-тет

В пустынный час уж утренней Тверской

С извозчиков сошли нам приказания

Да это ваша власть ведь вы большевик злой

А он их комиссар развинченный

Обыскивать меня расстреливать искать

25

Пробивая окна у вагонов чёрных

Вы бежите бросив всё что будет после

Без просветных мыслей без желаний горних

Только бы на север в топкое погостье

Только бы на север к глинистым низинам

К северным болотам к иглистым лесам

А в мешке холщовом шинная резина

А зачем не знаем поплавки к лесам

Бедные ночные серые титаны

Я сентиментален видя всё и зол

Как мне будет жалко мягкие диваны

В кривенькой избёнке пажеский камзол

Боже мой великий бедную деревню

От всеобщей смерти солнечный спаси

Ведь тебя владыка ласковый и древний

Поминать не смогут, вы[34] большевики

26

Опять смотрю на глупые открытки

Где царственна весна и небо вьёт[?] кобальт

Мне сравнивать смешно нелепые попытки

Запуганной весны с весной Оскар Уайльда

Портнишачья весна сентиментальных вздохов

Чахоточных цветов на тумбах и углах

В расширенных глазах юнцов безумных похоть

Что некогда любовь сменила в городах

Весна надежд несбыточно конкретных

О модных башмаках портнихе [и] любви

О свадьбах через день блестящих и каретных

Поэзия мещан о слове «мы одни»

Печальная весна оттаявшая слякоть

Хотела бы теперь пробиться на асфальт

Через кровавый снег убийц заставить плакать

И робко воскресить заплёванных гидальг

27

Сегодня я счастлив под белой колоннадой

Как летние лучи что пьют моё какао

И просят позабыть курзальное макао

Так ласково блестя эмалевой помадой

На бритых головах соседей-мусульман

Что в голубой тени пьют равнодушно кофе

За солнечной стеной читаю: ресторан

Кафе эстрада парк обеды чай и кофе

Я вижу Кисловодск при ярком свете лета

Без илистой реки без дачного крокета

Без пошлости Виши больного скукой света

Где каждый недочёт презренье и примета

И сплетни про любовь про связь про «дети графа»

Где каждый скучный час страница параграфа

Лечившего болезнь которой нет торговки

Нет нет зачем довольно мне Ольховки

И блюдца с мёдом к чашечке какао

Здесь солнце целый день а вечером макао

28

Опять апрель опять свидания

Опять говенье в тёмной церкви

Где на стенной иконе черти

Читают набожно Писанье

Седому батюшке Ионе

В его раскрашенной иконе

На диссонанс исповеданья

Хочу обидеться

И записать на поминанье

Его на золотом амвоне:

«Пройдёт весна молчанье лета

Меня мечтателя-поэта

Оставит осенью в покое

Теперь влюбляются ковбои

И время глупое крокета»

29

Простая весна

На бульварах сонного Страстного

Улыбаюсь девушке публичной

Всё теперь я нахожу приличным

Всё избитое теперь остро и ново

О весенний солнечный Кузнецкий

Над твоей раскрашенной толпою

Я один насмешливый и детский

Зло смеюсь теперь моей весною

Я пишу без символов и стиля

Ежегодный цикл стихов весенних

Знаю всё от фар автомобиля

До задач о трубах и бассейнах

30

Поэма опиума

Пролог. Песнь первая

Я не курю его я ем тягучий опий

Нефритных трубок скучен плагиат

Не нужно мне посеребрённых[35] копий

Курилен шутовской и чуть восточный яд

И я смеюсь над вами Коломбины

Хотите быть Манон в перчатках Mousquetaire

Моей души справляя именины

Я презираю вас как Клод André Фарер

Я не ищу в алькове незабудок

Я не ищу разврата на стогу

Ты не пришла весна любви и дудок

Спасти души моей прекрасную весну

Глотаю чёрный шарик «бенареса»

Увижу я виденья и змею

Не приходи развратная принцесса

Звенящих дум не трогай пелену

31

Н. Поплавской

Караваны гашиша в апартаменты принца

Приведёт через сны подрисованный фат

На четвёртый этаж где в каморке текинца

На гвозде в золотых саламандрах халат

За окном горевал непоседливый вечер

А на башне в лесах говорили часы

Проходили фантомы улыбались предтечи

Через дым на свету фонарей полосы

У лохматого перса ассирийское имя

Надо к лампочке трубки железный чубук

Наверху на полянах без солнца теплыня

Покрывает эмалью ангел крылышки рук

Самовары и персы в углу разговор

Над пасхальным яйцом у бесцветных икон

Кто-то мне подстелил из лоскутьев ковёр

Полоса фонарей через клетки окон

32

Стихи под гашишем

«Вы купите себе буколику, —

Мне сказал поварёнок из рамки, —

Подзовите волшебника к столику

Не пугайтесь его шарманки

Закажите ему процессию

Подберёт на хрипящих дудках

А на хрип улыбнувшись невесело

О попавших туда незабудках

Закажите себе буколику

Оживите пастель пастушью

Рассыпая гашиш по столику

Поцелуйте ладони удушью»

Харьков сентябрь 1918

Титульный лист тетради «1918–1919–1920»

33

Картонный принц

Посвящается Влад[имиру]

Влад[имировичу] Королевичу

Картонный принц в скуфейке[36] из туманов

Нарисовал дорогу в светлый рай

Ты гений каравелл безликих капитанов

В громадах улиц звонких дум не потеряй

Его Величество философ обыватель

Его Безнравственность священств уютный мирик

К вам снизойдёт подмазанный создатель

Безвольный царь эпикуреец клирик

Владыка принц с гранёными глазами

Звенящих дум не дай услышать им

Ведь мы предтечи не хотим

Встречать людей за голубыми берегами

Царевич в ризе полированных туманов

Ты показал дорогу в светлый рай

Позволь чтоб радуги немыслимых обманов

Перед страной твоей спустился яркий край

Харьков осень 1918

34

А. Перской

Вот прошло, навсегда я уехал на юг,

Застучал по пути безучастный вагон,

Там остался в соборе любимый амвон,

Там остался печальный единственный друг.

С кокаином ходили в старинные церкви,

Улыбались икон расписных небеса,

Перед нами огни то горели, то меркли,

Умолкали и пели в хорах голоса.

Это было в Москве, где большие соборы,

Где в подвалах курильни гашиша и опия,

В синеве облаков неоткрытые горы,

А под лампами осени мокрые хлопия.

У настенных икон ты поставь по свече,

На амвоне моём обо мне говори.

Я уехал на юг, ты осталась в Москве.

Там теперь на бульварах горят фонари.

35

Ода на смерть Государя Императора

Посвящается Его

Императорскому Величеству

Потускнели главы византийских церквей

Непонятная скорбь разошлась до Афин

Где-то умер бескрылый в тоске серафим

Не поёт по ночам на Руси соловей

Пронесли через степь клевету почтаря

А потом разложили гуситский костёр

В истеричном году расстреляли царя

Расстрелял истеричный бездарный актёр

А теперь не пойдут ко двору ходоки

Не услышат прощенья и милости слова

Только в церквях пустых панихиды да снова

Перечтут у настенных икон кондаки

От Байкальских озёр до весёлых Афин

Непонятная скорбь разошлась по стране

Люди, в Бозе бескрылый почил серафим

И архангел грядёт в наступающем дне

Харьков осень 1918

36

Дама в зелёной шляпе

В ложе у дамы ресницы приклеены

Ей уж наверно не тридцать лет

Здесь вот знакомый с нею рассеянный

Юноша странный чудак поэт

Он улыбался печально и дёшево

Этим сознанье теперь не обманешь

Страшных истерик не помнится памяти

Столько прошло голубого хорошего

Кончилось утром турне по Америке

Старость идёт вот ресницы наклеенные

Быть в оперетке конечно истерике

Если б заметил любовник рассеянный

Харьков осень 1918

37

Мои стихи о элегичном моряке

В.В.Т.

Вы носили с собой кокаин в табакерке

Ваш лакей говорит что у вас менингит

Ваш щёк колорит о морях говорит

И что вы капитан парусной канонерки[37]

Вы лечили в кафе менингит кокаином

То курили со мной по курильням гашиш

Заразили меня вашим áнглиским сплином

Что уехал потом в разноцветный Париж

Себастьен мне открытку привёз из Марселя

И сказал что его господин утонул

Я скажу за большим табльдотом в отеле

Замолчит на мгновенье лепечущий гул

Истерично смеясь пожимала плечами

Та что делала вам по утрам маникюр

Говорили что у моря[?] спит балагур

За стеной у меня кто-то плакал ночами

Алупка ноябрь 1918

38

Молитва Антихристу

Приходите ко мне все истерически одинокие

Мы зажжём в кабинете витые свечи

Будем ждать по углам голубого предтечу

И Антихрист любви возвратит нам восторги жестокие

Будем скорбные ждать орудийные дни испытаний

И молиться Антихристу вновь с неизведанной верой

[По пути] раздвоенья души и великих страданий

Говорить о смиренной любви перед страстной гетерой

Мы потому [не] сознали великую святость предтечи

В [этом предмет искушения паденье былое]

Будем в гашише упорно икать голубое

Будут восторги страстями и страстью случайные встречи

В этом предтечи сиянье узнали спасителя

В нём отречёмся от веры в могущество многих

Вымоем нищих страстями истеричные ноги

С сердцем где страсть не найдёт исступлённой обители

Днём примелькавшимся окна завесим портьерами

Всюду расставим в шандалах коралловые свечи

Будем о пошлости Богу молиться с гетерами

Будем Антихристу складывать ризы предтечи

Ялта декабрь

Рисунок Поплавского. Ок. 1919

39

Люблю в кафе тот час

Люблю в кафе тот час когда под зонтик лампы

Из клочьев в облако сползётся сизый дым

Когда проходят за алхимиком седым

В виденьях чопорных румяные Атланты

Когда взлохмаченную голову соседа

Трясёт истерика со скатерти из пятен

Когда Коперник заменяет Архимеда

И принцип «вертится» таинственно понятен

Когда рассыпан всюду кокаин и пепел

А рядом пьяные целуются шепча

Сгони змеиного насмешника с плеча

Коньяк ему пролей мой чёрт как я вот петел

Когда рассвет вползёт мятущимся туманом

С ещё маячащим лицом перед врагами[38]

Пойду шататься истеричными шагами

Засунув память и влюблённости в карманы[39]

Ялта. Зимой 1918

40

Р. Асеевой

Вот теперь когда нет ни гашиша ни опия

Я с тоской вспоминаю о дыме мятущемся

Переулки курилен столицы далёкие

Где бродили предтечи с лорнетом смеющимся

Там в подвалах в окно озарённых пожарами

Я впервые нашёл оловянный покой

Там туманом горят фонари над рекой

За церквами любви и за страсти базарами

Там служились в домах панихиды Христу

При забитых дверях и потушенных свечах

Там склонившись просил о страстях человечьих

Нечувствительным ртом прикасаясь к кресту

Вот теперь когда нет ни гашиша ни опия

В этой глупой стране голубых бездарей

Я построю кварталы курилен далёкие

На свету исступленья глухих фонарей

41

Р.М. Асеевой

Я надену схиму и пойду к могиле

Через чёткость шага, через мерность лет.

На весёлой Волге, в таёжном Тагиле

Только месяц помнить буду след.

Мне монах подарит от руки писанье,

Я у келий буду есть похлёбку бедных,

Буду знать бездолье дней монеток медных

И читать сквозь стёкла от Луки посланье.

Мазанная нитка из орехов горных

Мне заменит чёток дорогой янтарь.

Буду звать безумных к боголепью горних,

Говорить о духе, ласковый и старый.

Я надену схиму на кожан убогий,

И сотрут недели краску с глаз моих.

Ведь и так довольно горожан у Бога,

Чтоб не слышал скорбный слов хмельных.

К образам веселья встанет безучастье,

В суетье не будет замечательного меня.

Сколько было счастья, столько и несчастья,

Впереди туманы вечера и дня.

Я надену схиму и пойду, шатаясь,

По дорогам грязным избяной Руси.

Не давай руки мне целовать, прощаясь,

Образ мой печальный в сердце не носи.

42

Песнь уныния

Я сегодня распят на постели

За мой грех огневой и огромный

Меня с креста не снимут неделю

И на душу набросят безумья образ тёмный

Проходите, проходите, проходите мимо

Пусть никто не спросит за что распят я

Вы что страстями Богов не палимы

Будьте безразличьем к распятому объяты

Но распятье в том что нет ея

Но что для вас не умер я

С улыбкой траурной неканья

Живи бездарная семья

Я сегодня распят на неделю

И на душу набросили образ безумья

С улыбками страсти с улыбками глума

Не подходите к моей постели

Ялта январь зимой 1919

43

Мои стихи о эфемерном двойнике

Поверил я святому колдуну

Там у меня за морем есть двойник

Я в эту тайну святотатственно проник

Ему и мне нам дали жизнь одну

Он верит в ангелов я верю в исступленье

И в то что создаёт восторга Божество

Ему эротики безликой торжество

Мне кокаина[40] воплощений преступленье

Когда же я скорблю страстней чем он смеётся

Пока не улыбнусь всё будет хохотать

Перед Антихриста иконой хлопотать

Раз верю я страстями то сиять придётся[41]

Когда ж в эротике безликое сомненье

Толкнёт его к звенящему безверью

Уж перед облачно придуманною дверью

Меня задушит истеричное томленье

Вот если б крикнуть через море двойнику:

«Я понял всё теперь тебя не надо

На выпей страсти голубого коньяку

Чтоб я нашёл пустое Эльдорадо»

Ялта январь 1919

44

Мои стихи о опьянённом ангеле

Вот если б ангелам наивным и восторженным

Тайком от Господа понюхать дать эфиру

Они б поведали насмешливому миру

О воскрешении влюблённости расторженной

И объяснили истеричные случайности

Тревожно глупые намеренные встречи

Не тем что ищем мы в страстях любви[42] предтечи

И любим осенью придуманные крайности

И что я был везде пустой всегда влюблённый

Что не напрасно я тоскую о Китае

И что вчера владыка истомлённый

Я видел мамонтов лохматых на Алтае

Что перед греческой гетерою

Иль пред мадонной современности

Всё той же проститутке «Верую»

И только ей в веках мои влюблённости

Через года годов смеясь безвольный ангел

Откроет вам его святые откровенья

Но посвящённых за эротике говенье

Испепелил бы вас рассерженный архангел

45

Сумерки Духа

Когда-то стенам расступившимся туманом

Заулыбаются подкрашенные маски

Я стану вновь восторженным шаманом

И вновь уверую в пророчество фантастов

Когда же благовесть рассветную услышишь

Ещё вчерашним к утрени пойду

Зашевелится в надоедливом бреду

Картонный лик в преображенья нише

И не смогу молиться на икону

Где шевелящимися кажутся святые

Мне не дадутся благодарности простые

И истеричными покажутся поклоны

Через года годов вернётся всё страстями

С воображенья промелькнувших оргий

Минуя время нетактичными гостями

Вернутся в церковь наркотичные восторги

И бросят дымную в кадило страсть горстями

А счастья [нрзб.][43] в придуманных дворцах читался

Где бродят под руку подкрашенные маги

Или в обоях неразгаданных китаец

В дыму агатовом в курильнях из бумаги

Назавтра снова я развешаю восторженно

По дымным стенам надоедливые лица

А в Византийском катехизисе расторженном

Отыщет клочья смеха страсть-блудница

46

Мои стихи о Водосвятии

М. Волошину

Вот сегодня я вспомнил что завтра Крещенье

Но меня надоедливо душат сомненья

Здесь где кресточек опустят в поток

Неужели в сугробах устроят каток

Неужели как прежде как в дивную старь

Пронесут золочёным огромный фонарь

И несчётных церквей восковая дань

Осветит на руках дьяконов Иордань

А тогда-то над войском святого царя

Пролетят огневые слова тропаря

А когда в топорами прорубленный крест

Патриарх в облачении опустит крест

Понесут по домам кувшины с водой

От мороза покрытые тонкой слюдой

Понесут вот не те ли кто в церкви святой

В медальоне Антихриста голову вставили

А над ней херувимов лампаду оставили

И штыком начертали: «Здесь

Служите молебны мне»

47

Михаилу Решёткину

Сумасшедший дом в колокольнях

На церковных вратах засов

Из глубоких чёрных штолен

Раздаются песни богов

М. Решёткин

Скажите о чём писать

О том что Бог усталый

Спрятал монет кулоны в облачной кошелёк

О том что мой город напудренный снегом далёк

Или что мозг мой весной развязен талый

Или сердце зашить в кружевной платочек

Уголочек подкрашенный высунув из кармана

Чтобы с похотью первых почек

Его пальцами страсти вытащить для романа

Грубые руки целовать мещанок

А ночью молиться кусая подушку

На стенах завешивать десятки напудренных негритянок

А потом и часы завести кукушку

Нет лучше с привидениями здороваться за руку

И вешаться на шею всему эфемерному

Апостолу глупости нежной шуту партерному

Здороваясь наступать на руку

Скажите о чём писать истерик [2 нрзб.]

Весёлых восторгов прошли буколики

Смотрите души своей крашеной колики

Это вы цианистой пошлости родили[44] [нрзб.]

48

Вечерний благовест

Стихи на молу

Вечерний благовест рассеянно услышал

Вздохнул о том что новый день прошёл

Что Бог усталый утром с лампой вышел

И снова вечером обидевшись ушёл

Ну написал бездарную буколику

О голубых фарфорных пастушках

И столик заколдованного кролика

Пером лазурным набелил на облаках

Мне хочется простого как мычанье

И надоело мне метаться исступлённому

От инея свинцового молчанья

К уайльдовской истерике влюблённости

Вечерний благовест замолкнул недовольно

Апостол Страсти надоедливый прошёл

И так я радуюсь печально и невольно

Что с лампой Бог обидевшись ушёл

49

Уэллсу

Я сегодня думал о прошедшем

И казалось что нет исхода

Что становится Бог сумасшедшим

С каждым аэробусом и теплоходом

Только вино примелькается

В похоти сыщете ль нового

Чтоб истерически каяться

В песнях безумья багрового

Сны Эдисона убили

Север на запад разрушить

Скифы ли в сердце забили

Грохот железных игрушек

Строительной горсти истерика

Исчезновенье в лесах кукушек

Так знайте ж теперь в Америке

Больше не строят пушек

Я сегодня думал о прошедшем

Но его потускнело сиянье

Так что же для нас сумасшедших

Из книжек Уэллса вылезут новые марсиане

«Я сегодня думал о прошедшем…». Вариант. Ростов. 1919

50

Через дымные дни промелькнувших недель

Ваш безликий король эротических горестей

Проведёт воплощений былых акварель

И страстей голубых истеричные повести

51

Екатерине Клей

О улицы знакомых незнакомцев

С улыбкой сообщника на крашеном лице

Глаза души её картонные оконца

Одеты в платье королей и подлецов

52

О Китае где курят коричневый опий

Где в дворцах золочёных безмолвная стража

В кулуарах бряцанье серебряных копий

Где я был астроном и сердился на пажа

Вы сказали я вспомнил: «Ну зелёного чая

В разузорных мечтах расхрабритесь отведать»

Я ходил в пелеринке и плакал скучая

Что в Китае нельзя хорошо пообедать

Это было у моря где скалистые пашни

Где встречается редко городской экипаж

Где в высоком мануаре точёные башни

А у глупой царевны весёлый паж

Кто-то с пажем не ладил кто-то с пажем ругался

Очевидно к кому-то его ревновав

Как-то утром надолго в постели остался

А потом надоедливо днём умирал

Это было у моря где точёные башни

Где царевна в мануаре осталась одна

Зеленели желтели скалистые пашни

А над всем шелестя проходили года

53

Я вам пишу из голубого Симферополя

Потому что теперь никогда не увижу

Осыпаются листья картонные тополей

На аллеях сознанья изорванных книжек

А когда на фоне дребезжащей темноты

Зажгутся полосы бессмысленных видений

Галлюцинаций разинутые рты

Заулыбаются на каждом блике тени

Всех найдёте на осеннем тротуаре

Их только больше с каждым лишним годом

Глаза голодные мечтой о самоваре

С в нём опрокинутым дешёвеньким комодом

54

Стихи о Волге

Вы меня любили осенью на Волге

Б. Поплавский 917 г.

Как тогда на «самолётском» пароходе

Вы говорили что нет сердца

А ещё говорили о погоде

И играли в гостиной Шопена скерцо

Пошлы ночью огни Казани

Корзины фрукт под фонарём

И что вы твердили: «Это ж вы наказанье»

И что встретимся в снежной Москве январём

А теперь мне не хочется помнить что со словом «мужчина»

Через год подошли с лакированным ртом

Как на снежном бульваре смеясь беспричинно

Я кого-то ударил в лицо кулаком

А теперь я уверен и уверен надолго

Что сердца вообще не бывает

Вот теперь на весёлой Волге

Разливов весенних вода убывает

Ялта

55

Николаю Артемьевичу Еленеву

И свив из созвездий арканы

Стащили луну на погост

Чтоб крики влюблённых и пьяных

Весною разрушили мост

Н. Еленев

Оттопырено ухо страстью дикой

А я кричал кричал кричал

И мне ответил мой демон безликий

Бросив в пространство любви причал:

«Будьте как томно-порочные дети

Страстных скелетов размерен шаг

Только не пробуйте в память одеть их

Будет у пыльного сердца аншлаг»

И тогда я поверил любовь бывает

Понял что лучшее в ней берега

И мне стало ясно что человек забывает

Что не боялся бы чёрта если б на нём как у грима

были б из воска рога

Странные страны законов рассказанных

Гулкие улицы умных домов

[В] мазанках юношей похоть подмазанных

Женщин наказанных

Жизни домов

Ржавела страсть от гиперболы дикой

А я с вопросом кричал кричал

Замешавшись мне бросил столикий:

«Ты сегодня великий

Ты любовь обличал»

Ялта февраль 1919

56

Всё

Символистическая поэма

Да это было безумьем

Бродить по вымершим улицам

Решётк[ин]

Я сегодня весь вечер бесцельно бродил

Незнакомым в изменах каясь

Наблюдал как сознанье смеркается

И как мозг мой что сердце

Что сердце в стакане весёлых помой

Бродил

На любовь натыкаясь

И тогда вдруг решив что хочу до зарезу

В города злой мозжечок

Залезть

Я как первым хотящий в трамвай

Засесть

Мужичок

Давя

И толкаясь

Залезу

Да я бродил по весёло-безумным слободкам

В голове клокотала картавая водка

И разум

Но его кокотку

Я

От себя

Как и прошлое всё вдруг оттолкнул разом

И убежал спотыкаясь

Но прохожие улыбки оттолкнули меня

Оттолкнули меня пречистого

Не зная что может быть [я] разума первая рыбка

В стакане заплёванном неба лучистого

И что может быть я Антихрист

А может быть почём вы знаете

Час ожиданья вихрист

А вы всё-таки ожидаете

И тогда взяв огромный и облачный зал

Мегафоном

Я сказал

Тысячеликим Земли фараонам

Что разумений шулерство открыто

Вы духáми кропили фиалки

Ну так что же скажите открыто

Что сердце изрыто

Мятущейся оспой

И что сам Калиостро

Острый

До имени «мама»

Из наших икон и безумий доски

И балки

Построить не может

Для вашего красного храма

И что царствий ваших начало

Звучало

В начале звучаний

Конец. А конец так неистово вихрист

Счастливые вас не тревожит

Что может быть

Я сегодня в перчатках молчанья

Антихрист

Ялта март 1919

57

Письмо к Решёткину

Вы верующий в голубое

Стало ль теперь лучше

Всё ли теперь другое

Пьёте ли чай по-старому

Или дерётесь с татарами

С тем что «уже в Алуште»

У меня за окном пролив

И лохмотья красочны нищего

Но я так писавший в Ливадии

Здесь не пишу ничего

Только мне истерически весело

За идиотским шелестом воли

Ваш развязный предтеча повесился

Сердцу сказав вольно

И больше не будет поэм мистических

Злой стилизации духа

Пью огневую мастику за то

58

Зорь

Символистическая буколика

Вариант монолога «Моего Пьеро» Решёткина

За чёткой зеленью олив

Мне виден лаковый залив

И утром в розовую зорь

И чёткий вечера узор

Я жду старинный белый бриг

Его парчовый чёрный флаг

Мне так томительно знаком

И памяти простой закон

Через столетья прошлых книг

Расскажет мне что мыслил Григ

В его узоревых снастях

Вот медленно бросая лаг

Поднимет он сигнальный стяг

В игрушечный архипелаг

Войдёт позолочённым носом

И знаю я ко мне с вопросом

Покинув шёлковый гамак

Придёт[45] весёлый капитан

И будет вестовой титан

Сидеть на кресле у дверей

И с ним между фарфорных рей

это слово на замену.

Прибудет ветер дальних стран

И крики умерших от ран

И сломанных кинжалов звон

И стуки умерших рапир

И спросит он что здесь ли пир

Тот на который сердцем зван

Я жду внизу желтеет холм

И снова зеленеет мхом

А зелень новая олив

Скрывает лаковый залив

Весна и осень к году год

Снимает виноградарь плод

И старых коз пасёт пастух

Но сердца уж неточен стук

Уж там река намыла мыс

Где ждал когда-то я корабль

С бряцанием забытых сабель

Между фарфорных чётких рей

Ведь он теперь придёт скорей

И я одетый в вечер летний

По мостику из мёртвых мыслей

Взойду смеясь на белый бриг

Где в реях бился чёткий Григ

Где парус облако столетий

Оставив жизни дымным снам

Я стану капитаном сам.

59. Поэма о Революции

Кубосимволистический солнцень

Железной гейше.

Джекпот от Бога

Знаете сегодня революция

Сегодня Джек Лондон на улице

Не время думать о милой Люции

Когда в облаке копоти

Молнии

Зажглись над Лондоном

Сегодня знаете, из зори молотом

Архангелов куют из топота

Дышать учитесь скорбью зорь

Позор ночей пойдёт на флаги

Затем что ваш буфетный колокол

Суеты

Которым мир кряхтя накрыли

Государств добродетельные кроты

От резкого ветра морозных ночей, чтоб не протух

Будет сталью ума расколот

И воздух дней скакнёт шипя

В пролом стены богов коровьих

Метнётся к солнцу терпкий дух

Аж зачихают с кровью

Залпов

Довольно роз без злых шипов

Не потому что вы творцы

А потому что из бумаги

Завтра другие маги

В ваши войдут дворцы

На столетий застроенных Альпах

Наступая старым на крылья

[С] тем чтоб плешиветь на плечах сильных

Не будут модные мешать

Годам возвращаться ссыльным

Что плаху поцеловать разрешат

Голове

Знаете завтра

В барабанной дроби расстрелов

Начнёмте новый завет

Пожаром таким

Чтоб солнце перед ним посерело и тень кинуло

Знаете завтра

Снимем с домов стены

Чтоб на улице было пестрей

Даром сумеем позавтракать

И нарумяниться за бесценок

Всюду в Париже и на Днестре

Куйте завтра весёлое

Ту революцию

Которая не будет потерянным зовом в тумане столетий

Которого назвали ругательством

В логике ваших прелестей

Чёрной лестницы жизни

Довольно сердце, гимназистку капризную

Рубанком приличий стругать

Довольно картонную рубашку

Носить в сёлах

А под мягкостью пудры душевной

Быть образованным троглодитом

Ведь каждый из вас проглотил

Кусочек по-жгучему мудрой нови

Из облака далей жгут

По сердцу прошёл полотенцем

Шершавым

Видите восторженных младенцев

С упрямостью шеи воловьей

С сердцем не пудренным пеплом

Из скорби истлевшей

В коробочке собственного пламени

Забитой тревогой приличий нелепых

И без парика поцелуев на сознанья обшморганной плеши

Которое здесь и плавильно

С сердцем к манжетам не привинченным

А только истерически красным

Только не стройте домов напрасных

Сиянье огромного утра

Растёт как ракета

Не заслонить его раскрывающемуся

Зонтику паркетов

От этого света врывающегося

А железобетонная устрица всяких

Всяких бездарных ультра

Нудно шуршащих кранов

Поднимающая себя на воздух

Вы улыбку и сердце положившие на экран патологии

Б. Поплавский. Век гримуаров. Ростов. 1919

Звавшие облак души минуткой

А в сердце блохастой закутке

Тысячу чумей пережившие

Вы

В облаке минувшего грохота

Вы с Заратустрой на козлах

Несёте картонного Бога так быстро

Что с размаха идей отлогих

Слетите с Земли выстрелом

Вам казалось, что вы везёте

Золотую карету венчальных будней

К нежному подрядчику грядущего

Это вы одного Заратустру несёте

От скуки заснувшего Вы

Смотрите разбудите концептора Еговы

Стрелы тоски в креозоте улыбок

В сердце натыкает гуще

И архангелы в касках

На тенты туманностей

Из окон небоскрёба горящего столетия

Примут прыжки угорелых душ

В размотавшихся портянках заношенных истерик

Негритянки из Конго

Белозубы с Терека

Скрижалью благости пастушьей

Ударят в морду солнца гонг

И с смеха грохотом и плетями

Болото мерности порасплескав гуманных

Пятой шлифованной из облаков

Шагнёт из вечности революционный год

Смотри у космоса икота

От прущих плеч и кулаков

Как колесо велосипеда

На спящий мамонт налетя

Землеорбиту год победы

В восьмёрку скрутит колотя

Тогда с седла одноколяски

Сорвётся гонщик проиграв

И затанцует небо блеском

Тяжёлый шар с кувалдой прав

Вы хотели немыслимое

Сегодня ложкой машины завтра есть

Но глупость глупого палач

И колесницы нови шины

Из железобетонной мысли

Сделали истории глиняный калач

А пока панели зажглись в Лондоне

Там где прошёл Джек Лондон

А ночью мы мечом из копоти

Архангелов куём из топота

Константинополь апрель 1919 г.

Новороссийск январь 1920 г.

60

Изменившие солнцу

Сгорбившись скорбью под яркой

Обещавшей солнце средь ночи

Решёткин

Солнце весёлое солнце

Солнце и зелень вешняя

Как будто на небо открылось оконце

И с неба пахнуло покоем нездешним

Мечутся в небе весёлые змеи

Змеи зелёные и красные

Разве вот солнцу изменят

Эти мальчишки прекрасные

Но что там урчит выше

Урчит надоедливо белое

Разве оно прилетело б

Если б не эти крыши

Столько солнца и столько покоя

Столько предвечной сини

А рядом подать рукою

Кричат: «Революция в Мессинии!»

Холмы над Константинополем июнь 1919

61

Обожравшийся мир

Борису Поплавскому

Солнце толчёное на ложке истерики

Продаю в лоскутках эротических выкриков

Слезайте с карты Европа и Америка

Языками проливов мои руки вытерши

Солнце толчёное лопайте библиотеки

Куском зажатым небоскрёб маши

Натёртыми листами ротационных машин

Мир спеленайте Бога огромную блевотину

Солнце горстями хватайте плоскогорья

Сыпьте запруживая в артерии рек

Пичкайте шашлыки – системы и категории

Натрите чéрепа выеденной скукой орех

Слопали только к чем[у] же корчиться

Смотрите пена пошла из труб

Вывалился у мира монокля стоэтажный рубль

Эй подыхайте с миром он уже начал портиться

Божьего глаза семиц[ве]тного оконца

Слопали цветное стекло огней

Да было на фольге весёлое солнце

На фольге мелькающих дней

Ростов

62

Сердце беременное

Лето пыльное лето

Столько уж протащилось биений

Сердца кожаной котлеты

Важной ну разве похоти голодной гиене

Солнцем вымазана крыша

Кляксы заката на жести

Может быть это отрыжка

От узоров и шествий

Строчки сознанья сплелись в арканы

Губы улыбкам хотят оторвать

Да не всё ли равно где холерному рвать

На Кузнецком или в Самарканде

В нарисованных зорях зажухли белила

Отинились и выцвели

Две уж если паркет[ин]ы выцвели

Цветами Самсона и Далилы

Столько уж протащилось биений

Сердца родившего выкидыш скуку

Только узоревой скорбью я слышу по стуку

Должно быть опять беременно

Екатеринодар июль 1919

63

Георгию Владимировичу Колеру

Сегодня я тону в пролётах чётких ламп

Срывая взглядами с прохожих плащаницы

И шумом с исступленьем пополам

Кроплю неистово прожжённый плащ денницы

Измазанный семейством жирных труб

В защитный цвет спустился звёздный полог

И как на клейкий лист мой любопытный труп

Поставлен пресс-папье на сна одну из полок

И будут щёлкать выключатели планет

Размеривать за стенкой без ремней

Чтоб глупые фонарики комет

Хлестали днесь и было б вновь темней[46]

А я потерянный на полке сна

Из лоскутков предвечий и заборов

Скую истерику то будет вам блесна

В орущем мареве накрашенных моторов

Я буду приходить и комкать плащаницы

Которые нарисовал талант

То бормотать что солнце ощенится

По улицам тоня в пролётах чётких ламп

64

Воспоминания о сердце

Имажионистическая трагедия

Из пепла осеней томительно печальных

Недорасстрелянных недель восходит день

Уж клики радостей мерещатся причальных:

«Накрашенный лицо своё раздень»

Ещё чеканят пулемёты серебром

И хохотом ритмованы разрывы

Петляют похоти таинственные взрывы

Прибив пропеллером Адамово ребро

Ещё приходит бронированная ложь

Стирать с подошв об радугу убитых

Ещё с предсердий не стащил калош

Его величество Упитанный

А сердце к тому ж заорёт:

«Дай мне нарвать фонарей букет

Луна обвалена в сентиментальной муке

Я им посвечу у ворот»

Гладило извилины мозга мозолями

Веки мои закололо булавкой сказав: «Отдохни»

А само заорало назойливо:

«Эй человек, веки Свои распахни»

«Эй обо мне помяните

Солнце моё закрашено

Кистью судьбы нарочно

Вы что за звёзды схватились прочно

Бога за мантию потяните»

Раз когда с небом я хрипло ругался

А оно на тротуаре скучало забытое

Женщина его переехала

Толстыми шинами красных губ

Тотчас из города мы переехали

Долго отрывисто грубый

Думавший: «Оно разбито»

Потом дольше ещё смеялся

Пьяную морду в солнце тыкало

А через минуту размахивая шрамом

В исступленье «Вернётся» рыкало

Эй ремонтируйте храмы

И пепел осенний томительно-печальных

Разбитых фонарей развеяло пучком

И даже из кухни улыбок с сачком

Скачком

Бросилось клики крошить причальные

Все

Чтоб услышать

Краткое:

«Поэт, раздень свой лик»

Поцеловав последний блик

Сердце

раздавил пяткою…

Ростов 1919 г. начало августа

65а

Чумь

Символистическая поэма

В.В. Тургеневу в знак уважения и преданности

Прошлого вовсе не было

Чокнемся чума

Хрисанф

Стоны нависли тучами

Зори улыбку отняли у нови

А мы всё кричали: «Отучим

Говорить “складываем умножим”»

Небо уже обвалилось местами

Свесились лохмотьями райские долины

Радости сыпались опрокидывая здания

Громы горами ложились вдали

Крик потонул наш в конвульсиях площадей

Которые в рёве исчезли сами

Взрывов тяжёлых огромные лошади

Протащили с безумьем на лезвиях аэросани

В саване копоти ангелов домики

Бились в истерике в тучах путаясь

А Бог роняя законов томики

Перебрался куда-то в созвездиях кутаясь

От взрывов в воздухе петляли подъёмники

Грохоты с рёвами дрались мостами[47]

Разорванные трубы чугунными устами

Плевали для зарев бесконечные объёмы

А когда от хохота тряслись порталы

Жуя вокзалов стеклянные котлеты

Зашагали размеренно по трупам кварталов[48]

Развалившихся небоскрёбов железные скелеты

За слизью случая отпиликавшихся людишек

От разбушевавшегося космоса облачного палаша

Утопить их в водянке собственных любишек

В скрежещущей поступи послал палача

Бара[ба]ном расстрелов сзывались верные

Трижды прокованной стали ума

Хрипло кричалось: «Не бойтесь скверные

Божьего милосердия их разорвана сума»

И вы огромные от налипших ошибок

Пролезть сумеете в разорванный зев

Тем что [у] армии скуки нет на сердце нашивок

Искупит в глазах ваших скорбный зов

Ломами улыбок разбейте банки

Где звёзды мерцают в научном спирту

Вы венчик огнистый чем солнце спёрто

Сдерите насмешек тяжёлым рубанком

Каждый возьмите как каску купол

Вырвите палицей обелиск или колокольню

В смирительную рубашку брошюрок укутайте

Солнце мы выпустим а выпустив расколем

Рек судоходных теченье выправим

Схватив бесцеремонно за истоки и устья

Поднятое на блоке ладонью Заратустры

Море людское с размаху выпорем

В городе нашем прибьём туманности

На вывески храмов космоса великолепного

Подвесной дороги динамитом гуманности

Уздечку наденем каждой скале

Солнца весенние вдребезги падали

Сорванные с неба ломали скрепы

В панику надетой коробке склепа

Дохлую грёзу просунув подали

А Бог огромный оступился где-то

Прилетая рукою схватился за материки

Как скатерть стащил их оставив раздетой

Землю на кризисе невнимательный старик

Поднявшись швырнул их на водную глыбу

Стряхнув в пространство с них трупы дней

На старое ложе уселся огней

Подобрав обвалившуюся мантию улыбок

На чистеньких пастбищах стали на дудках

Рыбаки[49] импровизировать несложный зов

А тем временем в пыльного неба закутках

Зажёгся милосердия разорванный зоб

А там где коснулись Господина пальцы

Дворцы заиграли в золото труб

И белые стены на лучистые пяльцы

Наматывать стали за трупом труп

Хлопотливые ангелы из клочьев лазури

* Вариант: пастухи.

Палатки разбили на склонах облаков

А лисицы вывели на Ипре и Бзуре

Детёнышей в землянках заросших окопов

А дети крещёные в купели слёз

Катали как мячик весёлое солнце

А когда по лесенке минут добренький вечер слезал

Ложились и видели пёстрый сон

А когда в долине весёлой лени

Убило метеором беззубого тигра

О какой-то крови заплакали олени

Позабыв на минуту для шёпота игры

И вновь запах крови родился вихрист

Запрыгал по плоскогорьям вдруг игр страх

И с первой улыбкой бетонный Антихрист

Потряс свой ошейник в небесных горах

И [нрзб.] в пещеры загнали пастыри

Огнём кто внезапно перестал играть

И первая зависть родилась наскоро

Железной ладонью с глаз поцелуи стараясь содрать

В ту ночь притаилось живое и мёртвое

Так всюду заухала поступь логики

Крыльями ужас царапал лобики

Солнце поднялось в венчике пламени спёртое

В трамвайной мелодии встала грёза

Тряхнула венцом паровых мотылей

И брюхо туману пустила взрезать

Стоцилиндровость взмахов своих мотыльков

В седом урагане хвостящих волос

Полям примерещило пузатую сталь

Первое издание альманаха «Радио» (Александровск, 1919)

И руки взметнула к престолам усталь

Всё то что кровавясь взлететь рвалось

А тучи свивалися в буквы пророчеств

И молний под ними чертились итоги

Бурлаков-метеоров из [нрзб.] отрочеств

Зовя излоскутить судейские тоги

В джунглях небоскрёбов чьи стебли жадные

В давке проспектов в лазурь растут

Кирпичные кисти угара преступника

Чернящего своды где солнце теплится

Клумбы фугасов в маках разрывов

Приснило глядящему именитый паркет

Домам поцелуй алюминиевой рыбы

Несущий стропилам барабанов оркестр

Начальства улиц ценных смерчей

Багрового чуда в блесках истерик

В чьи праздники грома сам космос растерянный

Богу в ладони из скорби предтеч пачки суёт голубых

свечей

И вдруг в долину впитавшую кровь

Упала как солнце из солнца слеза

Взметая в реках фейерверки паров

Щетину деревьев с откосов слизав

Рыдал Иегова потрясая плечами

Над Раем сожжённым за стрелку весов

И жерла вулканов взлетали смерчами

Разрывая верёвки географических поясов

Громадные громы громили гремуче

Эмалированный синий свод

И с рыком огромным простым и дремучим

С пушечным всплеском перепутанных вод

В рёве рванулся вещей хоровод

К подрядчику белых плебеев

Крикнул: «Не мучай

Убей»

Людей ж[е] топя в океане огня

Отряхаясь вставали в меловых крыльях

Информаторам-ангелам мятежная родня

Звёзд корабли сумасшедших открыла

Млечные[50] бездны устало-восторженно

Рельсами бури пошли мостить

Чая одеться истерической неосторожностью

В больницы эротики холёной[51] и маститой

Кашляя от срывов предтеч своих

Макающих полночь выжатым сердцем

То орущих: «Большую

Медведицу надо свалить»

В мясорубку восторгов прибавив для шуму

Наркоза Земли эстетического перца

Рыдал Иегова потрясая плечами

Над Раем сожжённым за стрелку весов

И жерла вулканов взлетали смерчами

Разрывая верёвки географических поясов

Океан на дорогу сорваться боясь

Прятал в валы кошельки Атлантид

Метались сдирая хребты ледники

Как в пачку колода на зелени столика

Будущие буддисты ариане католики

Истерики к жизни любви опоясь

Копали в душе своей слов рудники

Будущих зорь сумасшедших планид

А Бог полезши за платком потопа

Отложил на минуту опаловый меч

Не видел как истерикой Прометеевских плеч

Света на Землю низвержен топот

И когда ничтожный как [от] уэллсовской пищи

Громыхал дыханьем рос и рос

Божьей подножки тысяченогому слонищу

В небе ковалась истерика кос

Конец первой части

Ростов август 1919

65б

Г. Шторму

Небо уже обвалилось местами

Свесились лохмотьями райские долины

Радости сыпались опрокидывая здания

Громы горами ложились вдали

Стоны нависли тучами

Зори улыбку отняли у нови

Даже камни кричали: «Отучим

Динамы и башни множить»

Крик потонул наш в конвульсиях площадей

Которые в рёве исчезли сами

Взрывов огромных тяжёлые лошади

Гонят с безумьем на лезвиях сани

В саване копоти ангелов домики

Бились в истерике в тучах путаясь

А Бог роняя законов томики

Перебрался куда-то в созвездиях кутаясь

От взрывов в воздухе петляли подъёмники

Грохоты с рёвами дрались мостами

Разорванные трубы чугунными устами

Плевали для пламени бесконечные объёмы

А мы на ступенях столетий столпившись

В брошенных ложах небесного причта

В рупоры залов и трубы фабричные

Выли и были сердцем толпы

Будем швыряться веками картонными

Бога отыщем в рефлектор идей

По тучам проложим дорогу понтонную

К солнцу свезём на моторе людей

А когда наутро на небе сереющем

Побледнели зарева бывших городов

Птицам и тучам над углями реющим

Каждый из нас помолиться готов

С перекошенной бровью и сердцем навыворот

В слезах обещаем не грохотать

Это вы заставляете душу за шиворот

Ручищей безумья хватать.

66. Осень

Поэту Шторму

В пене дня и мраморных арок

В покинутых [2 нрзб.]

Сердца земного шара

Стон

Г. Шторм

Вспомните осени ваши хрупкие

Солнца перечтите вдребезги упавшие

Скелетыши любовей в памяти откопавши

Засыпанных взрывом сердца дистанционной трубки

Ржавые шелесты улыбок копчёных

Кричат: «Всё те же мы, пришло[52], уходит»

Лезвием листьев осенью утончённых

Зрачки надрезанные исходят податью

Между быками осеней истеричными кранами

Перебрасываю сознанию дрожащий мост

Над пропастью хохотов кинематографического экрана

Повис иконами бронированный пост

И будет качаться сумасшедшая арка

От каждого движения «Грядущей Ступни»

А над ней воронёные трипланы каркать

Залпами [нрзб.] о безначалье степных

А сердце пропеллеров отточенные лопасти

Растащат небоскрёбом небесной отрыжки

Стихотворение Г. Шторма с рисунком Поплавского. Ростов. 1919

И будут голубые туманы как плиты лопаться

От сорокового этажа пожарища прыжка

Скомкайте вспомнив осени хрупкие

Солнца упавшие нанизайте на волосы

Недогоревшего мозга дистанционной трубки

Смотрите как мало осталось полос

Август Ростов 1919

67

Трагедия морфия

Что-то шатаясь сюда приходило

Рухнуло здесь в переулках с шумом горело долго

А я был в гостях у хедива

Расписывая стены за шахматный дом

А потом серебряный Брама в шестую ладонь

Вежливо принимал[53] от нас гашишные шарики

А тем временем на небоскрёбы перепрыгнул огонь

В подъёмных машинах людишек жаря

Но ни блика от зарева через дымные пролёты

Не упало на мускулы копающих долины

Где хедив свою мысль дворцами прольёт

Тут фестонами к небу прибив вдали

Мы писали пророчества на крыльях рока

Выломав стрелку у времени на лице

Только я слышал что-то где-то рокот

Пламени плюнул о подлеце

Серебряный Брама прищурился вежливо

А может быть не Брама а просто луна

Стонущей гарью пожара завешенная

Сердце долбит мне концом пробуждения ржавого колуна

Продолбило я понял вернуться б скорей

К дорогам по сну по стеклянным дождям

Это любовь моя приходила гореть

И догорела меня не дождясь

Ростов конец сентября 1919 г.

68

Импровизация о морфии

Сегодня в артериях сыплется дробь

Взорваны предсердий этажи

Схватился за смерти глазные ножи

Мой стоцилиндровый гроб

Скорби стеклянной облако лопастей

А каждая элегантно подпилена

Солнце когда будешь лопаться

Прыгни лет кожух к бушприту пришпилю

Украденный Стикс намотав фуляром

Смерти символическое курносье

Вышвырнул Ноя изабортившийся футляр

Сбив мимоходом Сатурна оси

Ростов конец сентября 1919 г.

69

Когда по улицам банальных разговоров

Зажгут наркотики бенгальские огни

Я подойду туда где скука дни

Круг нарисованных откроет коридоров

И вот когда убьют меня зигзаги

Чуть освещаемых сознаньем галерей

Пройдут перед тобой подкаменные маги

Под освещённым полукругом фонарей

Когда же будешь ты удушливо смеяться

Над мной запутавшим истерику любви

Услышишь сумасшедшее «Равви»

Ужель не каждому дано казаться

Когда ж по улицам обугленным протестом

Уже бессмысленно заслонишь кокаин

Сегодня скажешь: неудачный Арлекин

Мне кажется марионеткой из гротесков

70

Посвящение Ассе

[Из] ненаписанной поэмы «Букеты фонарей»

Не вам малаховские песни

Плесну на солнца терпкий зов

Дорожек переплёт небесней

Чем золотые переплёты образов

Сегодня я раскашлявшись созвучьями

Покинул крадучись свой громоносный форт

У космоса купил по случаю

Улыбки краденый фарфор

В переулки саксонских граней

Налил кипяток идей

День закричал раненный

Загремели аркады недель

Но поздно теперь. Вот как слон для булавок

Утыкаю сердце осколков мечами

Заняты сотни судейских лавок

Громким и пёстрым молчанием

Что ж. В города саду бетонном

Нарву фонарей букет

И [в] будни с хохотом бездонным

Его прибью гвоздём к руке

Тебе переодетый грохот

Её в крови но без оков

Я брошу плакаться и охать

Под небоскрёбы башмаков.

Ростов декабрь 1919

71

Беременная Революция

Улица муку молча пёрла

Крик торчком стоял из глотки

Топорщились застрявшие поперёк глотки

Пухлые такси и костлявые пролётки

Маяковский

А за поворотом сутуло высится

Ожидающая улица в мужском пальто

Большаков

По тротуарам размазав фонарные слюни

Вырезав скелеты деревьев заплаканных

Улица причитает о зорях на лунах

Из пня на панели наделав им заплат

Глазастые морды в обводах вывесок

Сонный фонарь набелил неряшливо

А по камням древним как улыбка Иверской

Чахоточным гудом трамвай закашлял

Нагло[?] раздевши щёки булыжников в слезах

На фары надвинув цилиндр кузова

Улицу злобно мотор взрезал

Чтоб вырвать беременность из застроенного пуза

А здесь неуклюже пришёл собор

Освещённых окон челюсть оскалив

Улица фонарей натыкала забор

В крыши светящий туман наплескала

Протёрта Земли тротуарная маска

И как калошу заклеили бликами

Шарахнутся с громом набелённые лики

От потуги беременной солнцем дамасковым

Вычертив скелеты ренегатов деревьев

Закутавши крыши в фонарную вату

Город думает о деревне

Как о тёплой больнице испроститутившийся фат.

72

Манифест французским футуристам

Criez les croyances croissantes

Epiant l’érotisme des pieux

Proclamez les baptêmes récents

Et faites battre les coeurs des adeptes des faux-cols

Par les pieux nuageux

De vos vers flamboyants

Vous insolents marcheurs du trou de l’éden

Damnés de l’éden et marchants seulement

Par des ponts d’Arcole

73

Весна

Поэма

Сегодня лязгая суставами

Скелет души принёс на мол

В промозглости кружась устало

Земля в весну влетала молча

Трюм парохода одиночества

Свезёт проглоченную сталь

За океаном дня и ночи

В архипелаг точёных пальм

Сегодня горизонтом спрятанный

Грузовиком загрохочу

И платьице весны опрятное

В крови расстрелов измочу

А здесь на небе полдень плещется

И марта радуга зажглась

На небе броненосец блещет

Кружками орудийных глаз

В залив расплеснула она же

Прыжками солнечного мячика

И разлетелась картонажами

Далёких фабрик труб и дач

В горах гогочет пушек слава

И пулемётов барабан

Зовёт ликующие лавы

В долины бросить сабель брань

А помню я с грачами вскакивал

С колючей койки снежной скуки

И вешал девичие руки

На купол каждого Исакия

В прожжённой поцелуем ризе

Когда же глянул ночи клок

Я человеку приволок

Любовь в кольчуге первых бризов

Я звал монументы на бенгальские танцы

С скорбными ликами русских святых

В режущем ритме сумасшедшего глянца

Наркотических фаров зрачков суеты

Я звал переставить солнца симметрично

Чтоб звёзды орнаментом звонким легли

Я звал проорать что сказать не могли

В петлице с букетом фонарей электрических

Предтечей в обводах эстетики

Проводил сквозь удушье клетушек курилен

Говорить с королями из офортов Мурильо

О коронах созвездий от бриллиантовых Тэти

Я звал исчертить в кимоно из улыбок

На просмоленных палубах океаны скорбей

Каравеллы безумий привезёт скарабей

В переулки сознанья для чудес и ошибок

В заливах жизни дредноуты полдней

Скакнули на минах пьяного смеха

Скакнули зарницы от зарев сегодня

В столетиях полночи грозовое эхо

И пошёл ослепший от поцелуя взрывов

Землю подмышками щекотать хохотом

Пока не разжалась пузатая глыба

Страница из поэмы «Весна»

Струпья столиц отряхая с грохотом

Тараном улыбки подсолнух ударил

Посыпались в трещину ангелы и громы

Так что [нрзб.] из радуги пальцы огромные

Откровенья им склеивали броню старенькую

Я звал оплестись[?] языками пожаров

Растопив позолоту старинных икон

Чтоб с чугунного неба в чудес геликон

Ангел грянул к престолу симфонию арок

Сдёрнув созвездия кулон нелепый

Завернул аккуратно в вату облаков

У Земли-красавицы есть такие туалеты

К которым не стыдно одеть большого дракона

Звёздных истерик пушечные гулы

Издёрганно прятал в сумку девичьей серости

А сам проглоченный улицей мокрой акулой

Кокаину размазывал морду кровью и серой

А может быть лучше душу без платья

Под локоть вести по аллеям сонетов

Чтоб каждый прохожий мог взглядом облапить

Контуры грудей и профиль раздетый

А может быть в сквере с бубенцами это[?]

Мечтая жонглировать грохотно черепами планет

Чтоб каждая девка огневыми моментами

Наполнила пару недель вагонеток

А потом обоссанным мордой столетий

С сердцем испороченным ланцетом доктрин

Уйти в паноптикум исторических великолепий

Раскрадывать даты под моноклем витрин

Съёжившись в страхе на выстрелы первые

Спустили улыбок цианистые шторы

Отрезав кабели очарованных нервов

Лохмотья истерик на грудях страха

Крикнули будущие: «Обворовывает истина»

[2 нрзб.] плеваться и ахать

Площадь сердца пошёл черепами мостить

Не лучше ли в серном плаще эпидемий

С головой забинтованной осени тучами

Спрятаться провожаемым гиком «Отучим»

За забор горизонта для новых нападений

Уеду солнцем играя на сгибах

Из глубин аметистовых доставать перламутр

То матросом на шхуне что конечно погибнет

Шваброй тереть на рассвете ют

На Цейлоне читать проститутке Каменского

Целовать перегар перекошенных губ

В публичных домах Аргентины и клубах

Порхнуть на шпиль колоколен амьенских

И когда надоест полоскаться в Замбези

А ночами из ваты из жирафа рагу

Заведу себе нежную лайку Дези

И построю курорт на Полярном кругу

Намотавши на шею фуллер-удава

В петлицу засунув в цвету баобаб

На шею Сахару свезу с арабами

Адмиральский айсберг оснастив туда

Хлопать из кольта в клондайкском баре

В малярийной Бразилии бредить зимой

Разве это не лучше чем от шума немой

Глаза небоскрёбов подрисовывать гарью

74

Снежная Пасха

Ольге Андреевой

На скатертях пикейных скверов

В фронтонах пасок звонкий зов

Что даже облак смотрит скверно

В эмали неба бирюзового

Узорные яиц овалы

В мехах укутанных голов

А солнце сахар сцеловало

На куличах из куполов

Ба[ра]шки в снеге львом из ласки

С вчера законченной слезы

Скатилось сердце на салазках

Из кислородной бирюзы

Дер[ев]ья с нежностью заснежены

На каждом в люстру игр[54] Ростова

А сонный[55] скрип кричит прилежно

Маяча[т] линии остова

А утром флагами газет

Покрылись переулки сердца

Что синий купол из глазета

Разбить грохочет так венгерца

Пожаров кисти кровяные

Исчертят дымом бирюзу

И ризы мёртвых дровяные

Разрезав снег сюда свезут

Мне радостно в часы утрат

На перевале двух прошедших

В моей любви ещё карат

К ушедшему из-за ушедших

Ростов – Новороссийск 1920

75

Скомканные зори

Сегодня вновь Екатеринодар

Прокашляла моя тоскующая поступь

20-го последний минотавр[?]

Из тины будущих свой вылезает остов[56]

Связавши галстук из разорванной орбиты

Своих заношенных тревожных аксиом

Построил похоти разбитый пансион

У старта зорь свой приснейший арбитр

Кусать истерику я громыхал на север

Но у души нет золотых зубов

В истёртых дёснах промелькнувших образов

Прочёл я мерности тоскующую неверь

Размазав кровь по каменным страницам

В разреженную чумь врывалась дрожь моя

И по конвульсий филигранной веренице

Гремела кольцами кружащая змея

Но в цирк созвездий каменного хлеба

Для худших памятей разорванных клоак

Из женской нежности просунуло кулак

Чеканных полночей заснеженное небо

Сегодня вновь Екатеринодар

Прокашляла моя тоскующая поступь

Но пусть не думают грядущему недаром

Насмешливой губой кажу свой остов острый

Декабрь – январь 1920 г.

Екатеринодар – Новороссийск

(Скорбняк оштандартенный)

76

Сегодня я пришёл на крайний мыс веков

Маринет[ти]

Обрюзганный громом мирового прибоя

Маяковский

Сегодня снова отходит пароход

За сонных полдней солнценосный горизонт

Из трещин неба в незамолкнувшей охоте

Врезался в душу зорей яркий зонд

Язык разрывов пламенный то белый

Колотит в колокол расколотых скал

И краны любви в кулаках огрубелых

Схватит из горла улыбки накал

Заливы прошлого, недель архипелаг

Выхаркивают с кровью исступлений

И флаг победы сумасшедший фл[аг]

Ступает радостно на батареях наступлений[57]

И била бахрома синеющей кольчуги

Об лезвие мола на животе Земли

От ветра прятались в глубины корабли

Что с солнца сбрасывали архангелов лачуги

И снова дверью хлопает душа

И вместо пара каторжных любовей

В мансарду сердца из морозных новей

Влезает солнце тяжело дыша

Сорвав перчатки полицейских спектров

В железку пошлости запрыгало играть

Пока с иконы серенький инспектор

Не сжёг колоды краснокрыший град

И снова кашляла простуженная* поступь

По блёсткой слякоти асфальтовых провалов

Утыкать скуки колоссальный остов

Улыбок фарами что по ушам нарвала

Я в будущего чумь метну моста пролёт

И броневик солнцегремящих криков

Пускай сорвётся начертальный лёд

[Туманностей трансцендентальных]** рыков

Вокзальный зев божественных зрачков

Пусть сузится на всплеск не долетевших молний

А сердце сон доисторических рачков

Прольёт и глянет в череп полный

Ракеты скорби я как галстуки себе

Из складов Господа надёргаю устало

И к горизонту в трещины небес

Уйду свистя чтобы совсем не стало

Новороссийск январь 1920

77

Е.В.Б

Женщины, самые дорогие, знают это.

Заратустра

Вновь вскобенившись колода плюнула

Встречи случайной семёрку червей

Что же пусть солнце мне голову клюнет

Мозга извилин наестся червей

Ястрень судьбы встрече [п]росвист случайного

Вдребезги стёкла сознанья в душе

Я шёлковая канарейка с пузатого чайника

Для песен искать полечу ушей[58]

Раздвинув плечом ворота[59] Гибралтара

Исчерчу горизонты соколевом надежд

Буду молод как выстрелы[60] буду бронзовый старый

Буду всякое имя[61] и всякий падеж

В люк луны освящённый из небес перепрыгну

На экваторе рая крокетный лужок

Обыграю Пруста[62] а как выигрыш постигну

Всех людей и кошек исцелю ужо

На качелях созвездий раскачаюсь со свистом

Перепрыгну на воздух и разлягусь на нём

Буду слушать с иконы свой длинный канон

И года воровать по пятьсот и по триста

Рисунки на форзаце тетради «1918–1919–1920»

Похристосуюсь с солнцем три раза на Пасху

Засмеюсь засвищу закричу запою

Пусть с небес упадёт бирюзовая маска

Шартрезом из солнца хохоча напою

А когда августовский луч, очерченный пылью

Оттолкнёт до пролома расползшийся мозг

Я пойду громыхать грузовым автомобилем

Грядущей истерики расстрелов и розг[63]

Новороссийск январь 1920

78

Я знаю последние разрывающие сердце часы.

Заратустра. II. 110

Лирика последнего дня

Суетность завтра гремящего

Полночь за шею обняв

Нежно смотрю на спящего

Злая улыбка знающей

Твёрдые дуги бровей

А что если вернусь сияющий

Солнцу скажу: «Правей»

Горькую водку двенадцати

Допил размазанный клоун час

Ему тоже надоело то в солнце окунаться

То слушать как полночь проходит тотчас

Горькая нежность звонов

Писки «ещё» «ещё»

Разве над космосом нет амвона

Где кощунственен всякий счёт

Лирика очередного последнего

Разве! нет лучше тише

Уйти от полночи кощунственной обедни

Под синего неба сутулую крышу

А что если строить вернусь каменным

Дорогу пожаров на сваях годов

Туда где солнце не держит экзаменов

А к выпуску в вечность давно готово

Лирика последнего дня

Снова только беременный[64] автор

Бог не хочет чтобы смеяться встречалась родня

Вчера сегодня завтра

В ночь отъезда. Новороссийск 1920

79а

А.М.Б

Простите вы кажется уверены

Что человек – человек

Только список созвездий верен им

По которым хромают калоши век

Кажется взять человека с улицы

На моране свезти в Гваделупу

Разве не скажет что небо сутулится

Испаряя лагуны в громадную лупу

А меня как щеглика схватила глазурь

За загривок купая в далёком и близком

Меня кто миллионы бурь

Прошёл под пулемётным свистом

Не верите расплескаться хотелось

Миллионами газелл и триолетов

Когда гудок заплакал как Отелло

И палуба тряслась кабриолетом

Если б вы не растеряли взглядов

Слюну в плевательницах хорошеньких лиц

Какие плитки голубого шоколада

Готовил каждому на распродаже Ницц

Попробуйте черпнуть оскалами безглазий

Морского солнца одуряющий коньяк

Пускай по стеньгам юнгой сердце лазает

То тащится по дну как многорогий якорь

Дредноуты в кильватерной колонне

За горизонт задумали уйти

Я с ними сердце отсылаю в Гаити

Гортанить пробовать на языке колоний

А может быть от моряков в Триесте

Оно сумеет танцевать макао

Оно что спит под пальмами какао

Мечтая пристально о будущем приезде

Раздуты гневно якорные ноздри

Сегодня источенного тела парохода

Он пряди дыма параллелям роздал

И в гавани инеет[?] больше года

Глазеть витринами тропических кофеен

Из моря вылез любопытный Принкипо

Я внезапной нежностью овеян

Глаза по зелени [нрзб.] далеко[65]

Вчера Новороссийск подвальная квартира

Сторожевое щупальце мола

Сегодня скатерть Черномория мала

Вместить Галлиполи утыканный мортирами

А лунный камень Мраморного моря

Слепая палуба неслышно расколола

И шелесту луны в винтах проворных вторя

Бренчит на юте кочегаров баркарола

Ая София в ободке иллюминатора

Олеография на розовом картоне

Иду на палубу где солнце скамертонело

Миллионы окон там где прячется[66] Галата

В цветном фарфоре опереточный Босфор

И в рокоте грузовиков Константинополь

А там по тысячам кого грядущий слопал

В церквях избитых нет просфор

Стальные крепы миноносцев

У нас трамвай крепует громче

Куда уж если небо кормчий

В автомобиле из махновцев

Что же до картин и заставок

Я сам человечеству расскажу

Тысяча тысяч Таврий

Стихов не расскажет ажур

Загородивши душу горизонтами

Разве скал сюда для бифштексов зрения

Открыть сонетов шёлковый зонтик

От холодно-мокрого мелкого дождя презрения

Нет не надо фуражку сниму

Тогда когда голову штурмует ненависть

Никогда не тренькая страсти всенощную

Солнцу и небу сказать: «Не мучь»

А я[67] нарумяненный сердца закатом

Через праздники вечера поеду в ночь

Кровавое небо размазав плакатом

«Человек это нечто что должно превозмочь»

Продырявив копоти картонное небо

Из города выпрошу яркую даль

Ещё раз полог лазурного хлеба

Пробьёт исступленья звенящая сталь

И совсем издёрганный и совсем изломанный

Вывалюсь в режущий холод созвездий

Пусть отелённой туманности новое известие

Из куполов обсерваторий принесут астрономы

И пойдут шушукаться [нрзб.] приборов

О том что родилась планетная система

А я лучи причесав на пробор

Перелезу где-нибудь через горизонта стену

Что же теперь вы узнали наверно

Пароход слишком рано пришёл[68] в порт

Вывалив полные трюмы скверного

Ни одного солнца не втащит на борт

Куются солнца на заводах презренья

Отвращения выкинут жёлтый фиал

Услышать пыхтенье экспресса зренья

В небо своё я закинул лаг

Что же часы без вчера и сегодня

В вашем слякотном небе я хочу утонуть

Чтоб потом продырявив грядущую муть

Прямо на солнце бросить сходни.

Март 1920 г. Салоники И. Габсбург

79б

Чудовской

Дредноуты в кильватерной колонне

Задумали за горизонт уйти

Я с ними сердце отсылаю в Гаити

Гортанить пробовать на языке колоний

А может быть от моряков в Триесте

Оно сумеет танцевать макао

Уйдёт за океан забудет об отъезде

И будет спать под пальмами какао

Кажется взять человека с улицы

На моране свезти в Гваделупу

Разве не скажет что небо сутулится

Испаряя лагуны в громадную лупу

Не верите расплескаться хотелось

Мильонами газел и триолетов

Когда гудок заплакал как Отелло

И палуба тряслась кабриолетом

О если б вы не растеряли взглядов

Слюну в плевательницах интересных лиц

Какие плитки голубого шоколада

Готовы каждому на распродаже Ницц

Попробуйте черпнуть оскалами безглазий

Морского солнца одуряющий коньяк

Пускай по стеньгам юнгой сердце лазает

То тащится по дну, как многорогий якорь

Вчера Новороссийск подвальная квартира

Сторожевое щупальце мола

Сегодня скатерть Черномория мала

Вместить Галлиполи утыканный мортирами

А лунный камень Мраморного моря

Слепая палуба неслышно расколола

И шелесту луны в винтах проворных вторя

Бренчит на юте кочегаров баркарола

А когда нарумяненный сердца закатом

Через праздники вечера поеду в ночь

Кровавое небо размажу плакатом

«Человек это нечто что должно превозмочь»

Оторвусь от Земли и тогда у приборов

Будут люди шушукаться планетная система

А я лучи причесав на пробор

Перелезу где-нибудь через горизонта стену

Салоники Габсбург, весна 1919 [1920]

80

Написано для Ольги Николаевны

Скажите Вы к чему здесь тучек танцы

Разбито ангелов каре

Там где поют электростанции

В аквамаринах фонарей

Господи, Господи не этим

Приплёлся развешать стихов образки

Разве шумом моторов на улиц скетинге

Город смял паровозные крики тоски

В переулках сознанья пожаров кони

Сюда раскалённые губы любовей

Сквозь проломы истерик на стенах иконы

Принесли исступленья багровые нови

А что если снова напудренным скорбью

С изумрудным лорнетом галлюцинирующих глаз

Предтечи как Бога расквашивать опиум

На бульварах где осени слякоть зажглась

Нет недостаточно лезвия улицы

Чтоб сытое брюхо разрезать неба

Клыки Гималаев что на сердце вздулися

С неба просыплют Антихриста с Фебом

Будет кометами месть казармы

Где по нарам теснятся громады туч

Прогнётся дрожащая птаха луч

Под грохотным лязгом весёлых армий

А здесь вот в больничной палате лета

В карнизах и тучах запутался крик

О том что не надо на небе планеток

Из солнца и листьев пространству парик

Пускай созвездий резкий спектр

Зачинит ангелов каре[69]

На мокром трауре проспектов[70]

Аквамарином фонарей

Март 1920 Принкипо

81

В ногу с апрелем

Ольге Николаевне

Как смешно на тротуаре закачались ромашки

В джунглях нервов запели надежд соловьи

А сознанью солгали лазури замашки

То что возглас весны ожидал и ловил

А на площадях мозга стебли колоколен

Закачались встревожив тычинок медь

А ветер что мускулы плакал иметь

Крыши срывает с фабричных околиц

Только не новые песни пою

Грохоты марта закрашены наскоро

Сыплется сурик в соборах от юга

Вызвездив вызвездив острые пики в касках

Всадники песен в улыбок славе

Продырявили утром плакатную резь

Крикнули «Врёте, гремящая лава

Даже в снежном пломбире Эльбруса есть»

А что если солнце прольёт в столицу

Взбешённый весною Кавказ облаков

Ведь и здесь миллионы построят Ниццу

Раз наденет Помпея граниты оков

Ведь конечно нас десять против ста

Чтоб прожектором солнца на мачте Земли

Прорезав туманы из звёздной зимы

Увидеть лагуны в землях Христа.

Принкипо апрель 1920

«В ногу с апрелем»

82

Ольге Николаевне

Мы с сердцем ни разу до мая не дожили.

А в прошлом лишь сотый апрель есть.

В. Маяковский

Слишком уж много прошёл

Песен и звонкого плача

С глаз лазаретного платья

Стёрся серебряный шёлк

Всё же моложе на год

Сердце истёртых глаз

Мозга фортов и пагод

Сердца не точен атлас

Сердце не знает: на площадях мозга

Благовест замер часовых любви

Грохоты щупальцем фаров обвив

Город забыл про часовых[71] из воска

Сердце не знает угодников в нишах

Нет ни старинных надежд алтарей

Там небоскрёбы идей в афишах

Верфи концепций и скрип фонарей

Сердце не знает нет знает не верьте

Ночью в блестящем моторе наркоза

С рёвом носилось до плача до смерти

Шофёра сознанья и взлёта на воздух

Что ж на носилках лазурного случая

Сердце снесли в лазарет Принкипо

Здесь на диете глициний с тучами

Думали взрывы: раздумает помнить

Нет убежит из больницы юга

Солнца пожаров притащит Фивам

Туда где прожекторов ярких имам

Ждут марсельцы пулемётную фугу

А когда сквозь истерики чумные дни

Сквозь расстрелы на зареве горящих городов

На развалинах фабрик гремящих рядов

Маки улыбок закачаются одни

Быть может в сосновых домах простоты

За лучистым забором самодельных свечей

Повешу иконку весёлому «Ты»

Надушенных писем и лунных ночей

И пока под брезентом истёртых глаз

Глянули жерла орудийных зрачков

В небе меж солнца дневных скачков

Зарева взрывов туманность зажглась

Слишком уж много прошёл

Песен и звонкого плача

Сдёрну серебряный шёлк

Разве любви не палач я.

Принкипо май 1920

83

Рассвет

Светает. Включают на заспанном небе

Одно за другим облака

До новой полуночи пьяный молебен

Истерик ушёл караулить закат

Грохочут моторы гружёные памятью

На свалки прошедшего тела тарантелл

С рассветом разорванных кабелей[72] наитья

Слетят акробаты и вагончики тел

А только ль пожаров коптящие плошки

Кровавили крёстные ходы Земли

Раз колокол [в] синего неба окошки

Звенел у Эдема топя корабли

Кричали предтечи матросские песни

Взрывая соборы в динамитный набат

Аж гнусного мира мохнатый наместник

Боялся безумные трогать гроба

Сейчас итальянская зелень долин

Рождённое солнце готова принять

Чтоб по радостей тысяче сахарных блин

Катить до заката чтоб снова ронять

Ты просишь чтоб слышались крики причальные

Но можешь заставить священника смерть

Орбиту Земли как кольцо обручальное

В день свят положить на престольную твердь

Принкипо май 1920

84

О. Гардениной

Сегодня я пою прошедшую весёлость

Архипелаг надежд у горизонта лет

И неба синий зонт что нёс июль-атлет

Лазурить солнцем коронованную область

Сегодня а потом зубцами батарей

Иззубрю край холмов по чертежу окопов

И рокот радостный прославит плач и хохот

Колёса пушек как колёса лотерей

Уйду услышав пулемёта барабан

Качнусь за облако перешагну за горы

Обратно из долин снесёт клыки укоров

Из леса дальних лет прорвавшийся кабан

А вам кричащий люд перешагнувший полночь

С лицом где пулями обколоты румяна

Пропавший без вести как выстрел безымянный

Я в первый раз скажу устало: «Сволочь»

Вы те к кому вернусь делить дырявый полог

Палатки неба под грозою катастроф

В броне грядущего смеясь над бурей строф

Играют в шашки эпидемии и голод

А вот уже пришли в окопах мокрых улиц

Уж флаги пламени на парапетах крыш

И скоро будете лишь взрывы взроют тишь

Кричать у алтарей чтоб корабли вернулись

Когда же за морем грозовый встанет дым

Столетий яростных гремящая эскадра

И мы тогда придём с Антихристом седым

Святой водой кропить истерик ядра

Разбитых кораблей усталые колоссы

Проходят горизонт метнуть весне причал

Благослови Господь броневиков колёса

И топот дальних лет куда иду крича

85

Поэма табака

Я напишу поэму табака

О том как в улиц громыхающую осень

До лучших лет врисована пока

Табачной гари удивительная синь

И улыбнусь истоптанным зрачком

Через узоры трубочного дыма

И вам чьё сердце цепенеет пятачком

Последней нежности разменянного имя

Теперь мне помнится заснеженный бульвар

И всё чем прошлое томительно и мило

В углу столовой золочёный самовар

Дороже солнца что послушное громило

Кричит на столике блестящий телефон

О том что кто-то непременно будет

И хриплый звон его необходимость будит

Увидеть бешено исписанный плафон

На траур вечера наклеила Тверская

Заплаты тысяч золотых витрин

А город грохоты на площадях плеская

Уж чётки фонарей перебирает в три

На скетинг площадей в коньках грузовиков

Влезает тлен из переулка коридоров

Кузнецкий мост на каланче веков

Пожары солнца выключает скоро

Снежинки осени под диском фонаря

На блёсткой слякоти неряшливая пудра

Иль это опию пригрезился наряд

Подвальных простыней на небоскрёбах утра

Мне помнится осенняя Москва

В наколке режущей старушка особняк

И переплёты крыш за рамами окна

Где абрис окон опустился и обмяк

Ещё ворон вечерний перелёт

На небе сером как серебряный полтинник

И стрелки труб и улицы пролёт

И как поёт трамвай и как читает схимник

Я не могу о прошлом говорить

Лазоревый антрепренёр предтечи

Сказал и сердце грохотно горит

За сотню вёрст от труб где загорелся вечер

Быть может я вернуться не могу

Ведь я теперь раскрашенный и гулкий

Мои шаги автомобильный гул

Плакаты пламени на крышах переулков

И если вновь приду у взломанных застав

На взрыв мостов заплачут митральезы

И я с постели незабудок встав

Проспекты проложу броневиков железом

Ведь я забыл что год тому назад

Я помещался на осенних тротуарах

И что на слякоти заснеженных бульваров

Я сердцем пробовал вскопать весёлый сад

Ночами плакал я с гудками паровозов

С гудками фабрик поутру стонал

Бывал весной как и закаты розов

В пролётах улиц осенью тоня

И что когда чечёткою колёс

Над памятью надругивалась вечность

Я проклинал судьбы смеющийся колосс

Что вехи городов натыкал бесконечность

И что когда гремя дыханьем рос

Перешагнуть моих ступеней гору

Я в кулаке судьбы всё ж помнящий с укором

Топил материки в крови рассветных рос

И что ещё не позабыл провалов

Тверской Сумской Садовой и Пера

И что на гребень Пресненского Вала

Артиллеристов Бурь ещё не звал, пора

И что пока [с] кувалдою судьбы

И не разжёгший вёсн дворцов моих убежищ

Я офицер планетной голытьбы

Не двинусь грохоча грузовиками к нежности

Твоих проспектов заснежённый город

Твоих закатов за холмами крыш

Пудрёных лиц над соболиным воротом

И ранних улиц шёлковую тишь

Твоей весны оттаявший асфальт

Твоих дождей гремящие ручьи

И грохота трамваев хриплый альт

И чьи-то вывески и облака ничьи

Тебя громадный обязался разгромить

Уж потому что лишь приходит осень

Мечты к тебе разорванную нить

Связала удивительная синь

И вновь мне хочется забрызгаться дождём

Зелёных глаз галлюцинирующую чёткость

Носить по улицам читая[?] подождём

Заветов Господа лазоревую кроткость

И вновь мне хочется как вы как те как все

Вдоль улиц ждать меня горящего огнями

По чёткам фонарей октябрьскими днями

Молиться о предтече и овсе

Быть лошадью любви и бурлаками неба

Которое откроется над площадью

Когда я перестану плакать лошадью

И буду человекам плакать: «Хлеба»

Не проскачу копытами снарядов

Воронками пожаров как следов

А буду ждать лазоревых годов

Когда покину латы для нарядов

И может быть тогда довольно будет слов

Алмазов и карбункулов писанья

Чтобы от нас тоскующих послов

Из рога митральез услышали: «Осанна»

Принкипо 6 сентября 1920

86

Пера

За столиком кафе накрашенные лица

Безмолвный смех и шёпот ярких губ

А здесь прощается усталая столица

С кармином вечера за частоколом труб

Мне нравятся ноябрьские тени

Огни кафе на мокрой мостовой

Где как цветок заокеанского растения

Качается фонарь в автомобильном вое

И чьих-то глаз накрашенная наглость

И чьих-то губ кричащая тоска

А город стелется как колоссальный атлас

Рекламных грёз и завитринных сказок

Я прилетел из бешеной страны

Где на бульварах пушечный лафет

Но в ликах улицы я вижу те же сны

И фонари как виселицы у кафе

В теснине улицы расслышан мною бег

Волны беспамятства что тяготеет к наводненью

А на углах грузовиков виденье

Кричит как раненый человек

За столиком накрашенная челядь

Меня в картузике толкают как пророка

Гляжу на встречного скривившуюся челюсть

И треск грузовиков как пулемётный рог

Вид на Галатскую лестницу. 1921

Большая улица Перы. 24 дек. 1919

И будут здесь как в брошенных столицах

Не внемля шёпоту им непонятных строф

До самой двери сумасшедших катастроф

За столиком шептать накрашенные лица.

Принкипо. Принцевы острова

87

О большевиках

А неба совсем не видно

Совсем совсем совсем

Сейчас никому не обидно

А будет обидно всем

В очарованном свете прожектора

Загораются и лица и платья

Конечно не нужно корректора

Поэта двуспальной кровати

Но чёрные тучи насилья

На небо ползут городов

Самые горем сильные

Будут средь первых рядов

Вы забыли а то и не знали

Что где-то небо есть

Вы не думаете это месть

А просто вы сказали:

«Мы живём на громадном вокзале

Одеваться спать есть»

Вы сволочь и есть

Бишик-Таш 1920 ноябрь 17

88

На небе горели и грели и гасли

Огни приключений и Солнца бог

Но разве не спросят потом не рассказ ли

Из странствований Пима [нрзб.] мог

Не только не спросят а даже и душу

Мою излоскутят как чуждый плакат

Ну что ж и прекрасно пусть встретит закат

Всё что гремело разрушу

Дух был и верблюдом кончает быть новым

Но чтобы предстать гениальным ребёнком[73]

Пусть то что казалось грозовым

Растащат и сердца очистят амвон

89

Луне

В снарядном громе рушащихся стен

В бегущем ужасе пылающих кварталов

Я слышу птица твой перелётный стон

Но это будущее, гнев под небом алым

В тот час когда спокойно догорают фонари

На улицы несут раскрашенное мясо

Домов освещены угольчатые массы

По чердакам подобием зари

Ну а до этого и не видать совсем

Из-за мансард сияющего диска

На праздники витрин зовёт столица всех

Обедать взглядами в автомобильном писке

А у меня под черепом война

У батарей ума сверхброненосцы вер

А здесь никто так и не смотрит вверх

Где в трубный лес запуталась луна

И что ему до призрачного света

И до моей встревоженной души

Боится он что в потолка просветы

Ворвётся утро обезличить и душить

Как и тогда когда на небе громком

Невиданный откроется чертог

На улице прогромыхает конка

А в восемь у кафе заплещется поток

Мы будем строить сумасшествовать и плакать

Ну а в тебе зажгут подъезды в три

Весна и осень перехлынут у витрин

И как всегда мы постареем на год

И неба в празднике блестящие послы

Потонут в улиц пёстро-вычурном потоке

И может быть закроется стоокий

Не разбудив твои ликующие сны

Ты зачарован ожерельем фонарей

Но берегись из жалости к тебе

Набатом выстрелов заухают с небес

В дыму пожаров сумасшедшее скорей

На площадь барабан притащится обойм

А в небе зацветут шрапнельные ракеты

Когда в горах узнав последнего прибой

Вернётся в улицу тебе сказать об этом

Я промолчу и в одиночество исчезну

Из улиц унеся бои своей души

И как и прежде в блещущую бездну

Не долетят зелёные лучи

Бишик-Таш ноябрь

90

Елене Сноуден королеве цирка

Недопетая песня порвалась

Так как рвётся на скрипке струна

А на улице мокрой осталась

Лишь за дальним туманом луна

А сегодня в серебряном небе

Закружился снежинками снег

Но неверно что всё это небыль

Покрывало тропических нег

Я быть может вернусь ещё раз

В этот бледный заплёванный зал

Снова горе любовь и корысть

Разузорят дрожащий опал

Но тебя мне досужий механик

В светлокрылой любви показал

И для новых дурацких мельканий

Осветил засмеявшийся зал

Я себя не жалею не думай

Не кляну равнодушный экран

Я тебя видел яркой и юной

И уже боль невидимых ран

Ты быть [может] имеешь контракты

И любовника и тоску

Но за будним провалом антракта

Никогда не узнать что лоскут

Этой яркой любви и печали

Не от ризы души отнят

Но того что сегодня звучало

У тебя никогда не отнять

И быть может на ленте летящей

Где тебя полюбили стихи

Ты сердце своё настоящее

Себе разрешила нести

Ты позволила крыльям расти

И взлетела до солнца стихий

И конечно дорожные капли

Обесцветят твои глаза

Что сияли как небо на Капри

То сверкали [как] в море гроза

И что то что в далёкой Америке[74]

Кто-то хочет принять за тебя

Это только лишь сон и истерика

Что один тебя знаю я

Будешь в самой божнице сердца

Лишь о том говорить

Что тот образ что муками стёрся

Настоящей души колорит

Бишик-Таш

12 января 1921

91

Е.Е. Деладвез

Почему улетают не глядя

В октябре перелётные птицы

Потому что недели загладят

Даже самые милые лица

Потому что к тоскующим долу

Прилетят и другие вёсны

Лишь из стран где печально и голо

Пролетят к берегам солнценосным

Не тоскуй если парусник в море

Из портов твоей жизни уходит

В штилях сердца и в бурной погоде

Понесёт своё горькое горе

А наш путь островами богатый

Звёзды глаз по ночам осветят

И глетчером склонам покатым

И по джунглям тропинками стад

Ведь уж скоро покинешь отроги

Нелюдимые диких хребтов

На твоей солнценосной дороге

Новых звёзд небосводы готовы

Льды зимы разошлись ненадолго

Уж на мачтах его паруса

Гордый профиль уходит и смолкнет

Первых будней[75] весенних гроза

Бишик-Таш

92

Арлекин мы давно не встречались с тобой

Мне казалось ты умер далече

Где под утро печально осёкся гобой

И погасли фонарики вечера

Неужели искать только лучшие встречи

Пролетев через синие горы морей

Ты быть может не слышал молитвы предтечи

Уходящему сердцу кричала: «Скорей!»

С океанов собрались идеи-смерчи

И несущийся гул уж расслышан в ночи

Только витязи выживут бурю

На лиловом плафоне грозовых небес

Ты кружить запоздал размалёванный бес

Очарован безумием дури

93

Октябрь

На холодно-бездонном море

Где-то всплыли надежд острова

И на каменных горах скоро

Расцветают как джунгли слова

Эти земли теперь покрыты

Покрывалом печальных снегов

На моих островах неоткрытых

Уж возводят дворцы богов

Этот город вчера ещё чумный

Провожать меня выйдет, чугунного

И потонет в дали годов

Не найдёт меня осень другая

Так приходит годами шагая

Весна для души садов

94

Бишик-Таш

Уже о горе всё рассказано

О чём важней не передать

И вот сейчас совсем без разума

Хочу о пустяках гадать

О солнце что уйти не хочет

Цепляясь за дерев макушки

И о луне что бродит ночью

Меж соловьями и лягушками

О парков укреплённых ярусах

С побитых мрамором фонтанов

О листьев акварельном гарусе

О небе и цветах каштанов

О крике нищих и разносчиков

Ночных полутонах муллы

И как дома вдали алы

Когда спустя ночного дождика

Светоликующего солнца

Встаёт далече голова

И Рози не упустит Унца

Долины голубой овал

На рейде утренняя топка

Ая Софии минареты

Пробившись зажелтеют робко

Из моря угольного крепа

А на краю как неба занавес

Уже раскрыто тучи золото

И долго льётся ранний благовест

И птиц предсолнечное соло

Но вот дома на дальнем склоне

Как лепестки порозовели

И из-за дачи полетели

Лучи в ликующей колонне

Твои восходы Бишик-Таш

Ещё блестящая пшеница

Высокий домика этаж

И турок ласковые лица

Твой самый непонятный житель

За океаны унесёт

И уж никто таких красот

Не принесёт в его обитель

И краснокружащая осень

В серьгах глицинии апрель

И ночь осенняя о очень

Мне птиц сроднившаяся трель

Благословите сердца муки

И Бога что сейчас люблю

Раскрыв разодранные руки

И я себя благословлю.

95

Всё покончено промежду нами

Между мною и тобой

Дни пройдут года за днями

Кто останется с тобой

Дни пройдут промчатся годы

Краски щёк как лепестки

Смех сотрут с лица невзгоды

Крылья чёрные тоски

Осень солнце дней летучих

Охладит и обесцветит

Небо скроют горя тучи

Кто тогда тебе ответит

Кто тогда в глаза усталые

С лаской нежной поглядит

И с тобой как с деткой малой

О весне поговорит

Я быть может в край далёкий

Улечу за сентябрём

Где горит покров глубокий

Под луною серебром

Но когда весна под снегом

Ручейками запоёт

Снова вспомню юга негу

Птиц кочующий полёт

Снова вспомню глаз усталых

Вечерами синеву

Вспомню юг закатов алых

Рисунки на форзаце тетради «1918–1919–1920»

И тебя как наяву

Пусть тогда летят над морем

Птицы грёз печали нежной

Пусть они похитят горе

У души твоей мятежной

Всё покончено промежду ними

Между мною и тобой

Но часов печальный бой

Не силён между родными.

96

Марсель

И вот они на горизонте

Промышленные города

В разводах радужных вода

И пароходов мастодонты

Земной сутулый человек

Что в море вынес сушу мола

Вместил свою мечту тяжёлую

У кранов в умной голове

Они как марсиане Уэллса

Руками шарят склада труп

А в небесах повисли рельсы

Расчёсанных о гребень труб

А ночью загорится газ

И рельсы осветит поток

Стучит о оси молоток

И красен семафорный глаз

Но вот налево побежали

Ряды зелёных фонарей

Колёса выбили хорей

И дактиль станции смешали

Тогда сквозь горы прорывая

Туннели пузом паровоза

Понёсся поезд по откосам

Как исполинская кривая

Грохочет в выемках из пушек

На барабанах по заводам

Стучит мостами чёрным водам

У станций отрывает уши

Со встречным поездом игриво

Безумный танец отобьёт

И гулкий ящик обовьёт

Его удушливая грива

Из окон мир и дик и плоск

Свисток и поезд на дыбы

Стучат холёные гробы

[Под пазом риполинный][76] лоск

Я ль воспою тебя аршином

Своей чахоточной души

Твоих каналов палаши

И теологию Машины.

97

Париж

Опустит город шторы веки

И солнце позолотит криво

Фонтаны бьющие лениво

И мраморные человеки

Я ль воспою тебя издёрган и плаксив

Ривьера длинная сиреневых алмазов

Иль горе выплачу осоловелым глазом

У каждой девушки и каждого такси

И реки света на накатанном асфальте

Пролёт мостов что Сеной повторён

Как замкнутый овал и [тысячу корон]

Из фонарей и голубых и жёлтых

Рожает город нас из трещины метро

И мы проходим переулков мимо

Поэты чьей души раскрашено нутро

И девушки фарфорные от грима

Лишь рампа облаков над башнями потухнет

[Зажжётся чётками светло-зелёный газ

От нас живот у улицы распухнет

Уж замелькавших][77] у витрины глаз

Летит в Варшаву пассажирский моноплан

До Конго выстроят железную дорогу

А мы на улицы асфальто-гулкий план

В три четверть пятого уже поставим ногу

Увидим памятника бронзовую спину

А наверху рекламные огни

Двадцатый век на площади одни

От фонаря светясь наполовину

И пробежит пузатый автобус

Погаснет вывески весёлая реклама

Проедет в оперу раскрашенная дама

И рельсы заблестит поворотивший брус

А позже у закрытых окон

Маячит редкий городовой

И ряд встречается далёко

Блестящих глаз над мостовой

Белеет магазинов мрамор

У ресторанов спят машины

На площади нагой мужчина

Из бронзы одиноко замер

Быки домов хрусталеглазых

Заснули на ногах колонн

И [дремлет[78] вновь в венцах] из газа

Для новых персов Вавилон

Но вот бледнеют как на сцене

И улицы и фонари

Уж утро крылья моет в Сене

Из отражения зари

Трамвая гуд и гуд завода

И неожиданный петух

Число напомнит дня и года

И как прошедший день потух

Спасибо трубам и конторкам

Которые тебе Париж

Не позволяют думать горько

И плакать в утреннюю тишь

И день снуёт в коньках карет

И снова вечера каштанов

Позолочённый трафарет

Подъезды яркие шантанов

Фигуры пыльные фонтанов

И крики фабрик на заре

А наверху на небе рыжем

Заблудшей сини острова

И солнце чья в пыли Парижа

Осоловела голова.

98

Москва

В тебе мой город первых мыслей

Есть улицы в огнях витрин

А за углом толкучий рынок

И баб цветные коромысла

Витые головы церквей

А за заставами заводы

И мерно проходили годы

Молча и ни о чём не вея

Зимой скрипело в санях солнце

А летом плавились панели

И блики фонарей блестели

На памятников мокрой бронзе

Когда для осени красот

Разграблены садов шкатулки

И ветер золото несёт

На площади из переулков

Дожди московские дожди

Послушайте кому чужды

Над городом моим закаты

Весной у стоков водопад

А на бульварах листопад

И яркость куполов покатых

И серо-призрачные дни

И ярко-снежные утра

Меж ночи фонарей одни

Городовые у костра

Души мелькали месяца

Уже весна ручьями пела

Как у зимы оторопелой

Апрель лазурью убрался

А где за яркими кварталами

По вечерам поют свистки

Меж неба лоскутами талыми

Смеясь запрыгали листки

Синеет небо ярко ярко

А в комнате лучится пыль

Весна сегодня в неба арку

Проводит карнавалом быль

А за забором бузины

Домов коричневые морды

В них почерневших от зимы

Не слышны зелени аккорды

Ну а за ними мостовых

Домов и неба беспредельность

И не хватает головы

На улиц яркую отдельность

Далече грохот ломовых

Сейчас запел о жизни близкой

Я ухожу из комнат низких

На арабески мостовых

Шумит московская весна

В витринах блещущий апрель

В асфальтных реках луж блесна

И воробьёв смешная трель

Уж зелени ломают ласку

На гнёзда буйные грачи

Уже гудела солнцем Пасха

И разрезали куличи

А над заборами сирень

И на столах и у мальчишек

В асфальтных лужах неба лень

И солнце раннее на крышах

И каждый раз лишь на тротуарах

Поют скрипки и воробьи

А мужики одры свои

Полозьями о камень трущие

Цукают ласковей и гуще

Под дворника метлой ловил

У солнца взгляд блестящ и жарок

И радовался гром блеснул

Так до июня всю весну

Улыбки улицы ловил

И разговаривал с ручьями

Мечтал молочными ночами

И не хватало головы.

99

Горят лучи от абажура

На фруктах и стекле ликёра.

Тебе всю правду расскажу я,

Наслушаюсь твоих укоров.

Ты говоришь: «В душе часовенке

Одна любовь затеплит свечи»,

Но разве не ждала предтечу

(За рожей) каждого любовника,

Когда (в переднике) с плеча его

Снимает горничная шубу,

Презрительно кусая губы,

Кольцо снимая обручальное.

Но лишь за завесом угаданы

Его неровные шаги,

Духи, похожие на ладаны,

И брови, что сейчас строги,

В руке на необычном месте

Под кольцами забьётся пульс

И сменит бредовое «пусть»

Слова истерики и мести.

Сказать, держа его ладонь,

О близкой смерти и дороге,

Укутать соболями ноги,

Глядя на коксовый огонь.

Его, шагающего, слышать

По комнате почти без слова.

Как остановится и снова

Из банки кокаином дышит.

Потом подслушать приближенье

К гортани похоти потока

И ждать без одного движенья

Его приблизившийся локоть.

И снова ночь, и снова утро,

Чужой в постели человек,

А на храпящей голове

Копна, играющая мутно.

И яркий день, что на ковре

С опалом запонку нашёл,

И сад, где в раннем октябре

Ещё тепло и хорошо.

Часов орган прольётся звучно:

Одиннадцать – как будто сто,

И жизнь покажется докучной,

Как расписанье поездов.

Потом ещё взгляну туда,

Где всё оранжево от листьев,

И сколько будет жалких истин

На треугольнике стыда.

И не моя душа ребёнка,

Что заперта в чулана круг,

Закрывшись с головою вдруг,

Запрыгает, заплачет звонко.

Потом сосед проснётся мутный,

Завяжет галстук два креста

И всуе выругают утро

Его небритые уста.

Когда же высуну вспотевшие

Лицо и с полосами руки,

К окну он отвернётся с мукой,

А в омерзении потешный.

Вчера красивая, как Ницца,

Пред этим мокрым подлецом,

Кокоткою проснётся львица

С опухшим в сторону лицом.

И сколько не хватает зренья,

Она, богиня и змея,

Наутро вызовет презренье

Привычной горничной ея.

И снова праздники и бронза,

И снова похоть и печаль.

Ночами ничего не жаль,

А утром смерть зову в оконце.

Горят глаза мои в ночи,

Далилу отражают стены,

А утром из окна лучи

Летят, как к телу Себастьена.

И чья тяжёлая рука,

Что вынет сердце из постели,

Вернёт ему те облака,

Что в детстве на небе летели.

Ещё вернёт ему любовь

К себе и самое себя

И жизнь и мужа и ребят

И твёрдо поднятую бровь.

Я жду тебя и отрекаюсь

И снова жажду по утрам.

Придёшь сюда, твоим шатрам

Подолы поцелую, каясь,

И исцелюсь, а соболя

Отдам прислуге, и брильянты.

Уйдём, исчезнем за поля,

Истерики и комедьянты.

Быть может, только и всего

Я романтическая дура,

Но нет в Европе ничего,

Что б не дало пойти понуро

И за телегами кочевных,

И за сандальями Христа,

Просить с котомкою в деревнях

И плакать у ствола креста.

Пусть горы видят и машины:

Я истерическая блядь.

Готова уж души холстина

Под ноги Бога подстилать.

Париж, июль

Истерика истерик

Опыт кубоимажионистической росписи футуристического штандарта

1919–1920

Георгию Шторму

Истерический всхлип с облаков.

Б. Поплавский

Искариоты Вы

Никуды

Я сам себя предал

От большого смеха болтаю ногами.

Кручёных

Браво я тобой доволен

Пусть художник будет волен

А наука весела.

Ф. Ницше

Моя рука – рука глупца: горе всем столам и стенам и всему, на чём есть место для украшений и пачкотни глупца.

Заратустра. III. ст. 225

Иному ты должен дать не руку, а только лапу, а я хочу, чтоб у лапы твоей были также когти.

Заратустра. I. ст. 85

1.

У Него пристальная голова, рассечённая пробором с спокойной истерикой в прорезах глаз, холодной, как блики на стали. Она – нечто фейерверочное, форма облачного моста, искривлённая нервностью любовной спешки, угорелой суеты бульварной необходимости немедленной жизни. Жёсткая немощь его бесподбородочного счастья при блеске наркотического магния въедалась в мрачные обои тёмных туманностей дней масляно-бесчисленной гладью узкоколейной реки с радужными разводами любовной нефти, стоячей канавы воспоминаний с чудовищным всплеском зоологического страдания, принявшей в свою дымчатую глубь стальные клочья теологических зорь, понтонных могил туч, невидимо бороздящих [сумасшедшее][79] русло.

Никогда не был этот человек самим собой, подобно тысяче заспанных смертью и простуженных жизнью агентов гудящего, как фабрика, города; сам был своим некто, на лазурной одежде неба, сине-эмалевом своде проникновенной профанации настоящей скорби чертил, ослепший от мерцания свечей, смеющихся чертей идеального человечества, как школьник мелом на засаленной спине лысого математика, этой зазубренной отмычкой несгораемого шкафа человеческой [вечности][80], выроненной тюремщиком; некто, сожжённым огромной слезинкой, гранёной из огненной радуги неплачущей скорби Бога; некто, впервые растерявшимся от вопля при взрыве недостроенного пролёта сумасшедшего моста человечества с коваными рельсами нервов на шпалах прессованных сердец к колонизированному ангелами солнцу. Чертил со свистом на громком небе моём ракетные орбиты Данииловых письмён.

2.

Рассечённое пробором Око его мутно любило улицу, глотая ацетиленовые улыбки моторного мелькания её пёстро-фугасных глаз, не беременело каторжной скорбью розовых умников, разрешаясь неистово-нежным к упитанным пульсирующим гудом рабочим асфальтированных рудников багрового отчаянья, чахоточного румянца раскалившихся площадей под мутно-пьяными глазами выпученных на режущие флаги из окон витрин.

Жесткоглазых рабочих, которые в каждое жёсткое утро и истерически обязывающий вечер с прокуренных нор шестиэтажного логова с шахтёрной лампочкой кармина на искривлённом коме бессонницы и скуки через вихристые штольни подъёмных машин, заплёванные клети социальной трансформации стекали трахомными слезами к вечно простуженным надорвавшимся вентиляторам лабораторных зорь осиянно-культурного способа коллективного лечения старого слона человечества, застоявшегося в зверинце у Бога. […][81] рельсовых объятий бетонного удава, гигиеническим прорезом морщинистого живота, поселковой дороги пасторальному ветру, в визгливо урчащие галереи сводчатым дымом и туманом с ватной прослойкой истерик в крикливом воздухе; с библейскими маяками звёзд лиловыми бликами тревожно скрипящих юпитеров, на каплях сырости громоздящихся вёрст столетиями оседающего потолка усталых небес в ссадинах копоти, царапинах дыма об чёрные зубы труб, которые нагло скалит улица у подкрашенных суриком губ из крыш. К копотным трамваям, светящимся вагонеткам потно-глыбастого труда, к красно-стремительным взрывам рудничного газа, выкряхтенного сердцами в портянках сволочи, рушащих на плечи сутулых от преющей силы блевотину аккуратного космоса в тысячах тонн шрапнели; к суетно-близкому, как дрель дантиста, маховому сознанию необходимости улыбчато существовать, томительно намазывая на сверлящее сумасшествие бумажного хлеба маргаринное масло электрического света.

Рисунок на форзаце тетради «1918–1919—1920»

За забором пробора паяц не беременел сердцем, искрошенным в электрический суп, только, прищурившись, ставил отрывисто бьющиеся лохмотья грассирующих истерик, вырванных чёрными от легкомысленных трепанаций апельсиноподобного сердца хорошеньких нищих духом ржавыми ножами своих рассеянно подведённых глаз, на движущиеся тротуары рельсодинамики своей дребезжащей интуиции на аккуратно смазанных параболической реакцией шарикоподшипниках из женских глаз; молоча одинаково неистовей массивных электроотливок, образного эха, очередного кривомимичного выкидыша на резинке усталой стилизации или пыхтящего фуникулёра нагромождений к верхней площадке из гипнотического солнца на ископаемой спине пузатого дирижабля эрудиции. С смеющегося размаха ленивых концепций, как и по броско-эротической раскрепощённости стилизованной куклы из магазина Изы Кремер или по нагло-тревожной кувалде улыбки громко-картавой апостольской радости чумных зазубрин пудрёного лезвия, победно носимого проституткой штандарта, красного от крови зарезанного Бога.

А по мощёным переулкам сердца всё тяготела лезвиями колёс из отточенной логики лязгающая поступь колоссального векселя с сетью колючих удушливых балок, безжалостно координированных честолюбием воспоминаний, – векселя, криво и косо исписанного Вечностью, «с тех пор» измазанного кровью варварского маникюра эстетики, в пьяных подчистках, нарочно закапанных едкими чернилами Любовей, с масляными лысинами разбрызганных [в] эгоистической слюнявости пушечных возвратов, рабочих взрывов, неумелой нежности смазочных слёзооблачных подшипников в клёпаном черепе Его многоцилиндрового сумасшествия.

Сутулые номера, украденные крашеным сутенёром прошедшего.

Семнадцать астрономических нулей поставила оглохшая от выстрелов первеница в растерзанной кофточке застрелившихся материков и пьяных морей в замусленную тетрадку Евангельских откровений.

Семнадцать новых безмолвно хохочущих пастей невидимых капканов потухших орбит, сорвавшихся с оси обглоданных маховых колёс в неосвещённые сараи гудящих мастерских вечности, на звериной тропе венчальных столетий.

С тех пор, когда из заплёванного вагона полицейского Экспресса Стратегической дороги, из параболичной мерности тёмных туманных пятен, между боевыми гаванями крикливых узорных и пёстрых городов; стремительных бегов в газообразном золоте победных радостей; чугунной скользи колоссальных отливок терпкого безумья в откопанные провалы нарвавших могил, мрачные колодцы головокружительных туннелей в чернильное небо Встревоженного ГРЯДУЩЕГО.

С тех пор, когда на географический перрон эстрады из потного грохота Двенадцатидюймовых пропеллеров, чеканящих бронзовые морды тропически радостных полдней, то гулкие зрачки полированной непроглядности Чёрной громады полночей.

А на промозглой ряби серо-защитной мути усталой вечности каторжной чуткости маховых будней – лопающиеся пузыри сумасшедшего грохота с вздувшимися жилами проводов на клёпаных[82] лбах дневного ожога громовых памятей в клетчатых лохмотьях гремящей гари фабричных корпусов. Удушливые взрывы прессованного грохота, чугунная мелодия ночного дрожания арсеналов и верфей, солнцегремящих броневиков из прокованных туч квинтэссированных молний за пристальными зрачками чутких орудий в кружевных кофточках блестящих механизмов, захлёбывающиеся визги восторженных пулемётов, победные петли никелированных метеоров с оглушительно орущими пропеллерами, прихотливо вырезанными из неба разноцветными крыльями, прошитыми серебряной проволокой истерик арсеналов и верфей, металлические здания громоносной улицы, ухабисто мощёной черепами издохших планет, громоносная чёткость улицы пантеизма, гудящей двигателями столицы, накокаиненной истерикой смеющейся поступи мерного синтеза Сиятельной Вечности с сбившимся в астрономическом беге шиньоном дыма.

Гулкие пролёты трясущихся небоскрёбов интуиции, залитые могучим светом электрических солнц, восторженных кранов с стеклянными ящиками бенгальского наркоза в блестящих шарнирах стального кулака.

Семнадцать лет как между правой и левой бесконечностью спрыгнул из заплёванного вагона лысый агент в измазанных пелёнках ношеных недель сутулого детства к пыльной решётке зевающего исступления сточной клоаки Современности, вокзальной мути, к обшморганному буфету сентиментальных возможностей, бесстыдно заставленному дешёвыми стеклянными тарелками холодного супа любви с плавающими пятнами сала, стёртыми монетками серой эротичной мило-голубой богадельни надорвавшихся зорь. Семнадцать и Тысячу нарочитых усталостей от бьющихся шумов случайно изжёванных зорь.

Поэтому в режущий сумрак каждого сегодня образно лгал о себе до того чётко, что никелированные пальцы ассоциаций, наматывая, как вожжи, взъерошенные нервы, ежедневно купали его в удушливом ужасе зубчатых пролётов млечной раздвоенности, заставляя издёрганно теплить сверлящие памяти надоедливых бенгальских огней на улицах духа спасительной ваты в зубчатках мозга.

3.

А когда размахавшийся маятник небесной чёткости обязательных восходов и закатов громко застрял между сонными зубцами стёртой зубчатки деревянных будней, сцепившись, как крутокормый бронзоносый разбойник, укусивший обрюзгший борт распухшего золотом купца с жёлтыми морщинами заспанных ветром парусов железными клыками неистовых крючьев фейерверочного абордажа [в] сцепившемся коме багрового от крови праздника орущего пламени подожжённых истерикой трюмов обессиленных будней, радостно грызущего с воем высохшие перегородки к пороховому погребу цинковых бочек с сердцем обезумевшего разбойника[83], [нрзб.] конвульсивно срывающие железные щупальца взаимного чувства на каменной мерности головокружительной скользи окровавленного пламенем бьющегося кома случайностей по мокро-блестящим хребтам ископаемой резвости зубчатых круговых валов, разошедшихся со скрежетом радужными кольцами пушечного прибоя времени под облачной пяткой недавно наступившего Бога пляшущей скользи минутных дребезг к зазубренным берегам тропической смерти.

А когда на фатальном четырёхугольнике центробежной истерики календаря недель заскочила окровавленная тряпочка, чёткий штандарт сумасшедшего праздника случайности, безукоризненно закованный в балахончик модного излома Безответственный Он на вечерних улицах громыхающей жизни мучительно думал, что думает, как выстрел браунинга в кармане пьяного, неожиданно встретил Предтечу в электрическом щупальце магазина, раздавленного на тротуаре крашеного вырожденца с тысячелетним пробором на пудре головы. Через сотни родильных радостей и рекордных сальто-мортале дверного хлопка в суетящуюся междупланетность с вечным несессером отточенных истерик пантеистических зеркалец элегантных говений Коммивояжёр Космоса от огненных и серных гимнов скорбного пустынножителя громосолнечной поступи ало-радостных зорей танцующего грядущего с грациозно-надоедливым забеганием вперёд, прыгая с кратера на кратер библейских букв через еретическую скуку к эротическому золотоволосью Чёткого века цветных стекол на плохо чеканенные деньги остроскулого герцога в причудливой меди призовых лат с фосфоресцирующими пентаклями на кожаных оборотах, через горькие вензели ассонирующих слов.

Меж звонкими этажами Шёлкового гавота стильной архитектурной похоти с разводами из цветного майолика к потному времени в размотавшихся портянках из напрестольного полога, вбивающего ржавые гвозди бессмысленных гибелей в головы неспособных или больных подмастерьев и учеников. Аккуратно умытый позавчерашним альковом, крикливая девочка с асимметричными членами мерзкой наследственности взорванных жизней, Предтечу, скрывающегося от мобилизации космоса форменным мальчиком у захарканного лифта искусства, мягкие двери которого отрезали немало пухлявых пальцев внутренних романтических женщин. Одного из патентованных далей высоконаучного небоскрёба попыток. На ветру революции простудившего сердце времени отдохнуть на середине прыжка в лазурь.

Раскашлялись.

О супе, о солнце, о гидравлическом поцелуе наркотического наитья, о социал-аллегоричной патетике иконами бронированных фейерверков шестидюймовых слов, но через патетическую горсть скорби испепеляющих плевков разговора двух плешивых трагиков после акта романтической ненависти; о париках или тухлой сёмге сальных анекдотов в арестном доме солнцегремящего выкрика; или покровительственных похлопываний по квадратному плечу пролетающих мимо двойных трёхцветных солнц атлетических юнцов, честных отцов многочисленного семейства, простуженно рыскающего по холодному эфиру, вежливо чихающих в огромные платки из тёмных туманностей спектрорежущие протуберанцы в добрую пару Млечных путей.

Как автомобиль в витрину кафе, врезался звонок внутреннего телефона. По откинувшемуся окошечку с штампованным изображением дореформенного архангела звонок визгливо кричал из частного кабинета Еговы на меблированных Гималаях лязгающего духа. Предтеча лениво вытащил золотой портсигар с модернистическим рисунком, элегантно прикурив о Канопус толстую папиросу собственной набивки.

Разбросал лакированной ногой улыбки говеющую кучу проволочных вопросительных знаков, нахарканных зрачками, растущими от удивлений на смазанную серость гудящих канцелярий и мастерских аккуратного Космоса, как круги на буколической луже, и сказал: «Просто сейчас в асбестовой трубке небезопасно в пожарном отношении». «Молнии, громы и голоса – одна из звёздно-официальных традиций на работе в желудке подклеенного монизма», – прибавил он с улыбкой, создавшей несколько вулканических островов и землетрясениями эффектно обрушившей несколько уцелевших подводных храмов на Атлантиде; кое-где загорелись новые звёзды. «Простите, я только на одно воплощение», – у телефона оказалось, что из-за искренней минуты затормошенного Куковского гида, сиятельно-культурного рационалиста во всеоружии железобетонной окрылённости снисходительно концептирующей эрудиции.

Из-за искренней минуты лифтового боя вечности, напомаженно демонстрирующего обёрточные зори мистических взлётов в инкрустированные живыми глазами передохших от эпидемии Заратустро-смеха серно-медных представителей апокалиптического зверинца, оловянного ларца в футляре из золочёных облаков, взлетев в никелированные возможности духовного сладострастия познающего, сорвался с высоты десятиэтажного солнца на резко мертвящий ветер маховой млечности бесконечного ремня звёздных полей, плешивого от сытости страдания одного из зацелованных софистов из эротоизмученных, заселяющих клопастую ночлежку ониксовых зрачков газетного идола прогрессирующей современности, звёздных мотивов бряцания, сутулых всхлипов лавровенчанных поэтов с капустой в бороде.

Ему, слышал я, вычел из жалованья каменных тысяч процентных возможностей яркого случайного Аккуратный космос в железных очках на символическом безглазье архитектурные восторги двух интересных тысячелетий и почётное акушерство у какой-то планетной системы с длинным названием.

4.

А я пошёл дальше, спотыкая и кашляя ювелирный смех. А хромая душа моя, контуженная криком настоящего страдания, душа, вздувшаяся и потрескавшаяся местами тогда, когда чугунными пальцами маховика Хочу схватилось за режущий пламень молнии тоски о предвечном ожерелье из разноцветных солнц, сорванном человеком, как рабский ошейник с астрономической росписью Еговы.

В отдельном кабинете вечности, аляповато расписанной апокалиптическими зверями за исторический брудершафт наглыми тысячелетиями с грубо подрисованными фабричной копотью глазами выцветших икон с тонкими губами растрескавшихся окопами мостовых, липкими от ликёрной крови изжёванных революций.

Толчёного дьявола фарфоровых лет в кипящей водке мессианских надежд из чугунного кубка последнего случая.

Пёстрой истерики чернильного зева колоссального пакгауза недоношенных лет подарил из сострадания чахоточному прошлому клёпаную маску лязгающего себя. Впервые разбежавшись в зеленокрышем, ещё не захарканном топкой гарью рыжих фабричных корпусов буколическом мезонине своего заплаканного синтеза колючими облаками торопливых ангелов с лиловыми колчанами исполнительных молний. Тогда, когда, впервые раздвоясь, попробовал Гулкого развенчать масляной пятернёй рабочего, дрожащей от бесчисленных поцелуев паровых молотов в красные губы раскалённого будущего, [от] бесчисленной стремительности взрывов космического неразумия рабочих громов современного человека – шаровых молний в переднике поршня с мелькающей лопатой улыбающегося электрическими бликами шатуна, – дрожащей рукою, ковавшею громоносную улыбку Становления, строившую, мол, для комет залпами гаубиц, вбивавшую сваи дохлых восторгов. Трибуна железобетонной улыбки, истинно громоносной, достроенная вровень с глазами Бога трибуна человека и эстрада для молнии. Настолько высоко вырос человек, что молния поразит и убьёт его, Заратустра. Молния ужаса перед мелькнувшим ослепительным ликом мятежного серафима в порфирах прищуренных дьявольских глаз. А в гнилых оскалах проваливающегося рта – испепеляющее виденье свято целующих губ.

5.

Раскололся человек и полетел, тяжело махая лиловыми крыльями, утыканными бесполезными пропеллерами.

И вот что рассказал дух мой, первая половина меня, в приоткрытые веки из полированных облаков грянули квинт-эссированные ночь, сон, пространство, бесконечность.

И не Бог убил человека, человек не вынес, что у Бога нет человеческих глаз. Молния ужаса поразила и разложила всякое сердце, ибо [в] то, что создал человек, создавший всегда найдёт доступ. То, что создано, то и было разрушено: чугунные краны математических лязгов, понтонные дороги белых идей по небу лазурных случайностей, бронированные беги сиятельных коллективов, колоссальные параболы мостов эрудиционной интуиции, небоскрёбы монистического всеоружия на быках истеричного факельного геройства, зоркие башни концепций, подобные застывшим в воздухе ракетам из железа и стекла. Крылья режуще-жёлтой молнии ворвались в святая святых, ибо они оттуда простёрлись. Дворец синтеза был взят приступом, и вслед за электрокаменным сердцем Духа времени моментально выцвели и росли[84] бесчисленные сердца духов времени. Никелированные громы с красными бликами пожаров помогли саморазгоранию пакгаузов и элеваторов положительных безумий, факелы городов расписывались кровью своих зарев на траурных документах грозовых небес, а по улицам жизни проносились утыканные флагами выстрелов трамваи серебряных пальцев осмысленной смерти.

6.

Но в этот год, как и в следующий, по-прежнему рождались дети, а в бирюзовой эмали осеннего неба, где красные глыбы закатного мяса вламываются в чуткую ясность эмалевой синевы, в молочном золоте примирённых облаков подолгу стоял[85] крест и медленно гаснул для нового вечера.

Потёртый и изломанный символ страдания почти что не имел уже собственного света, потому что люди на сапфировых чашках из опрокинутых небес почти что смесили[86] кровь распятого миллионами чудовищных кровей. На радостном небе, где всегда голубая заутреня, Христос всё чаще уходил в алтарь. А когда возвращался, то радость одежд Его была всё более и более проста и ослепительна взамен изумрудной брони кованой ризы первых дней становления.

7.

Конвульсии стеклянных век моих, фыркая ассонансы, переехали напудренный снегом вокзал моей какой-то любви, впрочем, когда день осторожно очнул переулки моего незнающего сознания, а по вымощенным нарезанными ресницами пустым утренним улицам моего черепа, сонно петляя ненужные взлёты, прошелестели с громом пожарные команды минутных страстей, я был даже зыбко доволен, так как с рельс сорвалась Новая Возможность, тревожный облачный выключатель новенького восьмицилиндрового сердца типа Торпедо по радуге.

Пристальная голова, рассечённая пробором, сонно ступая ногами сознанья в калошах довольных улыбок на изумрудно бумажный кол, инкрустированный золотыми пагодами, игуанодонами, рыцарями, задохнувшимися под тяжестью серебряных лат на гремящих турнирах.

Узорно-дымные, вечно готовые расцвести опалами филигранных грёз материки сна, покорно выхаркнутые теологическим выкидышем, взломавшим сваи солнцеразящей плотины нарождающегося, Прометеем под револьверным глазом чугунной отрыжки стоптанной за день души.

Рисунки на форзаце тетради «1918–1919—1920»

8.

Сказала душа моя: «Я, сегодня чиркнувшая о солнце свой настоящий скелет, что я вижу?»

Тусклым пожаром минуты серой зажгла и расплавила золото божьих ланит. Ах, покраснел за вас и заплакал.

В божью слезу, в чадное море огня ввихрила тралящих пальцев горсть.

Здесь, где минута, – роспись Сириуса на книге небесных катастроф, фейерверочный закат тысячелетнего дня.

Я.

Ломкая мензурка с квинтэссированным космосом. Взорву гаубичной мелодией лопающихся нервов донную мину своего извечного сумасшествия.

Разноцветно гремящим дождём испепеляющих слёз истерики содомо-гоморрского неба.

9.

А сегодня машу колоссальным штандартом с собственноручной пушечной печатью заходящего солнца современности с красными от звёздного мороза щеками, с преждевременно обрюзгшими морщинами наркотической бессонницы и эротичной скуки. С каббалистическими пентаклями будущего на кирпичных оборотах, с кляксами потных облаков, с забытым отсветом революционных пожаров, вышитых золотыми нитями гипнотического наитья, серебряной проволокой истерик, агатовым бисером конвульсивных зрачков наркотических откровений, остробокой сталью никелированных вензелей смеющейся эрудиции, прожжённый раскалённым рисунком сумасшествия.

Продранный чернильными молниями вертящейся пустоты израненного взгляда терпеливого Бога, ждущего поступи двенадцатидюймового гр [охота] отдалённой дроби убийственной. То раскалённого расплёсканным солнцеразящим хохотом холодного супа сутулых Любовей в стираных портянках физиологической трезвости.

10.

А сегодня машу одной из бесчисленных каменных плащаниц самой высокой из башен смерчей, выброшенной задыхающимся воздухом в промозглом весеннем тумане спокойной истерики, прослоённой режущим дымом сгоревшего мозга великого числа концептора железобетонного облака лет, апокалиптическое имя которому 1 000. Поистине хороший улов сделал сегодня Заратустра: ни одного человека не уловил он, но зато уловил ТРУП.

Ростов ночь 16–17 октября 1919 г.

Новороссийск январь 1920 г.

Константинополь

(Сонеты)

1921

Вступительный. [I]

Я слышу голоса на перевалах гор,

И в городах, и в шахтах, и на море —

О чём-то гибельном, о голоде, о море,

Чей шаг, через века приблизившийся, скор.

И в них один томительный укор —

Всем тем, что в улицы заплетены узоре,

О неизвестности того, что грянет вскоре,

К чему колосс земли уж протянул багор.

Но, чтобы все в собор небес сошлись

На службу патриарха-катаклизма

Прославить голосом евангелье конца,

Должны народы петь на языке Отца.

О, если б для сего сквозь наше сердце-призму

Огнём всех языков его лучи зажглись.

Мост. [II]

Когда проходишь по Галатскому мосту

Над чудесами Золотого Рога,

То сердце ждёт за красотой порога

Увидеть воплощённую мечту.

А там, на площади, двуликие растут

Трамвайные часы, и стёкла магазинов

Рисуют пиджаки, что исчезают мимо

И чьи глаза сплетаются и ждут.

Но чьи глаза, всё ж ищущие, ищут,

Для тех оборванный и голосящий нищий

Вновь воскресит утерянный Восток.

А крик на улице, излом одежды модной,

А город, вечером забитый и холодный,

Всё тех же грёз разоблачит поток.

Решётки. III

Я знаю яркий деревенский Трапезонд,

Анатолийские другие города,

Но ни в каком порту так не ярка вода,

Не полон красок и цветов диапазон.

И так мечетей не узорен горизонт,

Как в городе, где прошлые года,

Исчезнувши в иных кварталах навсегда,

На небе выцвели, как благодатный зонт,

От слишком яркого промышленного солнца,

И вот – решёток изумительная бронза

В плетенье чётком металлических цветов

Открыла нежности читающего ока

О тех, кто жили здесь красиво и жестоко.

Тяжёлый перелёт из времени пластов.

Внутри Большого базара. Ок. 1890

Галатский мост. Кон. 1910-х – 1920-е

Кондитеры. IV

На окнах странный сад из сахарного хлеба —

То белых чашек разрисованы ряды,

А над каймою ассирийской бороды

Глаза у лавочника, как осколки неба.

А вечером под тусклыми огнями

Здесь собирается погаснувшими днями

Не покупающая ничего толпа,

И, сдвинув фески с выпуклого лба,

Хамалы спорят оживлённо и серьёзно

О том, что радостно, как и о том, что грозно.

А через мост накрашенные лица

Проходят в улицы блестящем карнавале,

А город с криком автовозов веселится

В многоэтажном электрическом провале.

Но презирающему времени полёт

Народу сердце предпочтенье отдаёт.

Базар. V

Кричат охрипло продавцы,

И буйволы проходят в бусах,

На сене тыквы и арбузы

И мыла на лотках дворцы.

Открыты лавочек ларцы.

Заокеанская пшеница,

Консервы, яркие, как Ницца,

И люди, пёстрые, как в цирке.

И Турция жива, как прежде,

В смешной промышленной одежде,

Но в волнах уличного гула

Окончилась греза Стамбула.

К иным Богам склонить колени

Пашей исчезло поколенье.

Золотой Рог. VI

Бегут, курясь, по Золотому Рогу

Трамваи миньятюрных пароходов,

В лазури удивительной погоды

Чертят узорно маслянистую дорогу.

Старинные суда с лицом, подобным року,

Глядят орудьями из круглых куполов,

А рядом, в лодочке, застывший рыболов

И ветхий мост раскинулся широко.

Сегодня пятница. На тысячах магон,

Как маковое, поле красных флагов,

Но всё равно – в котлах потух огонь,

И сотни кораблей не бросят в море лагов.

И знают все по сценам новых действий,

По декорациям: уж нет адмиралтейства.

Об их ремёслах. VII

Я помню яркие турецкие лавчонки,

Где свой товар гостеприимнейший народ —

На чём заметен труд изысканный и тонкий —

С открытою стеной на площадь продаёт.

И стружечный узор из-под резца поёт,

Когда смычок токарного станка

Прошёл над мундштуком, чья выдумка тонка

И где янтарный шар отметил остриё.

Я был в аду сталелитейных фабрик

И в мастерских стеклянных бус на Капри —

Поэзии труда разыскивал мечту, —

Но сбруи в бусах и на мраморе рассказы,

Мангалы бедняков, как золотые вазы, —

[Вот школа, где народ проходит красоту].

Пустыри. VIII

Нет ничего символистичней пустырей,

Мощёных улиц, чистых и покатых,

Где в рамах окон даль набросана богато

Кусками моря и судами батарей.

Я становлюсь спокойней и старей,

Когда на башенках бескрыших минаретов

Слежу, как солнца равнодушная карета

У горизонта движется скорей.

Пороги, пасть заброшенной цистерны,

Фонтаны без воды, садов убогий терний

И мрамора побитый релиеф.

Вам говорят, что здесь тоскуют долу.

Цените времени прозрачную гондолу.

Смотрите: будущего беспощаден лев.

Кабаки. IX

Рокочущие кабаки

От электричества красок,

От диких лиц и ярких масок

Потусторонни и дики.

Под пианино моряки

Орут бессмысленные песни,

А улица от лунной плесени

Перекосила чердаки.

Ещё во сне кривом и гулком,

Хрипя, блюёт по переулкам

Осмеянная беднота.

А для меня, для них тоскующем,

О ельнике весной кукующем,

Луны позорна нагота.

Баязет. X

Сейчас здесь сердце умирающей культуры.

Кричат газетчики турецкие газеты,

А там, над фесками щеголеватых турок,

Висят на небе минареты Баязета.

А на краю – поэзия ворот,

Парламент, в небо кампанилой обращённый,

Таинственный дворец за площадью мощёной

Собой являет государственный народ.

Но вот закат. О, это гений Турции,

Балконы башенок, как жёлтые настурции,

Вплетает в вечера из облаков корону.

Но из окон дворца вдруг ласковое небо

О смерти скажет, обескрышившей нелепо

И чьей рукой здесь каждый камень тронут.

Площадь Таксим. 1920-е

Бухта Золотой Рог. Кон. 1910-х – 1920-е

Май. XI

Ольге Гардениной

Горят немеркнущим сияньем

Далёкие небес окраины.

Нет стольких синих рек слиянья

Ни в Генуе, ни на Украине.

Землёй у Господа украдена

Монета солнечного золота.

Даль кораблями разукрашена,

И небо вечером расколото.

На соловьиной окарине

Играет ночь в тени балкона,

Как странной рыбы плавник синий,

Белеет лунная магона.

И жаль узнать, что здесь покой,

А всё-таки тоска тоской.

Галата. XII

Средь праздничных бортов и филигранных мачт

Живёт, как луг, зелёная вода,

А солнца ярко-золотая борода

На бирюзе то искрится, то прячется.

Кефали на лотках узорные стада,

На складах, и сосны оранжевые доски.

А турок ленточками стружит на суда

Топориком двухсаженные вёсла.

Торчат, качаясь, из шагающей корзины

Хвост и пила китоподобной рыбы.

А рядом грузовик раскашлялся до хрипа

Среди витрин инструментальных магазинов.

А труд, моё благословляя горе,

Вам говорит для глетчеров и моря:

У тех, кто не прошли дорогами усилья,

Здоровья на душе не развернутся крылья.

Таксим. XIII

По вечерам над площадью Таксима

Белеют ролики, как птицы на столбах,

И праздной улицы нарядная толпа

Не слышала совсем про пулемёт Максима.

А утром будет свод над черепицей синий,

И простоит, звеня, раскрашенный трамвай,

И снова вечера, и снова неба край,

Как на лотках у турок апельсины.

Лишь ночи балахон запутается в крышах

И побелеет в электричестве асфальт,

О рельсы молотков растрескивая альт,

Придут рабочие, как уличные мыши.

Быть может, завтра, только минет сон,

Забьётся сердце с пулемётом в унисон.

Сонет заключительный

Февраль. XIV

А. Кузнецову

Прощай, февраль, я не дождусь, как летом

Здесь зацветут глицинии мосты,

А я вне города печали и мечты

Останусь, как и был, и у тебя поэтом.

Благодарю тебя, где огневым полётом

Моя весна открылась на панели.

Теперь мою любовь уж не измерить лотом

Девичьих глаз, что в полутьме блестели.

Но твой тяжёлый, исступлённый образ,

В одеждах горя и с глазами кобры,

Распял мою вчерашнюю любовь.

О, город городов, безумием корящий,

Корабль души тебе дарю горящий, —

Меня, каким я был, ты не увидишь вновь.

КОНЕЦ

Приложения

Приложение 1

Георгий Шторм

Одряхлевший мир и литература будущего. 1919

I.

Когда человеческий дух, проникнутый величественными идеалами неравенства, в самом себе открывающий озарённые дороги к Солнцу, внезапно сталкивается с неподвижно-мёртвой громадой, которая может оказаться обществом или толпой, – тогда он загорается ослепительным презрением, рождает тысячи смертельно ядовитых мыслей и, обнажая до дна свою светлую сущность, расцветает фейерверками драгоценных слов.

Такие столкновения личности с мировой пошлостью обычно разрешаются головокружительной переоценкой ценностей. В памяти человечества выжжены две такие эпохи: Ренессанс и эпоха Ницше.

Весь пропитанный духовным светом Эллады, созерцая человечество и не видя человека, Ницше воспламенил свою ненависть об отупевшую в вековых предрассудках массу и жестоко возненавидел мир, у которого все боги из папье-маше.

В запылённом пакгаузе Мирового Духа он увидел сложенными бесчисленное множество заблуждений, свято охраняемых филистерским сознанием от дуновения свежего ветра.

Но твёрдо сознав необходимость универсальной переоценки, он взорвал на воздух догматические устои морали и вывернул её наизнанку.

Это было восхитительное зрелище. —

Пергаментные лбы учёных-академиков, поседевших за кафедрами добродетели, от недоумения собирались в складки морщин, бесчисленные адепты социальных теорий пропели анафему великолепному безумцу, а те «слишком многие», против кого главным образом сверкало оружие Ницше, и кто не имел слов для своей защиты, – те поручили свою судьбу сердобольным патронам, из которых назову Макса Нордау, автора книги «Вырождение»1, несомненно помешавшегося на идее «всеобщего помешательства».

Но удушливая атмосфера обезличивающего мещанства, естественно, породила враждебный мещанству элемент тоски, и здоровые юноши больного человечества встретили проповедь аристократизма как весть о спасении.

И в самом деле!

На их глазах ежедневно совершались преступления во имя морали.

Ницше разрушил её. Он заявил, что отныне человек стоит по ту сторону добра и зла^2 и сам создаёт свои собственные ценности.

На их глазах сильные гибли во имя слабых.

Их учитель сказал: Падающего толкни!

Общественное лицемерие делало вид, что помнит завет: люби ближнего.

Ницше учил: не ближнего, а дальнего люби.

Тоскующие юноши уже видели мир умирающим, – в стынущих симфониях догорающей культуры ясно слышался marche funebre[87]. Французский поэт Жюль Лафорг даже написал похоронный марш на смерть Земли^3. Но Земля не умерла. И в настоящий момент, даже «дымами и боями охмелённая»4, она более жива, чем всегда.

Молодое поколение, задыхающееся в тисках общественной неврастении и бессилия, с пересохшими от жажды устами впивало новые слова о жизни.

* * *

А с вершин, где обитал неистовый философ, продолжала разноситься проповедь бесконечной любви к самому себе, там – пышным цветком распускалась грёза о сверхчеловеке, согревая мир новым огнём.

Христианская культура, в продолжение столетий накладывавшая отпечаток на человеческую личность, с течением времени всё больше и больше пополняла кодекс принятого и дозволенного, резко ограничивая пределы человеческой воли. Результатом такого постоянного духовного и плотского самоистязания явился огромный избыток жизненной энергии, властно потребовавший освобождения.

Настоящее литературы, как и настоящее жизни, представляло мёртвое зелёное болото. Человека перестают удовлетворять приевшиеся сюжеты и формы; литература повторяет самое себя и становится нудной, как заношенные перчатки. Казалось, что в царство Книги спускается вечная ночь, жуткую тишину которой нарушает эстетическое нытьё декадентов.

На короткий миг освещается серый горизонт – это Пшибышевский^5 зажёг над бездной своё страдание, и, озарённые мистическим светом, запрыгали на подмостках театров дрожащие марионетки Метерлинка^6.

Но вот чудовищная жизненная энергия, подобно огненной лаве, вырывается из-под бесплодной почвы. В литературе пробуждается Воля к Жизни^7 вместе с небывалым протестом против пошлости, шаблона и спячки.

Вполне естественно, что это случалось в стране, где под навесами мраморных виадуков ещё бродят тени уснувших императоров, где души сохранили память о благородстве предков, и где горячее солнце круглый год купает в море золотые лучи.

Я говорю о первом манифесте футуристов, изданном в Италии поэтом Маринетти^8. По остроумному объяснению автора, этот манифест впервые был опубликован при следующих обстоятельствах. – После шумной беседы в кружке молодых литераторов был совместно выработан текст программы, а затем общество, возбуждённое творческим напряжением, разместилось в автомобиле и стремглав понеслось по дороге. Неизвестно, намеренным поворотом руля или по недосмотру шофёра, пассажиры неожиданно были выброшены из своих сидений и очутились в сточной канаве. И вот, когда рабочие, прибежавшие на помощь, стали подходить к автомобилю, Маринетти со своими друзьями поднялся из клоаки, символически обозначавшей современность и, выступая навстречу подходящему миру, стал цитировать евангелие футуристов^9.

Он говорил:

«Наши лозунги – любовь к опасности, энергия и дерзость; мужество и отвага как элементы поэзии. Против неподвижности, господствующей в литературе, мы выставляем движение, лихорадочную бессонницу, salto-mortale, пощёчину и кулак. Мы утверждаем, что мир обогатился новой красотой – быстроты. Гоночный автомобиль, который кажется бегущим по картечи, – он прекраснее Самофракийской Победы. Человек, правящий маховым колесом, невидимая ось которого пронзает Землю – вот идеал футуристов.

Вне борьбы нет красоты.

Поэзия должна быть дерзкой атакой против сил неведомых, чтобы заставить их преклониться перед человеком.

Мы хотим сорвать таинственные двери невозможного!

Мы хотим прославить войну – единственную гигиену мира, прекрасные идеи, ради которых умирают, и презрение к женщине.

Мы воспоём толпу. Мы воспоём ночное дрожание арсеналов и верфей, залитых могучим светом электрических солнц; жадные станции, мосты, корабли, широкогрудые локомотивы и скользкий полёт аэропланов, винты которых трепещут по воздуху, будто знамёна»10.

Вот главные положения футуристического манифеста.

Однако многое здесь не является оригинальным достоянием футуристов. Духовные братья Ницше позаимствовали у него главную формулу творчества – «Стойте на голове!» – сказал опаснейший из мыслителей, и футуристы твёрдо запомнили эту форму-и лу и до настоящего времени продолжают стоять на голове.

В литературной жизни Европы наступили новые дни.

Непосредственно за Италией знамёна футуристов водружаются в Англии, Франции и России. Маринетти приезжает в Петроград и основывает театр «Варьете»12. Здесь превозносится отсутствие сентиментальности, стальные нервы, находчивость и оригинальность. Футуристы ищут высшего напряжения своих духовных и физических сил. Они объявляют футуризм поэзией record’a; их поэтические образы рождаются в момент предельной остроты ощущения, а сборники стихов напоминают гранаты, начинённые безумием.

Футуризм проникает в живопись и музыку.

Новое направление порождает легион мистификаторов, жалких прихвостней, уродующих и без того размалёванную физиономию футуриста. Усвоив неподражаемую манеру свободного выражения мыслей, футуристы ошарашивают сонного bourgois эксцентричными выходками, оглушают неслыханными словами, ослепляют невиданными костюмами, намеренно создавая вокруг себя острую атмосферу скандала.

К самому носу погружённого в летаргию человечества они поднесли яркие факелы своего безумия.

Футуризм сыграл роль нашатырного спирта.

Человек зашевелился и медленным движением протёр глаза. Он увидел бесчисленную армию, одержимую буйным веселием разрушения, освещённую искрами горящих слов и горящих зданий.

А тем временем Маринетти продолжал разбрасывать зажигательные мысли. Он прославлял Человека, его мощь и колоссальный труд и повторял вслед за Ницше: «Все боги умерли; теперь мы хотим, чтобы жил Сверхчеловек!» Он говорил, обращаясь к поэтам-футуристам: «я научил вас ненавидеть библиотеки и музеи, чтобы приготовить вас ненавидеть Разум, пробудить в вас божественную Интуицию»13. И подобно штирнеровскому Единственному, который в основание своего дела положил Ничто^14, футуристы, отвергающие всякое литературное наследие, пытаются творить новые миры исключительно силой художественного проникновения. Они объявляют полнейшую свободу творчества.

Они ненавидят разум, презирают дисциплину логики, и абсолютизму Мысли противопоставляют диктатуру Фантазии.

Однако в современной литературе, далеко отстоящей от футуризма, можно встретить некоторое сходство, известную общность исканий. Так, например, Кнут Гамсун в романе «Мистерии»15 выступает противником обыденного логического познания и превозносит метод интуиции. То же самое проповедует и Метерлинк, поющий дифирамбы молчанию, но в то время как Гамсун по яркости своих переживаний приближается к футуризму, Метерлинк бесконечно удалён от него. Не менее родственным новому направлению является фантастический роман Келлермана «Тоннель»16, где в подземных галереях, окутанные чёрными вуалями дыма, с лязгом и грохотом проносятся почерневшие от копоти поезда…

Для того чтобы закончить свою попытку обосновать происхождение футуризма, я должен отклониться в сторону и упомянуть о неискупленном позоре литературной России, который имел место приблизительно четыре года тому назад. Этот факт непосредственно связан с появлением на сцене и в печати пьесы Леонида Андреева «Тот, кто получает пощёчины»17. Вряд ли будет ошибкой, если сказать, что ещё ни одна пьеса Андреева не встречала со стороны критики такого холодного и тупого равнодушия^18. И только одинокая брошюра профессора Евлахова талантливо раскрыла смысл непонятого произведения^19. Идея пьесы по этой брошюре сводится к тому, что всё высокое в жизни неразрывно связано с низменным, говоря подлинными словами критика – в каждой великой идее незримо присутствует пошлость. Великий мыслитель Тот в самом себе носил чудовищного двойника – Господина, ту пошлость, которая нагло издевалась над его «святая святых».

В кинематографической инсценировке этой пьесы был вставлен роскошный по замыслу эпизод.

Философ Тот только что вернулся из Академии, где он потерпел неожиданное фиаско: его колоссальный труд – дело всей его жизни – был с презрением отвергнут авторитетами профессоров.

Оскорблённый и недоумевающий, он стоит посреди своего кабинета и внезапно замечает, что на одной из стен начинает оживать громадная картина, изображающая Священный Трибунал.

На монументальном возвышении, почти закрытые ворохом бумаг, с отвратительными лицами сатиров, сидят представители Трибунала – святые отцы иезуиты. И согнувшись до самой земли, прижимая к себе груду бумажных листов, медленно приближается к ним второе «я» Тота – Господин. Всё время кланяясь, он кладёт на стол свои бумаги; святые отцы бегло просматривают их и, видимо, удовлетворённые, милостиво благословляют Господина. Но едва он успевает, всё время кланяясь, уползти обратно, Тот стремительно вырастает перед Трибуналом. Он знает, что в этих листах, которые только что появились на столе, живут, все до одной, его собственные мысли, но только опошленные и изуродованные до неузнаваемости, низведённые до общедоступности проклятым Господином.

«Он сделал мои мысли понятными даже для лошадей!» – восклицает Тот, вторично протягивает к судьям свою огромную рукопись и вторично получает отказ: «нам не нужна ваша тяжёлая тарабарщина, в которой не доищешься смысла».

Но эта фраза исчерпывает самообладание Тота.

Высоко над головой поднимает он своё сокровище и изо всех сил бросает в лицо своим мучителям.

Это «старый переодетый бог», лучезарный Гений всех веков и народов стоит перед Священным Трибуналом человеческого скудомыслия и отбрасывает свою страдальческую тень на все века, прошедшие и грядущие.

«Всё глубокое любит маску», – сказал Ницше^20.

И Тот понял, что ему остаётся делать.

В мире нельзя ходить с открытым забралом.

И Тот нарисовал смех на своём лице.

Чтобы скрыть тайну, он решил постоянно говорить о ней. Для этого он ушёл в цирк, и в клоунском колпаке, с вечной гримасой на устах говорил всё, что ему было угодно.

А костюм шута оказался лучшей мантией для философа…

Нет сомнения, что размалёванная рожа Тота являет значительное сходство с образами футуристов. Однако при более внимательном исследовании между футуристами и Тотом открывается глубокая и неразрывная связь.

В сущности, трагедия Тота есть трагедия зарождения футуризма. Где кончается Тот – начинается футуризм. На чёрных знамёнах ликующих безумцев начерталось невидимое имя: Тот.

Бунт футуристов знаменует восстание мирового Тота против Священного Трибунала, последний отчаянный штурм европейско-китайской стены.

II.

В настоящий момент, уделяя особое внимание футуризму в России, я намерен остановиться на его выдающихся представителях и выяснить сущность футуризма вообще.

Новое направление встретило у нас давно подготовленную почву и получило все черты западного течения.

Футуристы, влюблённые в гоночный автомобиль, не замечали ужасов культуры. Они слагали гордые гимны городу и воспевали новейшую цивилизацию.

Однако декадент Брюсов тоже любит город и воспевает его в своих стихах:

Стальной, кирпичный и стеклянный,

Сетями проволок обвит,

Ты – чарователь неустанный,

Ты – не слабеющий магнит^21.

Он тоже любит современный город, но он его и ненавидит. На улице, покрытой волнами человеческого моря, где звонки трамваев и крики газетчиков заглушаются мощным рёвом автомобильных сирен, и где вывески «сверкают переменным оком с страшной высоты тридцатых этажей»22 – там Брюсову чудится всадник огнеликий Deis Irae[88] – избавительница-Смерть.

Но стоит взять любое футуристическое стихотворение, проникнутое городским настроением, и мы увидим пропасть, отделяющую футуриста от декадента. Оба стоят на одной и той же улице, но полны совершенно различных ощущений; оба любят город, но каждый по-своему: для одного город является магнитом, засасывающим в бездну, для другого – чудесным миром борьбы и наслаждений.

Вот отрывок из стихотворения футуриста Дмитрия Крючкова^23. Здесь нет сумеречных тонов, и поэтому жить – это сплошная радость.

Солнце. Моторы. И грохот трамвайный.

Топот. Шуршанье бесчисленных ног,

А наверху – голубой и бескрайний,

Неба магически-бледный цветок.

Сумрак. Лученье. Поющие светы.

Улицы – словно сверкающий зал.

Смехи. Улыбки. Наряды. Кареты.

А наверху – бирюзовый опал…

Я не стану останавливаться на второстепенных поэтах-футуристах, ибо не занимаюсь литературной статистикой, а также не стану говорить о тех многочисленных ассоциациях, которые существовали под различными пёстрыми ярлыками, и перейду к одному из столпов футуризма, о который сломалось бесчисленное множество чернильных копий.

Ни одно из литературных имён за последнее десятилетие не вызывало такого ожесточённого шума восторженных похвал и завистливых ругательств, как имя Игоря Северянина, выступившего под флагом эгофутуризма.

Я прогремел на всю Россию,

Как оскандаленный герой —

сказал он про самого себя^24. Однако успех Северянина является не только успехом скандала. Когда в [19]13-м году вышла в свет его наиболее талантливая книга – «Громокипящий кубок», в которой автор поместил все свои лучшие стихи, – успех сборника был полным и неожиданным. О новой книге в течение месяца было написано триста больших и малых рецензий. Критика, до сих пор тщательно замалчивавшая Северянина, наперебой бросилась говорить о нём, а редакторы журналов, ещё вчера возвращавшие его рукописи, сегодня на коленях умоляли о подачке.

И этот успех был вполне заслуженным.

Творчество Северянина поразило читателя новизною, победило и очаровало свежестью и музыкальностью стиха.

Выученные наизусть сборники Блока и Бальмонта были отброшены в сторону, и читающая публика, по выражению самого поэта, пила из Громокипящего кубка животворящую росу.

Надменно закинутая голова, громогласное провозглашение собственной гениальности ещё больше увеличивают восторженное внимание публики и создают массу подражателей, величающих себя гениями кстати и некстати.

Блестящие рифмы, грациозные salto-mortale слов, остроумные ассонансы и аллитерации придают художественную законченность его миниатюрам. Но главное значение Северянина заключается не в этом.

Он первый начал революцию Слова и произвёл её в широких пределах, раздвинув горизонт художественного восприятия. Новым ощущениям даются словесные одежды. Северянин в одно мгновение наполняет обедневшую сокровищницу языка, изобретая массу неологизмов, из которых часть входит в обиход, а множество подхватывается влюблёнными учениками. Его поэзы кажутся буквально пропитанными тонкими духами. Изредка на его палитре загораются экзотические краски. И со всей нежностью тоскующего на берегу он рассказывает о цветущих островах океана:

Вечером одетая кисейно,

Вы в саду стоите у бассейна,

Наблюдая, как лунеет мрамор

И проток дрожит на нём муаром.

Корабли оякорили бухты,

Привезли тропические фрукты.

Привезли узорчатые ткани,

Привезли мечты об океане… и т. д.25

Игорь Северянин, мучимый жаждой оригинальности, постоянно добивается никем не использованных мотивов, новых колоритов и настроений. Как и всякий футурист, он стремится поддерживать атмосферу постоянного напряжения. Жизнь должна быть интересной, как талантливая книга, острой – как ананасы в шампанском:

Стрёкот аэропланов, беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов, крылолёт буэров!

Кто-то здесь зацелован, там кого-то побили,

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!26

Игорь Северянин, как и его остальные братья-футуристы, разделяет печальную судьбу Тота: он борется против пошлости оружием слова, но, не замечая этого, сам запутывается в её цепких тенетах. Явно изменяя революционной сущности своего «я», он застывает в неподвижной атмосфере бомонда.

Эксцентричный триумфатор будуаров, Истый денди – повелитель на журфиксах – он слишком часто бывает поэтом великолепно сервированного стола. С бутоньеркой в петлице, отуманенный кольцами сигарного дыма, он сидит в уютном кабинете и потягивает вино из хрустальных рюмок. И вдруг голос, от которого расплёскиваются наполненные стаканы, нарушает сонную тишину:

Как вы смеете называться поэтом

И, серенький, чирикать, как перепел!

Сегодня надо кастетом

Кроиться миру в черепе^27.

Это пришёл в Литературу Владимир Маяковский. Огромный и неуклюжий, как неотёсанная глыба, он бросил толпе такие же тяжкие и бесформенные слова. Он презирал революции Северянинов, пытавшиеся обновить дряхлый мир новыми словами. Он решил уничтожить дотла старое наследство и всем искусно завязанным галстукам грозил дикими огнями своих пожаров.

Мы находимся в царстве Калибана^28.

Перед нами – аутодафе Литературы.

Маяковский объявляет смертельную войну всякому проявлению эстетизма, малейшему намёку на сентиментальность. Его образы чудовищно грубы и оскорбляют слух, но за ними слышится голос страдания, которое не умеет говорить иначе.

В своей сильной книге «Тринадцатый апостол», переименованной под давлением цензуры и названной – «Облако в штанах»29, Маяковский выступает с проповедью разрушения и вот как обозначает отдельные части своей книги:

1) долой вашу любовь 2) долой ваше искусство 3) долой вашу зо мораль.

Полон юных сил, рвущихся к разрушению, он говорит в своём прологе:

У меня в душе – ни одного седого волоса,

и старческой нежности нет в ней;

Мир огромив мощью голоса,

Иду – красивый, двадцатидвухлетний.

Он называет себя «крикогубым» Заратустрой. Эпитет «крикогубого» действительно подходит к нему. Не умея говорить, он только кричит, и кричит так громко, что его не слышно.

И кажется, что искусство для него ничто – перед великой реальностью жизни:

Что мне до Мефистофеля, феерией ракет

Скользящего с Фаустом в небесном паркете;

Я знаю – гвоздь у меня в сапоге

Кошмарней, чем фантазия у Гете.

«Никогда ничего не люблю читать», – говорит Маяковский. Он ненавидит книгу и стремится её уничтожить. Ненависть Маяковского к изящной литературе есть результат пресыщения эстетическим ядом времени.

Разрушив всех человеческих богов и оставив одного бога – Силу, которая есть – Красота, Маяковский так заканчивает свою книгу:

Эй, вы, небо!

Снимите шляпу – Я иду!

Характерной особенностью Маяковского является намеренная колоссальность образов, чудовищная техника поэтических приёмов. Для усилия впечатления] он пользуется числительными; слова «тысяча» и «миллион» попадаются у него на каждом шагу.

Для того чтобы нарисовать современную физиономию поэта, я намерен в нескольких словах дать представление о его предпоследней поэме «Война и мир»31. В этом произведении он считает войну единственной и неизбежной гигиеной:

Если не собрать людей пучками рот,

И если не взрезать людям вены,

Заражённая Земля сама умрёт,

Сдохнут Парижи, Берлины, Вены.

Нарисовав обычными исполинскими штрихами картины сражения народов, автор с глубокой скорбью говорит о мировом несчастье и, повторяя идею Великого Инквизитора, принимает на себя все грехи мира:

Пришёл Христос; единой любовью свили

С устами уста вы,

Это я – Маяковский —

В подземельях Севильи

Дыбой выворачивал суставы…

(Умру.) Никого не будет.

Некому станет человека мучить,

Люди родятся, настоящее люди.

И вот наступает Апофеоз.

Обнялись народы и, обнажая небо, разорвалась завеса порохового дыма.

С восхищением наблюдает Маяковский, как расправляет онемевшие члены Земля, и с глубокой любовью рисует светлую радость возрождения:

…По обрывкам народов,

Как по банде рассеянной,

Эхом прокатилось растерянное: ах!

День раскрылся такой, что сказки Андерсена

Щенками ползали у него в ногах.

…Не поверить, что когда-то шёл

В переулках уличек, тёмный, шаря:

Сегодня, у капельной девочки на ногте мизинца

Солнца больше, чем раньше на всём земном шаре.

…Земля! Откуда любовь такая нам?

Представь – там под деревом видели – с Каином Христа.

Мировая трагедия кончилась. В жизни человечества наступил новый акт неизвестной пьесы.

На время отрешившись для творчества от вызывающих выпадов и кривляний, Маяковский далеко не отказался от своей политики смертоносца. Его разрушительное стремление вошло в привычку, и он всё ещё громит давно рухнувшие стены.

На эту хаотическую фигуру падает знакомая тень.

«Хорошо, когда в жёлтую кофту душа от осмотров укутана»32.

«На мне маска, и мне смешно, как во сне»33.

Вот две фразы. Первая из них принадлежит Маяковскому, вторая – Тоту. В сущности они обе являются выражением одной и той же мысли.

После всего сказанного, приближаясь к концу своего исследования, я ещё раз повторяю, в чём заключается сущность футуризма. Футуризм есть Воля к Жизни, пробудившаяся под влиянием векового угнетения Гения, как высшего представителя этой Воли.

Что же касается сущности поэтического образа у футуристов, то, по моему убеждению, этой сущностью является диссонанс. Современная душа, закоченевшая под монотонный речитатив будней, затосковала но яркости контрастных композиций. Для примера приведу поэзу Северянина «Шампанский полонез», где сопоставлением слов, противоположных по значению, достигается эффект полной внутренней гармонии:

…Шампанское, в лилии журчащее, искристо —

Вино, упоённое бокалом цветка,

Я славлю восторженно Христа и Антихриста

Душой, обожжённою восторгом глотка.

Голубку и ястреба! Рейхстаг и Бастилию!

Кокотку и схимника, порывность и сон.

В шампанское лилию! Шампанского в лилию!

В морях Дисгармонию – маяк – Унисон^34.

Ответив на вопрос, что такое футуризм, я хочу указать на одну из его характерных особенностей. Среди многочисленных представителей футуризма необходимо выделить группу поэтов, которую по своему определению я назвал «батальоном смерти». Главным образом, сюда относятся Маяковский и в настоящее время Вадим Баян. Игорь Северянин сюда не входит. Поэтам-разрушителям мелодия является чуждой.

Рыцари безумия, как назвал их Александр Закржевский – автор книги о футуризме, – они идут под чёрными знамёнами.

Их общий стиль – Danse macabre[89].

Над бездной у взорванного моста качаются уцелевшие рельсы, и сумасшедший велосипедист бешено скользит по ним.

Возврата нет.

Повернуть нельзя.

С обеих сторон – чернеет пропасть.

Но дерзкий самоубийца – как факел зажигает песню и в танце смерти выводит роковое па.

III.

Такой литературный факт, как исполинские образы Маяковского, требует попытки объяснить их происхождение. Я полагаю, что это явление вульгарного титанизма, стремления каким угодно способом довести свою личность до громадных расплывающихся размеров, непосредственно вытекает из страха перед вырождением, перед ежедневно возрастающим мельчанием человеческого духа. Нет сомнения, что многие из этих образов до того чудовищны, что хочется заткнуть уши при их произношении. Но не следует забывать, что в этой чудовищности – Революция, а там, где происходит Революция, нет места для корректных слов и пластических движений – в огромных сапожищах шествует она по лицу Земли.

Это предположение, касающееся причины чрезмерно больших образов, вполне оправдывается на поэзии Вадима Баяна, новое творчество которого ещё не опубликовано. Вадим Баян, начавший свою литературную деятельность сборником «Лирический поток»35, проявил, по выражению Северянина, изнеженную жеманность. «Его напудренные поэзы, – писал о нём автор “Громокипящего кубка”, – напоминают прыжок, сделанный на луне: подпрыгнешь на вершок, а прыжок – аршинный»36. Но вот «изнеженная жеманность» затосковала по Мужественной Силе. От Северянина Вадим Баян шагнул к Маяковскому и перешагнул через него. Среди образов его последнего творчества уже намечается нечто новое. Направление, которое пока выражает синтез Северянина с Маяковским, и которому, может быть, принадлежит будущее, я определил термином Эстетического Титанизма. Немного раньше я сказал, что причислил Вадима Баяна к «батальону смерти». Действительно, он находится в постоянной атмосфере разрушения. Однако роль земного разрушителя недолго занимает его. Он предоставляет Маяковскому уничтожать Землю с её Лондонами и Берлинами, а сам обращается в какого-то чудовищного Зверобога и по трупам планет шагает из одного созвездия в другое. Иногда он вспоминает о Земле и бросает ей тяжёлые, как глыбы материков, образы:

«Трещала Вселенная, сыпались императоры.

Корчилось человечество, в сердце – землетрясение»37.

Но вскоре его поэзия опять становится надмирной: он видит, как рушится и воскресает мир.

Темы о событиях во Вселенной, близость мировой катастрофы более всего занимают Вадима Баяна. Кажется, как будто поэт выпил на брудершафт с Вечностью. Он постоянно играет с Космосом, жонглирует планетами как резиновыми мячами, наблюдает, как в момент вторичного создания Вселенной —

– «Красавицу-Землю

Затягивали в корсет экватора».

* * *

Итак, показав истинное лицо футуризма, я оставил невыясненным, имеет ли футуризм будущее. На этот вопрос я отвечу вопросом: имеет ли будущее Революция?

Если человечеству суждено выйти на светлые дороги счастья, тогда исчезнет необходимость в каком бы то ни было мятеже. Сейчас боги ходят между нами с размалёванными рожами и эти боги «тоскуют и умирают, когда их не узнают»38. Но быть может, Гений освободит себя и Вселенную от пошлости и тогда на гробнице футуризма будет воздвигнут благодарный монумент.

Трудно сказать, какова будет литература будущего. Несомненно одно – новая поэзия непосредственно выльется из футуризма. Я попытаюсь нарисовать неясный лик этого творчества. Со временем станут различать три вида искусства: человеческое, слишком человеческое и сверхчеловеческое. С искусством второго рода уже покончено. Искусство человеческое вступает в новый фазис небывалой яркости и интенсивности, лирической и интеллектуальной мощи. Сверхчеловеческое искусство ещё не народилось.

Необходимо, чтобы в нашем мозгу произошёл целый ряд изменений, и только тогда на скрижалях нового искусства загорятся новые слова:

– Смерть посредственности!

– Долой талант!

– Да здравствует Гений!..

Одним из самых великолепных свойств человеческого Духа является его способность перевоплощения, которую мы встречаем у великих актёров и художников.

И в самом деле! Разве не переодевается каждый Микеланджело в своего изваянного Давида?..

Уже близок тот день, когда похоронившее Бога, осиротевшее человечество одиноким и гордым останется на Земле, и, быть может, когда-нибудь через сотни тысяч лет, – за горами времени, – как говорит Маяковский^39, – жизнь воплотит сверхчеловеческое Искусство, и человек станет божеством.

А Искусство завтрашнего дня махровыми цветами зацветёт на багряных полях Войны.

В поэзии произойдёт возврат к стихиям, и словно привет косматых океанов – ударит шторм в гнилые города.

Достигнув глубины музыкальных произведений, поэмы будущего станут симфониями, литературные лекции – феерическими каскадами и, быть может, эти лекции станут «исполнять» под музыку.

Наконец, самая Жизнь станет Искусством, а Искусство – Жизнью, и тогда – направит свой путь по Архипелагам Радости, освещённый помолодевшим Солнцем, триумфальный караван веков.

Музы прошлого – при последнем издыхании. Пусть убогие пастыри человечества, мечтающие остановить колесницу времени, оборачиваются спинами к ликам Грядущего. Весенний гром прокатился над землёй, и чей-то задушенный стон полетел к новому небу: это издыхает старое чудовище, имя которому – Легион, это – хрипит одряхлевший мир, попираемый пятою Аполлона.

Огненные дьяволы пожарищ ещё целуют небосклоны европейских городов, но в литературе уже гаснут аутодафе Калибанов, и реформация близится к концу. Футуристы сорвут железные двери невозможного, за которыми лучезарное Грядущее приготовило человечеству песнь, роскошную, как тропический сон, творчество яркое, как шкура пантеры. В сумерках души на утреннем небе литературы уже запылали сумасшедшие зори футуристов.

А сейчас, освещённый гигантскими прожекторами пожаров, вырастая из-под пепла разрушенных городов, уже встал смертельно истерзанный Человек; по его окровавленному лицу катятся горячие слёзы, он простирает руки к пламенеющему Востоку, и с его запёкшихся губ срывается торжествующий крик:

– Здравствуй, Великий Полдень!

Приложение 2

Борис Поплавский

Константинопольский дневник. 1921

О Ницше:

Самый большой из червей не есть ли самый большой червь.

Б.П.1

Agenda pour 1921[90]

Этот год будет годом скорби для Иакова, однако в нём найдёт он спасение.

Библия^2

На Новый год

(Дневник А)

Солнцеворот будущего. Я исту…?[91]

1.1.21

С. и В. у меня ночевали.

С утра ушёл из дому. «Маяк»3 начинает гнести меня. Смыслов^4 в душе болен неверием в самого себя. Ему мучительны разговоры о нём. Тяжёлая сцена Нового года. Человечество напивается из страха сознательно пройти через заупокойную службу. Мне удивительное место в Библии открылось. Это период ужасный будет для Иакова, говорю проблематично. 17л[ет]?5 Он в нём найдёт спасение. Я признаю: другие года иногда как 100…? но когда они совпадают…?

2.1.21

Я спал в «Маяке»…?… что во мне говорил голос великого презрения, но надо же заставить выработать метод. Я надеюсь, что по возвращении Волкова^6 я обговорю с ним о «Х.В.»7. Сегодня меня интересуют 3 гуны^8 Создателя и Ритм, конечно, смутно думаю о кругах^9. Написал позавчера вступление «Январь» и «Февраль», сегодня «Март» и «Апрель». Как сладко и больно ещё быть поэтом субъекта.

Кажется, хороший день.

3.1.21

Сегодня говорил с Армянином?10 о Кришнамурти^11 с Братусем. Мы пришли с вареньем в 10. Хотели зайти за папой^12, но С. мылся и чесался у меня. Мы [оп]оздали, на обратном пути он мне сказал, подбежал…? что ждёт результатов, которые пойдут быстро, от своих слов, и что пока не скажет ничего, и успокоился. Вернулся домой позорно и с горя прямо заснул.

4.1.21

Встали утром. Потом вместе шли до Лермонтов [ой]? Я пошёл в «Маяк», там готовилась ёлка. Я там, я в чёрном пальто, узнав, что уже 5 часов, побежал за папой. Мы зашли в «Маяк», а потом пошли в кинематограф. Я не хотел, смущался всё из-за своей одной рубашки. Печально-грустная «Королева цирка»13. Потом опять «Маяк», сказал Элерсу^14 программу. Устав, поздно пришёл домой.

5.1.21

С утра чистил платье. Потом бежал в церковь. Когда пришёл, церковь была уже пуста. Молился, потом пошёл в «Маяк», говорил [с] Козыренко. Послал С. рисунок, он ответил Потом говорил с Кост…? думал о книжке? Обещал и ему написать. Говорил с [Нрзб.] [довольно холодно]. Говорил [с] С. и Еленой Сергеевной, она говорила, что не верит из-за отца. Смыслов остроумно говорил о христиан[ской]? аналогии. Говорил и я о Канте, очень поздно легли спать, часа в 4.

6.1.21

Спал ужасно, утром встал рано. Ходил с Смысловым к Досужкову^15. Уехал домой, начал снимать рисунки. Нарисовал немножко новые. Пришёл папа. Принёс супа снизу. До этого пробовал медитировать о эзотер[изме]. С Божьей помощью понял, что Космическое] Созн[ание] 7, а самосознание 4^16. Потом Блаватскую^17 раньше этого? Рано лёг «отдыхать». Бездарно заснул, даже не молился.

Много молился днём.

7.1.21

Мерзость. Переутомление мускулов, оно свидетельствует о неправильном развитии. Тяжёлое утро. Скаутский маскарад. Охота за галстуком… интриги в организации. Мы, Смыслов, Немченко^18, Волков и я, идём ко мне……Кроме Волкова, пришли……

Я ощущаю в момент сознания, что мои двойники живут, а я во сне. Но эти люди здесь. Папа сердится (слегка смотрели рисунки), мы уходим в другую комнату, строим лампу, садимся все у стены и рассказываем чепуху. Назло вспомнил о водке. Мутно тоскливо, пьяная тоска. Мыс Волковым кончаем бутылку одни. Я ухожу ненадолго ложиться спать. Но вместо того просыпаюсь ночью, одеяло в капусте. Зажигаю свет, иду туда, там всё покрыто ужасом. Мерзость. А как тоскует астрал о освобождении. Тяжёлый настанет день.

8.1.21

Печальный, печальный день. Астрал тоже принадлежит к тому, что должно умереть, он ничего не знает^19. Утром всё убрали и рисовали с С. на холме над Конст[антинополем]. Очень памятно. Только даже неловко было говорить о высшей цели. Потом бесцельно был в «Маяке». Истерически бравурно шёл в маскараде социализма. Вернулся домой таким усталым, каким не был столько недель. Что же, пусть встречу закат.

9.1.21

Воскресенье, сидел дома. [Очень много рисовал.] Вечером вышел в «Маяк» за Смысловым. Ели в баре. Вернулись поздно. Он ещё ничего не говорил мне. Заснул.

[Был в Индии.]

10.1.21

Утром сидели на горе и рисовали. Я потом пришёл в «Маяк» в пиджаке на скаутском^20. Потом вернулся с радостью домой. Кажется, написал что-то.

11.1.21

В «Маяке» не был (кажется). Папа пришёл. Сонет «Май». Сошёл потом к Елене Ефимовне^21 и курил, думая: нужно подумать ещё о превосходстве. Здесь, кажется, всё улажено.

12.1.21

Утром написал «Алисе Сноуден». Был в «Маяке».

Сижу с Козыренко в библиотеке, приходит Петров. Начинает кричать. Потом объяснился. Наврал ему довольно хорошо. Это также чёрный ворон прошлого. Далеко же они залетают. Долго ждал Смыслова у подъезда гимназии. Говорил он о том, что сам ничего не читал. Я о Ритме. Он удивлён. Его нужно понять. Вот это вопрос, в котором он меня поразил.

13.1.21

Встал утром. В «Маяк» не ходил. Писал сонеты. Вечером поел сосисок. Рисовал скаутские картинки, работал до неожиданного вечера. Написал «Июнь», «Июль», «Август». Последнее плохо. Лёг, непростительно не молясь.

Заснул, не раздеваясь.

14.1.21

Утром написал 5 сонетов, довольно удачно. Потом молился и был в «Маяке». Смыслов невежливо подозрителен. Не говорил с ним ни слова. Вечером написал ещё 3 сонета. Кончил венок. Читал Наживина^22. Очень понравилось. Если бы и я так мог бы издаться…

Венок кончен. Да здравствует венок.

15.1.21

Встал отвратительно. На улице яркий снег. Исправлял сонеты. Написал «Июль». Оделся в английский френч. Думал о Жене^23. Читал «Историю философии»24. Эта книга чудесна. Действительно, не думайте о завтрашнем дне. Вечером переписывал сонеты. Соорудил Бедзио^25 трубку. Бедный ночует у меня. Нужно спешить с поэмой. Что будет завтра со сбором.

16.1.21

[Ничего нового.] Бедзио нет. В городе не был.

Дома.

18.1.21

Сегодня то же.

Сегодня утром пришёл Смыслов. Говорили целый день. Потом Кузнецов с матерью. Говорили о Карме и о любви.

17.1.21[92]

Целый день рисовал акварелью до глубокой ночи. Нигде не был. Выходил смотреть закат. А небо в пламени, огнями убралось.

19.1.21

Сегодня утром оделся, молился и был в «Маяке». Встретил Славу и говорили с Фёдор[ом] Николаевичем. Потом пошли в «Румелиор»26. Нашёл Кане? и был с ним на «Ужасе»27. Римский^28 ничего себе. Отламывает мимику. Вечером.

20.1.21

Сегодня целый день сшивал свои бумаги. Потом пришёл Смыслов. Мы поговорили кое о чём. Потом немножко рисовал. Вечером трагично то, что я себе позволил лицо? Буду читать.

Повесил портрет Жени. Так грустно стало.

22.1.21

[Печальный, печальный день. Мешают просить грядущего?

Уж потому что все ничего не знают о самом далёком.]

Был в церкви.

Молился.

Очень доволен.

23.1.21

Пошли есть блины. А нам не дали.

24.1.21

Получили письма из дому. Ладя^29 в штабе красной южной армии.

26.1.21

Ладя был болен воспал[ением] лёгких и был в Москве, командующий армии приехал и взял его.

[Утром рисовал Смыслова и ясно почувствовал возможности поехать в Индию.]

Писал письма домой. Смыслов пришёл вечером. Очень замёрз ночью. Сегодня папу хамал ударил и потом ограбил.

27.1.21

Писал письма домой. Рисовал Смыслова. Думал об Индии. Утром пошли в город обедать и ели блины у Лермонтовой. Потом были на концерте и слушали симфонию Калинникова^30. По-моему, на тему «Жизнь». Анданте – молодость. Скерцо – наркотик жизни. Потом ритм тоски и превозмогание. Оттуда был в «Маяке». Слушал «Крейцерову сонату». Смыслов со мной не пошёл. Какая-то барышня на концерте.

28.1.21

Сегодня целый день был дома. Елена Ефимовна принесла картофельные котлеты. Прочёл до гностиков. Аристотеля очень плохо. Дурацки заснул очень рано.

Пятница, 29.1.21

Писал стихи Наташе^31.

Сегодня утром ходил к Стоякину^32. Потом с папой в город. Покупали. Вернулись через Харбие^33. Был проходом в «Маяке». Никого не было. Думал об Индии.

Суббота, 30.1.21

В церкви не был.

31.1.21

Кажется, сегодня Яков Николаич^34 читал стихи в клубе. Я тоже. Он и я ловили друг друга на рифме. Потом я его проводил до дому.

Понедельник, 2.II.21

К Якову Николаичу не попал. Жалею.

4. II.21

[Был у Досужкова.] Получил Якова Бёме^35. Он поручил мне патруль. Я записывал программу. Потом домой. Говорили о скаутизме. У него хороший взгляд, он чуткий человек. Только ему надо помочь. Из него может очень многое выйти.

5. II.21

Читал Якова Бёме. Ничего не понимал.

6. II.21

Читал Якова Бёме. Занимательная книга. Если её понять, поймёшь всё. К Аксеоловой? не попал. Жалко.

Воскресенье, 7.II.21

Ужасный снег. Был в городе. Пусто. Поехал к Кузнецову. Он нашёл мне ученицу. Буду заниматься.

8. II.21

Был в городе. Давал урок. Смешная барышня и 3 акробата – вот мои ученики. Вечером купил ботинки. Пришёл с Мельниковым домой. Он у меня ночевал.

9.11.21

Поздно был в городе. Натёр ужасно ноги новыми сапогами. Утром читал «Путь к посвящению»36. Много нового в смысле системы. Папа очень сердился утром на наше ночное пришествие. Надо писать аккуратнее.

10.11.21

Сегодня утром уезжала Елена Ефимовна. Было так грустно. Она кое-что сказала. Может быть, я написал стихотворение. Потом был на уроке. Дал Кузнецову «Путь к посвящению». Вечером с ужасной болью в ногах возвращался по ручью, полицейский. Дома заснул. Папа получил письмо из Парижа.

11.11.21

Мы едем в Париж. Я хочу написать венок сонетов Е.Е. de Ладвез о Константинополе. Целый день был дома. Кончил первую песню поэмы. Слава Богу, может быть, скоро примусь за вторую. Делали с Володей^37 перед крыльцом снежные бабы. Турки в ужасе. Потом пришла Елена Ефимовна. Несколько милых посторонних слов. Потом пришёл де Ладвез^38. Он будет жить у нас наверху. Перевешивали. Читал Якова Бёме.

12.11.21

Сегодня утром читал Якова Бёме. Отъезд всё ближе. Оделся. С Володей пошёл в «Маяк». Читал на концерте «Небо уже», «За столиком». И вечер прошёл. Первые два очень хлопали. Потом пошёл на лекцию Успенского^39. Думаю, что впервые появился отблеск эфирного зрения^40. Часто вижу частицы в воздухе, движущиеся как молекулы. Вечером пошёл с Васей. Был у Серёжи. Ему приснилась заутреня. Бедный.

13.11.21

Всю ночь, до света писал 4 сонета. Сделал план 28. Потом для двух венков. «Стамбул»41 и «Константинополь». Потом пошёл сниматься. Никого не застал в «Маяке». Доехал до Харбие и с Благодарением Господу удостоился застать всенощную^42. Пришёл домой. Читал Якова Бёме [нрзб.]. Прочёл его 2 раза. Поговорить с Ястребцовым^43.

14.11.21

Писал один сонет о кофейнях. Утром читал Якова Бёме и впервые во Славу Божию и его Великую Милость начал понимать что-то. Это о 2[-м] дне^44. Потом был в «Маяке». Елизавета^45… читала поэму. Говорит хорошо. Ужаснула меня нелюбовь моя и неохота говорить о Высочайшем, так что я почти был разбит [за] одну минуту каким-то молодым человеком. Потом был у Кузнецова. Говорил немного со своей ученицей. Вечером читал «Путь к посвящению».

15.11.21

Сегодня отвёз Кузнецову «Путь к посвящению». Написал сонет из цикла «Венка».

16.11.21

Писал дома. Написал [песню].

Потом пошёл в город, проводил папу.

18.11.21, ночью

Утром написал «Золотой Рог». Потом хорошо читал Якова Бёме. Начинаю по Божьей Милости кое-что понимать о неточных духах^46. Потом написал «Мраморное Море». Пришёл папа. Я пошёл за селёдками в общежитие. Дома напишу сонет. «Вступительный» к «Стамбулу».

17. И.21, ночью[93]

Кончил сонет. Утром написал «Пустыри» и пошёл в Стамбул^47. Купил два мундштука. Причём, так как мне не удавалось купить, подрасстроился от желания приобрести. Что заметил, что и это нужно превозмочь. Подарил мундштук Кузнецову. Сидел у него, идиотски гадал ° и, придя домой, идиотски заснул.

Потом был в «Маяке», где долго никого не было.

19.11.21

Утром встал, дочитал Якова Бёме. (Написал сонет)? Поехал к Кузнецову. С Милостью Божией хорошо проповедовал Вас[илию] Прокофьичу и Кузнецову и даже его барону. Кузнецов меня проводил. Я вспрыгнул на трамвай, и я вот около заворота к стоянке. Турки качали головами. Пожар. Я привязался к французскому] солдату^49, и мы влезали на 6-этажную крышу. И шутили немного. Шёл домой и жалел, что соврал кое-что. Видел спящих на тротуаре бедных. Молился.

20.11.21, суббота

Утром пришёл Волков. Слава с Волковым говорил о его свадьбе. Уговаривал подумать. Потом всё испортили глупыми темами. Остался дома. Написал 3 сонета: «Рынок», «Вступительный» и «Заключительный». Потом пришёл папа. Принёс фрукты. Я пошёл ко всенощной, чудная служба. Возвращаясь, сподлил, не пошёл в «Маяк». Дома начал перечитывать Якова Б[ёме]. Прочёл две главы. Слава Богу, кое-что понимаю.

Молился.

21.11.21

Утром читал Бёме. Рано молился. Потом пришла Елена Ефимовна, а мы пошли с папой в город. Воскресенье. Ужасной клоакой Пера. Обедали в «Кремле»50. Потом я был в «Маяке». Ни с кем не говорил. Встретил Маценко и поехал в Стамбул. Там с Кузнецовым пошли в мечеть и сняли сапоги. Ему очень понравилось «Заключительный». Пришёл домой. Написал «Реми…». Султан? и всем? Досужков требует Бёме, надо читать.

22.11.21

Сегодня утром помог Смыслову написать воззвание «Звезды на Востоке»51.

Вставая, пришёл Смыслов. Мы говорили о сонетах. Папа ушёл. Мы пили чай. Говорили немного о Бёме, и он поливал мне голову, а я скакал. Он сам мылся и гладил брюки. Молился. Потом в город. В «Маяке» кинематограф. Посидел в канцелярии. Пошёл к Альтшуллеру^52. И там заговорил с Николаем Сергеевичем о эзотеризме. Вмешался Григорий Иван[ович]53. Был долгий спор, который, может быть, многое выяснил. Потом был у Серёжи и говорил о Благодати.

23.11.21

Сегодня целый день сидел дома. Писал на машинке воззвание «Звезды на Востоке». Рисовал виньетку. Потом пришёл папа. И утром, и вечером не молился. Тяжело.

24.11.21

Сегодня утром встал рано. Папа послал меня в город за покупками. Накупил массу всяких разностей. Смыслова в «Маяке» не было. Печально вернулся домой вечером.

25.11.21

Утром ходил за керосином в лавку и делал яичницу. Идёт дождь. Потом ушёл папа. Я сел читать на топчане и обложился книгами. Читал Евлетова?54 и [Бёме]. Молился.

Пришёл папа. Я был у Ладвеза, он мне чинил циркуль. Потом читал Бёме и историю философии.

26.11.21

Утром встал поздно. Варили еду. Потом папа ушёл, а я был у лавочника. Дома написал «Ремёсла». Начал «Ваяние». Потом пришёл папа. Опять еда. Потом читал Бёме.

Перед сном немного говорили о сонете «Шатёр». Это тяжело, но всё же это истина. Потом молился. Завтра всенощная и Кузнецов. Думаю, надо кончать «Стамбул».

27.11.21

Надо подумать о чётках.

Сегодня утром кормил собак, потом немного, но довольно основательно говорил с Лад везом, он мне очень нравится, у меня тоже когда-то «ничего не было». С помощью Господа, может быть, сумею подойти к нему. Потом молился и пошёл верхом в «Маяк», оттуда к Кузнецову, он получил место в Лотто^55. Бесцельно говорил с Вас[илием] Прок[офьевичем] о цирке там? Вернулся, опоздал на всенощную. Застал конец. Думаю писать, только жалко, сонет и читать Бёме.

28.11.21

Воскресенье утром. Приехали Бундусы^56, в доме суматоха, я дома с папой. Папа читал мне вслух «Бесы» Достоевского. Я повесил свой красивый галстук, как флаг, над столом. Я надел ск[аутскую] форму и пошёл вниз к ним. Там говорили о исчезновении тяжести при скорости с Гринбером^57, он ничего себе, внутри моя нелюбовь к нему от предрассудка.

Потом я пошёл с Володей, говорил до этого довольно много, потом с ним трудно – молод. Читал в постели Бёме.

1. III.21

Тяжёлая ночь.

Сегодня начало поста. Я перестал есть убоину^58. Утром рисовал проект рисунка «Гора Посвящения»59. Молился, и мы влезли на подводу с коляской и повезли к Баязет^60 вещи Бундусов. Им не понравилось. Обратно оттуда пошли с Г.Е. в лавку. Володе и мне дали сосисок, но я героически не ел. Обратно набрали продуктов, сели в трамвай. Я выронил альбом, что забыл у Бундусов. Пошёл, взял и брюки для чистки. Пошёл к Кузнецову, много и хорошо говорил с ним и с Ольгой Николаевной^61. Насколько лучше простые люди о «Жизнь есть сон»62. Дома читал главу Якова Бёме. Прочёл 116 страниц^63.

2. III.21

Утром пришла Нурис^64. Я пил с ней кофе за столом и нехорошо обиделся на папу за это. Потом пришла Нурвет и предложила её нарисовать. Ладвез сказал: «У Вас есть рисунок». До этого сидели у Ладвеза, я нарисовал[94], где папа одевался из-за Нурис. Потом я молился и пошёл в город, был в «Маяке». Должен был встретить папу, но было поздно, и я опоздал в «Румелиор». Пошёл в «Маяк», купил сухарей и пошёл к Серёже, но он уже спал, через окно поздоровался. Домой.

3. III.21

Был в соборе на Пере^65.

Все статуи закрыты материей. Я вышел последним, для меня открывал сторож дверь.

У двери Доне? Дал ему 50 пиа[стров]. (Надо дать) ([нрзб.]?). Мужика (обокрали?) (сапоги?). Сие решение вместе со свёртком в кармане пальто. Вышел из дому. Пошёл в «Маяк». Володя напротив писал на длинном железном столе? Я показал ему рисунки. Был неудачный разговор о чутье. Потом я пошёл в «Маяк». Пошёл к Альтшуллер. Их не было. Маценко со встречным мужиком? пошли встретить Елизавету «X». Пошли в «Маяк» на лекцию, слушали о трёх центрах^66. Потом пошёл к Серёже, очень много говорили о эзотеризме. Творчестве.

4. III.21

В канцелярии говорил с Платон[ом]? Викторовичем о Ентелекте? (Читал газеты) и с Историком о чакрамах^67. Сегодня утром папа обиделся, потому что не было керосину, и ушёл. А я ходил к лавочнику, а тот принёс раньше и поставил внизу. Я же сварил кофе и стал читать Бёме, с пом[ощью] Господней очень хорошо прочёл до глав[ы] 8. Молился, пошёл в «Маяк». По дороге перед глазами движение частиц. Взял у Володи деньги на сапоги. Встретил папу. Пришёл сапожник. Помчался я наверх, там концерт. Я с Ликой, Дукельским^68 и Немченко пили внизу чай. Потом в ложе встретил Елизавету «X», очень хорошо одета. Говорил с Козыренко – немножко говорил. Потом домой. Дома рисовал акварелью «Большие и маленькие».

4–5.III.21 Есть ошибка с числами[95].

Утром спазмы в постели. Читал Евпалова? Вечером жар 38, надумал сонет о Ялте и Ростове. Тяжёлая ночь. Спазмы утром, на той постели провёл день. Папа ушёл, молился утром и вечером. Читал немножко Бёме. Пришёл папа и с Володей ушёл на совещание к В.69 Рассказывал, что говорили. Пришёл. Я заснул – спазмы.

6. III.21

Написал письмо Ростиславу.

День спокойный. Утром встал. Не одеваясь, рисовал «Большие и маленькие». Потом к коммуне[?] пришли гости. Сперва какая-то барышня с хорошим голосом. Они пили и пели. Я не молился. Очень огорчён. Вечером опять немножко спазмы.

Начал сонет «Турчанки». Надо кончать. Есть телеграмма из Парижа, что меры приняты^70.

7. III.21

Сегодня утром встал. Немножко даже, к сожалению, поругался с папой. Он пошёл вниз обедать. Я молился. Потом он вернулся и прервал меня. Я расплакался. Пошёл в город, взял туфли. В «Маяке» обедал. Был у Кузнецова. Кое о чём поговорили о Бёме. Домой.

8. III.21

Сегодня утром чудная погода. Пошёл [в лес] и лёг на траве около дерева ящериц. Потом к Кузнецову. С ним пошли в Еди Куле^71 искать Смыслова. Я без пальто. Домой.

Видел Смыслова, что и есть самое смешное.

9. III.21

Кажется, была Нурис, мыла, а я читал Бёме.

10. III.21

Я читал сонеты.

Была Елена Ефимовна. Гуляли. Потом молился и ушёл в «Маяк». Встретил, кажется, Димку^72. Походили бесцельно.

11. III.21

Сегодня утром оделся и таскал воду. Много раз для папы. Ловил себя, что думал о новой хозяйке. Потом был у Кузнецова, до этого брился. Был в Харбие, там нам недодали 10 пиастров. Рассердился. Последовал пустой разговор о карме. Был в «Маяке». Сапоги украли.

12. III.21

Рисовал дуб.

Утром пришла mademoiselle Колен. Поговорил с ней немного при Спиридоныче в её комнате. Потом пошёл в «Маяк». Там концерт. Я с Елизаветой X. слушал лекцию, сперва наверху, а потом в канцелярии. Очень спорил с Залесским о Рудольфе Штейнере^73. Он страдает незнанием о Мудрости Любви, разрушающим понятие сыновие человека-Бога. Потом домой. Делал покупки.

13. III.21 Надо лучше записывать.

Сегодня утром папа читал письмо от мамы, о том, что Ладя в Ревеле^74. Наташа всё та же, бедная. О муже её мама не говорит нарочно^75.

Потом пошли на базар с папой. Я вернулся с мальчишкой-хамалом домой.

Сварил капусту. Читал Якова Бёме. Пришёл папа, и я пошёл в церковь слушать всенощную. Потом в «Маяк», и у Волкова взял Ледбитера, очерки теософии^76. Прочёл. Говорили о чакрамах. Был и Серёжа. Думал о сонетах. Надо писать «Пера»77.

14. III.21

Воскресенье. Пошёл в «Маяк». По дороге зашёл в церковь в Харбие. К моему восхищению, служба: «Мир Всем и Духови Твоему»78. Пошёл в «Маяк». Пошёл к Альтшуллер. Там был Серёжа и все. Ел его белую халву. В «Маяке» пошёл говорить с тем самым офицером, который бывал на лекциях^79. Дал ему Ледбитера и проводил до Стамбула. Домой.

15. III.21

Сегодня молился. Пошёл в «Маяк». Был на лекции. Говорил с Успенским.

Муравьёв мне достал карты Таро. Смыслов мне гадал в скаутской. Говорили о воспоминании о Жене. Домой.

16. III.21

Рисовал карты Таро.

Вторник утро. Потом читал Якова Бёме и варил капусту. Пришёл папа, я даже не молился, я пошёл уходить, помолился в коридоре. Меня прервал Ладвез. В город не пошёл. Глупо заснул. Думаю о первых 7 арканах^80.

17. III.21

(Надо браться за перо.)

Среда.

Утром Нурис шила простыни. Я долго не вставал. Потом встал. Пил кофе. Папа ушёл. Читал Евангелие от Матфея и Иова. Молился. Читал пропущенную главу Бёме. В город. В «Маяке» был. Пошёл к Альтшуллер. Опять в «Маяк». На концерте говорил с Дельс…? и читал ему сонеты. На половине к Кузнецову. Купил сухари и говорили о чувстве природы. Забыл у него. Потом с какой-то барышней пешком через Галату.

18. III.21

Поздно вернулся. Вечером молился в коридоре и написал труд.

Утром встал поздно. Пил кофе. Папа, уходя, рассказал, что ему говорила де Мирабо, что она хочет отравиться стрихнином.

Я оделся, побежал поговорить, но её не было. Тогда я пошёл к дереву ящериц писать сонеты.

Написал П[-й] и написал придуманный вчера в постели. Потом читал Якова Бёме до «3[-го] дня»81. Пришли все. Выдорский был у меня, говорил о футуризме. Потом я внизу за чаем. Потом у них боролся с Волковым. Сей…? читал о Бало…о. Говорил про убийство.

19. III.21

[Пятница утром.]

Встал утром. Пошёл к Юрию Александровичу^82 и сочувствовал о его больной жене.

Днём говорил с Ан[ной] Крон[идовной]83 довольно много и рисовал на шкафу в кухне. Ходил к Володе. Расставлял консервы. Принёс вафли и условился идти гулять. Смотреть достопримечательности.

Вечером писал сонеты. 4 галатья[?].

20. III.21

В «Маяке» с Алабумос спорил о «Родине».

Сегодня утром читал Бёме. Молился и к Кузнецову. Пвувцеретов уговорил. Пошёл. Дошёл до Тунеля^84. Не хочет. На улице спор. Пошли насилу до Пантелеймоновского подворья^85, на 5 этаже служба. Зашли рядом в греческую церковь^86. Поставили по 2 свечки. Я молился. Потом к нему. Говорил немного с Петр[ом] Ивановичем].

Кузнецов, провожая, рассказал про……? о «Русс[кий]

День»87 и домой.

21. III.21

Сегодня приехал в город к Смыслову. Показал сонеты. Очень доволен. Увидел собаку (спросил швейцара). В отвороте пальто принёс домой. Мыл её. Она спала у меня за пазухой.

(Кажется) утром и днём в столовой ел картошку и выпил 3 рюмки водки (при всех). Стало стыдно. Пришёл наверх. Обещал никогда не пить. Когда я шёл, кажется, мне «Оно»88 было.

Благословлён грядущий во Имя Господне!

22. III.21

Сегодня утром собака.

Пошёл гулять с ней. Потом написал «Таксим», «Вступительный», центральный] «Галата». Я вечером рисовал. До ночи заставку, молился. Был у Елены Ефимовны с собакой.

Поливал цветы. Модель “Vogue”89.

23. III.21

Утром с собакой.

Написал «Проститутки» I и II. Потом молился. Пришёл папа. Я кончил в коридоре. Потом собака. Я побил её за это. И раскаялся горько и тяжело. Взял и купил на улице альбом. В «Маяке» сидел в канцелярии, потом говорил с Офицером^90 в И… о Гуревиче и философском кружке^91.

Дошёл до Харбие. Извозчик.

Я попросил… обижен. Доехали до поворота, англичанин с дамой к…? послали обратно до пожарища, где живёт Вера Иван[овна], горничная, русская барышня……? поговорили.

Пойду знакомиться. На облучке до М… а оттуда в коляске.

24. III.21

Утром… стихи и разговаривал с Еленой Ефимовной. Собака изгрызла мой туфель. Я её поколотил. Жаль. Потом молился. Пришёл папа. Я кончил в коридоре. Кушал чай. Пошёл в церковь. По дороге разговаривал с торговцем носками. В церкви сперва стоял у входа. Потом принял миропомазанье от митрополита.

В «Маяке». Там концерт. Потом взял Смыслова. «Скоро Спаситель придёт»92.

Домой…? каштанов.

25. III.21

Утром пошёл в лавочку к Жоржу с собакой, одевались. Там она погрызлась, и я избил суку. Жаль. Обратно встретил Газалова и вступил с ним в длительнейший разговор. Мы долго ходили. Тем временем собака пропала. Иду домой. У порога русский, окружённый детьми, торгует платками. Долго с ним говорили о «Звезд[е] на В[остоке]» сперва на улице, потом у меня. Пошли в город. Дошли до лавки. Пришёл обратно домой, потом в город. Вечером был у Кузнецова. Говорил. Обратно шли. Поцеловались.

26. III.21

Пятница. Я утром готовился к занятиям. Уходя, молился. Опоздал. Пришёл почти к концу. Собирал вещи для…

Со Смысловым были в кинематографе. Видел «Конец владельцев мира»93. Хорошо поставлен. Нужная пьеса. Домой вечером.

Тяжело было. Собаки нет.

С Немченко сидел в вестибюле «Маяка» и тосковал.

27. III.21

Утром молился. Стал наколачивать жесть на кровать в той комнате и так устал, что не пошёл ко всенощной.

Лёг спать. Папа сварил макароны внизу и опрокинул в ведро. Второй раз я съел.

28. III.21

Молился в кухне нашей. Слишком торопливо, плохо!

Видел Сгуфлок[?].

Утром пошёл в клуб. Там сбор уже был. Я к Фёдор[у] Николаевичу в скаутской форме без пиджака через улицу. К Серёже. Встретили Екат[ерину] Исак[овну]94. Посидели там. Вася, он и я пошли ко мне (по дороге покупали). От Харбие очень они…

Я пошёл обратно к Володе за апельсинами, у «Фламура»95 с горы идёт папа. Мы сняли его со смены домой. Дома показывал рисунки. Очень много говорил.

Папа разводил примус в кухне и рассердился…? туда. Я читал стихи и говорил, но хуже. Устал. Заснул в рубашке. Не молился.

29. III.21

Проснулся в 5 часов и всё-таки молился. Утром молился тяжело. Пошёл с Фёдоровым к вечерне. Я пришёл в Харбие. Кончилась. Вышел через задние ворота. Видел Смыслова и Згуриди^96. Потом пошёл к папе. Купил кастрюли. Были в «Кремле». Пошли домой. Зашли к Е[лене] Еф[имовне]. Там я обругал Смер…? (Жалко). Оттуда к Володе. Взял альбом. К Кузнецову. Говорил. У Половинкина насчёт Великого Учителя^97. Читал молитву. Домой пешком до Галаты. С. оттуда опять пешком.

30. III.21

Утром лицо. Разбил за это зеркало.

С утра в постели пил кофе. Начал переписывать и исправлять поэму до вечера. Была Александра] Васильевна. Днём варил капусту. Не молился. Очень жалею об этом. Надо будет молиться по уходу папы.

31. III.21

Целый день стучал поэму. Показывал Анне Кронидовне. Пошёл в город.

Вечером шли с Елиз[аветой]. И я ей показал поэму. Она просила прочесть.

1. IV.21

Молился.

Утром пошёл в город с портфелем. Был у Серёжи. Никого. У Альтшуллер. Оставил книгу («Введ[ение] в»98).

Читал стихи.

В «Маяке» показывал её Досужкову.

2. IV.21

Утром оделся. Пошёл в город. Был у меня сбор, пригласили 13 новичков.

Был на Успенском. Говорили хорошо.

Провожал Елиз[авету] X. и говорил о том, что Учит[ель] Успен[ского?] истерик.

3. IV.21

Суббота утром. [Пил какао с Офицером, папа сердился.] Варил капусту. Читал Блаватскую. Молился. Пошёл к всенощной. («Пришедши солнце на Запад, видевши свет вечерний»99.) В «Маяк». Там философский кружок. И клуб. Пошёл к Кузнецову. Дошёл до Галаты. Обратно было уже 12. На Пера встретил Офицера, и он пошёл ночевать ко мне.

Говорили много.

4. IV.21

Взял «Мир в ожидании»100.

Варил какао.

Утром встал поздно. Пошли гулять и читать Вудхауза. Играли в футбол. Устал.

Домой. Дома примирился с папой. Поплёлся в город. Был в «Маяке». Потом к Кузнецову. У Ольги Ник[олаевны] открылся туберкулёз лёгких. Поговорил. Домой. Он меня проводил немного. В «Маяке» обратно, и я зашёл в «Руссо-Америкен»101. Смотрел «Падение Вавилона»102. Колоссально, взял «Путь к посвящению».

5. IV.21

Молился утром в 5 ч.

Читал «Путь к посвящению».

Утром молился. Варил какао.

Пошёл к вечерне. Пришёл, ещё не было. Стоял вечерню я с 2 лицами. Потом в «Маяк». Слушал Успенского относительно множественности^103. Я потом с Елиз[аветой] X. разговаривал о буддизме Успенского^104. Домой.

Был у Альтшуллер. Говорил с М[арией] Аб[рамовной]. Дал краткий очерк.

6. IV.21

Утром взял все книги с собой. Пошёл к Гуревичу. После часов отдал ему Канта. Пошёл к «Бизанс»105. Канта не было, купил “L’homme, d’ou et ой”106. Пошёл в «Маяк». Дал книгу Учителю^107 и к вечерне. Вечером дал книгу Елизавете и ещё одной даме. Очень плохо говорил. Вечером домой.

7. IV.21

Сегодня первая литургия, которую я слышал, на меня произвела большое впечатление. Был в «Маяке». Слушал лекцию Книтавера о Достоевском. Шёл обратно с Елизав[етой] X. Говорил об отсутствии… у Успенского из-за непонимания мудрости.

8. IV.21

Слушал часы, потом поехал к Кузнецову. С ним пошли к Мраморному морю. Ходили по степям среди рыбаков. Я балаганил и этим испортил себе настроение. Пошёл к вечерне. Оттуда в «Маяк». Встретил Елиз[авету] X. Проводил её домой. Она вошла, взяла тетрадь, и мы пошли опять в «Маяк». Там сидели в кафе и говорили. Пришёл Бекер^108, нас прогнали. Я читал её тетрадь. Мы пошли. Перед её домом встретил Офицера.

9. IV.21

Сегодня целый день молился. Слушал литургию и вечерню. Читал Бёме и Аедбитера. Днём в моей жизни совершилось чудо. Я исповедовался священнику. Он отпустил мои грехи. Кок[аин]. Я ему сказал об этом.

10. IV.21

Суматоха. День громадной важности.

После… ночи утром молился в другой комнате и пошёл к литургии, со страхом Божиим приступил. Да прославится Господь Бог.

Вышел. Каждому дереву именины. Зашёл к Елене Ефимовне. Домой. Ел усиленно макароны дома. Вечером молился. Читал Ледбитера. Вечером был у всенощной. Потом в «Маяке».

Проводил Смыслова к кинематографу. Я не пошёл. Домой. Дома ел макароны.

11. IV.21

Утром читал “L’homme, d’ou”. Пришла Нурис. Ушла. Молился. Впервые ясно почувствовал себя…? Существом. Пошёл в «Маяк» (у [Нрзб.] купил пояс), там прыгал в саду со скаутами. Потом с Офицером, что ночевал у меня, поехал в Стамбул. Кузнецову очень тяжело. Надо за него помолиться. Говорил о Слове. О Входе в Иерусалим с Ольгой Николаевной. Потом с Кузнецовым в кинематограф. Там в пустом громадном зале я ему рассказал о Целях. Потом домой, ибо Ксен[ия] Павл[овна] забыла ключ.

Дома заснул, не молясь. Жалко.

12. IV.21

Днём ел яичницу.

Утром удручён был тем, что вечером не молился. Встал поздно. Молился. Утром читал Ледбитера и Бёме. Одел скаутскую форму. Потом пришёл папа. Я молился в той комнате, где кухня. Потом позже варил макароны. Вечером лицо. Я до того возмущён, что не знаю, что делать.

Сейчас буду молиться. Вечером рисовал обложку тетради^109. Написал «Фламур» и «Бишик-Таш».

13. IV.21

Был в «Маяке». Встретил Згуриди. Она отдала мне поэму. Хвалила. Вечером встретил в «Маяке» Константина. Много говорил ему довольно покойно. Домой.

14. IV.21

Утром поехал покупать ботинки с папой. Обедал в «Маяке». Были у Тирита и ещё во многих магазинах. Потом к вечерне и домой с папой. Вечером молился, а днём нет.

15. IV.21

Утром встал рано. Молился. Пошёл с папой покупать ботинки. Потом был в «Маяке», у Серёжи и Альтшуллер. Отдал поэму Н. Ар. Потом был у Кузнецова. Его не было. Я купил кулич и поехал слушать 12 евангелий. Встретил Кузнецова у [Нрзб.]… слушал. Тяжело было за свою быструю распускаемость. Обратно несли свет с Иван[ом] Зас. и А.Кузнецовым?] Дома читал про арийцев^110. Молился.

16. IV.21

Слушали литургию чудной красоты. Впервые перекликанье голосов.

17. IV.21

Утром были в церкви. Папа причащался. Потом в «Маяке», и пошёл к Кузнецову, купил кулич. Зашёл к Деменковой^111 и домой. Оттуда ещё раз в город за куличом для К… Заутреня. Я стоял конец в саду. Домой шли до утра. Я нет. Встречал восход солнца «на горе, думал о утренней звезде^112.

18. IV.21

Воскресенье утром. Ели, и я пошёл в город. Был у Альтшуллер и очень много говорил с М[арией] Абрамов[ной].

Долго пешком. Какой-то турок за мной шёл. Я убёг. Хорошо, что не рассердился. Читал Ледбитера.

19. IV.21

Утром пришёл Кузнецов. Мы пошли в город. Говорили о любви под формой Воли. Встретил Меликова^113. Я дал ему книгу. Был у него. Потом в «Маяке». Встретил папу. Из «Маяка» шли по Пера. Встретил Асееву после 4 лет. Поговорили. Я проводил её. Она ушла милая. Господи, помоги ей.

20. IV.21

Утром оделся. Молился. Взял в портфель рисунки и ушёл к Асеевой. Нашёл адрес её подруги. Там её не было. Она послала меня на П… Там тоже. В «Маяк» и к Альтшуллер, с Мар[ией] Абр[амовной] плохо. Был в цирке с Дуней БерисяЦ]. Ольга Николаевна. Если бы я был моложе, я бы влюбился в неё. Вечером рисовал заставку.

21. IV.21

Утром взял её и одел рубашку. В город, купил аксельбанты, в первый раз в жизни прошёлся по улице в форме. Как странны эти незабудки в январе. Обратно шёл с Кириллом. Зашли к Серёже и пошёл с ним на Таксим в кафе. Мишеровский, он рассказал мне о Аресте.

Бураков и ком[пания].

22. IV.21

Утром поехал к Дебори. И там забыл рисунок. Оттуда, искал звёздочку, в «Маяк». Как смешно и печально.

Я так радуюсь форме с Кириллом.

23. IV.21

Сегодня я одел 1 разряд^114.

Молился.

Суббота. Утром одел форму. Побежал в «Маяк». Там парад. Яс…? кажется, ничего. Торжественного обещания не давал никогда. Впервые вслух повторил со всеми. Наградили Смыслова…? Я проводил его в гимназию.

Всё утро я рисовал. Нарисовал Распятие в скаутском значке^115.

24. IV.21

Суббота. [Целый день пропал.][96]

Утром одел форму. Молился. Побежал в Харбие. Долго ждал. Потом пришёл один скаутёнок. С ним в первый раз в жизни занимался. Из рук вон плохо. Кроме одного узла не мог ничего показать. В «Маяк», оттуда ко всенощной. Вечером был в «Маяке». Было заседание о Воскресенье. Шёл и думал о беге.

25. IV.21

Утром встали. Пошли с папой в «Маяк». Я купил Ницше «Переоценку»116. Оттуда в «Маски». Идиотская картина.

Домой. Дома болели зубы. Всю ночь не спал.

26. IV.21

Зубной врач.

Был в городе у Альтшуллер, у Васи и у Серёжи. До того был у Досужкова. Поэт он из рук вон^117 [больше насчёт]. Провожал Серёжу домой. Болели зубы. Вечером молился. Был у меня второй сбор в моей жизни, довольно хорошо.

27. IV.21

[Утром к зубному врачу. Оттуда через базар домой, купил картошки и хлеба.] Дома читал «Человек, откуда»118, варил картошку и рисовал «Большие и маленькие». Пришёл папа. Я оделся и пошёл в город.

В «Маяк», потом к Меликову, с ним и его клоуном мы проходили по Пере. Оттуда в «Маяк». Там поговорил с дамой, поклонницей Успенского. К Кузнецову, поговорили у Половик^119, и пришёл неожиданно Горянский^120. (Они строят свой театр.)

Говорил много у него.

Домой через весь город пешком. Лёг в 5.

28. IV.21

С Володей сидели на крыше. Я рисовал. [Утром не молился. Потом с ребятами, Серёжей и отцом пошли в [нрзб.] и оттуда] в «Маяк». Там обещал бежать на пять тысяч метров. Пошёл в город, опоздал на сбор.

Домой бежал, прибежал. Пошёл к ребятам. «Отец» рассказывал о школе гимнастов.

29. IV.21

Читал «Мещан»121. Не молился. Никуда не ходил. Вечером пошёл с Серёжей и «Отцом» в «Маяк» и в кинематограф.

Домой. Не молился. Очень плохо.

30. IV.21

Утром встал поздно. Читал «Мещан» второй раз. Морду вдребезги.

Молился очень хорошо. Пошёл в город, в Стамбуле сошёл с трамвая у Палас^122. Пошёл к Елиз[авете] X. Застал её. Смелая она девушка. Читала тетрадку жестокостей. Потом пошли слушать Успенского. Очень хорошо он кончает. АкменинуЦ] проводил её обратно пешком.

Походили по Тунеля^123 дома до Г[алата]сар[ая]124 Трамвай. Домой.

Главное событие этого месяца – это говение. Ничего подобного я не испытывал дотоле. После всё осталось по-прежнему. Только глубоко внутри как будто на новой Земле живёшь.

1. V.21

Утром сорвался. Хотел от Тур с Больниц[?]. Уходили смотреть вырв[анные] деревья. Утром встал поздно, нервничал. Опять зеркало. Вниз. Пошёл за ним. Потом молился хорошо. Пошёл к Фёдору, возвращаясь, дал Згуриди масло.

«Маяк». Встретил Меликова. Мы с ним вошли в земск[ую] столовую. Оттуда ко всенощной. Я забыл поэму на Таксим. Отдали в «Маяк». За деньгами в Стамбул. Говорил с Горянским о…? и с братом Кс[ении] Павловны о культурах. Хорошо, очень хорошо.

2. V.21

Утром встали. Пошли в «Маяк».

Обедали. Пошли в «Мапсик»125. Дошли. Раздумали. Дош[ли] до Чри Шала[?], сели на 12[-й], доехали. Доехали до моста, сели на пароход. В Еюб[е]126 встретили Серёжу. С нами вместе он пошёл рисовать.

В Еюбе смотрели мечеть и пошли на кладбище. Обратно папа встретил дочь…? Домой… трамвай. Купил варенье. Я наломал акации.

3. V.21

Утром встал поздно. Просил папу обождать и молился. В «Маяк». Отдал Досужкову… В Стамбул. Был у Горянского. Читал сонеты. Ходили с Кузнецовым в 5[-е] общежитие говорить о приюте Деменковой. В «Маяк». В Галате на мосту стоял трамвай, погас свет……На лекции дал Елиз[авете] «У ног Учителя», поговорили в «Маяке», и я проводил её домой до Теке^127.

Трамвай. Домой.

4. V.21

Среда. Молился.

Утром был у Меликова. Сидели с ним в Теке и вошли к Елиз[авете] X. Взял у неё книгу и читал ему на кладбище. Вечером пошли на концерт. «У ног Учителя»… с которым познакомился.

5. V.21

Четверг.

Среда, утром пришёл Меликов. Мылся у меня. Я дал ему штаны и туфли. Ушёл. Молился. [Пошёл в «Маяк».]

[Концерт. Я слушал долго.] Хотел идти к Елене Ефимовне. Пошёл с Меликовым. Сел читать на улице. [Вечером был в «Маяке». Концерт слушал.] Потом читал Штейнера и писал правила поведения.

6. V.21

Утром к Стоякину. Принёс домой.

Молился очень долго. В город не пошёл. Вечером читал Штейнера и переписывал правила поведения.

7. V.21

Утром пришёл Смыслов и Шлеченко. Пошли на гору, и сорвал цветов.

Утром пошёл к [Стоякину].

Потом читал Рудольфа Штейнера. Молился долго. Пошёл в город. Был на лекции. Шёл обратно. Проводил Успенского. Милый, но странный человек. Домой. Вечером узнал, что виза пришла.

Стало грустно. Написал «Бишик-Таш». Напишу в таком же духе ещё о Конст[антинополе]. Шёпотом молился, уже светло было.

8. V.21

Суббота. Утром не молился. Пошёл с папой в город. В «Маяк». Потом сниматься. Потом пошёл в «Маяк» со Смысловым, обедал под палаткой и говорил о Гурджиеве^128. Потом несколько раз заходил в «Экспресс»129 к Меликову, но его не застал. Домой. Пошёл в церковь. Зайдя за Васей домой. Дома заснул.

9. V.21

Утром сидел, переписывал Рудольфа Штейнера. Потом пошёл вниз к Спиридонычу на именины. Вернулся. Пошёл молиться в ту комнату. Молился долго. Потом уже 10 ч[асов] было. Поехал сперва в «Маяк», где никого не было. Потом в Стамбул.

Читал Кузнецову выписки из «Пути»130 и говорил с его матерью на площади. На Таксиме встретил «Юризма». Он рассказывал мне очень интересную теорию…?

10. V.21

Были с Меликовым. Слишком поздно узнал…?

Утром, кажется, молился.

В «Маяке» видел Юризма. Он носился только на лекцию. Успенский был очень интересен. Говорил о этажах личности^131.

11. V.21

Утром с папой к зубному врачу. Там никого не было. К Кузнецову поздно вечером. Он был. Говорили с матушкой Кузнецова на балконе. Видел до этого Меликова. Он на окне ел с Ваней^132. Книгу не нашёл.

12. V.21

К зубному врачу.

Утром встали. Оделись. Опоздали. Молился одной молитвой. К Лозянову пошли в посольство… у папы итальянская] вместо французской]. В «Маяк». Павлик^133. К Серёже.

Немного говорили о искусстве. Видеть, живя в вещи, на которую смотришь. (Встретились в земской столовой.) Оттуда к Васе. Очень много говорили с ним и ещё с одной дамой, сидевшей на скамейке.

Ночь молился.

Утром гулял с собаками.

13. V.21

Утром встали рано. Пили кофе внизу. Пошли в посольство. Оттуда сели на 12[-й] трамвай и Тунель и приехали к Кузнецову. Он, Кс[ения] Павл[овна] и его мать пошли смотреть обелиск у Султ[ана] Ахмета^134, чудо…? красоты. 4 стороны его дали мне мысль о 4[-х] путях^135. Вернулись, зашли за Ольг[ой] Никол[аевной]. Она вышла красавицей. Пошли к Баязету. Папа купил им…? Обратно она со мной пошла в Парк Стамбула^136. Гуляли. Очень долго говорили. Потом поехал в «Маяк» и к Елиз[авете] X. Домой.

14. V.21

Долго спал. Встал, ибо вчера позорно заснул, не молился, печально. Утром пошёл вниз пить кофе. Засиделся там. Зарисовался. Вдруг опять 3 часа. Пошёл наверх. Одел скаутскую форму (взял у Смыслова золотую *). На трамвай, доехали до Б…? с часами 5 минут 5-го. Со Смысловым слезли у Топ Капу^137 наверх. Купили…? и пошли там же вдоль дома к его отцу с ребёнком и его мачехой. Все очень милы. Говорили о ребёнке.

Пошли в «Маяк». Обедали (творожники). Смыслов ел артишоки. Поехал к вечерне. Молился. Домой. Дома придумывал песню.

15. V.21

Суббота. Я поехал к врачу, бросив Смыслова. Доктора не было. Кажется, обедал в «Маяке». Смыслов ел артишоки. Поехал за Кузнецовым. Мы пошли к Деменковой. Я всё время говорил с Кузнецовым. Не застав, дошли обратно до моста. Я встретил своего…? Из больницы бежал всю дорогу, было уже поздно. Зашёл в «Маяк». Взял у Гринбенека[?]…? доехал. Там уже кончилось.

16. V.21

Утром рано в ’Л 6[-го] я пошёл на «обрыв». Обошёл знакомые места, желая запомнить. Ответственность. Около дома «Эмира» над забором куст жасмина. Я перелез, сломал его и забыл в Гуманоре[?]. Пошли в посольство и в кооператив. И я к доктору. Он больно сверлил передние зубы. [В] 3 часа встретил папу на улице Биржи^138. Пошли опять в посольство, ничего. Вечером последняя лекция записана. Был у Серёжи. Взял 2 рисунка. Домой. Встретил Кат[ерину] Исак[овну]. Прощался. Милая.

17. V.21

Утром встали рано. Я молился. Связали одеяла и взяли арабаджи[97], что привёз вещи Смыслова-отца. Сдали на хранение. Обедали у Покашлы в Галате против остановки 22-го. Я купил У…?

На пароходе наш отряд с Фёд[ором] Николаевичем]. Я сидел на самом носу и смотрел на море. Позже я пошёл через гору купаться. Купался как прежде. Обедал. После обеда пошёл к патеру Джане-Джану и очень много говорил о сравнении религий.

Заснул поздно.

18. V.21

Утром Етралие. С Офицером съездили за вещами к папе и к Кузнецову.

С Ольгой Ник[олаевной] в парк. Вдруг вспоминаю: зубной врач. Добежал через С[ирке]джи^139. Поздно в «Маяк». Львов написал записку прощания с первым местом моей новой жизни на Варма Калу^140. Грек заклеил мне зуб. Домой. Они у Сидорского. Уходил. Снова вернулся домой. Мой последний закат был так чуден. Ребята пришли прощаться.

Был у вечерни. Складываюсь. 12 часов ночи. Хочу не спать.

19. V.21

Сперва к Серёже. Его не было. Вспомнил я свой припадок отчаянья на этой улице и молитву. К Деменковой. Прощался до… Пешком, видел Дружинина и Офицера с ним. [Нрзб.] и окна 3[?]. В Стамбуле встретил на извозчике папу и Славу. Больше я его не видел! К Кузнецову, с ним на пристань. Чуть повздорили, но простились очень хорошо.

20. V.21

На пароходе пытался запечатлеть в памяти уходящий Стамбул. Заинтересовался какой-то армянкой и опять заболел позой. Завтраки, обеды, я ещё не вошёл в колею. Вечером познакомился с барышней из «Маяка», а ночью на палубе с Жозефля заговорили на арго. С «ней» произошла безобразная сцена. Она назвала меня пьяным на прощанье. Слушал калмыка о… Напились знакомые.

Приложение 3

Две заметки о «Русском маяке». 1920-1921

«Русский маяк»

В Константинополе близ Перы на улице Брусса под номером сороковым имеется основанное американским о[бщест]вом Христианской молодёжи благотворительное учреждение «Русский маяк».

Прекрасный вестибюль с колоннами и мраморной двойной овальной лестницей, просторные апартаменты, много света и редкая для русского общественного учреждения опрятность.

Я вошёл туда, когда происходил обед. Первое впечатление – большого семейного обеда где-либо у хлебосольного помещика. Русская речь, русские лица, улыбки и весь непринуждённый, простой обиход, говорящий о том, что почти все здесь – свои люди. Вы слышите знакомые имена, известные фамилии, частое упоминание слов «баронесса», «князь», «графиня». Присматриваясь далее, вы видите породистые руки, гордые, не гнущиеся при кивках знакомым шеи важных, почти чопорных дам, обрюзгшие, изношенные, гладко выбритые щёки сановных стариков и жидкие, полуженственные фигуры юношей, одетых с претензиями на последний крик моды.

Словом, обедает здесь преимущественно аристократия, для которой вегетарианский обед за поллиры и мясной за семьдесят пять пиастров не очень дорог и не очень дёшев, но зато изыскан, вкусен и умело подан русскими хорошенькими дамами из общества. Многие, особенно нуждающиеся, иногда обедают бесплатно и даже за отсутствием на первых порах комнаты могут ночевать здесь на мягких и широких оттоманках.

Довольно часто, вечерами, здесь устраиваются лекции, один раз в неделю концерт при участии выдающихся русских сил. Внизу есть зал для спортивного кружка и часто можно слышать стройные песни отряда бойскаутов, заглушающих гортанный галдёж турок, торгующих на улице Брусса.

В день моего посещения вечером в «Маяке» был устроен концерт в честь уезжающего из Константинополя главного руководителя «Маяка»1, американца, которому после концерта по чисто русскому обычаю был прочитан и преподнесён «прочувствованный адрес»…

Много сложных и знакомых чувств ворвалось в душу, когда американец, с покорно окрещёнными руками, полунаклонённый, слушал адрес. Его необыкновенно благообразное лицо, столь редкое по благородству линий и ясности ума, светившегося из голубых, немного грустных глаз, выражало скуку и плохо спрятанное сожаление. А его сдержанная, произнесённая с милыми неправильностями ответная речь изобличала в нём ту вдумчивую скромность, за которою так явственно встаёт всегда и превосходство, и горделивое достоинство…

И мне, болезненно переживающему наше русское падение, почему-то подумалось, что говоря в своём ответном слове о неумении выразить «чувства благодарности», американец, может быть, невольно вспоминал о том, что почти всё постельное бельё «Маяка» растащено «благодарными» ночлежниками… Не поэтому ли, – думалось мне в ту минуту, – он не мог смотреть в сотни русских глаз, нежно устремлённых на него, и прятал свой стыдливый взгляд куда-то между стульями, в паркет…

Не знаю – может быть, это и клевета на «ночлежников», возведённая на них небескорыстными людьми, но как картинки, – за отсутствием белья те же ночлежники подстилали под себя газеты и журналы, бывшие в читальне «Маяка», мне приходилось наблюдать непосредственно.

Мне совестно писать об этом, но стыдно и молчать об уродстве, по которому иностранцы составляют своё мнение о всей России…

Точно так же не могу промолчать и о том, что многие не знающие «Русского маяка» люди почему-то полны к нему злостнейшего подозрения, будто это учреждение – не что иное, как масон-«2

ская ловушка для наших «непорочных» юношей…

Не знаю, может быть, «Русский маяк» является доподлинным преддверием ада… Но несомненно одно, что нам, русским людям, имеющим неисчислимое количество доморощенных, единокровных антихристов и дьяволов, едва ли может чем-либо повредить американское масонство!..

Георгий Гребенщиков

«Русский маяк»

Кому он светит? Русским беженцам?

Пожалуй, они толкутся в передней, но наверху, где по вечерам семейные вечера с беспечным и нескладным любительством Царё-вококшайска^3, с сытыми буржуйчиками-слушателями из приспособившихся, – там беженцами и не пахнет.

Беженцу – в лучшем случае, «остатки от обеда», щедро сдобренные презрительными колкостями господина Директора, гуманность которого – в способности при всех обстоятельствах отдавливать русские мозоли.

Бедные американцы – хотели сделать нам добро, но попал мистический треугольник в лапы российского проходимца, и выходит «Америка» косым боком тупости, невежества и ловкачества.

Московский репортёр в роли профессора белой и чёрной магии^4 и чуть не доктора оккультных наук, вся «магия которого» – в замогильном голосе и пасторском сюртуке, несколько осипших певчих из церковного хора, два поэта, декламирующие уворованные друг у друга вирши, приблудный косноязычный негр^5 с «Яблочком» и чечёткой из галатского бара, и все это под руководством… «четвёртой категории».

Это – для сытых, а для голодающих, там, внизу, саркастическое меню – плод вдохновенного юмора облагодетельствованных американцами.

1. Паштет из поцелуев. 2. Суп «Надежда». 3. Жаркое из стрекозьих крылышек. 4. Безе из амуров.

Есть и ещё заманчивые огоньки в «Маяке». – Скаутизм. Лекции. Мораль добра и милосердия.

После обеда в 60 пиастров – всё это довольно уваримо, но если у вас чуточку потоньше кожа – со всех сторон вас обжигает холодное и бездушное лицемерие:

– Благодарю тебя, Господи, что я не такой, как эти русские беженцы!

Экс-Масон

Приложение 4

Вернон Дюк (В. Дукельский)

Турецкие сладости. 1955

Константинополь рассыпался по обе стороны узкого, точно канал, Босфора яркими, кинематографичными пригоршнями турецких сладостей. «Навахо»1 замер среди бросивших якоря судов: гордых британских линкоров, сверкающих роскошью пароходов, побитых ветрами танкеров – и даже последние выглядели куда пристойнее, чем наше корыто.

«Ну что ещё? Почему мы остановились?» Измученные пассажиры вопрошающе вытягивали шеи, словно стая голодных индюшек. Прошёл слух, что нас продержат здесь до тех пор, пока нашу судьбу не решат иммиграционные и санитарные службы. Хроническая непоследовательность, столь свойственная человеческому роду, проявилась и тут: тяготы путешествия из Одессы тотчас вылетели из памяти, и буржуазные матроны, привыкшие помыкать мужьями, детьми и прислугой, заголосили, проклиная своё новое положение гонимых беженцев – так, будто ничего страшнее с ними ещё не случалось. Мы, «ребята из Красного креста», вернули ружья добряку Круглову, сбились в разгорячённую кучку и тоже принялись возмущаться. Мы требовали от него объяснений: неужели долгожданный приют – лишь пустые обещания? Но Круглов от нас отмахнулся и отправился к своей корабельной зазнобе – бледной юной баронессе, похожей на нестриженого пуделя. Та с тоской поглощала два гастрономических изыска, предлагаемых на «Навахо»: пересоленную консервированную тушёнку и приторное сгущённое молоко.

Единственным человеком, которого простой нашего корабля, кажется, ничуть не огорчил, был музыкант Оскар фон Риземан^2 (его книга о Мусоргском до сих пор пользуется огромной популярностью). Я подошёл к нему, удивляясь, откуда такая невозмутимость посреди этого общерусского бардака. Барон фон Риземан, высокий прибалт в овечьей папахе, произнёс, мягко растягивая слова: «А мне и тут неплохо. Босфор радует глаз, да и кто знает, чем там ещё нас встретят турки или так называемые союзники. Давайте лучше о музыке поговорим».

И он принялся рассказывать мне про своего старого друга Рахманинова, как тот отыграл на московском концерте целую серию сонат Скрябина (все десять) и под конец тяжело рухнул на фортепьяно, не обращая внимания на оглушительные овации, а юный Прокофьев во фраке и монокле выскочил на сцену и, хлопнув Рахманинова по спине, воскликнул: «Отлично сыграл, старик!»

Оскар похихикивал, вспоминая разгромную статью, которую критик Леонид Сабанеев^3 напечатал наутро после объявленной в Москве premiere[98] «Скифской сюиты» Прокофьева (главного объекта сабанеевских нападок). Да только выяснилось, что произошла заминка с доставкой партитур для оркестра, и концерт Прокофьева отменили.

Фон Риземан расхваливал композиторские таланты Исая Добровейна^4 – тогда это московское имя мне было незнакомо, сейчас же он известен скорее как дирижёр, чем как композитор. А тем временем у борта «Навахо» пришвартовался шустрый чёрно-золотой катер со звездой и полумесяцем, трепещущими на красно-белом турецком флаге, и к нам поднялись те самые представители власти, которых все так ждали и боялись. Двое – врачи в красно-зелёных костюмах, третий – иммиграционный чиновник и с ними бородач из гражданских, переводчик.

Всему экипажу приказали выстроиться для медицинского обследования и дознания на предмет политической и военной деятельности, а также финансового и семейного состояния каждого из нас. Впрочем, нам, ветеранам девятнадцати киевских режимов, было не привыкать.

Осмотр длился несколько часов, и в результате среди пассажиров выявили два случая тифа. Было решено посадить нас на трёхдневный карантин прямо там, посередине Босфора, а затем определить на один из четырёх островов, носящих название Принцевы.

Три дня пролетели довольно быстро. Американский Красный крест привёз ещё тушёнки и сгущённого молока, а несколько предприимчивых торговцев из Константинополя сумели проскользнуть на борт и вводили нас в соблазн, предлагая газос (бутылки содовой), халву, рахат-лукум и самые настоящие, красные, как ягоды, турецкие фески с чёрными кисточками. Почтенные дамы продолжали словесно таскать друг друга за волосы, Круглов амурничал с Ольгой, Клавдией и баронессой, матушка и полковник Львов^5 рассуждали о теософии, а мы с Алексом^6 прикидывали, стоило ли вообще выдёргивать семью из Киева. Ходили дикие слухи, будто союзники намерены выслать всех беженцев обратно в Одессу, будто доблестный капитан Врангель начал мощное контрнаступление и шёл прямиком на Москву. Говорили, что тех из нас, кому не найдётся места на Принцевых островах, отправят на жуткий Собачий остров^7 и отдадут на растерзание стаям бешеных псов, которых туда свёз со всего города губернатор Константинополя.

Самым крупным и престижным из Принцевых островов был Принкипо, второе место занимал Халки, а самый маленький, грязный и обнищалый островок назывался Проти^8. Пресловутое «дукельское» везение не подвело, и нас определили на Проти. В нашу группу под предводительством Круглова входили четверо Дукельских (включая дядю Илью^9), полковник Львов, два соперника-певца Долинский и Негин (псевдоним Гуляева^10), две соперницы-кокотки Ольга и Клавдия, бывший генерал Пестриков^11 – дядин старый приятель, который втайне замышлял алмазный переворот, томная баронесса с её четырнадцатилетним перерослым сынком и компанейская чета Берестневых^12 (которые потом поселятся в Бостоне, штат Массачусетс).

Небольшой американский катер высадил нас на пустынном, невыносимо холмистом острове Проти. Заселиться нам предстояло в военный госпиталь, устроенный на вершине холма в старом греческом монастыре. Все комнаты там были заняты ранеными офицерами, поэтому нас разместили в коридоре: мужчин в одном конце, а женщин – в другом. Нам выделили раскладушки, постельное бельё, одеяла и отдельные шкафчики для одежды. И мужчинам, и женщинам выдали потёртую полувоенную форму грязно-зелёного цвета, которая особенно впечатляюще смотрелась на некогда орденоносном генерале и на дяде Илье. Коридор «кругловцев», как нас стали называть, выходил в куцый дворик с масличными деревьями, не способными принести на этой скудной, безжизненной почве ни единого плода.

Как только все устроились, пошли привычные русские козни и склоки. Ольга, Клавдия и баронесса непрерывно сплетничали о любовных приключениях, шушукаясь друг у друга за спиной, пока наконец не решили проявить великодушие и поработать больничными сиделками; дядя Илья и Пестриков прятались по углам, шептались об алмазном рынке и даже нашли способ каждый день тайком выбираться в Константинополь; Долинский и Негин страдали без своей «публики» и оплакивали былые деньки, а мы с Алексом провели большую часть времени на Проти, лёжа пластом, пока матушка нас, больных, выхаживала.

Жизнь на злополучном острове и без того была суровой, а вид с больничной раскладушки и подавно угнетал так, что я принялся писать длинные тоскливые стихи – из тех, что французы относят к жанру larmoyant[99]. Одно из стихотворений начиналось обречённо: «Хочу умереть как можно проще», – что, в общем-то, было поэтическим преувеличением, поскольку умирать я не собирался, мне всего лишь до смерти надоело болеть.

Какие-то американские друзья-теософы познакомили матушку с директором константинопольского филиала YMCA, и тот попросил её помочь с «Русским маяком» – клубом для беженцев, открытым при содействии YMCA в европейской части Константинополя, в Пере. К тому времени я оправился от очередной болезни и наконец-то получил разрешение уехать с неприкаянного Проти – острова, о котором никогда не расскажет ни один путеводитель, обходя молчанием местные голые холмы, упрямых ослов, чахлые деревья и самых жирных постельных клопов на свете. Зато именно на этом острове мы поняли, что, мотая головой, восточный человек говорит «да», а вот когда он энергично кивает, да ещё и сопровождает почти каждый кивок звучным цыканьем, то он говорит «нет».

Белый особняк «Маяка» на Rue de Brousse стал нашим штабом. На первом этаже располагались кабинеты американского директора и прочих служащих, а также хорошо оснащённый спортзал. Широкая мраморная лестница вела в столовую и библиотеку, к которой примыкала весьма элегантная гостиная. Гостиную, где периодически давали камерные концерты, украшал великолепный “Steinway” – здесь-то я в итоге и просиживал почти всё время. Третий этаж был отдан под «прогрессивный» детский сад, и поскольку матушка умела ладить с детьми, а они её любили, то вскоре ей поручили руководство остальными воспитателями. «Маяк» подарил нам спокойствие и гармонию, которых тогда так не хватало в нашей жизни, и лично у меня остались самые лестные воспоминания о YMCA и их благородных методах работы.

Признаться, я был довольно равнодушен ко всемирно известным достопримечательностям Константинополя – собору Святой Софии, Золотому Рогу или нескончаемой лестнице^13, которая служила дорогой из нашей Перы в торговую Галату. Гораздо сильнее меня прельщали потайные извилистые улочки, где у стен домов чинно восседали хранительницы очага, пряча лица под чадрой, где торговцы зазывали покупателей, неистово многоголосным хором выкрикивая названия жгучих яств и напитков и погоняя гружёных ослов, где бородатые философы курили кальян или потягивали дешёвое дузико^14 в забегаловках с белыми кафельными стенами. Там прямо посреди улицы жарили ягнят на вертеле и потом сразу же съедали их, отвергая существование столовых приборов, а жуткие галатские шлюхи с застывшими, чудовищно размалёванными лицами сидели на корточках в клетках, выставляя свои жирные тела, точно скисшее ванильное мороженое, перед сухопарыми американскими матросами.

На Галатской лестнице торговали сибирскими мехами, дрессированными блохами и порнографическими открытками, продавцы которых нахваливали прелести товара почти что колоратурными распевами. Здесь продавали скрипки (на них полагалось играть вертикально, как на виолончелях), блеющие кларнеты и умопомрачительно трескучие пластинки с турецкими, армянскими и греческими музыкальными новинками (причём в качестве греческих шлягеров всегда почему-то предлагали танго). Здесь из-под тяжёлых век сверкали чёрные, чернее маслин, глаза армянских красоток и тяжело покачивались их затянутые в чёрный шёлк ягодицы – на Востоке полнотелые женщины всегда были в особой цене. Эти левантийские диковинки счастливо соседствовали с часами “Longines” и ботинками фирмы “Walk-over”, которые ослепительно сверкали на vitrines[100] Перы, крича о богатстве их обладателей и о роскоши, навеки недоступной нам, неимущим беженцам.

Бок о бок с восточными boulevardiers[101] расхаживали напыщенные, туго затянутые в мундир французские офицеры, британские военные чины в моноклях и безупречно скроенных униформах, группки упитанных греков и армян из гражданских – как будто все до единого в начищенных “Walk-over” и с блестящими “Longines”, а рядом топтались такие жалкие голодранцы – русские беженцы, как я. Меня коробило при виде бывших героев, заслуженных кавалеров всех четырёх Георгиев, потерянно, стыдливо бродивших в полинялых и неумело залатанных мундирах, на которых всё ещё виднелись устарелые эмблемы исчезнувших полков. Или и того печальнее: русские женщины – многие из них ещё недурны собой, ещё не потеряли надежду, с дерзким флагом парижской помады на сухих губах и убийственным количеством туши на глазах, повидавших слишком много и слишком рано. Эти женщины – в платьях, старомодных даже для Турции, в жалкой, прикрытой чем придётся ветоши вместо обуви – и днём и ночью осаждали Grande Rue de Pera, с мазохизмом разглядывая витрины. Можно вспомнить немало душераздирающих рассказов о том, как они в отчаянии пытались торговать собой, кто тайком, а кто и в открытую. Самая страшная история приключилась с томной баронессой, бывшей протеже Круглова. Её сын, пройдя через бурный период полового созревания, остро почувствовал своё зарождающееся мужское начало и однажды вечером отправился исследовать Перу на предмет женского общества, сжимая в кармане взятые у матери пять лир. Сделав несколько кругов по сверкавшей ночными огнями Пере, он нерешительно свернул в полутёмный пассаж, где промышляли разносортные demoiselles de la nuit[102], вооружённые традиционными знаками отличия: громоздкими сумками и зонтами в лентах. Прошмыгнув мимо пары слишком уж вычурно раскрашенных гарпий, он робко улыбнулся одной весьма утончённого вида особе в пронзительно чёрном одеянии. Но только он шагнул к жрице любви и открыл было рот для положенного вступления, как девушка отчаянно вскрикнула и рыдая убежала прочь – ею оказалась мать мальчика, та самая томная баронесса. Я вполне отдаю себе отчёт в том, что история звучит как жалкая пародия на Мопассана, и тем не менее это чистая правда.

Мы с матушкой и Алексом перебрались в небольшую квартирку в доме номер 27 по Rue Agha-Hamam, в двух шагах от Rue de Brousse. Дядя Илья, по уши погрязший в бриллиантах (включая самый маленький из трёх матушкиных камней, которые составляли всё наше богатство), занимал вместе с Пестриковым более фешенебельное жилище, а полковник Львов жил в «Русском маяке». Матушка проводила большую часть дня в детском саду, Алекс устроился вожатым в отряд русских бойскаутов, а я выхлопотал себе должность музыкального руководителя, концертмейстера и аккомпаниатора на субботних концертах в «Маяке». За эту работу мне предоставляли трёхразовое питание и право пользования клубным имуществом, но денег не платили. Я придумывал и готовил клубную программу, нанимал артистов и репетировал с ними, но в остальном моя довольно гибкая занятость предполагала массу свободного времени, которое я охотнее всего посвящал ничегонеделанью. По вечерам матушка с Алексом часто ужинали дома, в таком счастливом семейном уюте, какой способна дать близким людям лишь общая, новообретённая нищета. Я тоже порой садился за стол вместе с ними, чувствуя на себе обеспокоенный и бесконечно любящий взгляд матери и – к стыду своему – раздражаясь. Матушка знала, как много времени я шатаюсь по городу без дела, и большинство моих новых знакомых ей не нравились. Она, как и свойственно матерям, была права, а меня её правота злила, как того и требовала симметричная роль непокорного сына.

Одним из моих новых знакомых был сын знаменитого петербургского баритона Тартакова^15. Позже он станет исполнителем цыганских романсов и conferencier[103] в Лондоне, а в ту пору он был отчаянным гулякой и транжиром. Заведя знакомство с поваром султана, он раздобыл для нас, четырёх русских, приглашение на ужин в дом повара в Бешикташе. Хозяин дома – хрестоматийный турок, радушный толстяк – встретил нас, стрекоча на смеси французского с русским, и провёл нас к столу. Коронным блюдом нашего вавилонского пира был ягнёнок, фаршированный индейкой, которая в свою очередь была нафарширована курицей, а курица – перепёлкой. К этому гастрономическому ларцу с секретом подавались самые разнообразные экзотические гарниры, бокалы наполнялись винами и крепкими напитками со всего света, безостановочно произносились тосты – один восторженнее другого – на турецком, французском и русском языках, и когда дело дошло до кофе, все мы были безудержно пьяны. Хозяин дома и Тартаков со слезами на глазах бросились обниматься и целоваться, клянясь друг другу в безграничной преданности и в подтверждение клятв весьма своеобразно и несколько беспорядочно пританцовывая. Остальным хватило сил лишь на то, чтобы покрикивать и хлопать в ладоши. Шеф-повар, который, кстати сказать, этот ужин не готовил, окончательно разошёлся и позвал шесть жён из своего, как я понял, вполне взаправдашнего старомодного гарема. Стеснительные девушки, не привыкшие к таким заморским оказиям, предстали, как и положено, в чёрных и тёмно-фиолетовых облачениях. По крайней мере две из них были необыкновенно хороши собой.

Сквозь туман первого в моей жизни пьяного кутежа я смутно припоминаю, как читал какое-то своё русское стихотворение младшей из жён – обладательнице самых больших глаз и самых длинных ресниц на свете. В ответ она одобрительно кивала, не понимая ни единого моего слова. Нас научили курить гашиш, затем все шесть жён исполнили для нас величественный традиционный танец, и только после этого мы распрощались с хозяином дома, заверив его в вечной дружбе. Ещё я помню, как нещадно меня мутило при выходе из гостей и как меня поддерживали трое таких же удальцов, но в этот момент они тоже схватились за животы, и удержать их на ногах пытался уже я. Наконец, в половине восьмого утра меня доставили к порогу дома, сдав на руки испуганной матушке. Она как раз готовила Алексу завтрак, но тут ей пришлось всё бросить и пойти укладывать меня в кровать.

У меня было ещё немало таких же и других развлечений, но к музыкальным своим обязанностям в «Маяке» я относился очень серьёзно и вполне достойно их исполнял. В Константинополе тогда хватало бежавших талантов: концертирующих музыкантов, танцовщиков и оперных див. Помнится, среди них было целых три особы с фамилиями на «-иц», в том числе и Нина Кошиц^16 – блистательная драматическая певица и протеже Рахманинова (которая впоследствии переехала в США и сделала там успешную карьеру). Эти и куда менее именитые артисты не просто были готовы принять приглашение, они горели желанием выступить в «Маяке», потому что у нас они могли заработать некоторое количество турецких лир и обзавестись полезными американскими связями.

Своих поэтических чаяний я в ту пору тоже не оставлял. Константинополь буквально наводняли поэты всех возрастов, а «Маяк» подходил для встреч не хуже любого другого места, хотя, конечно, до “Closerie des Lilas”17 ему было далеко, да и я был слишком юн, чтобы претендовать на звание нового Жана Мореаса^18. Однако отсутствие влияния и репутации я компенсировал прытью и вскоре смог убедить американцев финансировать поэтический альманах на русском языке под моей редакцией. Моё новое положение чуть растопило лёд в рядах поэтов, и они стали приносить в гостиную «Маяка» свои стихи, порой даже весьма выдающиеся. Среди старшего поколения у нас бывал похожий на Квазимодо блестящий, едкий сатирик Валентин Горянский, а также загадочный Завьялов с мощной фигурой профессионального атлета, богатой, деспотичной женой-полькой и с кипами самых неистовых, разрушительных, отчаянно пораженческих стихов, какие только можно себе представить.

Эти поэтические пробы оказали на мою жизнь довольно значительное влияние. Однажды, разбирая новые работы для готовящегося альманаха, я обнаружил синий запечатанный конверт с моей фамилией и пометкой «личное». Моё внимание приковал необычайно изящный, барочный почерк, которым была выведена надпись: моя фамилия, в общем-то не слишком благозвучная, буквально пела в изысканных, любовно закрученных завитках на дорогой синей бумаге. «Надо думать, человек со вкусом», – самодовольно хмыкнул я и очень осторожно, боясь повредить искусную работу отправителя, вскрыл письмо. В конверт было вложено три или четыре стихотворения, написанные всё тем же неземным почерком – довольно манерные, хотя и не лишённые прелести. Речь в них шла в основном об ангелах и драгоценных камнях, а в качестве подписи значилось: Борис Кохно^19. Одно из стихотворений мне даже понравилось – там было что-то про изумруд или сапфир, который, цитируя слова поэта, «пропел – нет, прокричал мне», и я решил прочитать их тем же вечером Горянскому, Завьялову и остальным. Каллиграфический талант господина Кохно впечатлил моих товарищей куда больше, чем его поэтическое мастерство, но мы всё же договорились позвать сочинителя на одну из наших встреч – уж больно интересно нам было взглянуть на обладателя этого почерка.

В назначенное время молодой человек (как оказалось, мы с ним были почти ровесниками) пришёл на чай в гостиную «Маяка». Тогда я впервые в жизни узрел перед собой превосходный образец юного денди – инкруаябля[104]. Высокий, стройный Кохно был одет в элегантный, ладно скроенный пиджачный костюм, на шее красовалась бабочка от “Doucet”20, а в руке он держал длинный нефритовый мундштук с английской сигаретой. По-кошачьи мягкое лицо казалось довольно привлекательным, а звучание голоса, хоть и совершенно неестественное, завораживало. Вообще-то я собирался вынести Кохно наше совместное заключение о его миленьких, но не более того, виршах, но меня так ошеломило всё это великолепие, что я смог выдавить из себя лишь несколько скомканных, дежурных politesses[105] салонного толка. Кохно явился в сопровождении некоего актёра – человека средних лет с тяжёлыми веками, которые придавали ему вид эдакого помпейца, растерявшего былой блеск. Тот говорил мало, с провинциальным выговором, ни на секунду не сводя глаз с Кохно. Когда мы закончили обмен пустыми любезностями и я пообещал «что-нибудь придумать» с «Кричащим изумрудом», эти двое ушли. В ту пору я бы даже и представить себе не мог, что Борис Кохно напишет либретто к двум моим балетам: «Зефиру и Флоре» Дукельского (1925, «Русский балет» Дягилева, Кохно – Брак – Шанель – Мясин) и «Балу прачек» Дюка (1946, Театр Елисейских полей, Кохно – Станислао Лепри – Ролан Пети). В 1921 году Борис поражал разве что только своей внешностью и одеждой, которая нещадно выделялась на фоне повсеместных нищенских лохмотьев. И всё же этот юноша мне чем-то нравился, я даже ему завидовал – ведь в те далёкие времена мне с моим грязно-зелёным полувоенным облачением было бесконечно далеко до светского льва. Обещание я сдержал и придумал «что-нибудь» с «Кричащим изумрудом»: отдал его Нику Слонимскому^21, который сразу же написал на стихи музыку и уговорил госпожу Воронец^22 спеть получившееся произведение на одном из наших концертов. Блистательный Борис – на этот раз в тёмно-синем – вновь пожаловал со своим другом-актёром, удовлетворённо улыбнулся и, поблагодарив Слонимского с певицей, откланялся. Неделю спустя он уехал в Париж, где познакомился с художником Сергеем Судейкиным и его женой^23 (сейчас она замужем за Игорем Стравинским), они в свою очередь представили его Дягилеву, а тот сделал его своим секретарём, поверенным и либреттистом.

Здесь же, в Константинополе, я познакомился с Пьером Сув-24

чинским – музыковедом и журнальным издателем, впоследствии ставшим главой евразийцев (они утверждали, что Россия не Европа и не Азия, а отдельная часть света – Евразия). Он послушал несколько моих песен (мне кажется, одна из них, “The Wooden Church”25, до сих пор звучит довольно впечатляюще) и откликнулся с немалым воодушевлением, которому предстояло возрасти в 1924 году с появлением в моём репертуаре «Зефира и Флоры» и вдохнуть новую жизнь в мою музыкальную карьеру в 1947 году, когда я привёз в Париж «Бал прачек» и Третью симфонию. Вместе с Сувчинским мы слушали музыку Теодора де Хартмана^26 – человека с огромной головой и высокими татарскими скулами, который вскоре после этого основал в Константинополе симфонический оркестр и давал весьма достойные концерты.

Николай Штембер^27, аккомпаниатор Нины Кошиц и племянник Николая Метнера^28, играл по всему городу метнеровские эффектные, хотя и довольно вторичные, фортепианные сонаты и «Сказки». Я был вне себя от радости, когда получил от него одобрительный отзыв о моей одночастной соль-минорной сонате для фортепиано, которую я писал с ноября 1920 года по апрель 1921-го.

Правда, не вся моя музыкальная деятельность достигла такой высокой планки. Матушка старалась, как могла, чтобы мы с Алексом были сыты и одеты, но деньги, вырученные от продажи бриллиантов, быстро истаяли, а её зарплаты в детском саду хватало разве только на самый спартанский быт. Я обил все пороги в поисках подработки и устроился пианистом «салонного трио» в один из вполне респектабельных ресторанов Перы. Слонимский тогда руководил аналогичным ансамблем в «Токатляне»29 – самом модном константинопольском кафе. В итоге мы оба даже слышать не могли “O Sole Mio”, «Серенаду» Тозелли, «Колыбельную» из оперы «Жоселин», «Очи чёрные» и прочие штатные номера, без которых переваривание пищи представлялось немыслимым. За вечер мне платили три лиры, я проработал там недели две, а затем перебрался в кинотеатр, где в мои обязанности входило снабжать «немые» фильмы должным музыкальным сопровождением.

Однажды в ресторан, где мы наяривали со скрипачом и виолончелистом, зашёл английский полковник и тут же позвал меня выступить у него в казарме. Платили хорошо, а что именно от меня требовалось, я понятия не имел. На месте меня встретила разгорячённая толпа срочников, основательно захмелевших от турецкого пива. При моём появлении они принялись хрипло вопить и выкрикивать названия популярных мелодий вроде “К-K-K-Katy”, “Tipperary” и “For Me and My Gal”30, которые я знал и мог сыграть по памяти. Начало было удачным, но тут они стали заказывать какие-то английские народные песни, о которых я даже не слышал. И вот я сидел за дребезжащим пианино, ошалев от распевающей и улюлюкающей солдатни, которая не унималась и требовала продолжения. Одному только Богу известно, что я там играл и как они мне подпевали (или как я им подыгрывал). А в конце вечера ко мне подошёл высокий сержант, типичный кокни, покачал головой и, протянув мне пять лир, произнёс: «На, вот тебе деньги, приятель, хотя на пианине играть ты, конечно, не мастак».

Я всегда обладал завидным умением преподносить провал как победу (позже эта способность мне очень пригодилась), вот и на сей раз я рассказал друзьям, как покорил британскую армию. Они пришли в восторг, а один приятель-грек решил, что я созрел для выступления в Британском посольстве, и организовал мне там творческий вечер с одним видным русским баритоном. За выступление обещали заплатить десять лир, и мы, конечно же, с радостью согласились. Однако в день концерта мне сообщили, что мероприятие у них торжественное, то есть предполагался парадный костюм с белым галстуком. Не уверен, что в 1920 году у меня вообще был галстук, хоть белый, хоть цветной, а уж фрак и подавно представлялся мне чем-то из жизни Российского императорского двора или из кино. Мысль о том, что в нечто подобное мог быть одет я, даже в голове у меня не помещалась. И вот вам, пожалуйста: или фрак, или не видать мне десяти лир. В отчаянии я прибежал к моему славному греку – низкорослому, прихрамывающему человечку, который выудил из собственного платяного шкафа сюртук-визитку и полосатые брюки. Его фрак был в починке, но визитка была параднее некуда, и пусть бы хоть кто-нибудь только сказал, что я одет не «по случаю».

За роялем я выглядел так, будто попал под ливень, и мой намокший костюм сел на несколько размеров. После концерта посол, сердечно поблагодарив баритона, прохладным кивком отпустил меня со сцены. Но заветные десять лир я всё же получил, а за эту сумму я готов был натянуть на себя хоть бочку.

В первую зиму за пределами России я (неофициально и без особой выгоды) начал осваивать амплуа Дукельского и Дюка. Я не жаловал популярные песни (не в последнюю очередь из-за таких персонажей, как Негин), но больше всего меня раздражали напыщенные секс-серенады неутомимого Вертинского, который вечно появлялся откуда не ждали. Однажды днём после обеда я увидел московского Пьеро во плоти: он с щегольской небрежностью восседал в гостиной «Маяка», а «высокородные» официантки (разумеется, все в прошлом дамы высшего света) в благоговении собрались у его изысканно обутых ног. Маэстро пребывал в самом благостном расположении духа и напевал один из последних своих «секзотических», как сказал бы Уолтер Уинчелл^31, мотивчиков. Затем он раздал визитные карточки с выгравированной надписью «Чёрная Роза, артистическое кабаре». Московский Пьеро нашёл себе здесь армянских Арлекинов с набитыми кошельками, и те оборудовали для него персональную boite[106]. Я был слишком молод и беден, чтобы наведываться в такие заведения, однако несколько месяцев спустя до меня дошли слухи, что местные власти устроили там облаву, обнаружив немалое количество кокаина и стопроцентную концентрацию сифилиса среди обслуживающего и развлекающего персонала женского пола. Вот и не стало «Чёрной Розы».

А тем временем Роза Джаза, цветущая и пышущая здоровьем, глубоко пустила корни на европейской стороне Босфора. Покровители «Маяка» стали заказывать “Hindustan”, “Tell Me” и “Till We Meet Again”32, и я тотчас же приобрёл все три партитуры, а заодно ранние песни Ирвинга Берлина^33 и вещицу с загадочным названием “Swanee”34 за неправдоподобной подписью Гео. Гершвин^35. Музыка Берлина была по-своему хороша, но Гершвин привёл меня в полнейший восторг. Напористый взлёт мелодии, ритмическая свежесть и в особенности синкопированный рисунок совершенно меня покорили. Тогда-то я и стал ярым поклонником «раннего джаза». Впрочем, это не совсем так, поскольку (трепещите, новоорлеанские пуристы!) «настоящий» новоорлеанский джаз и традиционный блюз производили на меня далеко не такое сильное впечатление. «Ну а чего ещё ждать от эстетствующего любителя классики?», – ведь так? Наверное, будет понятнее, если я скажу, что восхищаюсь «музыкальностью» и композиторским новаторством, которое есть у юного Гершвина и которого не было (и нет) в «настоящем» джазе – продукте по большей части коллективном, анонимном и сыром.

Днями напролёт я сидел, как прикованный, за пианино, пытаясь одолеть этот новый музыкальный язык. Было такое ощущение, будто играешь в гольф, начитавшись Шопенгауэра. Мне хотелось освоить эту технику, чтобы сочинять популярные мелодии на американский манер. Пурист презрительно скажет, что это никакой не джаз – ну и ладно. Но если “Tea for Two”, “The Man I Love”, “Night and Day”36 и – уж простите за рекламный ход – моя песня “I Can’t Get Started With You”37 не джаз, то и пожалуйста, забирайте себе хоть все тигровые рэгтаймы^38 на свете.

Мои мелодии константинопольского разлива, 1920–1922 годов, звучали так, будто были написаны в чисто американской джазовой манере, но гармонически до образца они не дотягивали. Под этими первыми эстрадными песнями без слов, сочинёнными в подражание Гершвину и раннему Джерому Керну^39, я даже не ставил подпись «Дюк» или «Дукельский»: для них я придумал нарочито дурацкое имя «Иван Ивин», а позже заменил его на американизированное «Элан Лейн». Слонимский, который тогда ишачил в «Токатляне», сочинил турецко-американский фокстрот под названием “Yok, yok, effendi” («Нет, нет, сэр») – о турчанке, которая отвергает ухаживания «союзника». Мелодия была неплохой, но дёрганой и, как и мои опусы, чересчур «навороченной».

Когда моя работа пианистом в турецком кинотеатре накрылась, я водрузил на голову феску и устроил себе вояж по Стамбулу в компании молодых мусульманских интеллектуалов. Мы побывали в Эюпе – божественно умиротворённом пристанище белокаменных мечетей, белобородых старцев и белых голубей, в роскошном курортном районе Бююкдере, а также в менее притязательных деревушках, где звучали протяжные, плаксивые напевы и минорные, но бойкие плясовые песни с размером в две четверти. Основными инструментами в местных ансамблях были упомянутые выше скрипки, которые при игре ставились, как виолончели, вертикально, похожие на мандолины уды, кануны (сорокаструнные инструменты, на которых играют двумя плектрами) и зурны (нечто язычковое, вроде кларнета).

Итогом этого приятного времяпрепровождения стали три турецких мотива, которые мне удалось гармонизировать, и которые, благодаря стараниям моих турецких друзей, были опубликованы в Пере, в издательстве «Андре». Один из них – это “Telgirafin Tellerine”, песня о появлении телеграфа в Турции, до сих пор способная взбодрить почти любую мусульманскую компанию.

В «Маяке» периодически появлялись новые лица. Например, Павлик Челищев^40 – сейчас знаменитый художник, а тогда розовощёкий Адонис, любитель безудержного веселья и дружеских розыгрышей. Он был на несколько лет старше меня и с лёгкостью скармливал мне небылицы о каких-нибудь восточных злодеях, которые якобы подкарауливали меня за углом, или о десятипудовых галатских чаровницах, сговорившихся меня соблазнить. Тогда же я познакомился с танцовщиками Зиминым^41 и Князевым^42 (Князев впоследствии станет хореографом у де Базиля^43 и женится на легендарной Спесивцевой^44) – в ту пору оба танцевали в константинопольских кафе. Зимин взял себе в партнёрши итальянскую балерину Бьянку Фоску^45 и попросил меня написать для него балет в восточном стиле. Называлось это сочинение “Conte d’une Nuit Syrienne” («Сказка сирийской ночи»), а звучало оно как эдакая минорная Шехерезада-с-налётом-Глазунова. Челищев сделал костюмы и декорации в духе Бакста, я написал партитуры для оркестра из восьми-девяти человек, и премьера, состоявшаяся в 1921 году в театре «Пти-шан», прошла вполне успешно. Вскоре после этого Челищев уехал в Германию, где занялся оформлением постановок в Берлинской опере.

Жизнь моя била ключом во все стороны, оставляя за бортом только одну, самую приземлённую, но не менее важную телесную сферу. Мои мальчишеские попытки читать какой-нибудь очаровавшей меня красавице стихи, а затем переходить к романтическим поцелуям терпели оглушительное фиаско: девушки, любившие поэзию, предпочитали на ней и останавливаться, а те (совсем немногие), у которых были на меня планы, категорически не понимали, зачем для постели нужны стихи. Увы, именно мысль о постели и приводила меня в ужас. Закрепив за собой амплуа пресыщенного ловеласа, я стеснялся своей анатомии и был уверен, что она меня подведёт. Одна раскованная особа, дочь морского офицера, прервала меня посреди цветистой оды и начала раздеваться, в буквальном смысле отвечая на горячие мольбы из моих стихов. После пары неубедительных прикосновений я придумал какую-то нелепую отговорку и сбежал, проклиная злосчастное стихотворение, из-за которого попал впросак.

Вместе со сторонниками барона Врангеля, вытесненного в конце концов из Крыма, приехали очередные наши родственники. Дядя Ираклий (князь Туманов^46) с новой женой и двумя маленькими сыновьями, бывшая жена дяди Николая тётя Женя с красавцем-сыном Юрой, курсантом морского училища, и матушкин брат, профессор Алексей Копылов^47 – все они оказались проездом в Константинополе. Юра умер от чахотки в Галлиполи^48, куда перевезли его училище. Дядя Алексей с женой, тётей Айзой, отправились в Польшу, где у них была своя земля. Князь Туманов с воодушевлением заговорил об Америке.

Кохно, Челищев и другие мои друзья-художники разъехались кто куда: в Белград, Софию или Париж. Константинополь стал походить на опустевший санаторий с унылыми пациентами.

Один из представителей YMCA великодушно предложил помочь Алексу с получением стипендии для поступления в хорошую подготовительную школу в Новой Англии (в Академию Кушинга в Эшбернхэме, штат Массачусетс, которую закончила знаменитая Бетт Дейвис). Мне учиться никто не предлагал – всё-таки кое-какое, пусть и обрывочное, но сносное образование у меня уже было. Однако я твёрдо верил, что Америка без меня не обойдётся. Матушкиных любимых учеников становилось всё меньше, их родители покидали Турцию, полковника Львова направили к американским теософам, а дядя Ираклий, который читал лекции в финансируемом американцами Роберт-колледже, использовал свой княжеский вес для воздействия на всех тамошних чиновников, кто был хоть сколько-нибудь неравнодушен к сословным идеалам.

Наши совокупные заслуги были оценены, добытые с таким трудом иммиграционные визы проштампованы, и осенью 1921 года, погрузившись на борт далеко не самого комфортабельного греческого корабля «Король Александр», мы отплыли в Нью-Йорк.

Комментарии и примечания

Используемые сокращения

Архивы:

АП – частный архив, Париж (материалы Б. Поплавского из парижского архива С.Н. Татищева, с нач. 2010-х гг. их местонахождение нам неизвестно);

ОР ИМЛИ – архив Отдела рукописей Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН;

ОР РГБ – архив Отдела рукописей Российской государственной библиотеки.

Архивные материалы:

Полосатая тетрадь – тетрадь «1918–1919—1920» с черн. версиями ст-ний 1918–1921 гг. и списком ст-ний; записи выполнены карандашом, на титульном листе помещены цит. из «Первого послания Иоанна», В. Маяковского, Дж. Лондона и Ф.Т. Маринетти, а также посвящ. «В.» (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 2);

Пропажа – маш. тетрадь «Пропажя» (так!) с авт. исправлениями, содержащая несколько циклов ст-ний 1918–1921 гг. и список ст-ний, на титульном листе надпись «Евгении Лабунской от автора»; напечатана в Париже, по всей видимости, в 1921 г. (АП);

Тетрадь-1917а – тетрадь «Черновики 1. VIII. 1917» с черн. версиями ст-ний 1917 г.; записи выполнены карандашом (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 1);

Тетрадь-19176 – тетрадь «Стихи 2. 1917. Москва» с черн. версиями ст-ний 1917–1918 гг.; записи выполнены карандашом (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 1);

Agenda – тетрадь 1935 г. “Agenda pour 1921” с переписанными поэтом (при участии Д. Шрайбман) текстами «Дневника А» (Константинополь, Париж, 1921) и «Дневника В» (Париж, 1922) (АП).

Списки:

С-22 – список ст-ний в тетради «1922», содержащей черн. версии ст-ний и статей 1922 г., а также рисунки (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 4. Л. 37об.);

С-24 – список ст-ний в тетради «Стихи X. 1924» (Красной тетради), содержащей черн. версии ст-ний 1923–1925 гг. и рисунки (собр. С.А. Карлинского, США).

Печатные издания:

ГСБ – Главное справочное бюро в Константинополе. 1920–1922 гг. Именные списки беженцев и чинов Русской Армии: Сб. документов / Сост. А.В. Ефимов. Вып. 1–3. М.: Институт Наследия, 2022;

Менегальдо – Поплавский Б.Ю. Неизданные стихи / Сост. и вступ. ст.

Е. Менегальдо. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003;

Неизданное – Поплавский Б. Неизданное: Дневники, статьи, стихи, письма / Сост. и коммент. А. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Христианское изд-во, 1996;

Орфей – Поплавский Б. Орфей в аду: Неизвестные поэмы, стихотворения и рисунки / Общ. ред. С. Кудрявцева; подбор и подг. текстов, комм. К. Захарова и С. Кудрявцева; предисл. К. Захарова. М.: Гилея, 2009;

Поплавский-1922—1924 – Поплавский Б. В смирительной рубашке: Стихи первых парижских лет. Авторские версии 1922–1924 годов / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2024 (готовится к изд.).

Собр. соч. – Поплавский Б. Собрание сочинений: В Зт. / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо; подг. текста А.Н. Богословского, Е. Менегальдо. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2000–2009.

Все тексты воспроизводятся по авт. рук. и авториз. маш. Неверное написание слов в большинстве случаев исправлено. В кв. скобки помещены: указания на нрзб, фрагменты текста, пропущенные слова и буквы, восстановленные авт. сокращения, уточнённые датировки, некоторые зачёркн. слова и др. редакторские вставки. В необходимых случаях вносились коррективы в пунктуацию. Следует обратить внимание, что в 1917–1921 гг. даты создания произведений указывались автором по старому стилю летоисчисления. Благодарим Ивана Щеглова за помощь в расшифровке отдельных малопонятных мест в рукописных текстах.

Стихотворения и поэмы. 1917-1921

1. Впервые: Менегальдо, 29 (Тетрадь-1917а, л. 79; снеточн.). Публ. по тому же ориг.

Не матшиш не какой-то кекуок… – браз. парный эротический танец матчиш (машише, порт, maxixe) и афроамер. бальный танец кекуок (англ. cakewalk), популярные в России в 1910-е гг.

2. Впервые: Менегальдо, 31 (Тетрадь-1917а, л. 87 [осень 1917]; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Текст отсылает к ст-нию В. Королевича «Электричество» (1916), опубл, в его сб. «Смуглое сердце» (1916), являясь, скорее, полемическим ответом Королевичу, нежели подражанием ему.

Владимир Владимирович Королевич (наст. фам. Королёв, 1894–1969) – поэт, эпигон И. Северянина и участник его «поэзовечеров», впоследствии – театральный режиссёр, критик, киносценарист. Автор сб. стихов «Смуглое сердце» и «Сады дофина» (1918), повести «Молитва телу» (1916) и сб. рассказов «Студенты столицы» (1916). Дружил со старшей сестрой Б. Поплавского поэтессой Н. Поплавской (о ней см. примеч. к № 31) – по воспоминаниям Р. Ивнева, был «её верным пажом» (цит. по сетевому изд.: Поплавская Н. Стихи зелёной дамы. 1914–1916 / Подг. текста, биогр. очерк и коммент. А. Шермана. Б. м.: Salamandra P.V.V., 2017. С. ИЗ). В февр. 1918 г. Поплавская получила приглашение в организованный Королевичем и Л. Моносзоном лит. кружок «Зелёное яблоко», а 1 мар. выступала на устроенном ими вечере молодых поэтов, стремящихся «освободиться от власти ига футуризма» (цит. по: Лит. жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Т. 1. Ч. 1. Москва и Петроград. 1917–1920 гг. / Отв. ред. А.Ю. Галушкин. М.: ИМЛИ РАН, 2006. С. 112, 121–122). В сб. «Смуглое сердце» ей посвящены ст-ния «Преступление арлекина» и «Зелёная татуировка» (оба – 1916). Н. Поплавская посвятила Королевичу ст-ние «Портрет. II» в сб. «Стихи зелёной дамы. 1914–1916» (1917). См. также коммент, к № 33.

Белесный — очевидно, то же, что и «белёсый/белесый».

3. Публ. впервые по Тетради-1917а, л. 90—90об. [осень 1917].

4. Публ. впервые по Тетради-1917а, л. 92об. [осень 1917]. Ст-ние находится на поел. стр. тетради. Левый край стр. истрёпан, некоторые буквы не читаются.

5. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 4 [осень 1917]. Слово «кокаинист» выписано крупными буквами внизу страницы, и мы предположили, что это и есть назв. ст-ния. Рядом с текстом помещено рисованное изображение Пьеро или, что более вероятно, певца А. Вертинского (о нём см. примеч. к № 10), появлявшегося на сцене в образе Пьеро.

Кокаинеточка — возможно, здесь имеется в виду Н. Поплавская, по слухам, именно она приучила поэта к наркотикам, см.: Поплавская Н. Стихи зелёной дамы. С. 111. Ср. с назв. популярной песни «Кокаинетка» (1916) из репертуара А. Вертинского.

6. Публ. впервые по Тетради-19176, л. боб. [осень 1917].

Велодог (Поплавский называет его «велледог») – карманный револьвер, разработанный в кон. XIX в. для защиты велосипедистов от уличных собак, использовался и для самообороны.

7. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 7—7об. [осень-зима 1917].

Мальчишка-реалист — в 1917 г. Поплавский учился в Реальном училище Н.Г. Баженова, находившемся в Москве в Лобковском пер., 5/16.

Модернистка — здесь: богемная сторонница свободных нравов, сексуально раскрепощённая женщина. Сочетание «реалист – модернистка», рассмотренное в контексте худож. увлечений Поплавского, допускает дополнительные прочтения смыслов.

8. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 8 [осень 1917].

Бостанжогло — один из двух московских магазинов рос. табачной фирмы «Товарищество М.И. Бостанжогло и сыновья», располагавшийся в здании Московского международного торгового банка на углу ул. Рождественка и ул. Кузнецкий мост. Далее перечислены марки папирос. На л. 61 той же тетради дан список дел и покупок, где есть строка: «Папирос 100 штук».

Дациаро — магазин «И. Дациаро» на Кузнецком мосту, 12, торговавший качественной полиграфической продукцией, рамами, красками и проч.

Кат (устар.) – палач. Под «катами в кашне», как можно понять, подразумеваются участники революционных событий и уличных беспорядков в Москве осенью 1917 г.

9. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 8об. – 9 [осень 1917].

Гумоз (гуммоз) – пластическая мастика, используемая в качестве гримировального средства.

10. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 9—9об. [осень 1917].

Мы говорили о Вертинском… // Что он отравляет себя кокаином… – эстрадный артист, певец, поэт, композитор, киноактёр Александр Николаевич Вертинский (1889–1957) писал в мемуарах: «Не помню уже, кто дал мне первый раз понюхать кокаин, но пристрастился я к нему довольно быстро. Сперва нюхал понемножку, потом всё больше и чаще […] Помню, однажды я выглянул из окна мансарды, где мы жили (окно выходило на крышу), и увидел, что весь скат крыши под моим окном усеян коричневыми пустыми баночками из-под марковского кокаина. Сколько их было? Я начал в ужасе считать. Сколько же я вынюхал за этот год!» (см.: Вертинский А. Дорогой длинною… / Сост. и подг. текста Ю. Томашевского, послесл. К. Рудницкого. М.: Правда, 1991. С. 75, 78).

И. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 10 [осень 1917].

12. Публ. впервые по Тетради-19176, л. Иоб. – 12 [осень 1917].

Никольский — это или Никольский собор в Николо-Греческом (Никольском) монастыре в московском районе Китай-город, или сам монастырь (закрыт в 1923 г., снесён в 1935 г.).

13. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 12об. – 13 [осень 1917].

Одеваться, душиться и пудриться… – использование пудры мужчинами было достаточно распространено в городской, в т. ч. богемно-артистической среде 1910-х гг., см., напр., прозу того же В. Королевича и его очерк «Ярмарка поэзии» (1918) в сетевом изд.: Королевич В. Молитва телу: Избр. соч. / Сост., подг. текста, биогр. очерк, коммент. Н. Андерсон. Б. м.: Salamandra P.V.V., 2017. С. 124, 158, 196, 221. Разного рода пудрой пользовались публичные персоны, так или иначе отображённые Поплавским, – А. Вертинский и И. Северянин, В. Королевич и «футурист жизни» В. Гольцшмидт (о нём см. примеч. к № 22 и коммент, к № 23). В списке его покупок и дел на л. 61 тетради есть строка: «Купить коробку приличной пудры» (он мог ею пользоваться и для того, чтобы скрыть угри на лице).

14. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 14 [нояб. 1917].

Мои окна выходят на почтамтский двор… – семья Поплавских жила в Москве по адресу: Кривоколенный переулок, 14, кв. 35. Здание Московского Императорского почтамта и телеграфа находилось по соседству, на Мясницкой ул., 26.

15. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 15 [дек. 1917].

Коляда — славян, рождественский праздник языческого происхождения с плясками, обрядовым пением, ряжеными в масках.

Рарвы — либо неверно записанное слово «ларвы» («лярвы»), происходящее от лат. larva (привидение, призрак; в древнерим. мифологии – душа дурного человека, превращающаяся после его смерти в злого духа) и используемое в более поздних стихах Поплавского, либо осознанный авт. неологизм, образованный от того же слова.

16. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 20 [1917–1918].

Элен Додж — героиня амер, многосерийного кинофильма «Похождения Элен» с детективным сюжетом (1914, режиссёр Л. Ганье), дочь амер, миллиардера. Роль Элен исполняла 25-летняя Перл Уайт.

Гривуазка — от устар, «гривуазный» (фр. grivois – дерзкий, игривый, непристойный, легкомысленный, соблазнительный).

17. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 21об. [1917–1918]. В ст-нии могут присутствовать «наркотические» аллюзии: в те годы в похожих на портсигар или пудреницу коробочках («кокаинницах») хранили и носили с собой кокаин и опиум.

18. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 22 [1917–1918].

Блафардный — от фр. blafard, т. е. тусклый.

Метальный (устар.) – металлический.

Запивают кровью чёрного козла… – отсылка к древним ритуалам жертвоприношений, в частности, к древнеевр. обряду «козлоотпущения», ассоциируемому с демоном Азазелем, см., напр.: Коллэн де Планси Ж.О.С. Тайны Ада и его обитатели, или Книга злых духов, волшебства, ворожбы, гадания, заклинаний и пророчеств: Соч. Де Плансо / Пер. с фр. Л. Р-вич. М.: Тип-я С. Орлова, 1877. С. 47.

19. Впервые (неполн.): Орфей, 88 (авториз. маш.; АП; с неточн.). По тому же ориг. впервые публ. полн. версия. Тетрадь 19176, л. 23об. [1917–1918] (без поел, строфы).

Моноплан — аэроплан, имеющий одно крыло, расположенное по обе стороны от фюзеляжа.

20. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 26 [1917–1918].

Какой-то юноша с рисунком на щеке… – строка отсылает к практике раскраски лиц рус. лучистами и футуристами, получившей теоретическое обоснование в манифесте И. Зданевича и М. Ларионова «Почему мы раскрашиваемся» (1913) и докл. И. Зданевича «Раскраска лиц (Беседа на Гауризанкаре)», прочитанном в С.-Петербурге в кабаре «Бродячая собака» 9 апр. 1914 г.

Летовъе — летнее кочевье, пастбище, место летнего промысла с временными постройками для жилья и хранения продуктов.

21. Впервые: Орфей, 83 (авториз. маш.; АП). Публ. по тому же ориг. Тетрадь 19176, л. 27 (без назв., [1917–1918]).

22. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 29об. [1917–1918].

Ходынка — здесь: Ходынское поле на северо-западе Москвы, традиционное место массовых народных гуляний.

…настроение // Не может dissiper Гольцшмидта fraiche moutarde… – эта часть фразы по-рус. должна читаться так: «настроение не может развеять свежая горчица Гольцшмидта» (благодарим М. Лепилову за разъяснение). Владимир Робертович Гольцшмидт (Хольцшмидт, 1886–1954) – атлет, пропагандист здорового образа жизни и гигиены, киноактёр, поэт, автор кн. «Духовная жизнь и физическое развитие современного человека» (1914), «Послания Владимира жизни с пути к истине» (1919), «Книга душистой травы» (1923). Был дружен с футуристом В. Каменским, вместе с которым в 1916 г. отправился в поэтическое турне по Кавказу и Крыму, а весной 1917-го – по городам Урала. В нояб. 1917 г. организовал с ним в Москве в Настасьинском пер., 1 литературно-артистический клуб «Кафе поэтов», а в нач. 1918 г. стал единоличным хозяином предприятия (закрыто в апр. 1918 г.). В «Кафе поэтов» выступали Д. Бурлюк, В. Гнедов, В. Каменский, В. Королевич, В. Маяковский, а также продавались футуристические кн. Среди прочих там выступала и Н. Поплавская, вероятно, дружившая с Каменским (см. примеч. к № 73) и хорошо знавшая Гольцшмидта.

23. Публ. впервые по Тетради-19176, л. ЗОоб. – 31 [1917–1918]. Иронический портрет женоподобного героя ст-ния, очевидно, навеян экстравагантными образами футуристов и необычными одеяниями околофутуристической публики тех лет, среди которой особенно выделялись В. Гольцшмидт и его почитатели. Н. Захаров-Мэнский встречал Гольцшмидта, «…прогуливающегося по Кузнецкому, в открытой парчовой рубашечке, декольте и куртомажнэ, в браслетах и медальонах, с обсыпанной золотистой пудрой частью кудрявой головы, то одинокого и мечтательного, то окружённого последователями, одетыми в не менее оригинальные костюмы». Похожее описание в 1919 г. дал А. Толстой: «Год тому назад я его видел в Москве, он был в шёлковой блузе, в золотых браслетах, в серьгах, и с волосами, обсыпанными серебряной пудрой». Владивостокская газ. «Дальний Восток» в 1919 г. о нём писала: «На поросшей буйными волосами голове никогда нет шляпы. На ногах дамские чулки, а в левом ухе болтается серьга полуторавершковой, по крайней мере, длины и соответствующей, конечно, тяжести» (цит. приводятся по сетевому изд.: Гольцшмидт В. Послания Владимира жизни с пути к истине / Сост., предисл. и коммент. Н. Андерсон. Б. м.: Salamandra P.V.V., 2010. С. 50, 62, 65).

Золотая округлица — возможно, имеется в виду «кокаинница» (см. коммент. к № 17).

24. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 37об. [весна 1918]. Ст-ние не завершено.

25. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 37об. – 38 [весна 1918]. Ст-ние, возможно, не завершено. Поел, четверостишие стёрто, но его можно прочесть:

Из усадьб разбитых злость литература

И сигарный столик в пасмурной избе

Даже на Печоре так теперь везде

Со стеклом от банки лижут политуру

Погостье, погост (диол., устар.) – постоялый двор, небольшое сельское поселение с церковью и кладбищем, само кладбище.

Леса (диад.) – леска для ловли рыбы.

26. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 39 [весна 1918].

…с весной Оскар Уайльда… – скорее всего, отсылка к известной цит. из “De Profundis” («Из глубины», лат.) О. Уайльда: «Прежде в моём сердце была всегда весна. Мой темперамент был органически связан с радостью. Высоко, до самых краёв, наполнял я свою жизнь наслаждением, как наполняют до края кубок вином», см.: Уайльд О. De Profundis. Письма. Афоризмы. Стихотворения в прозе / Пер. Е. Андреевой, предисл.

A. Жида. М.: [Гриф], 1905. С. 48.

Поэзия мещан о слове «мы одни»… – автор отзывается так, скорее всего, о разного рода примерах декадентской поэзии – о стихах К. Бальмонта («Колыбельная песня», 1894, 18-я строка: «В мире холодном с тобой мы одни…»; «Триолеты», 1895, 14-я строка: «И в целом мире – мы одни…»; «Быть может», 2-я строка «С тобой мы будем вместе, и будем мы одни…»),

B. Брюсова («Зелёный червячок», 1900, 10-я строка: «Над цветами мы одни…»; «И когда меня ты убьёшь…», 1900, 5-я строка: «И будем с тобой мы одни…»; «Одиночество», 1903, 20-я строка: «И в самой страсти мы одни!..»), А. Белого («Раздумье», 1901, 1-я строка: «Ночь темна. Мы одни…»; «Убийство», 1908, 3-я строка: «Мы одни. Жильё далёко…»), наконец, И. Северянина («Чайная роза», 1909, 15-я строка: «И шепчет роза: «Мы – одни…»; «Вне нас», 1910, 29-я строка: «Мы – вне вас, мы одни, мы устали…»; «Майская песенка», 1913, 2-я строка: «Мы с тобою вдвоём, мы одни…» и др.). Интересно в этой связи отметить, что в февр. – мар. 1918 г. стихи троих из этих поэтов (Бальмонта, Брюсова и Северянина) на поэтических вечерах читала Н. Поплавская; также, как сообщала пресса, она должна была отправиться в турне по США вместе с И. Северяниным, см.: Лит. жизнь России 1920-х годов. С. 118, 131, 135.

Гидальго, идальго (от исп. hidalgo) – благородный человек, бедный дворянин.

27. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 39об. – 40 [весна 1918].

Макао — названная по имени португ. колонии в Китае азартная карточная игра, распространённая в нач. XX в.

Виши — респектабельный курорт во фр. регионе Овернь.

28. Публ. впервые по Тетради-19176, л. 40—40об. [апр. 1918].

29. Впервые: Менегальдо, 32 (Тетрадь-19176, л. 40об. – 41 [весна 1918]; с неточн.).

Задачи о трубах и бассейнах — серия школьных арифметических задач из раздела «Задачи на совместную работу».

30. Впервые (1-я строфа в 2-х вар-тах): СС-3, 152 (Тетрадь-19176, л. 44, 64об. [весна 1918]). По тому же ориг. впервые публ. полн. версия (л. 44—44об.).

Хотите быть Манон в перчатках Mousquetaire… – автор обращается к образу Манон Леско, беспечной и порочной героини романа А.Ф. Прево «История кавалера де Гриё и Манон Леско» (1731). Mousquetaire («Мушкетёр», фр.) – тип кожаных женских вечерних (т. наз. оперных) перчаток длиной выше локтя (назв. появилось в 1880-е гг.). Они имеют изящные пуговицы на запястье, расстегнув которые, можно, не снимая перчатки целиком, высунуть из них пальцы на время обеда или для др. случаев.

Клод Andre Фарер — имеется в виду фр. писатель Клод Фаррер (наст, имя Фредерик-Шарль-Пьер-Эдуар Баргон, 1876–1957), лауреат Гонкуровской премии (1905), автор приключенческих, детективных, фантастических и др. произведений, в т. ч. популярного в России сб. рассказов «Курильщики опиума» (1904, рус. пер. 1910).

«Бенарес» — сорт опиума, получивший назв. от англ, наименования области Варанаси на севере Индии, где находилась построенная в 1820 г. опиумная фабрика Британской Ост-Индской компании.

31. Впервые: Неизданное, 354 («Караваны гашиша», Харьков, [1918], с эпигр., разночт.; Полосатая тетрадь, л. 3; с неточн.). Впервые публ. по Пропаже, 3 (посвящ. А. Перской, цикл ст-ний «Очарованные острова»).

Наталия Юлиановна Поплавская (1896 – не ранее 1929) – поэтесса, старшая сестра Б. Поплавского. Подр. о ней см.: Шерман А. Наталья Юлиановна Поплавская. Биографический очерк / / Поплавская Н. Стихи зелёной дамы.

С. 99—109; о её жизни во Франции и фр. колониях см. в Приложении 5 к Поплавский-1922—1924. В Тетради-19176 записан акростих Поплавского «Наталии Поплавской» (л. 31—31об.). В очерке на смерть сына Ю.И. Поплавский писал: «Когда старшая сестра Бориса Наташа, блестяще образованная и талантливая девушка, выпустила в Москве свой сборник стихов, считаясь молодой авангардной поэтессой, Борис из чувства соревнования, или, скорее, подражания тоже начал писать в ученических тетрадях “свои” стихосложения, сопровождавшиеся фантастическими рисунками», цит. по: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников / Сост. Л. Аллена, О. Гриз, предисл. Л. Аллена. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 78.

Текинцы — одно из главенствующих племён в составе туркмен, народа. «Конопляной столицей» Туркмении считается населённый текинцами небольшой г. Гёкдепе неподалёку от Ашхабада.

32. Впервые: Неизданное, 357 (Полосатая тетрадь, л. Зоб.; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

33. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 4. В. Королевич появился в Харькове летом 1918 г., когда город был занят нем. войсками и находился под властью гетмана П.П. Скоропадского. В отличие от отца и сына Поплавских, осенью перебравшихся в Крым, он оставался в городе и после установления сов. власти в янв. 1919 г., с 1920 г. работал режиссёром Политотдела Юго-Западного фронта.

Скуфейка (уменъш. к «скуфья») – небольшой головной убор православного духовенства, шапочка.

34. Впервые: Неизданное, 355 (Полосатая тетрадь, л. 4об., Харьков, окт. [1918], разночт.). Публ. по Пропаже, 7 (цикл «Очарованные острова»).

Ася Перская — видимо, одна из близких московских знакомых Поплавского.

35. Впервые: Неизданное, 358 (Полосатая тетрадь, л. 5; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Император Николай II был расстрелян в Екатеринбурге 17 июля 1918 г. вместе с членами семьи и приближёнными по постановлению исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Одно из первых всенародных прощаний с царём прошло в Харькове 28 июля 1918 г. – митрополит Харьковский и Ахтырский Антоний (А.П. Храповицкий) отслужил заупокойную литургию в Успенском кафедральном соборе, затем прошла панихида на Соборной площади.

…разложили гуситский костёр… – проводится параллель с сожжением на костре в 1415 г. чеш. религиозного реформатора Яна Гуса. Эта казнь, а также сожжение в 1416 г. его сподвижника Иеронима Пражского, положили нач. массовому движению гуситов и многолетним религиозным войнам.

Кондак (от греч. kontakion) – краткое церковное песнопение во славу Бога, Богородицы или святого.

36. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 5об.

37. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. боб.

В.В.Т. – инициалы, вероятно, относятся к некоему В.В. Тургеневу, которому посвящена поэма «Чумь».

38. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 7 ([1918], некоторые слова и части строк зачёркн.).

39. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 10.

40. Впервые: Менегальдо, 39 (Пропажа, 5, цикл «Очарованные острова», [1918?]). Публ. по тому же ориг. Полосатая тетрадь, 7об. (Ялта, янв. 1918 [1919], посвящ. «Раисе Михайловне Асеевой», в февр. 1921 г. к посвящ. дописано «незабвенной»).

Раиса Михайловна Асеева — очевидно, московская знакомая поэта. Как записал Поплавский в дневнике 19 апр./2 мая 1921 г., он встретил её в Константинополе спустя четыре года, см. Приложение 2, с. 293. Ей также посвящено ст-ние № 41.

41. Впервые: Собр. соч., 1; 423–424 (маш., [1918?]; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Пропажа, 9 – 10 (более ранняя версия, цикл «Очарованные острова»; авториз. маш., посвящ. С.М. Середенковой, разночт.). С-22.

42. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 64.

Живи бездарная семья… – о сложных отношениях поэта с семьёй см. его письмо к Ю. Иваску от 19 нояб. 1930 г.: «Жили богато, но детей притесняли и мучили, хотя ездили каждый год за границу и т. д. Дом был вроде тюрьмы, и эмиграция была для меня счастьем» (Собр. соч., 3; 480).

Глум (устар.) – издевательство, злая шутка.

43. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 8.

44. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 8об. [янв. 1919?].

45. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 9 [янв. 1919?].

…в Византийском катехизисе расторженном… – вероятно, имеется в виду «Пространный христианский катехизис Православной Кафолической Восточной церкви», официальная кн. Русской православной церкви, вышедшая в 1823 г. (Восточная церковь называется также «православной церковью византийской традиции»). Это сочинение архиепископа Филарета (В.М. Дроздова) неоднократно подвергалось критике религиозными консерваторами, в т. ч. за переложение цит. из Библии и богослужебных текстов на «простонародный язык». Первая редакция кн. (видимо, о ней говорит автор) в 1824 г. была запрещена Священным синодом к печатанию и распространению, в последующие годы «Катехизис» дважды выходил в новых редакциях (1827, 1839).

46. Впервые: Неизданное, 359 (Полосатая тетрадь, л. 9об. [янв. 1919]; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Водосвятие — христианский церковный обряд освящения воды, молебен, при котором в воду троекратно погружают крест. Здесь идёт речь о т. наз. великом Водосвятии, совершаемом накануне праздника Крещения Господня, отмечаемого 6/19 янв.

Максимилиан Александрович Волошин (1877–1932) – поэт, художник, критик, последователь антропософского учения Р. Штейнера. С апр. 1917 г. жил в Крыму. Поплавский мог познакомиться с ним в Ялте, в Лит. об-ве им. А.П. Чехова (1917–1920), где Волошин в нояб. 1918 г. выставил акварели и выступил с несколькими лекциями. О Волошине в мемуарах «Горестные тени» написал секретарь об-ва Н. Еленев (о нём см. примеч. к № 55): «Как-то посетил общество известный поэт Максимилиан Волошин, человек странной наружности: в нём одновременно было что-то, выдававшее разбойность ушкуйника и елейность монаха» (см.: РГАЛИ. Ф. 2275. Оп. 1. Ед. хр. И. Л. 98; фрагмент о Поплавском см. в предисл. к наст. изд.).

Тропарь (от греч. тротгарюу – тон, лад, мелодия) – краткое церковное песнопение в честь праздника или святого.

47. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. Иоб. [янв. 1919?].

Михаил Решёткин — возможно, Михаил Михайлович Решёткин, сын владевшего особняком на набережной Ялты купца М.П. Решёткина, пациента А.П. Чехова. Под именем М. Решоткина опубл, два ст-ния в сб. «Обвалы сердца» (1920), выпущенном в Севастополе поэтом В. Баяном. О его письме к Поплавскому из Ялты (1922 или 1923), хранившемся, очевидно, в архиве С.Н. Татищева, упоминается в: Собр. соч., 1; 486. См. также № 56–58, 60.

48. Впервые: Неизданное, 360 (Полосатая тетрадь, л. 12 [янв. – февр. 1919]; с не-точн.). Публ. по тому же ориг.

Стихи на молу — имеется в виду мол в ялтинском порту. В газ. «Ялтинский голос» в 1918 и в 1919 гг. были напечатаны ст-ния В. Набокова «Ялтинский мол» и Л. Столицы «Иль даром их кровь пролилась» (оба автора также были членами Лит. об-ва им. А.П. Чехова), посвящённые трагическим событиям янв. 1918 г., когда сторонники сов. власти проводили в этом месте массовые расстрелы пленных офицеров и горожан.

Мне хочется простого как мычанье… – аллюзия на сб. стихов В. Маяковского «Простое как мычанье» (1916).

49. Впервые: Радио. Вл. Маяковский (рис.), Игорь Северянин, Вадим Баян, Анатолий Каменский, Георгий Шторм, Мария Калмыкова, Поплавский. Александровск: Таран, 1919. С. 12 (вместе с № 65б как 2-я часть текста «Герберту Уэллсу», без посвящ., разночт.). Благодарим К. Бурмистрова за предоставление нам копии ст-ний Поплавского из 1-го изд. альманаха, находящегося в его собрании. Впервые публ. по Пропаже, И (цикл «Очарованные острова»). Полосатая тетрадь, л. 12об. («Герберту Уэллсу», [зима 1919]). В ОР РГБ (Ф. 198. Карт. 7. Ед. хр. 17. Л. 1–2) имеется авт. рук. ст-ния («Герберту Уэллсу», Ростов, [19]19, без посвящ., разночт.).

Что становится Бог сумасшедшим… – в 1-м изд. «Радио» в этой строке «Бог» был заменён на «мир». По воспоминаниям издателя альманаха В. Баяна, он сам отредактировал строку в соответствии с цензурными условиями при Добровольческой армии, см.: Чертков Л. Дебют Бориса Поплавского // Континент. № 47.1986. С. 376.

Только вино примелькается // В похоти сыщете ль нового… – источником этой сентенции является евангельское изречение Иисуса: «Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое» (Мф. 9:17).

Сны Эдисона убили… – возможно, эти слова имеют отношение к тому, что амер, изобретатель Томас Алва Эдисон (1847–1931) практиковал чрезвычайно короткий сон, а также интересовался спиритизмом. Эдисон был членом Теософского об-ва, в которое Поплавский вступил в Париже в 1921 г.

Из книжек Уэллса вылезут новые марсиане… – речь идёт о романе Г. Уэллса «Война миров» (1895–1897), различные пер. которого выходили в дореволюционной России с 1898 по 1910 г.

50. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 62об. [зима 1919?].

51. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 62об. [зима 1919?].

52. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 62об. – 63 [зима 1919?]. Ст-ние представляет собой отклик-пародию и на знаменитую «поэму-миньонет» И. Северянина «Это было у моря» (1910), вошедшую в сб. «Громокипящий кубок» (1913), и на подражающее ей ст-ние В. Королевича «Паж королевы» (1916) веб. «Смуглое сердце».

Мануар — от фр. manoir, т. е. замок, усадьба.

53. Впервые: Неизданное, 356 (Полосатая тетрадь, 63 [зима 1919?]; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

54. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 13 [февр. 1919?].

…на «самолётском» пароходе… – судно крупнейшего дореволюционного пароходства «Самолёт», основанного в 1853 г. и закрытого в 1918 г. Пароходство обслуживало регулярные линии по Волге, Оке, Каме и Шексне.

55. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 13об.

Николай Артемьевич Еленев (1894–1967) – поэт и писатель, историк, искусствовед, автор воспоминаний о М. Цветаевой. Сын А.П. Еленева, бывшего в 1914–1917 гг. градоначальником Ялты. С 1919 г. служил в Добровольческой армии. В сект. 1920 г. в ялтинском Лит. об-ве им. А.П. Чехова состоялся его творческий вечер. В том же году опубл, стихи в изданных В. Баяном сб. «Обвалы сердца» и «Пьяные вишни» (благодарим К. Бурмистрова за возможность ознакомиться с этим севастопольским изд.). Из Крыма эвакуировался в Константинополь, там опубл, ст-ние и очерк о М.А. Врубеле в альманахе поэта А. Аллина «Жизнь и искусство» (1921). Впоследствии жил в Чехословакии, Франции и др. странах.

Грим — вероятно, имеется в виду персонаж англ, и сканд. фольклора, дух или тролль. Напр., церковный грим (англ, church grim, швед, kyrkogrim и др.), являющийся духом животного (собаки, кошки, барана, козла, петуха и др.), как правило, заживо замурованного при строительстве церкви, охраняет церковь от недобрых людей или от злых сил.

56. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 15об. – 16 об.

И что может быть я Антихрист… // Час ожиданья вихрист… – интересно, что эта заметная и редкая рифма, использованная также в поэме «Чумь» (№ 65а), прежде появилась у С. Есенина в поэме «Марфа-посадница» (1914, опубл. 1917):

И писал Господь своей верной рабе:

«Не гони метлой тучу вихристу;

Как московский царь на кровавой гульбе

Продал душу свою антихристу…».

Алессандро Калиостро (граф Калиостро) – имя, которое себе присвоил итал. авантюрист Джузеппе Бальсамо (1743–1795), завоевавший в Европе и в России славу великого алхимика, мистика и мага.

57. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 19об. [апр. 1919]). Из содержания ст-ния понятно, что оно написано уже после эвакуации Поплавского из Крыма, в Константинополе. Возможно, ст-ние не завершено.

Или дерётесь с татарами // С тем что «уже в Алуште»… – речь идёт о противостоянии тогдашних властей Крыма, находившегося под контролем

Добровольческой армии и войск Антанты, и его коренного населения – крымских татар, а также о занятии Крыма в апр. 1919 г. частями Украинской Красной армии. 13 апр. батальон 4-го Заднепровского полка взял без боя Алушту и Ялту. Ливадия — дачный посёлок рядом с Ялтой.

58. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 22—22об. [апр. 1919].

Вариант монолога «Моего Пьеро» Решёткина — отсылка к ст-нию, опубл, под именем М. Решоткина в сб. «Обвалы сердца».

Эдвард Хагеруп Григ (1843–1907) – норв. композитор и пианист. Поплавский, очевидно, имеет в виду его музыку к драме X. Ибсена «Пер Гюнт» (1867), в одной из сцен которой на море терпит крушение корабль с главным героем. Образ Сольвейг, возлюбленной Пера Гюнта, можно встретить в ст-ниях Поплавского сер. 1920-х гг. “Pas d’ours” и “Dionisus au Pole Sud”, см.: Поплавский Б. Дирижабль осатанел: Русский дада и «адские» поэмы / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2023. С. 313, 350.

Лаг — морской инструмент для измерения скорости судна и пройденного им расстояния.

59. Впервые (неполн.): Менегальдо, 35–37 (авториз. маш.; АП; с неточн.). Впервые полн.: Орфей, 21–25 (по тому же ориг.; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Полосатая тетрадь, л. 19, 25об. – 26об., 61об. (без подзаг., с эпигр. из ст-ния В. Маяковского «Наш марш» (1917), при этом указано, что строки взяты из «Марша» С. Третьякова). Хотя поел, датой написания поэмы указан янв. 1920 г., мы оставляем её в более раннем блоке стихов, поскольку, судя по версии Полосатой тетради, основную часть текста Поплавский сочинил именно в своё первое пребывание в Константинополе.

Кубосимволистический солнцень — слово «солнцень» заимствовано из стихов В. Каменского, оно встречается у него, напр., в текстах «Солнцень-Ярцень» и «Поэмия о соловье», опубл, в сб. Д. Бурлюка, Г. Золотухина, В. Каменского и В. Хлебникова «Четыре птицы» (1916).

Люция — христианская мученица III–IV вв. Люция Сиракузская (Санта-Лючия), покровительница слепых и бедных.

Кусочек по-жгучему мудрой нови… – слово «новь», давшее назв. неопубл. «символистической» поэме Поплавского 1919 г. (Полосатая тетрадь, л. 17—18об.), здесь и в др. его текстах употребляется в значении неких решительных перемен, невиданной новой реальности, и отсылает к назв. романа И.С. Тургенева «Новь» (1871–1876), посвящённого судьбам революционного движения. Отметим, что имя писателя появляется в ещё одной неопубл. «символистической» поэме Поплавского – «Туд» (Полосатая тетрадь, л. 23об. – 25, 23; там идёт речь о «суетных письмах Тургенева»), написанной в апр. 1919 г. на о. Халки (тур. Хейбелиада).

Обшморганный — потёртый, старый, заношенный.

Заратустра — здесь: пророк, главный персонаж лит. – философского произведения Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1885). Эта фигура и цит. из кн. Ницше появляются и в др. текстах Поплавского 1919–1920 гг. В автобиографическом романе «Домой с небес» знакомство главного героя с работами философа отнесено к последним месяцам его пребывания в России: «В Ростове среди вшивых раненых только что открыл Ницше…» (см.: Собр. соч., 2; 396); «…среди смятения отступления читал, открывал Ницше в Новороссийске, в козьем полушубке…» (см.: Там же, 353). Источником образа могла послужить также поэма В. Маяковского «Облако в штанах» (1914–1915) с её «сегодняшнего дня крикогубым Заратустрой».

…в креозоте улыбок… – т. е. «в яде улыбок». Креозот – получаемая из дёгтя почти бесцветная ядовитая жидкость с сильным запахом.

60. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 27об.

Мессиния — истор. местность в Греции на юго-западе п-ва Пелопоннес.

61. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 28об. [июнь-июль 1919]. Назв., содержание и императивная тональность этого текста, на наш взгляд, обнаруживают его связь с известным двустишием В. Маяковского «Ешь ананасы, рябчиков жуй, // день твой последний приходит, буржуй» (1917).

62. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 29.

Цветами Самсона и Далилы… – отсылка к сцене из l-ro действия оперы К. Сен-Санса «Самсон и Далила» (1877), где девушки приветствуют победителей и преподносят им венки из цветов.

63. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 29об. [лето 1919].

…прожжённый плащ, денницы… – устар, «денница» означает утреннюю звезду, но также сатану, см.: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы» (Ис. 14:12).

64. Впервые: Менегальдо, 33–34 (авториз. маш.; АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Полосатая тетрадь, л. 30—ЗОоб. (Ростов, нач. авг. [19]19).

…фонарей букет… – ср. с назв. ненаписанной поэмы «Букеты фонарей» (см. № 70), а также с «В петлице с букетом фонарей электрических…» в № 73.

65а. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 31—34об. Изначальная версия текста, впоследствии сокращённого и переработанного в ст-ние № 65б. О второй части поэмы у нас сведений нет.

Прошлого вовсе не было // Чокнемся чума… – 5-я и 20-я строки из ст-ния Хрисанфа «Как бы интродукция», опубл, в сб. «Мезонин поэзии. Вып. 2: Пир во время чумы» (1913). Тот же эпигр. стоит перед неопубл, «символистической» поэмой «Огнь» (1919; Полосатая тетрадь, л. 27), которая была начата перед «Чумью», но брошена. Хрисанф (наст, имя Лев Васильевич Зак, 1892–1980) – поэт и художник, теоретик футуристического объединения «Мезонин поэзии» (1913), в 1920 г. жил в Константинополе.

…на Ипре и Бзуре… – под Ипром, очевидно, подразумевается река Иперле в Бельгии, на которой стоит г. Ипр и по которой в Первую мировую войну проходила линия фронта. 22 апр. 1915 г. во 2-й битве при Ипре немцы провели первую газобаллонную атаку. Бзура – река в Польше, по которой в 1914 г. проходила линия обороны рус. армии.

…уэллсовской пищи… – отсылка к роману Г. Уэллса «Пища богов» (1904), в котором учёные изобрели вещество, способствующее активному росту животных, насекомых и людей.

65б. Впервые: Радио. С. 12 (вместе с № 49 как 1-я часть текста «Герберту Уэллсу», без посвящ., разночт., короче на 3 строфы). Впервые публ. по Пропаже, 13–14 (цикл «Очарованные острова»). Первые пять строф ст-ния взяты из № 65а, а 7-я строфа перешла сюда из неопубл, «символистической» поэмы «Ширь», написанной в апр. 1919 г. на о. Халки (Полосатая тетрадь, л. 20—21об.). Поплавский читал ст-ние 12/25 февр. 1921 г. на концерте в «Русском маяке» (см. Приложение 2, с. 273), а также 21 авг./3 сент. того же года в Париже на собрании группы «Гатарапак» (см. Приложение 1 к Поплавский-1922—1924).

Георгий Петрович Шторм (1898–1978) – поэт и писатель, в 1919–1921 гг. учился в Ростове-на-Дону, затем переехал в Москву. Познакомился с Поплавским в 1919 г. в Ростове, где они оба посещали лит. кружок «Никитинские субботники». Шторм вспоминал, что ходил с Поплавским в ростовскую библиотеку Мореходного училища, где поэт читал кн. Г. Уэллса, см.: Чертков Л. Дебют Бориса Поплавского. С. У1Б. В 1921 г. в Нахичевани-на-Дону издал поэму «Карма Йога», первая часть которой в том же году вышла в ростовском коллективном сб. «Вот». Шторму посвящены также тексты № 66 и 100. В 1-м изд. «Радио» Шторм опубл, ст. «Одряхлевший мир и литература будущего», см. Приложение 1. На 3-й стр. обложки «Радио» помещён анонс невышедшей кн. стихов Шторма «Тундра в плену у экватора».

Свесились лохмотьями райские долины… – в 1-м изд. «Радио» эта строка звучала как «Свесились клочья райских долин», поскольку была переделана издателем В. Баяном из цензурных соображений, см.: Чертков Л. Дебют Бориса Поплавского. С. 376.

Рефлектор идей — под рефлектором имеется в виду отражательный телескоп, в котором действительное изображение наблюдаемого светила получается с помощью отражающего зеркала.

66. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. бЗоб.

Триплан — аэроплан с тремя крыльями, расположенными одно над другим…о безначалье степных… – имеется в виду возглавлявшееся Н. Махно анархистское крестьянское движение на юго-востоке Украины. Его главной базой была Екатеринославская губерния, находившаяся по соседству с Донской республикой (1918–1920), к территории которой относился и Ростов.

67. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 59об.

Хедив — почётный титул наместника тур. султана в Египте (до 1914 г.).

Брама (устар.), Брахма – высшее верховное существо в индуизме, изображается обычно с четырьмя руками.

68. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 60.

Бушприт (нидерл. boegspriet) – горизонтальный или наклонный брус, выступающий впереди парусного судна.

Стикс — здесь: река в царстве мёртвых (древнегреч. мифология).

Фуляр (фр. foulard) – лёгкая и мягкая, как правило, шёлковая ткань, использовавшаяся для изготовления шейных платков.

69. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. бОоб. [осень 1919?].

«Равви» (древнеевр.) – обращение «Мой учитель», употребляемое в Евангелии по отношению к Иисусу.

70. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 57. Под Ассой может иметься в виду Р.М. Асеева (см. № 40, 41), фамилию которой в константинопольском дневнике за 19 апр./2 мая и 20 апр./3 мая 1921 г. он пишет с двумя «с».

…малаховские песни… – в списке стихов в Пропаже, 61 и в С-22 встречается назв. «Малаховка» (ст-ние не обнаружено). Возможно, в подмосковном посёлке Малаховка у Поплавских или у их друзей была дача.

71. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 57об. [дек. 1919?].

Улица муку молча пёрла ит.д. – записанный по памяти фрагмент из 2-й части «Облака в штанах».

А за поворотом сутуло высится ит.д. – записанный по памяти фрагмент из ст-ния К. Большакова «Луна плескалась, плескалась долго в истерике…» (1913), опубл, в его сб. «Солнце на излёте» (1916).

…древним как улыбка Иверской… – имеется в виду считающаяся чудотворной икона Пресвятой Богородицы XI–XII вв., находящаяся в Иверском монастыре на Афоне.

Дамасковый — от «дамасковой» стали, т. е. узорчатой твёрдой стали для клинков.

72. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 58об. [дек. 1919?]. Подг. текста Р. Гейро и М. Лепиловой. Приводим пер. ст-ния с фр., сделанный М. Лепиловой специально для наст, изд.:

Кричите о крепнущих убеждениях

Следя за эросом особ богомольных

Объявляйте о недавних крещениях

И пусть у адептов накладных воротников

Колотятся сердца от облачных кольев

Ваших пламенеющих стихотворений

Вы дерзкие ходоки сквозь райскую брешь

Из рая изгнаны и теперь без исключения

Хóдите лишь по аркам Аркольских мостов

73. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 35–37 [1919?].

Исакий — Исаакиевский собор в С.-Петербурге.

В петлице с букетом фонарей электрических… – отсылка к знаменитому образу зелёной гвоздики в петлице фрака О. Уайльда, но прежде всего к эпатажной моде рус. авангардных поэтов и художников 1910-х гг., носивших в петлице не только тюльпан (Д. Бурлюк, В. Каменский, В. Хлебников и др.) или гигантскую хризантему (В. Каменский), но и пучок редиса (Д. Бурлюк, В. Маяковский), морковку (А. Кручёных), наконец, красную деревянную ложку (К. Малевич, А. Моргунов и др.). Также ср. далее: «В петлицу засунув в цвету баобаб…».

…офортов Мурильо… – исп. живописец Бартоломе Эстебан Мурильо (1617–1682) сам офорты не изготавливал, однако в XIX в. были популярны офорты и литографии с его полотен, выполненные др., художниками, в т. ч. В.В. Матэ и Н.С. Мосоловым.

…от бриллиантовых Тэти… – «бриллиантами Тэта» назывались искусственные драгоценности, продававшиеся в двух магазинах «Американского дома бриллиантов Тэта» в центре С.-Петербурга. В 1910-е гг. эти слова нередко использовались в качестве синонима любой подделки. Изделия и магазины Тэта упоминались в литературе, в т. ч. у А. Белого, В. Королевича, Н. Поплавской, М. Цветаевой. Возможно, здесь также обыгрывается имя Тети, которое носили егип. фараоны в 3-м тысячелетии до н. э.

Дредноут — назв. крупных бронированных кораблей с большим количеством артиллерийских орудий, произошедшее от “Dreadnought” («Неустрашимый», англ.), имени первого брит, корабля этого класса (1906). То же, что линейный корабль (линкор).

Геликон — медный духовой музыкальный инструмент басовой группы.

Ют (от нидерл. hut) – кормовая надстройка судна или кормовая часть верхней палубы. В юте находятся грузовые помещения или каюты для экипажа и пассажиров и проч.

Василий Васильевич Каменский (1884–1961) – поэт и писатель, входивший в футуристическую группу «Гилея». В 1918–1919 гг. выступал на поэтических вечерах, в которых участвовала и Н. Поплавская; ей посвящено его ст-ние «Печаль творит красоту», опубл, в сб. «Звучаль веснеянки» (1918).

Порхнуть на шпиль колоколен амьенских… – имеется в виду собор Амьенской Богоматери на севере Франции (г. Амьен), построенный в XIII в. Его шпиль высотой более 112 м установлен в XVI в.

Замбези — река на юго-востоке Африки, впадающая в Индийский океан.

Намотавши на шею фуллер-удава… – выражение «фуллер-удав» представляет собой игру слов, в основе которой – фамилия Фуллер, принадлежавшая, по крайней мере, двум основателям амер, бизнес-империй. Амер, предприниматель, коллекционер произведений искусства, политический деятель Элван Тафтс Фуллер (1878–1958) в 1920 г. был признан одним из самых успешных автодилеров в мире. Во второй пол. 1920-х гг. был губернатором штата Массачусетс. Канад. – амер, бизнесмен Альфред Фуллер (1885–1973) в 1906 г. создал корпорацию Fuller Brush, которая стала пионером современных техник продаж и одним из символов капитализма первой пол. XX в. Она пользовалась услугами целой армии ловких коммивояжёров с демонстрационным товаром, которые, применяя всевозможные психологические приёмы, добивались гарантированного результата.

Хлопать из кольта в клондайкском баре… – речь идёт о временах «золотой лихорадки» в районе р. Клондайк на северо-западе Канады и на Аляске, описанных в прозе Дж. Лондона.

74. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 41об.

Паска — назв. пасхального кулича на юге России, в Украине и Белоруссии, то же что пасха.

Глазет (от фр. glace – «блестящий») – сорт парчи с вытканными на ней золотыми или серебряными узорами, в XVIII–XIX вв. использовавшийся для одежды, а позднее – только в литургическом облачении священников.

75. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 42—42об.

(Скорбняк оштандартенный) – хотя слова представляются нам финальным дополнением к этому тексту, нельзя исключать, что они являются назв. записанного непосредственно за ним ст-ния № 76. Неологизм «оштандартенный» образован от слова «штандарт» (флаг государства или знамя воинского формирования, личный флаг правителя), которое Поплавский в др. использовал для характеристики текста, находящего под «под флагом» футуризма (см. «роспись футуристического штандарта» в подзаголовке к № 100).

76. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 42об. – 43.

Сегодня я пришёл на крайний мыс веков… – неточно переданная фраза из пер. «Первого манифеста футуризма» (1908) основоположника итал. футуризма Филиппо Томмазо Маринетти (1976–1944). В пер. В. Шершеневича она звучит так: «Мы на крайнем мысе веков!..», см.: Маринетти Ф.Т. Манифест футуризма // Манифесты итал. футуризма: Собр. манифестов Маринетти, Боччьони, Карра, Руссоло, Балла, Северини, Прателла, Сен-Пуан / Пер. В. Шершеневича. М.: Тип-я Рус. тов-ва, 1914. С. 7. Та же фраза дана как один из эпигр. ко всей Полосатой тетради.

Обрызганный громом мирового прибоя… – переиначенная строка из 1-й части «Облака в штанах».

77. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 43об. – 44 (на полях нарисована голова человека, на его лбу записана дата: 24/Ш 1921).

Женщины, самые дорогие, знают это… – цит. из: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. СПб.: Изд. Акц. об-ва типогр. дела в СПб., 1913. С. 227.

Ястрень, соколев — так в тексте. Это либо неверно записанные «ястреб» и неизвестное нам слово, либо придуманные заумные слова, при этом оба – с «птичьей» коннотацией.

Обыграю Пруста… – имеется в виду фр. писатель-модернист Марсель Пруст (1871–1922). На рус. языке его проза до сер. 1920-х гг. была неизвестна. В парижские годы Поплавский нередко упоминал Пруста в своих ст. и др. записях, а 20 окт. 1931 г. на собрании лит. объединения «Кочевье» он читал докл. «О Прусте и Джойсе».

78. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 44—44об.

Я знаю последние разрывающие сердце часы… – слегка изменённая цит. из: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. С. 110.

79а. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 44об. – 46об. Изначальная версия текста, в последующем сокращённого и переработанного в ст-ние № 79б.

На моране свезти в Гваделупу… – очевидно, имеется в виду марран, представитель той части евр. населения Испании или Португалии, которое в XIV–XVII вв. приняло христианство. Некоторые из марранов впоследствии переселялись на о-ва Карибского моря, в частности, на Гваделупу.

…в кильватерной колонне… – в кильватерной колонне корабли идут один за другим, в цепочке. В Первую мировую войну она считалась основным строем линкоров.

Принкипо – греч. назв. самого крупного о-ва (тур. назв. Бююкада, т. е. Большой остров) в составе архипелага Принцевы о-ва. В 1918–1922 гг. остров находился под контролем англ, военной администрации.

…Галлиполи утыканный мортирами… – Галлиполийский п-в находится в европейской части Турции и отделён от её азиатской части проливом Дарданеллы. В ходе Дарданелльской операции (1915) на п-ве происходили тяжёлые бои между войсками стран Антанты и армией Османской империи. Мортира – короткоствольное артиллерийское орудие.

Баркарола (от итал. Ьагса – лодка) – лирическая песня гондольеров, её умеренный темп напоминает покачивание на волнах или ритм ударов вёсел.

Айя София — собор Св. Софии в Константинополе, построенный в VI в. при византийском императоре Юстиниане I Великом, считался главной церковью православного мира. В XV в., после осман, завоевания города, был превращён в мечеть, в 1934–2020 гг. находился в статусе музея.

Олеография — здесь: репродукция картины, выполненная способом многокрасочной литографской печати (олеографии), обычно огрублявшей оригинал.

Галата — район Константинополя на северном берегу бухты Золотой Рог, в те годы населённый греками, армянами, выходцами из европейских стран, а также рус. беженцами. См. также сонет «Галата» (с. 238).

Таврия (Таврида, Таврика) – старое назв. Крыма и прилегающих к нему южных областей Украины, входивших в Таврическую губернию.

«Человек это нечто что должно превозмочь»… – слегка изменённая цит. из: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. С. 232.

И. Габсбург — пароход «Габсбург», в годы Гражданской войны эвакуировавший рус. беженцев, в т. ч. из Новороссийска, указания на него есть в ГСБ, 3.

79б. Впервые: Менегальдо, 43–44 (Пропажа, 17–18, цикл ст-ний «Горизонт»; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

80. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 46об. – 47.

Ольга Николаевна — здесь и далее (см. также № 81 и 82), вероятно, имеется в виду Ольга Николаевна Гарденина (в замуж, фон Кеппен, 1902–1930), константинопольская и парижская знакомая Поплавского. Ей посвящены № 84, сонет «Май» (с. 237), ст-ние «На балконе корчилась заря…» (1926), а также ст-ние «Розы Грааля», опубл, в сб. «Флаги» (1931). Она неоднократно упоминается в парижском дневнике Поплавского за 1921–1922 гг., см. Приложение 1 к Поплавский-1922—1924.

Скетинг, скетинг-ринг (англ, skating-ring) – площадка для катания на роликовых коньках.

Феб (древнегреч. Фофод, лат. Phoebus – блистающий, лучезарный) – прозвище покровителя искусств бога Аполлона.

81. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 47об.

82. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 48об. – 48об.

Мы с сердцем ни разу до мая не дожили и т. д. – переделанные строки из 4-й части «Облака в штанах».

Фивы — крупный древнегреч. город, упоминающийся в легендах и сказаниях, а также у античных авторов (Платон, Сократ и др.). Известен, в частности, тем, что в нём были институционализированы гомосексуальные связи.

83. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 49.

84. Впервые: Менегальдо, 45–46 (Пропажа, 19–20, цикл «Горизонт»; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Полосатая тетрадь, л. 49об. – 50 («Вам», июль 1920). Поэт читал ст-ние 26 септ./9 окт. 1921 г. в Париже на собрании группы «Гатарапак», см. Приложение 1 к Поплавский-1922—1924.

85. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 50–52. Рядом с датой приписано: «лето 1920 осень 1918 Ялта» (возможно, замысел поэмы или её первые строки появились ещё в 1918 г.).

Наколка — здесь: головной убор пожилой женщины, твёрдая овальная шапочка, обшитая тёмным шёлком, сверху она повязывалась платком.

Митральеза — многоствольное скорострельное артиллерийское орудие.

Тверской Сумской Садовой и Пера… – перечисляются центральные улицы разных городов: Тверская в Москве, Сумская в Харькове, Садовая в С.-Петербурге, Большая улица Перы (фр. Grande rue de Pera) в Константинополе.

Пресненский Вал — улица в Москве, до 1922 г. называлась Пресненский Камер-Коллежский Вал.

86. Впервые: Менегальдо, 47–48 (Пропажа, 21–22, нрзб, посвящ., разночт., цикл «Горизонт», [1920]). Публ. по авториз. маш. (АП). Полосатая тетрадь, л. 52об. (без назв.). С-22. Поплавский читал ст-ние на концерте в «Русском маяке» 12/25 февр. 1921 г., см. Приложение 2, с. 273.

Пера — район Константинополя по соседству с Галатой, его главной магистралью являлась Большая улица Перы (ныне – проспект Истикляль). На ней и в её окрестностях находились посольства европейских стран (в т. ч. Украины и бывш. царской России), отели, пассажи, европейские магазины и рестораны, иностранные клубы и школы, христианские церкви и монастыри. Вследствие большого наплыва рус. беженцев в 1919–1920 гг. здесь и в соседней

Галате появились рус. магазины, рестораны, игорные и публичные дома, деловые конторы и др. предприятия.

87. Впервые: Неизданное, 360 (Полосатая тетрадь, л. 61; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Бишик-Таш (Бешикташ) – район на европейском берегу пролива Босфор, поел, место проживания Поплавского в Константинополе. См. также ст-ние № 94.

88. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 62 [нояб. 1920?].

Из странствований Пима… – имеется в виду роман Э. По «Повествование Артура Гордона Пима из Нантакета» (1838).

Дух был и верблюдом кончает быть новым // Но чтобы предстать гениальным ребёнком… – отсылка к нач. речи Заратустры «О трёх превращениях»: «Я расскажу вам о трёх превращениях духа: о том, как дух сделался верблюдом, и верблюд львом, и наконец лев – дитятей», цит. по: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. С. 41.

89. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 52об. – 53 [нояб. 1920].

90. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 53об. – 54 (поел, четверостишие с датой дописано после указания места). Речь идёт, судя по всему, о некоем амер, кинофильме «Королева цирка», просмотренном Поплавским 4/17 янв. 1921 г., и о его героине-акробатке или о сыгравшей эту роль актрисе, см. Приложение 2, с. 266. В дневниковой записи за 12/25 янв. Поплавский отмечает завершение работы над текстом, см. там же, с. 268. Своим ст-нием на ту же тему отозвался константинопольский приятель поэта Ф.Н. Досужков (о нём см. Приложение 2, с. Т1Б, 288, 295, 297 и примеч. 15):

Королева воздуха

Посв[ящается] Б. Поплавскому

Ты под куполом цирка на воздушной трапеции,

Освещённая морем бенгальских огней,

В яркой радуге красок, дочь великой Венеции,

Заставляешь сердца наши биться сильней.

Королевою воздуха рецензентом расславлена,

Битковые хозяину сборы даёшь.

Королева без царства! Наши души отравлены,

Ты вонзила нам в сердце сверкающий нож!

А когда погасают огни электричества

И шумит перед входом дрожащий авто,

Провожаем мы взглядами Ваше Величество

И следим напряжённо за лёгким манто.

Как случайный богач с комплиментами вечными

Вас под локоть сажает к себе в лимузин,

Перебои мотора, в такт сплетаясь с сердечными,

Отгоняют сознание, что любовь – магазин.

А потом в кабинете ресторана шикарного,

Попивая шампанское марки Клико,

Под влияньем паров настроенья угарного

Уступает Величество Ваше легко…

Тонет всё, что мы любим, в опустевшем бокальчике,

Ищут пьяные губы атласную грудь…

Разметав эти волосы, изломав эти пальчики,

С королевою воздуха спит кто‑нибудь!..

Константинополь, май 1921 г.

(См.: Досужков Ф.Н. Моя молодость. Прага: Я.И. Тожичка, 1941.

С. 47. Благодарим А. Устинова за предоставление копии изд.).

91. Публ. впервые по Полосатой тетради, л. 54об. [1921].

Елена Ефимовна де Ладвез (в девич. Баландина) – константинопольская знакомая Поплавского, в 1920 г. эвакуировалась из России вместе с мужем. Упоминается в дневнике Поплавского, см. Приложение 2, с. 268, 271, 273, 276 и др. (о Ю.А. де Ладвезе см. там же, с. 273, 277, 279, 283 и примеч. 38). 14 окт. 1921 г. отбыла из Константинополя в Прагу, см.: ГСБ, 1; 428 (указана как студентка). Благодарим К. Бурмистрова за помощь в обнаружении информации о ней и о её муже.

92. Впервые: Менегальдо, 49 (Пропажа, 23, цикл «Горизонт», [1921]). Публ. по тому же ориг.

93. Впервые: Собр. соч., 1; 426–427 (Пропажа, 24, цикл «Горизонт», [1921]; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

94. Публ. впервые по Пропаже, 25–27 (цикл «Горизонт», [апр. – май 1921]). Полосатая тетрадь, л. 55—55об. Судя по дневнику, ст-ние было написано 12/25 апр. 1921 г., оно же (вероятно, в более поздней версии) упоминается в записи от 7/20 мая, см. Приложение 2, с. 292, 298.

Гарус (польск. harus) – грубая хлопчатобумажная или шерстяная ткань.

95. Публ. впервые по Пропаже, 27–28 (цикл «Горизонт»). Полосатая тетрадь, л. 41 (посвящ. Р.В. Смыслову, указано место: «Бишик-Таш внизу», 13–14 мая 1921; ст-ние написано за несколько дней до отъезда Поплавского из Константинополя).

96. Впервые: Менегальдо, 50–51 (Пропажа, 31–32, цикл ст-ний «Города моей жизни», [1921]; с неточн.). Публ. по тому же ориг. С-22, С-24.

Риполинный — от «риполин», назв. эмалевой краски голл. – фр. производителя Ripolin, появившейся в кон. XIX в.

97. Публ. впервые по Пропаже, 33–36 (цикл «Города моей жизни»; част, зачёркн., целиком вычеркн. некоторые строфы, [1921]). С-24. Строфы, вычеркн. в нач. ст-ния:

Проходит небо над Парижем

Ещё над тысячей столиц

И будни кланяются ниц

Пред улицей в наколке рыжей

Когда уж вечера готовы

Над синью неба острова

Темнеет башен голова

И спины тяжкие мостов

Строфа, вычеркн. после строки «Из фонарей и голубых и жёлтых»:

И тех кому родны мои простые песни

Кем и поэтами блевали города

Таких красивых и печальных иногда

И чьи глаза моей души чудесней

В АП находится авториз. маш., являющаяся вар-том этого текста. Приводим его первую строфу, за которой следуют (с небольшими отличиями) строки «А позже у закрытых окон…»:

Усы из туч мансардам близки

Из-под земли на площадь грыжа

А не нашёл в Париже близких

Я кроме девочек Парижа

На листе маш. со ст-нием есть ещё два текста, относящихся, по всей видимости, к тому же времени. Первый:

Идут шагами дня и ночи

Колоссы месяцев над городом

Но в дальнем доме жизни очи

Ночами водкою распороты

Ещё наркозом и безумием

Тоской и похотью ещё

И жизни многолетней сумме

Потерян интерес и счёт

И льются весело и бойко

Года и будни небоскрёба

У ресторанов липкой стойки

От утра дня до утра гроба

Второй:

Плывут виясь вуали дыма

Из темноты на абажур

Рука усталостью водима

Стряхает пепел на ажур

98. Публ. впервые по Пропаже, 37–40 (цикл «Города моей жизни», [1921]). С-22, С-24.

99. Публ. впервые по Пропаже, 41–45 (цикл «Города моей жизни», [1921]). С-24.

…лучи //Летят, как к телу Себастьена… – сравнение со стрелами, которыми был пронзён христианский мученик III в. Св. Себастьян.

Истерика истерик

Опыт кубоимажионистической росписи футуристического штандарта. 1919—1920

Впервые: Орфей, 28–45 (авториз. маш., АП; с неточн.). Публ. по тому же ориг. Полосатая тетрадь, л. 35–41 (карандашный текст полностью стёрт, на его месте иногда вписаны др. тексты). В конце текста: «Георгию Шторму посвящаю 22 января 1920 г.».

Искариоты Вы и т. д. – начальные строки ст-ния А. Кручёных из сб. «Учитесь худоги» (1917).

Браво я тобой доволен и т. д. – цит. из ст-ния Ф. Ницше «К мистралю. Песнь для танцев» в финале кн. «Весёлая наука», см.: Ницше Ф. Весёлая наука / Пер. с нем. // Ницше Ф. Собр. соч. Т. IX. М.: Изд. книжного склада Д.П. Ефимова, 1901. С. 464.

Моя рука – рука глупца и т. д. – цит. из: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. С. 225.

Иному ты должен дать не руку и т. д. – слегка изменённая цит. из: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. С. 85.

Данииловы письмена — не сохранившийся древний алфавит (22 знака), который в нач. V в. был передан сир. епископом Даниилом армян, царю Врамшапуху. Изабелла Яковлевна Кремер (наст, имя Лея Янкелевна Кремер, 1882–1956) – певица, выступавшая в опере, оперетте, а также исполнявшая «интимные» песни собственного сочинения. В нач. 1920-х гг. работала в ресторанах и кабаре Константинополя. В 1921 г. в альманахе «Жизнь и искусство» о ней была напечатана заметка А. Аллина.

Канопус — звезда южного полушария неба.

Куковский гид — один из туристических путеводителей Т. Кука, издаваемых с 1840-х гг. брит, компанией “Thomas Cook & Son”.

Игуанодон — вид травоядного динозавра.

…ни одного человека не уловил он, но зато уловил ТРУП — цит. из кн.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Введ. Е. Форстер-Ницше, пер. с нем. В. Изразцова. С. 35.

Константинополь (сонеты). 1921

Четырнадцать сонетов под общим заглавием «Венок сонетов “Константинополь”» (венком сонетов, однако, этот цикл не является) вошли в Пропажу, 47–60. Впервые: Собр. соч., 1; 427–433 (I–III, V, VI, VIII–XII, XIV); Менегальдо, 52, 53 (IV, VII); Зданевич И. Философия футуриста: Романы и заумные драмы / Предисл. Р. Гейро; подг. текста и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2008. С. 805 (XIII) (все – Пропажа; иногда с неточн.). Публ. по тому же ориг. Тексты были написаны в Константинополе, вероятнее всего, в янв. – апр. 1921 г. В записях константинопольского дневника 1921 г. упоминаются следующие (три из них – предположительно): «Февраль» – 2/15 янв.; «Май» – 11/24 янв.; «Пустыри» – 17 февр./2 марта; «Золотой Рог» – 18 февр./3 мар.; «Базар» (под назв. «Рынок») – 20 февр./5 мар.; «Об их ремёслах» (под назв. «Ремёсла») – 26 февр./И мар.; «Таксим», «Вступительный» (если не имеется в виду некое др. ст-ние с тем же назв.) и «Талата» – 22 мар./4 апр., см. Приложение 2. Остальные упомянутые в дневнике сонеты нам неизвестны.

Галатский мост — мост через бухту Золотой Рог, соединяющий район Галата со старой (визант.) частью города.

Трапезонд (Трапезунд) – древний город на побережье Чёрного моря, относившийся к Понтийскому царству, к Римской, Византийской и Трапезундской империям. В Османской империи получил назв. Трабзон.

Хамад (тур.) – носильщик, грузчик.

Базар — речь идёт о Большом базаре (Капалычарши, Буюк Чарши), находящемся в старой части города. Он поделён на кварталы с разного рода товарами. Стамбул — так называлась старая часть Константинополя, окружённая визант. крепостными стенами.

Магона — тур. малотоннажное плоскодонное судно, предназначенное для каботажного плавания.

…уж нет адмиралтейства… – адмиралтейство, т. е. Министерство военно-морского флота Османской империи, находилось на северном берегу Золотого Рога в пригороде Касымпаша. В ходе Первой мировой войны тур. флот был захвачен и распущен союзниками, его начали восстанавливать только после провозглашения Турецкой республики в 1923 г.

Баязет — мечеть Баязид, построенная в нач. XVI в. по приказу султана Баязида II, находится в старой части города рядом с Большим базаром. Является наиболее ранним из сохранившихся образцов крупных осман, мечетей.

Кампанила (итал. campanile) – стоящая отдельно колокольня храма. Окарина (итал. ocarina – маленький гусь) – свистулька.

Таксим — площадь в районе Пера, от которой начинается Большая улица Перы. Пулемёт Максима — разработанный в 1880-е гг. брит, изобретателем Х.С. Максимом станковый пулемёт, широко использовавшийся во время Первой мировой и Гражданской войн.

А. Кузнецов — знакомый Поплавского, часто упоминаемый в его константинопольском дневнике 1921 г. (см. Приложение 2, с. 269, 272–276, 278 и мн. др.). Там же поэт отметил, что Кузнецову понравился этот сонет (с. 276). Лот (нидерл. lood) – инструмент для измерения глубины водоёма, в т. ч. моря.

Приложение 1

Г. Шторм. Одряхлевший мир и литература будущего. 1919

Впервые: Радио. С. 5—10. О Г. Шторме см. примеч. к № 65б. Благодарим К. Бурмистрова за предоставление копии этой ст., а А. Умняшова за компьютерный набор текста.

1 Макс Нордау (наст, имя Симон Максимилиан Зюдфельд, 1849–1923) – австро-венг. врач, писатель, журналист, активный участник сионистского движения, сторонник идей Ч. Ломброзо, автор термина «дегенеративное искусство». В кн. «Вырождение» (1892, рус. пер. 1902), посвящённой культурному феномену fin de siecle, он подверг критике декадентское искусство, а также психиатрические исследования истерии, повлиявшие на открытие психоанализа.

2 Отсылка к произведению Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего» (1886, рус. пер. 1900).

3 Жюль Лафорг (1860–1887) – фр. поэт-символист. Речь идёт о его ст-нии «Похоронный марш. На смерть Земли», переведённом В. Брюсовым (1913).

4 Строка из ч. V поэмы В. Маяковского «Война и мир» (1915–1916).

5 Станислав Феликс Пшибышевский (1868–1927) – польск. писатель-модернист и драматург. Испытал сильное влияние произведений Ф. Достоевского, Г. Ибсена, М. Метерлинка, Ф. Ницше. В 1910–1912 гг. в России было издано его Полное собр. соч. в Ют.

6 Морис Метерлинк (1862–1949) – близкий к символистам белы, поэт, философ, драматург (в т. ч. писал для кукольного театра). В России его пьесы ставились В. Мейерхольдом (1905–1907, 1921) и К. Станиславским (1904, 1908). В 1910 г. вышло его Полное собр. соч. в 6 т.

7 «Воля к жизни» – понятие из работы А. Шопенгауэра «Жизнь как воля и представление» (1818), развитое в ряде трудов Ф. Ницше.

8 «Первый манифест футуризма» Ф.Т. Маринетти был написан в кон. 1908 г. и опубл, на фр. языке 20 февр. 1909 г. на первой полосе парижской газ.

“Le Figaro”.

9 Неточный пересказ нач. манифеста Маринетти, см.: Маринетти Ф.Т. Первый манифест футуризма // Итальянский футуризм. Манифесты и программы. 1909–1941: В 2 т. / Сост., предисл., вступ. к разделам, коммент., краткие сведения об авторах и библиогр. Е. Лазаревой. Т. 1. Героический футуризм: риторические жесты и художественные программы. М.: Гилея, 2020. С. 25–27.

10 В постраничном примеч. к отрывку автор указывает: «Манифест Маринетти. Перевод Вадима Шершеневича». Однако в известном пер. «Первого манифеста футуризма», сделанном В. Шершеневичем, этот фрагмент текста заметно отличается от цитируемого, см.: Манифесты итальянского футуризма. С. 7. Вместе с тем цит. почти полностью совпадает с пер. части манифеста, включённым в кн. А. Закржевского «Рыцари безумия», см.: Закржевский А. Рыцари безумия. (Футуристы). Киев: Тип-я Акц. об-ва «П. Барский в Киеве», 1914. С. 21–23 (она далее упоминается и используется в ст. Шторма). Отрывок, очевидно, был взят Штормом именно оттуда и лишь подвергся некоторым сокращениям. Закржевский, сделавший пер. текста сам или взявший его из некого неизвестного нам источника, добавил к нему примеч. с пересказом положений из «Технического манифеста футуристической литературы» Маринетти, где отослал читателей к кн. пер. Шершеневича, которую Шторм ошибочно принял за источник заимствованного им текста.

И Рассуждения автора об органической связи футуризма с учением Ф. Ницше опираются, вероятно, на кн. А. Закржевского, где этой теме уделено несколько страниц, см., напр.: «Ницше поколебал зданья – теперь они должны рухнуть под напором пламенных легионов… В этом смысле – футуристы – наследники и продолжатели Ницше. Ницше – это их духовное крещение. Идеал сверхчеловека, который был создан Ницше, – футуристы стараются воплотить в жизни. Ницше лишь мечтал о нём, они же пытаются родить сверхчеловека не на бумаге, а в жизни. Сверхчеловек Ницше – мечта, новый свободный человек футуристов есть не миф, а действительность, вот он уже рождается в них, этот человек будущего, которому покорятся все силы и законы природы, который ворвётся в жизнь из кошмара городов, сильный и мощный, отважный и безумно дерзкий… Сходство футуристов с Ницше и зависимость от него не подлежат сомнению…» (Закржевский А. Рыцари безумия. С. 37–38).

12 Маринетти находился в России с 26 января по 17 февраля 1914 г., посетив Москву и С.-Петербург и сделав в каждом из городов по несколько выступлений. Слова Шторма об основании им театра «Варьете» в С.-Петербурге действительности не соответствуют, однако они отсылают к «Манифесту театра-варьете» (1913) Ф.Т. Маринетти. Известные рус. пер. манифеста озаглавлены иначе, но речь в них идёт именно о «театре Варьете», см.: Футуризм в театре. Футуристический манифест Маринетти / Пер. М.П. // Театр и искусство. № 5.1914. 2 февр. С. 108–110; Маринетти Ф.Т. Music hall. Футуристский манифест // Маринетти. Футуризм / Пер. М. Энгельгардта. СПб.: Кн-во «Прометей» Н.П. Михайлова. С. 231–238.

13 Цит. из «Технического манифеста футуристической литературы» Ф.Т. Маринетти в пер. В. Шершеневича, см.: Манифесты итальянского футуризма. С. 42. Фрагмент манифеста с этой фразой дан А. Закржевским в качестве эпигр. к «Рыцарям безумия».

14 Имеется в виду «Единственный и его собственность» (1844, рус. пер. 1906), главное произведение нем. философа-анархиста Макса Штирнера (наст, имя Иоганн Каспар Шмидт, 1806–1856). Слова «…который в основание своего дела положил Ничто» являются пересказом заключительной фразы этой кн.: «В основание своего дела я положил “ничто”» (см.: Штирнер М. Единственный и его собственность / Пер. с нем. Г. Федера; с прилож. ст. «Жизнь Штирнера» А. Горнфельда. СПб.: Изд. В.И. Яковенко, 1907. С. 268).

15 Роман норв. прозаика и драматурга Кнута Гамсуна (наст, имя Кнут Педерсен, 1859–1952) о появлении в маленьком прибрежном городке эксцентричного незнакомца, сбивающего с толку его жителей (1892, рус. пер. 1910).

16 Роман нем. писателя Бернхарда Фридриха Вильгельма Келлермана (1879–1951) о строительстве железнодорожного туннеля под Атлантическим океаном, соединяющего Европу и Америку (1913, рус. пер. 1917).

17 Пьеса Л. Андреева «Тот, кто получает пощёчины» была написана осенью 1915 г. и вскоре появилась на сцене Московского драматического театра и Александрийского театра в Петрограде. В том же году она была издана тиражом в 200 экз., см.: Андреев Л. Тот, кто получает пощёчины: Представление в 4-х действиях. Пг.: Изд. журн. «Театр и искусство», 1915. Нет сомнений, что с пьесой был знаком и Поплавский – образ её героини, «наездницы (по афише – “Царицы танго на конях”)» с цирковым именем Консуэлла (взятым Л. Андреевым из романа Ж. Санд «Консуэло»), появляется в его ст-ниях сер. 1920-х и нач. 1930-х гг. – “La rose croix”, «На белые перчатки мелких дней…» и «Тёмною весною, снежною весною…». См. также ст-ние Н. Поплавской «“Тоту” – Певцову» в сб. «Стихи зелёной дамы», обращённое к И. Певцову, исполнявшему роль Тота в первой московской постановке пьесы (он же был режиссёром). Интересно отметить явную параллель мотивов раздвоенности у Поплавского (об этом см. предисл. к наст, изд.) теме двойничества главного героя и др. идеям пьесы (добавим, что схожая с образом клоуна Тота фигура «шута партерного» возникает в ст-нии № 47, главной темой которого выступает противостояние миру человеческой пошлости).

18 О критике пьесы см.: Андреев Л.Н. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5. Рассказы; Пьесы 1914–1915; Сатирические миниатюры для сцены 1908–1916 / Сост. и подг. текста В.А. Александрова, Е.М. Жезловой, коммент. В.М. Козьменко. М.: Худож. лит-ра, 1995. С. 503–504.

19 Работа А.М. Евлахова «Кто получает пощёчины в новой драме Л. Андреева» (Ростов-на-Дону, 1916) получила восторженный отзыв автора, см.: Андреев Л.Н. Письмо к А.М. Евлахову / Публ. Ю.В. Бабичевой // Ежегодник Рук. отдела Пушкинского Дома на 1978 г. А.: Наука, 1980. С. 252–253. Евлахов Александр Михайлович (1880–1966) – литературовед, преподаватель рус. языка в петербургской гимназии К. Мая (1904–1908), автор 3-томного труда «Введение в философию художественного творчества» (1910–1917), в 1920 г. ректор Донского ун-та им. М.П. Богаевского (г. Ростов-на-Дону). Позднее занимался психиатрией и психоанализом.

20 Цит. из «По ту сторону добра и зла», см.: Нитче Фр. По ту сторону добра и зла. Прелюдии к философии будущего / Пер. с нем. Н. Полилова. СПб.: Изд. Д.Е. Жуковского, 1905. С. 75.

21 Цит. из ст-ния В. Брюсова «Городу. Дифирамб» (1907), опубл, в сб. «Пути и перепутья» (1909).

22 Неточная цит. из ст-ния В. Брюсова «Конь блед» (1903), опубл, в сб. «LTecpavog. Венок» (1906).

23 Дмитрий Александрович Крючков (1887–1938) – поэт и критик, участник петербургских объединений эгофутуристов. Далее неточно воспроизводятся начальные строки его ст-ния «Круг повседневности» (1913) из сб. «Падун немолчный» (1913).

24 Нач. ст-ния И. Северянина «Я прогремел на всю Россию…» (1911), опубл, в сб. «Громокипящий кубок».

25 Неточная цит. из нач. ст-ния И. Северянина «Когда придёт корабль» (1911), опубл, в том же сб.

26 Цит. из ст-ния И. Северянина «Увертюра» (1915), опубл, в сб. «Ананасы в шампанском» (1915).

27 Цит. из 3-й части поэмы В. Маяковского «Облако в штанах».

28 Калибан – имя невежественного дикаря, одного из главных персонажей пьесы У. Шекспира «Буря» (1610–1611).

29 Как вспоминал В. Маяковский, «Облако в штанах» «…сначала называлось “Тринадцатый апостол”. Когда я пришёл с этим произведением в цензуру, то

меня спросили: “Что вы, на каторгу захотели?” Я сказал, что ни в коем случае, что это никак меня не устраивает. Тогда мне вычеркнули шесть страниц, в том числе и заглавие» (см.: Маяковский В. Поли. собр. соч.: В 13 т. Т. 1. 1912–1917. М.: ГИХЛ, 1955. С. 440).

30 Неточная цит. из авт. предисловия к изд. поэмы 1918 г. Далее следуют не всегда верные цит. из поэмы.

31 Далее следуют неточные цит. из поэмы.

32 Цит. из 3-й части «Облака в штанах».

33 Фраза из реплики Тота во 2-м действии пьесы Л. Андреева, см.: Андреев Л. Тот, кто получает пощёчины. С. 21.

34 Неточная цит. из ст-ния И. Северянина «Шампанский полонез» (1912), опубл, в сб. «Громокипящий кубок».

35 См.: Баян В. Лирический поток: Лирионетты и баркароллы / Предисл. И.И. Ясинского-Белинского и И. Северянина. СПб.; М.: Изд. Т-ва М.О. Вольф, 1914.

36 Сокращённая цит. из предисл. И Северянина к кн.: Баян В. Лирический поток. С. IV.

37 Здесь и далее приводятся первые строки поэмы В. Баяна «Вселенная на плахе», см.: Радио. С. 1.

38 Слова из реплики Тота во 2-м действии пьесы Л. Андреева, см.: Андреев Л. Тот, кто получает пощёчины. С. 30.

39 Эти слова появляются во 2-й части «Облака в штанах»: «Я, // обсмеянный у сегодняшнего племени, / / как длинный // скабрезный анекдот, / / вижу идущего через горы времени, // которого не видит никто».

Приложение 2

Б. Поплавский. Константинопольский дневник. 1921

Цит. из константинопольской части дневника использованы в: Татищев Н. О Поплавском // Круг: Альманах. Кн. третья. Париж: Дом книги, [1938]. С. 150–161 (Agenda); Татищев Н. Борис Поплавский – поэт самопознания // Возрождение. Париж. 1965. № 165. С. 27–37 (Agenda). Впервые (фрагменты): Неизданное, 124–130 (Agenda; с неточн.); впервые полн.: Собр. соч., 3; 153–179 (Agenda; с неточн.). Публ. по тому же ориг.

Текст Agenda содержит множество пропусков и несоответствий первоисточникам, характер и масштабы этих отклонений можно оценить, сравнив описания эпизодов 1922 г. с текстом сохранившегося ориг. «Дневника В» (ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 3; ориг. «Дневника А» 1921 г. не обнаружен). Перенося в Agenda записи из своих старых тетрадей («Дневник В» к тому же пострадал от долгого хранения в подвале), Поплавский порой не мог воспроизвести целые фрагменты текста, не разбирал отдельные слова, не вспоминал точные имена и назв. и лишь некоторые такие места восстановил предположительно, тогда как другие – явно ошибочно.

Важно отметить, что даты за 1921 г. в Agenda даны по ст. ст. (т. е. по юлианскому календарю), о чём свидетельствуют их 13-дневное отставание от дат известных событий того года (праздников, православных ритуалов, культурных мероприятий и проч.). Этот факт объясняется тем, что в Османской империи, а затем в Турецкой республике до 1926 г. использовался румийский календарь, аналогичный юлианскому. К тому же не всё рус. беженское сообщество стало сразу использовать григорианский календарь, на который сов. Россия перешла с 1918 г., а многие европейские страны гораздо раньше, – напр., ещё в нач. 1920-х гг. в некоторых берлинских и парижских рус. газ. одновременно с датами по н. ст. продолжали указываться даты по ст. ст. Отсюда, в частности, следует, что Поплавские покинули Константинополь не в мае, как сообщает дневник, а в нач. июня 1921 г. по н. ст. Кроме того, с числами (как и с днями недели) Поплавский вообще порой ошибался, на что он сам указал в одном из мест Agenda.

Наиболее существенные зачёркн. фразы и части фраз, нрзб, слова, пропущенные буквы, а также отсутствующие предлоги и союзы даны в кв. скобках. Исправлены очевидные ошибки в именах и назв., некоторые вар-ты прочтения даны в примеч., в прочих неясных случаях мы ставили знак вопроса в кв. скобках. Примеч. подготовлены при участии К. Бурмистрова.

1 Ср. в «Предисловии Заратустры»: «Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас ещё осталось от червя…», цит. по: Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. / Сост., ред. и автор примеч. К.А. Свасьян. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 8.

2 Отсылка к словам Бога из «Книги пророка Иеремии»: «Это бедственное время для Иакова, но он будет спасён от него» (Иер. 30:5–7).

3 Имеется в виду организованный амер. YMCA для рус. беженцев культурный клуб «Русский маяк» на rue de Brousse (ул. Брусы), 40 (сейчас это Sadri Ali§ik, 40). Работал с кон. 1920 г. по окт. 1922 г. В нём были открыты столовая, библиотека и ночлежка, действовали различные кружки, проводились концерты, спектакли, поэтические и лекционные вечера, устраивались худож. выставки, и именно там, как предполагают исследователи, проводились «тараканьи бега» (об этом см.: Хлебина А., Миленко В. Аркадий Аверченко: беженские и эмигрантские годы (1918–1925). М.: Дм. Сечин, 2013. С. 270–277). При клубе существовала скаутская дружина, на сборы и мероприятия которой ходил Поплавский. О нём см. также Приложение 3.

4 Р.В. Смыслов – скаутмастер, начальник Протийского отряда скаутов, затем начальник 3-го (при гимназии) Константинопольского отряда скаутов, позднее – 1-го отряда гайд и стаи «волчат», см.: Кудряшов Ю.В. Российское скаутское движение. Архангельск: Изд-во Помор, ун-та, 2005. С. 121–122 (сведения о др. участниках константинопольского скаутского движения почерпнуты из того же источника). Ему посвящена ранняя версия ст-ния № 95.

5 В янв. 1921 г. Поплавскому было 17 лет.

6 Участник скаутского движения в Константинополе.

7 Под таким назв. (т. е. «Христос воскрес») в парижской части дневника Поплавского за 1922 г. упоминается некая его теоретическая работа, которую он планирует написать и оглавление которой он составляет, см. Приложение 1 к Поплавский-1922—1924.

8 Гуна (санскр., букв, «нить») – одно из основных понятий и категорий философии индуизма, обозначающих «качество, свойство, атрибут». В частности, три гуны материального мира (пракрити) – саттва (благость, радость, знание), раджас (страсть, вожделение), тамас (неведение, леность) – сосуществуя вместе, определяют образ жизни, мышление и деятельность души. Это понятие было воспринято теософами (Е. Блаватская, А. Безант, Р. Штейнер), из работ которых Поплавский и мог его заимствовать. См. также его заумную поэму 1928 г. «Мрактат о гуне», опубл, в: Поплавский Б. Дирижабль осатанел. С. 237–243.

9 Речь идёт о семи кругах эволюции планетарного Логоса, о которых писал Р. Штейнер, в частности, в работе “Aus der Akasha-Chronik” (1904–1908), см.: Штейнер Р. Акаша-хроника: История происхождения мира и человека / Пер. с нем. А.В. Борнио. М.: Моск, типо-лит., 1912. С. 8–9 (кн. вышла также в 1914 г. под назв. «Из летописи мира»).

10 Возможно, здесь речь идёт о Меликове, упоминаемом далее, см. примеч. ИЗ. И Джидду Кришнамурти (1895–1986) – инд. брамин, философ и духовный деятель, автор множества кн., член Теософского об-ва (осн. 1875). Был главой Ордена Звезды на Востоке (о нём см. примеч. 51), учреждённого руководством Теософского об-ва, в 1926 г. отказался от своей миссии.

12 Юлиан Игнатьевич Поплавский (1871–1958) – пианист, ученик П.И. Чайковского, музыкальный критик, журналист. До бегства в Константинополь занимал пост вице-председателя Об-ва заводчиков и фабрикантов Московского района, см.: Бурышкин П.А. Москва купеческая. М.: Столица, 1990. С. 256–258. Переехав с сыном в Париж, работал в рус. промышленно-финансовых, общественных и др. организациях, выступал с докл., печатался в рус. прессе, выступал в концертах. О нём см. также в Приложении 5 к Поплавский-1922—1924.

13 Установить, о каком кинофильме здесь идёт речь, нам не удалось. В 1908 г. был снят амер, короткометражный фильм «Долли, королева цирка» (“Dolly, the Circus Queen”) с Дж. Гонтье в главной роли, однако мы не обнаружили данные о его сюжете и персонажах.

14 По всей видимости, верное написание этой фамилии – Элерц. В константинопольском скаутском дневнике В.С. Варшавского (о нём см. примеч. 37) за 1921 г. упоминается скаутмастер 1-го Константинопольского отряда скаутов К.С. Элерц, см. архив Дома русского зарубежья им. А.И. Солженицына, ф. 71. Благодарим за указание на этот источник М.А. Васильеву.

15 Фёдор Николаевич Досужков (1899–1982) – начальник 2-го Константинопольского отряда скаутов, старший скаутмастер. В Константинополь эвакуировался в 1920 г. из Новороссийска, с 1921 г. жил в Чехословакии. Учился на медицинском факультете Карлова ун-та в Праге, был учеником и сподвижником Н.Е. Осипова, первого популяризатора психоанализа в России, корреспондента и переводчика 3. Фрейда. В 1934 г. открыл в Праге собственную неврологическую и психоаналитическую клинику. Является автором множества научных трудов, а также вышедших в Праге трёх сб. стихов (1940–1943) и стихотворного пер. «Слова о полку Игореве» (1944). На его ст. «Психологические замечания по поводу сновидения Адриана Прохорова из повести А.С. Пушкина “Гробовщик”» (1937) и «Страшные сны в произведениях А.С. Пушкина» (1938) критический отзыв написал В. Ходасевич, см.: Ходасевич В. Курьёзы психоанализа // Возрождение. 1938. № 4140. 15 июля. В его кн. «Избранные стихотворения» (1943) вошли, в частности, ст-ния на профессиональную тему – «Пациентка», «Психотерапия», а также «Автоматическое писание», посвящённое практике, применявшейся как психиатрами и психоаналитиками, так и сюрреалистами (благодарим А. Умняшова за копии страниц этой редкой кн., хранящейся в московском Доме-музее М.И. Цветаевой). В нач. 1940-х гг. Досужков сочинил ст-ние, обращённое к И.А. Гарднеру (о нём см. примеч. 132, а также 42 и 68), где он вспоминает о своей константинопольской жизни и, в частности, о Поплавском:

Вновь найденному другу

Перелистывая газету не без иронии,

Натыкаюсь на нечто невероятное:

«На днях состоится хиротония

Архимандрита Филиппа, в мире Гарднера».

Молния, гром, потрясение!

В глазах забегали зайчики…

Дорогой Иван Алексеевич,

Мы когда‑то были мальчиками,

А потом молодыми человечками,

Бродили по улицам Константинополя,

Горели яркими свечками,

Росли как ровные тóполи.

Вы помните, «Русский» стоял «Маяк»,

Вы помните Андреевское подворье?

Вы помните кривую Брусса-сокак,

Вы помните константинопольское взморье?

Вы помните разговоры частые,

Что мы вели походя,

Какие‑то люди очкастые

Косились на нас на площади.

Вы помните Бориса Поплавского,

Тогда ещё семнадцатилетнего,

Молодца и франта заправского?

Увы, на свете уже нет его.

Пронеслись громы и молнии

Облака и туманы, и много лет.

Что было суждено, то исполнилось,

Не знаю, смешно ли, строго ли?

Вам суждено быть епископом,

А мне душ больных врачевателем,

Поклоны вам бить богу низкие,

Всем троим нам – быть мечтателями.

Есть три постоянные выхода

Из тисков конфликта душевного:

Один – путь служения тихого,

Богу служения древнего.

Другой – путь любви к самому себе,

Неврозом он называется,

Гордыней диавольской. От небес

До земли качается, словно маятник.

А третий – служения человечеству,

(Служенье и муки творчества),

За горький за дым отечества

Отдам я теперь всё прочее.

И вот, разошлись наши три пути,

Вы служите богу и молитесь

За нас грешных, что остались жить,

За нас, что по чувству гóлодны.

Поплавский, бедняк, не нашёл любви,

И умер, никем не понятый;

Кокаин ведь не спас никого, увы,

Не согрел в одиночества холоде.

Мне осталась любовь к человечеству,

Мне осталися муки творчества.

По-турецки ведь и по‑гречески,

Как по‑русски, любовь – без отчества.

Всем родна и близка, как мать, любовь,

Вам, Служителю Сына Божьего,

Мне, науки служителю. Общий кров —

Синь небес. Всё под небом прóжито.

Мы друг другу пожмём руки искренно,

Дорогой Иван Алексеевич,

И с любовью пребудем мысленно

До душевного землетрясения.

(См.: 1941–1942. Избранные стихотворения Ф.Н. Досужкова. Прага, 1943. С. 38–41.)

16 Скорее всего, это отсылка к кн. канад. врача Р.М. Бёкка «Космическое сознание» (1901, рус. пер. 1915), посвящённой природе мистических переживаний. Бёкк выделял три типа сознания: простое сознание, самосознание и космическое сознание. Поэт, очевидно, был также знаком с разбором этих идей в гл. 21 работы П. Успенского «Tertium organum. Ключ к загадкам мира» (1911).

17 Елена Петровна Блаватская (1831–1891) – религиозный философ и оккультист, автор множества трудов в этой области, создательница теософского учения, основательница Теософского об-ва. В Константинополе Поплавский вступил в Орден Звезды на Востоке, а в Париже стал членом Теософского об-ва. В его парижских стихах 1920-х гг. можно часто встретить образы и термины из теоретического лексикона Блаватской.

18 Борис Георгиевич Немченко – скаутмастер, начальник 1-го Константинопольского отряда скаутов.

19 Согласно трактату Е. Блаватской «Тайная доктрина» (изд. 1888, 1897), астральное тело распадается через некоторое время после смерти физического.

20 Речь идёт о скаутском маскараде, см. запись за 7/20 янв.

21 Елена Ефимовна де Ладвез, см. примеч. к № 91.

22 Речь идёт о некоем соч. Ивана Фёдоровича Наживина (1874–1940), писателя, последователя Л. Толстого, участника Белого движения, одного из заметных литераторов рус. эмиграции. В 1920 г. Наживин вместе с семьёй эвакуировался из Новороссийска в Болгарию, с 1924 г. жил в Бельгии.

23 По всей вероятности, имеется в виду младшая сестра Поплавского Евгения, умершая от туберкулёза в янв. 1921 г. или несколько ранее.

24 Трудно сказать конкретно, какой из курсов по истории философии читал Поплавский. Возможно, речь идёт о кн. нем. философа В. Виндельбанда «История древней философии» (1888, рус. пер. 1893) или «История новой философии» (1878–1880, рус. пер. 1902–1905).

25 Участник скаутского движения в Константинополе.

26 Как предположила в беседе с нами профессор Тюркан Олджай, кинотеатр с таким назв. мог находиться в шестиэтажном здании отеля «Румели Хан», построенном в нач. Большой улицы Перы в 1890-е гг.

27 Имеется в виду кинофильм «Страх» («трагедия в 5 частях»), произведённый в 1919 г. в Ялте «Ателье И. Ермольева» (реж. А.А. Волков, в главных ролях – Н.А. Римский и И.Н. Таланов). Премьера состоялась в «Русско-американском синематографе» в Константинополе 5 апреля 1920 г., см.: Утургаури С. Белые русские на Босфоре. 1919–1929. М.: МБА, 2013. С. 189.

28 Николай Александрович Римский (наст. фам. Курмашов, 1886–1942) – один из ведущих актёров «Товарищества И. Ермольева», в февр. 1920 г. эвакуировался из Ялты в Константинополь вместе с И.Н. Ермольевым и его сотрудниками (в том числе – И. Мозжухиным и Я. Протазановым). В том же году труппа перебралась во Францию, где Римский работал киноактёром, режиссёром и сценаристом.

29 Старший брат поэта Всеволод Юлианович Поплавский (1901–1973), оставшийся в России. Впоследствии он оказался в Берлине, а в 1924 г. переехал в Париж, где устроился работать таксистом. Подр. о нём см. в Приложении 5 к Поплавский-1922—1924.

30 «Симфония № 1» (1895) – наиболее известное произведение композитора Василия Сергеевича Калинникова (1866–1901).

31 Сестра Поплавского Наталия, см. примеч. к ст-нию № 31.

32 Возможно, это военнослужащий Вооружённых сил Юга России Павел Захарович Стоякин или кто-либо из его детей. В февр. 1920 г. он эвакуировался с женой и двумя детьми из Одессы на пароходе «Грегор», см.: ГСБ, 3; 430.

33 Район города на северо-востоке от Пера, за площадью Таксим.

34 Скорее всего, это Яков Николаевич Горбов (1896–1981), офицер Добровольческой армии, поэт, писатель, лит. критик, с 1978 г. – муж поэтессы И. Одоевцевой. Эвакуировался в нояб. 1920 г. из Крыма на пароходе «Корнилов», см.: ГСБ, 3; 659.

35 Речь идёт о кн. нем. христианского мистика Якоба Бёме (1575–1624) “Aurora oder Morgenrote im Aufgang” (1612, рус. изд.: Бёме Я. Aurora, или Утренняя заря в восхождении / Пер. А. Петровского. М.: Мусагет, 1914).

36 Такое назв. имели две кн. авторов-теософов, которые могли заинтересовать Поплавского: Безант А. Путь к Посвящению и Совершенствование Человека / Пер. В. Пушкиной. СПб.: Изд. журн. «Вестник Теософии», 1914 (2-е изд. 1918); Штейнер Р. Путь к посвящению, или Как достигнуть познания высших миров / Пер. с нем. В. Лалетина. Калуга: Тип-я Губ. земской управы, 1911. Поэт уже тогда интересовался учением Штейнера, однако, учитывая его увлечение фигурой Дж. Кришнамурти и взглядами его покровителя, президента Теософского об-ва А. Безант, можно предположить, что речь идёт о первой кн. Она действительно построена систематически и кратко объясняет путь теософского посвящения.

37 Не исключено, что здесь имеется в виду Владимир Сергеевич Варшавский (1906–1978), в будущем прозаик и публицист, автор кн. «Незамеченное поколение» (опубл. 1956), а в те годы скаут в Константинопольском отряде. О его знакомстве с Поплавском в «Русском маяке» см. в его романе «Ожидание» (опубл. 1972) – этот отрывок приводится в предисл. к наст. изд.

38 Юрий (Георгий) Александрович де Ладвез (1895–1937) – муж Елены Ефимовны де Ладвез, военный летчик, с февр. по май 1917 г. обучался в Великобритании. Затем, очевидно, служил в Вооружённых силах Юга России или в Русской армии Врангеля. В 1920–1921 гг. жил в Константинополе, оттуда переехал в Прагу. В 1924 г. вернулся в СССР, был арестован, отбывал заключение в Соловецком лагере особого назначения. После освобождения работал инженером в г. Орск Оренбургской обл. В 1937 г. был арестован и расстрелян. О нём см.: Карташёв А.В., Фирсов РА. Репрессии бывших лётчиков, проходивших обучение в Англии в 1917 году / / Вестник Ун-та Д. Пожарского. № 1(3): Политические репрессии на севере России. М.: Рус. фонд содействия образованию и науке, 2016. С. 38–40.

39 Пётр Демьянович Успенский (1878–1947) – исследователь-эзотерик, автор трудов по оккультизму, сотрудник Г. Гурджиева (о нём см. примеч. 128). В 1920–1921 гг. жил и работал в Константинополе, читал лекции в «Русском маяке». В 1921 г. переехал в Великобританию.

40 Об «эфирном зрении» Поплавский, скорее всего, прочитал в кн. Ч.У. Ледбитера (о нём см. примеч. 76): Ледбитер Ч. Ясновидение / Пер. М. Станюкович. СПб.: Изд. журн. «Вестник Теософии», 1914. В гл. 2 есть раздел как раз об этой функции «эфирного тела».

41 Такой «венок» или цикл сонетов нам неизвестен. Тексты из «Стамбула» могли частично войти цикл «Константинополь», опубл, в наст. изд.

42 Церковь во имя святителя Николая при Николаевском госпитале в Харбие, о ней см.: Гарднер И.А. Константинополь в 1920 г.: фрагменты воспоминаний // Русская белая эмиграция в Турции: век спустя / Сост. и отв. ред. Т. Олджай. М.: Дом рус. зарубежья им. А. Солженицына, [2019]. С. 246–247.

43 Вероятно, имеется в виду поэт Игорь Ястребцов, автор сб. стихов «Царь-солнце» (Царьград, 1920).

44 Поплавский, скорее всего, читал гл. XX («О втором дне») кн. Я. Бёме “Aurora”, в которой содержится коммент, к библейскому рассказу о втором дне

творения.

45 Она же, как мы полагаем, упоминается далее под именем Елизаветы X. Возможно, имеется в виду Елизавета Христофоровна Озоль, эвакуированная в 1920 г. из Ялты на пароходе «Рио-Негро», см.: ГСБ, 2; 426.

46 Термином «неточный дух» в рус. изд. трактата Я. Бёме “Aurora” 1914 г. переведено важное понятие “Quellgeist”. Собственно говоря, это семь изначальных («неточных») качеств, или «духов Божьих» т. наз. Ангельского царства, которым посвящены гл. VIII–XI кн. Бёме.

47 См. примеч. к циклу сонетов «Константинополь».

48 Речь может идти о гадании на картах Таро, которыми Поплавский интересовался, по крайней мере, с 1919 г. и рисованием которых он в то время был увлечён.

49 В 1918–1922 гг. под контролем фр. военной администрации находились старая часть города (Стамбул) и о. Халки.

50 «Кремль» – рус. ресторан на Большой улице Перы. Его в своих мемуарах упоминает В. Шульгин: «Против “Медведя” ещё ресторан – “Кремль”. У “Кремля”, на тротуаре, продают русские книжки – всякие, подержанные, – всё, что хотите, и масса новых изданий старых авторов», см.: Шульгин В.В. 1921 год / Сост., науч, ред., авт. вступ. ст. и коммент. А.А. Чемакин. М.: Кучково поле; АНО «ИИЭ», 2018. С. 81.

51 Орден Звезды на Востоке (Order of the Star in the East) – организация с центром в инд. г. Варанаси (Бенарес), учреждённая руководством Теософского общества с целью подготовить мир к приходу Мирового Учителя (Майтрейи). Просуществовала с 1911 по 1927 г., в России действовало её отделение (1917–1918), издавались книги Ордена. Здесь, вероятно, речь идёт о проекте создания отделения в Константинополе.

52 Речь идёт либо об Исааке Наумовиче Альтшуллере, либо об одном из его сыновей, скорее всего, о Григории Исааковиче Альтшуллере, – Поплавский, как можно догадываться, был с ними знаком ещё по Ялте. Исаак Наумович Альтшуллер (1870–1943) – известный ялтинский врач, пациентами которого были В. Качалов, К. Станиславский, Л. Толстой, А. Чехов и др., один из основателей Русской секции Международной лиги по борьбе с туберкулёзом. Летом 1920 г. вместе с семьёй выехал в Константинополь, состоял там членом Об-ва рус. врачей, затем жил в Берлине, Праге, наконец, в Нью-Йорке. Григорий Исаакович Альтшуллер (1895–1983) – писатель, врач, из Константинополя переехал в Прагу, учился на медицинском факультете Карлова ун-та. Был знаком с М. Цветаевой, в февр. 1925 г. принимал у неё роды. Г.И. Альтшуллер, И.Н. Альтшуллер, его жена Мария Абрамовна (1868–1928; упоминается далее), их дочь Екатерина Исааковна (о ней см. примеч. 94) – все были членами ялтинского Литературного об-ва им. А.П. Чехова (о нём см. примеч. к № 46).

53 Возможно, здесь авт. описка, и имеется в виду Григорий Исаакович Альтшуллер.

54 Как мы полагаем, здесь, а также в записи за 4–5/17—18 мар. (там названа фамилия Евпалов) неверно передана фамилия А.М. Евлахова, автора брошюры о пьесе Л. Андреева «Тот, кто получает пощёчины», см. примеч. 19 к Приложению 1.

55 Лотто (лото) – азартная уличная игра, с 1 мая 1921 г. все игровые точки в городе были закрыты полицией союзных держав, см.: Зарницы. Русский национальный еженедельник. 1921. № 9. 8—15 мая. С. 29. О лото в Константинополе см. рассказ А. Аверченко «Лотто-тамбола» в его кн. «Записки Простодушного» (1922).

56 Возможно, имеется в виду семья Бендусов. В 1920 г. в Константинополь эвакуировался 26-летний Иван Семенович Бендус, см.: ГСБ, 1; 155.

57 Вероятно, речь идёт о ком-то из беженцев по фамилии Гринберг, см.: ГСБ, 1; 152, 154–155, 397, а также 3; 353.

58 Убоина (спец., просторен.) – мясо убитых животных. Вероятно, с этого момента поэт стал вегетарианцем, что считалось желательным у теософов. Это подтверждают записи в его парижском дневнике того же года – за 4/17 мая («Меня свели в вегетарианский ресторан»), за 12/25 июня («Вечером в вегетарианскую столовую») и др., см. Приложение 1 к Поплав-ский-1922—1924. См. также ст-ние «Я пред мясной, где мёртвые лежат…» (1924), опубл, в том же изд., и фрагмент романа «Домой с небес», где говорится о вегетарианстве главного героя, см.: см.: Собр. соч., 2; 319–320.

59 Скорее всего, это рисунок по мотивам наставлений Р. Штейнера, говорившего о «Горе» как о месте посвящения в контексте интерпретации мистерий (в частности, истории Иисуса Христа).

60 Имеется в виду мечеть Баязид, см. примеч. к циклу сонетов «Константинополь».

61 Очевидно, речь идёт о О.Н. Гардениной, см. примеч. к № 80.

62 Такое назв. носит пьеса, сочинённая исп. драматургом П. Кальдероном в 1632–1635 гг. Она вышла на рус. языке в 1898 г. в пер. Д. Петрова, а в 1902 г. – в пер. К. Бальмонта.

63 На этой странице заканчивается гл. IX кн. Я. Бёме “Aurora” – «О блаженной, приветной и милосердной любви Божией».

64 Очевидно, домработница Поплавских.

65 Греч, православная церковь Св. Троицы Константинопольской архиепископии на Me§elik Sokak, 11/1.

66 Имеется в виду лекция П. Успенского. Концепция «трёх центров» в человеческом существе – интеллектуального, эмоционального (инстинктивного) и двигательного – имеет важнейшее значение для системы Г. Гурджиева. Он утверждал, что у обычного человека эти «центры» практически не связаны между собой и разделены в своих функциях и проявлениях. Успенский, в то время находившийся под влиянием Гурджиева, развивал эту идею в лекциях, а затем изложил её в собственном понимании в трудах, напр., в “In Search of the Miraculous: Fragments of an Unknown Teaching” (1949; «В поисках чудесного: Фрагменты неизвестного учения», англ.).

67 Представление о чакрах (чакра – колесо, диск, санскр.), психоэнергетических центрах в тонком теле человеческого существа – одно из центральных в инд. духовных практиках, в частности, в тантре и йоге. Оно используется в индуизме, буддизме и было воспринято теософами и другими школами западного эзотеризма. Среди теософов наиболее известное сочинение о чакрах написал Ч.У. Ледбитер, см.: Leadbeater C.W. The Chakras. Adyar: Theosophical Pub. House, 1927. Согласно ему, «Чакры, или силовые центры, – это точки соединения, через которые [оккультная] энергия перетекает из одной оболочки [или тела] человека в другую» (р. 2). Поплавский мог узнать о теософском понимании чакр из кн. А. Безант «Путь ученичества», вышедшей в С.-Петербурге в 1911 г., где этот термин передан как «чакрам» (в англ. ориг. – “chakram”).

68 Владимир Александрович Дукельский (псевд. Вернон Дюк, 1903–1969) – поэт, пианист и композитор, автор симфонических и музыкально-театральных произведений, в том числе популярных песен для бродвейских мюзиклов. В 1920–1921 гг. жил в Константинополе, затем переехал в США. В 1924–1929 гг. жил в Лондоне и Париже, сотрудничал с С. Дягилевым и С. Прокофьевым. Свою жизнь в Константинополе описал в мемуарах, см. Приложение 4. В перечне имён, связанных со скаутской организацией в Константинополе, вероятно, упоминается его мать: «…было разработано новое “Положение о Константинопольской организации”, составленное и подписанное Досужковым, Смысловым, д’Антонини, Немченко, Варшавской, Бедзио, Темномеровым, Гарднером, Юреневым, Старшим Другом скаутов Дукельской», см.: Кудряшов Ю.В. Российское скаутское движение. С. 123. Спустя 40 лет Дукельский опубл, посвящённую памяти Б. Поплавского кн. стихов «Послания», куда вошло следующее ст-ние:

Памяти Поплавского

Я знал его в Константинополе,

На Бруссе, в «Русском Маяке»,

Где беженцы прилежно хлопали

Певцу в облезлом парике;

Где дамы, вежливо грассируя,

Кормили бывших богачей,

Где композиторскую лиру я

Сменил на виршевый ручей.

Распорядители в усладу нам

Порой устраивали бал,

Где «Ваши пальцы пахнут ладаном…»

Вертинский, жмурясь, распевал,

Где, тешась вальсами свирельными,

Порхали феи средь толпы

И веерами самодельными

Свои обмахивали лбы.

В американской сей обители

Шнырял голодный спекулянт:

«Вот, мистер Джаксон, не хотите ли —

Пятикаратовый брильянт!»

Приходом красных в море выкинут,

Там плакал жирный журналист,

Приспешник некогда Деникина —

Труслив, развратен и речист;

Священник, детский сад, гимназия,

Завет бойскаутов: «Будь готов!»…

К спокойствию, однообразию —

Удел детей и стариков.

Однажды я в гостиной вечером

Увидел гнувшегося вбок

Молодчика широкоплечего —

Не то атлет, не то дьячок.

Пиджак, пробор и галстук бантиком.

«Напрасно просишься на холст», —

Подумал я. «Одет романтиком,

А нос, как луковица, толст».

В шестнадцать лет мы все завистливы —

Меня кольнул его пиджак,

Для бедняка наряд немыслимый;

Мой франт – беднейший был бедняк.

Он, не найдя библиотекаря,

Сказал: «Поплавский. Есть Ренан?»

Но предпочёл бы, видно, пекаря

И разогретый круассан.

Разговорились. Оба – юные,

Плели немало чепухи.

Потом прочёл он сладкострунные

Гнусавым голосом стихи.

Стихи нелепые, неровные —

Из них сочился странный яд;

Стихи беспомощно любовные,

Как пенье грешных ангелят.

Но было что‑то в них чудесное,

Волшебный запах шёл от них;

Окном, открытым в неизвестное,

Мне показался каждый стих.

И тогой юного Горация

Мне померещился пиджак —

Божественная трансформация!

Из ада в рай – потом в кабак.

Лакали приторное дузико

(Союз аниса и огня);

Стихов пленительная музыка

Опять наполнила меня.

. .

Носил берет. Слегка сутулился.

Был некрасив, зато силён;

Любил Рембо, футбол и улицу,

Всегда в кого‑то был влюблён.

Уже тогда умел скандалами

Взъерошить скучное житьё;

Бесцеремонен с генералами,

Пленял галатское жульё.

Грандилоквентными причудами

Уже тогда смущал народ,

Но с девушками полногрудыми

Робел сей русский Дон-Кихот.

За декорацией намеренной,

Под романтической бронёй

Таился жалостный, растерянный,

Негероический герой.

Что нас связало? Не Европа ли?

О, нет, – мы вскоре разошлись.

Но в золотом Константинополе

Мы в дружбе вечной поклялись.

1961

(См.: Дукельский В. Послания. Мюнхен: Изд. автора, 1961. С. 9—11.)

69 Речь, скорее всего, идёт о финансовом совещании у бывшего главнокомандующего Русской армией генерала П.Н. Врангеля.

70 Как можно понять, речь идёт о документах для получения Поплавскими фр. виз.

71 Построенная османами в XV в. крепость Едикуле (Семь Башен, тур.) на западной окраине визант. части города, выходящей к берегу Мраморного моря.

72 Димой друзья и близкие называли Владимира Дукельского.

73 Рудольф Штейнер (1861–1925) – австр. философ, эзотерик и оккультист, основоположник антропософии. К описываемому времени на рус. языке было издано множество его работ.

74 Ревель – прежнее (до 1918 г.) официальное назв. столицы Эстонской республики г. Таллин. Неофициально использовалось до сер. 1930-х гг.

75 О тогдашнем муже Н. Поплавской есть запись в парижском дневнике Поплавского за 1 июня 1922 г., см. Приложение 1 к Поплавский-1922—1924.

76 Чарльз Уэбстер Ледбитер (1854–1934) – англ, писатель, известный теософ, член Теософского об-ва, в 1909 г. «открывший» в Индии Дж. Кришнамурти. Речь, очевидно, идёт о его кн. «Краткий очерк теософии», дважды изданной на рус. языке (1911, 1918).

77 Видимо, это не ст-ние № 86, которое было написано на Принкипо и прочитано в «Русском маяке» 12/25 февр., а некий др. текст.

78 Возгласы на обычной литургии.

79 Речь, скорее всего, идёт о лекциях П. Успенского в «Русском маяке».

80 Поплавский думает о значении первых семи из 22-х Старших арканов Таро: Маг, Папесса (Жрица), Императрица, Император, Иерофант, Влюблённые, Колесница. Вероятно, он был знаком с кн. П. Успенского «Символы Таро: (старинная колода карт): Философия оккультизма в рисунках и числах» (1912; 2-е изд. 1917).

81 Т. е. до гл. XXI («О третьем дне») кн. Я. Бёме “Aurora”.

82 Вероятно, это Ю.А. де Ладвез.

83 Возможно, это 22-летняя Анна Кронидовна Терновская, эвакуированная в нояб. 1920 г. из Крыма на пароходе «Пётр Регир», см.: ГСП, 1; 349.

84 Тунель (Тюнель) – открытый в 1875 г. подземный фуникулёр, спускающийся от Большой улицы Перы к бухте Золотой Рог.

85 Подворье Афонского Русского Свято-Пантелеймонова монастыря, возведённое в Галате в 1873 г.

86 Греч, православная церковь Св. Николая, возведённая в XVI в. и перестроенная в 1834 г.

87 Как предположила в беседе с нами Т. Олджай, речь может идти о некоем празднике или благотворительном мероприятии, устроенном рус. беженцами.

88 «Оно» – момент мистической иллюминации (состояние озарения, видения, перехода в изменённое состояние сознания), о котором Поплавский говорит в романе «Аполлон Безобразов» (см.: Собр. соч., 2; 206, 207) и в дневниках кон. 1920-х – нач. 1930-х гг. (см.: Собр. соч., 3; 257, 332, 342, 349 и мн. др.). См. также его ст-ние «Оно» (1924). То же состояние упоминается в «психотерапевтическом» ст-нии Ф. Досужкова «Пациентка»:

Дал бы я ей зелья,

Сварила б она его на ночь,

И, когда пала б тьма на землю,

Нашло бы на неё “оно”.

(См.: 1941–1942. Избранные стихотворения Ф.Н. Досужкова. С. 33–34.)

89 “Vogue” – назв. женского журн. о моде, издающегося в США с 1892 г.

90 Здесь и далее, очевидно, имеется в виду тот самый офицер, которого Поплавский повстречал в «Русском маяке» 14/27 мар.

91 Борис Абрамович Гуревич (1889–1964) – поэт, публицист, адвокат, философ, активный деятель Белого движения. В 1920–1921 гг. жил в Константинополе, читал лекции в «Русском маяке» и, как можно понять, вёл там философский кружок. Переехал в Париж, затем жил в США.

92 Кн. главы отделения Ордена Звезды на Востоке в России В.Н. Пушкиной «Скоро Спаситель придёт» (Пг.: Орден Звезды на Востоке, 1918).

93 Не исключено, что Поплавский так передаёт назв. научно-фантастического кинофильма «Конец света» (дат. “Verdens Undergang”, 1916) дат. режиссёра А. Блума. Фильм считается первым в жанре апокалиптического кино.

94 Екатерина Исааковна Альтшуллер-Еленева (1897–1982) – дочь И.Н. Альтшуллера, первая жена Н.А. Еленева (о нём см. примеч. к № 55). После Константинополя жила в Праге и Берлине, затем во Франции и в США. Дружила с М. И. Цветаевой и с её дочерью А.С. Эфрон, по её инициативе была опубл, кн.: Цветаева М. Проза. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

95 «Фламур» (фр. Palais Imperial de Flamour) – фр. наименование дворца «Ыхламур» (тур. ihlamur – липовый), летней резиденции осм. султанов между районами Бешикташ и Нишанташи, построенной во времена правления султана Абдул-Меджида I (1839–1861). Поплавский со своим отцом в эти месяцы жил от него неподалёку, см.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 78.

96 В ориг. здесь и далее – «Сгуриди», но, вероятнее всего, это ошибка. Возможно, имеется в виду 40-летняя Елизавета Николаевна Згуриди, прибывшая в Константинополь в 1920 г. из Екатеринодара, см.: ГСБ, 1; 139.

97 Возможно, здесь даётся отсылка к кн. Дж. Кришнамурти «У ног Учителя» (1910, рус. пер. 1911, переизд. 1912, 1916, 1918), после выхода которой был основан Орден Звезды на Востоке.

98 Речь может идти о кн. Р. Штейнера «Теософия: Введение в сверхчувственное познание мира и назначения человека» (1904, рус. пер. 1915).

99 Песнопение вечерни «Свете тихий»: «…пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поём Отца, Сына и Святаго Духа Бога».

100 Назв. изданного Орденом Звезды на Востоке рус. пер. кн. Е.А. Вудхауза (1917). Эрнест Армин Вудхауз (1879–1936) – брит, теософ, поэт, учитель Дж. Кришнамурти, в 1911–1920 гг. генеральный секретарь Ордена Звезды на Востоке, брат писателя П.Г. Вудхауза.

101 «Русско-американский синематограф» – кинотеатр, открытый в Константинополе 20 мар. 1920 г. «Товариществом И. Ермольева» для показа «кинокартин из русской жизни – известнейших шедевров русской литературы и искусства», цит. по: Утургаури С. Белые русские на Босфоре. С. 189. Находился на углу Большой улицы Перы и переулка Кючюк Пармаккапы. Благодарим за это уточнение Т. Олджай.

102 Кинофильм “The Fall of Babylon” (1919) амер, режиссёра Д.У. Гриффита.

103 Важнейшая идея П. Успенского состоит в убеждении, что обычный человек не представляет собой никакой целостности, но является совокупностью самостоятельно действующих «я» разного типа. Эта концепция «множественности “я”», восходящая к наставлениям Г. Гурджиева, объяснялась в лекциях Успенского и изложена в его кн. «Четвёртый путь» (1957), где собраны записи его лекций 1921–1946 гг. См. в гл. 7: «“Какое я”? Наш главный враг есть слово “я”, потому что, как я сказал, мы действительно не имеем никакого права применять его в обычных условиях. Значительно позднее, после длительной работы, мы можем начать думать о группе “я”, которые соответствуют Заместителю Управляющего в качестве “Я”. Но в обычных условиях, когда вы говорите “Мне не нравится”, вы должны спросить себя: “Какому из моих ‘я’ не нравится?”

Таким путём вы постоянно напоминаете себе об этой множественности. […] Начало самопознания – это понимание того, кто говорит в вас и кому вы можете доверять» (цит. по: Успенский П.Д. Четвёртый путь. Запись бесед, основанных научении Г.И. Гурджиева. СПб.: АО «Комплект», 1995. С. 214–215).

104 П. Успенский вряд ли имел какое-либо отношение к буддизму, однако его идеи об отсутствии целостной личности у обычного человека могли напоминать слушателям одну из центральных доктрин буддизма об анатмане, отсутствии самости индивида («личности»).

105 Принадлежащий грекам книжный магазин “Byzance” находился в Галате по адресу: Izmirli Oglou Han, 7–8. Благодарим за эту информацию Т. Олджай.

106 Кн. А. Безант и Ч.У. Ледбитера “L’Homme, d’ou il vient, ou il va, recherches faites a 1’aide de la clairvoyance” (1913; «Человек, откуда он и куда идёт, исследования проводились с помощью ясновидения», фр.). На рус. языке в те годы не выходила, Поплавский читал её на фр. языке.

107 Возможно, речь идёт о П. Успенском.

108 Очевидно, имеется в виду живописец и театральный художник Николай Николаевич Беккер (1877–1962), автор портретов представителей рос. императорской династии и светских красавиц. С 1920 г. жил в Константинополе, где написал множество портретов высших чинов оккупационных властей и членов их семей. В 1922 г. в гостиной отеля «Пера-палас» были устроены две выставки его работ.

109 Речь, возможно, идёт о Полосатой тетради, у которой на обложке сохранилась бумажная наклейка со стёршимся рисунком, а на форзацах наклеено несколько рисунков Поплавского.

110 Возможно, Поплавский читал кн.: Чемберлен Х.С. Арийское мировоззрение / Пер. с нем. О.К. Синцовой. М.: Мусагет, 1913. Эта работа известного писателя, философа, одного из создателей арийской расовой теории была популярна у околосимволистской публики и в среде рус. оккультистов, она же была предметом резкой критики со стороны Вяч. Иванова.

111 Возможно, это Лидия Гавриловна Деменкова (ок. 1861–1934), мать ст. лейтенанта Императорского флота Николая Дмитриевича Деменкова, возлюбленного дочери Николая II Марии. В последующие годы жила в Париже (Деменкова часто упоминается в парижском дневнике Поплавского за 1922 г., см. Приложение 1 к: Поплавский-1922—1924). Известно, что в февр. 1920 г. Н. Деменков с матерью и двоюродной сестрой эвакуировался в Константинополь из Одессы на пароходе «Грегор», см.: ГСБ, 3; 429.

112 Ср. с назв. книги Я. Бёме «Aurora, или Утренняя заря в восхождении».

ИЗ Возможно, это князь Леван Петрович Меликов (1893–1928), участник Первой мировой войны и Белого движения. Из Константинополя переехал в Париж (Меликов часто упоминается в парижском дневнике Поплавского за 1922 г., см. Приложение 1 к: Поплавский-1922—1924).

114 В разрядной системе скаутского движения 1-й разряд считается наиболее высоким, для перехода в него из 2-го разряда требуется пройти разного рода индивидуальные испытания.

115 Международный знак скаутов использует геральдическое изображение трёхлепестковой лилии.

116 Поплавский мог приобрести, наир., «Переоценку всего ценного: (Человеческое, слишком человеческое)» (М., 1901, т. 2 «Собрания сочинений» Ф. Ницше) или «Волю к власти. Опыт переоценки всех ценностей» (М., 1910, т. 9 его «Полного собрания сочинений»). Интересно, что осенью 1917 г. он написал ст-ние под назв. «Переоценка ценностей» (Тетрадь-19176, л. 2об. – 3).

117 Подборка константинопольских стихов Ф. Досужкова опубл, его в кн. «Моя молодость».

118 Имеется в виду кн. А. Безант и Ч.У. Ледбитера “L’Homme, d’ou il vient, ой il va, recherches faites a 1’aide de la clairvoyance” (см. запись за 6/19 апр.).

119 Поплавский мог так прочесть в своих старых записях фам. упоминавшегося ранее Половинкина или исказить фам. авангардного художника Лазаря Осиповича Воловика (1902–1977), в то время действительно жившего в Константинополе и уже летом встречавшегося с поэтом в Париже, см. Приложение 1 к Поплавский-1922—1924.

120 Валентин Иванович Горянский (наст. фам. Иванов, 1888–1949) – поэт-сатирик, печатавшийся в журн. «Сатирикон» (1908–1914) и «Новый Сатирикон» (1913–1918). Жил в Константинополе с 1920 г. По всей вероятности, именно он указан в списке эвакуированных в 1920 г. из Одессы на пароходе «Габсбург», см.: ГСП, 3; 426.

121 Если мы верно поняли это слово, написанное к тому же без кавычек, то, скорее всего, имеется в виду пьеса М. Горького «Мещане» (1901).

122 Пера-Палас – фешенебельный отель рядом с Большой улицей Перы, построенный в 1892 г., главным образом, для отправлявшихся в Европу пассажиров Восточного экспресса. В нач. 1920-х гг. в его салонах любила проводить время рус. беженская элита. В нём по приезде в город в кон. 1920 г. поселился А. Вертинский, см.: Вертинский А. Дорогой длинною… С. 90, 124.

123 Т. е. по площади Тюнель, на которой начинается фуникулёр, идущий к Золотому Рогу.

124 Галатасарай (Галатский дворец, тур.) – назв. старейшей тур. средней школы (тур. Galatasaray Lisesi) в окрестностях Большой улицы Перы, а также площади и квартала, где она расположена.

125 Скорее всего, это неверно переписанное назв. кинотеатра «Мажик», находившегося около площади Таксим.

126 Эюб (Эюп, Эйюп) – назв. деревни, располагавшейся в глубине бухты Золотой Рог за стенами древней части города, ныне так называется район Стамбула. Рядом с предполагаемым местом захоронения Абу Айюба аль-Ансари, знаменосца пророка Мухаммеда, в 1458 г. была построена мечеть, носящая его имя, а немного севернее находится кладбище, где захоронены осман, султаны, высокопоставленные религиозные и гос. деятели, а также учёные и люди искусства. Описание Эюба весной 1920 г. в своих мемуарах оставил художник А.В. Грищенко, см.: Грищенко А. Мои годы в Царьграде. 1919–1920—1921: Дневник художника / Науч. ред. В. Полякова. М.: Grundrisse, 2020. С. 170–173.

127 Очевидно, имеется в виду текке, обитель дервишей. В различных районах города и в его окрестностях существовали текке, принадлежащие разным орденам дервишей. Текке тариката мевлеви («крутящихся дервишей») было расположено в районе Галата, рядом с Большой улицей Перы, сейчас там находится музей мевлеви.

128 Пользовавшийся большой популярностью в те годы философ-мистик Георгий Иванович Гурджиев (1877–1949) в 1920 г. переехал из Тифлиса в Константинополь и перенёс туда свой Институт гармонического развития человека (он находился вблизи площади Тюнель). Поплавский, видимо, с ним знаком не был, а о его учении узнал из лекций П. Успенского в «Русском маяке». О Гурджиеве в Константинополе подр. см.: Burmistrov K..Y. Gurdjieff in Constantinople: New Evidence and Documents // Aries: Journal for the Study of Western Esotericism. Vol. 21. 2021. No. 2. P. 185–224.

129 Очевидно, имеется в виду рус. бюро квартир и труда «Экспресс», см.: Русская белая эмиграция в Турции: век спустя. С. 141–142.

130 Речь может идти об одной из двух кн. Р. Штейнера – или об уже упоминавшемся «Пути к посвящению», или о «Пути к самопознанию человека в восьми медитациях» (1912, рус. пер. 1913, переизд. 1918).

131 См., напр.: «Мы принимаем человеческую машину за трёхэтажную фабрику. Три этажа представляют голову, среднюю часть тела и низшую часть тела со спинным мозгом», цит. по: Успенский П.Д. Четвёртый путь. С. 262.

132 Не исключено, что это Иван Алексеевич Гарднер (1898–1984), друг Поплавского и Ф. Досужкова, тоже бывший скаутом в Константинополе, в годы Второй мировой войны епископ Потсдамский Филипп.

133 Возможно, здесь имеется в виду художник Павел Фёдорович Челищев, упомянутый в мемуарах В. Дукельского, см. Приложение 4, с. 325–327.

134 Речь идёт о гранитном обелиске Феодосия (т. наз. Египетском), привезённом в 4 в. из Египта и установленном рим. императором Феодосием I Великим на площади Ипподрома. Рядом с ним находится мечеть Султана Ахмеда (Голубая мечеть), построенная в нач. XVII в. С четырёх сторон обелиска сохранились егип. иероглифические надписи, он стоит на четырёх бронзовых кубах с барельефами, изображающими сцены из жизни Феодосия.

135 Концепция четырёх путей самопознания была разработана Г. Гурджиевым и развита П. Успенским. Первые три пути, существующие в традиционных эзотерических школах, подразумевают развитие физического, эмоционального и интеллектуального планов (пути факира, монаха и йогина). Четвёртый путь нацелен на гармоническое развитие личности человека как целостности, превращение человека в «то, чем он должен быть».

136 Имеется в виду старейший стамбульский парк Гюльхане, находящийся рядом с дворцом Топкапы.

137 Главный дворец осман, султанов Топкапы, построенный в XV в. в визант. части города. Был оставлен султанами во второй пол. XIX в., в 1924 г. преобразован в музей.

138 Здание биржи находилось рядом с Галатским мостом на северном берегу Золотого Рога.

139 Сиркеджи – пристань на южном берегу Золотого Рога рядом с Галатским мостом и железнодорожным вокзалом.

140 Поплавский указывает район, где они с отцом жили по прибытии из Крыма весной 1919 г. Наиболее вероятно, что это неточно переданное назв. одного из двух переулков Пармаккапы, отходящих от Большой улицы Перы вблизи площади Таксим, – Бюйюк (Большого, тур.) или Кючюк (Малого, тур.). В этих кварталах активно селились рус. беженцы и, в частности, располагался Русский Красный Крест.

Приложение 3

Две заметки о «Русском маяке». 1920—1921

1-я заметка публ. по: Общее дело. Ежедн. газ. / Ред. – изд. В.Л. Бурцев. Париж. 1920. № 154. 16 дек. С. 2. Благодарим А. Устинова за возможность ознакомиться с текстом публ. Заметка появилась в рубрике «Письма из Царьграда», где 14 и 15 дек. были напечатаны материалы того же автора о жизни в Константинополе – «Под негритосами» и «На улицах Константинополя». Георгий Дмитриевич Гребенщиков (1882–1964) – рус. писатель, критик и журналист, в кон. 1910-х гг. жил в Крыму, где вступил в ялтинское Литературное о-во им. А.П. Чехова. О нём вспоминал Н. Еленев: «Георгий Гребенщиков мнил себя великим писателем, был грубоват, малокультурен», см.: РГАЛИ. Ф. 2275. Оп. 1. Ед. хр. И. Л. 98. С септ, по дек. 1920 г. Гребенщиков находился в Константинополе, о его пребывании там подр. см: Росов В.А. Писатель Г.Д. Гребенщиков в Константинополе // Славяноведение. 2009. № 4. С. 91–101.

2-я заметка публ. по: Зарубежный клич / Ред. А. Бурнакин. София: Изд. М. Богданов, 1921. С. 23.

1 Директором «Русского маяка» в те годы был амер, коллекционер старины Стэнли Харрисон, см.: Олджай Т. Штрихи культурной жизни русской эмиграции в Стамбуле // Русская белая эмиграция в Турции: век спустя. С. 171.

2 В мемуарах В.В. Шульгина отмечены те же настроения в среде рус. беженцев: «Всё это делается на американские деньги с лёгкой “прожидью”, как говорят “наши искатели масонов”. Эти же последние утверждают, что “Маяк” – масонское учреждение […] Надо ли прибавлять, что в Константинополе (да и в одном ли только Константинополе) все нынче ищут масонов…» (см.: Шульгин В.В. 1921 год. С. 89).

3 Назв. г. Йошкар-Ола до 1919 г. (в 1919–1928 гг. – Краснококшайск).

4 Имеется в виду П.Д. Успенский, который в 1900—1910-е гг. работал журналистом в различных московских газ.

5 Возможно, речь идёт о Фёдоре Фёдоровиче (Фредерике Брюсе) Томасе (1872–1928), рос. предпринимателе афроамер. происхождения, открывшем в Константинополе в 1919 г. кабаре «Стелла», а в нояб. 1921 г. – кабаре-бар «Максим», см.: Сигирджи М. Спасибо, Константинополь! По следам белоэмигрантов в Турции. СПб.: Европейский Дом, 2018. С. 113–114. О нём см. также: Вертинский А. Дорогой длинною… С. 128, 137.

Приложение 4

Вернон Дюк (В. Дукельский). Турецкие сладости. 1955

Целиком воспроизводится гл. VI из кн.: Duke V. Passport to Paris. Boston; Toronto: Little, Brown and Company, 1955. P. 67–80. Пер. с англ, и примеч. M. Лепиловой. Благодарим А. Устинова за указание на этот источник и предоставление копий нужных страниц.

1 Амер, корабль Красного Креста «Навахо» отплыл из Одессы в февр. 1920 г., на борту находилось ок. 800 беженцев.

2 Оскар фон Риземан (1880–1934) – нем. – эст. музыковед, долгое время жил в России и писал о рус. музыке. Его кн. о Мусоргском вышла в Германии, см.: Riesemann О. von. Modest Petrowitsch Mussorgski. Miinchen: Drei Masken Verlag, 1926.

3 Леонид Леонидович Сабанеев (1881–1968) – композитор и музыковед, в 1926 г. эмигрировал во Францию. Подр. о его отношении к творчеству С. Прокофьева см.: Масловская Т.Ю. Отрицание отрицания: Л. Сабанеев о С. Прокофьеве // Музыка в системе культуры: Науч, вестник Урал, консерватории. № 29. 2022. С. 55–61.

4 Исай Александрович Добровейн (наст, имя Ицхок Зорахович Барабейчик, 1891–1953) – композитор, пианист, дирижёр. В 1921–1922 гг. дирижировал в Большом театре. В 1923 г. уехал из сов. России, дирижировал оперными постановками и симфоническими оркестрами в разных странах. Умер в Норвегии.

5 Не исключено, что речь идёт о 51-летнем инженере Алексее Фёдоровиче Львове, который в 1920 г. эвакуировался из Одессы и проживал на о. Проти, см.: ГСБ, 1; 178. Некий Львов также упомянут в дневниковой записи Поплавского за 18/31 мая 1921 г. (см. Приложение 2, с. 302) – возможно, это одно и то же лицо.

6 Алексей Александрович Дукельский – младший брат В. Дукельского. В списках беженцев указано, что он был в 1920 г. эвакуирован из Одессы в 15-летнем возрасте, см.: ГСБ, 1; 163. В 1929 г. окончил Массачусетский технологический институт, до 1943 г. работал архитектором, затем в Нью-Йорке прошёл обучение на театрального декоратора и с 1944 г. работал художником в Голливуде на киностудии Metro-Goldwyn-Mayer.

7 Имеется в виду маленький о. Сивриада, входящий в состав архипелага Принцевы острова. В 1911 г. по приказу губернатора Константинополя на него были вывезены все городские бродячие собаки.

8 Сейчас этот остров носит назв. Кыналыада. В 1918–1922 гг. Проти находился под контролем амер, военной администрации, лагерь для рус. беженцев на острове курировали представители Американского Красного Креста.

9 Имеется в виду 48-летний Илья Владимирович Дукельский, эвакуированный вместе с А.А. Дукельским и М.Ф. Дукельской, см.: ГСБ, 1; 163 (В. Дукельский в этих списках не значится).

10 Николай Константинович Гуляев (1885–1947) – военный лётчик, участник Первой мировой войны. В эмиграции исполнял рус. романсы под псевд. Коля Негин, выступал в Константинополе и в Варне, позднее гастролировал по США, Канаде и Мексике, снимался в кино, умер и похоронен в США.

И Возможно, имеется в виду генерал-майор Владимир Николаевич Пестриков (ок. 1868–1948), участник Первой мировой и Гражданской войн. Человек с таким именем эвакуировался в 1920 г. из Одессы, см.: ГСБ, 1; 188.

12 По всей видимости, это 32-летний инженер Борис Александрович Берестнев и его 27-летняя жена Наталия Дмитриевна Берестнева, указанные в списках беженцев как эвакуированные в 1920 г. из Одессы, см.: ГСБ, 1; 155.

13 Речь идёт об улице Yiiksek Kaldirim, так наз. Галатской лестнице, спускающейся ступенями от Большой улицы Перы к району Галата.

14 Вид тур. виноградного дистиллята с добавлением аниса.

15 Иоаким Викторович Тартаков (1860–1923) – оперный певец, выступавший на сцене Императорского Мариинского театра в С.-Петербурге, профессор Петроградской консерватории. Его сын – Иван Иоакимович Тартаков (1895–1949), впоследствии переехавший в Бельгию.

16 Нина Павловна Кошиц (1892–1965) – камерная и оперная певица, пела в опере С. Зимина и в Мариинском театре. Эмигрировала в Константинополь, затем в США. Выступала на камерных и оперных сценах Детройта, Чикаго, Нью-Йорка, Филадельфии, Лос-Анджелеса и др., гастролировала по миру. В 1929–1930 гг. выступала вместе с Н. Метнером (о нём см. примеч. 28). С 1930-х гг. жила в Голливуде, преподавала, снималась в кино.

17 “Closerie des Lilas” («Сиреневый хутор», фр.) – известное кафе на бульв. Монпарнас, 171, в котором собирались фр. художники и литераторы. Там устраивали встречи художники-импрессионисты, поэты-символисты, затем сюрреалисты. В 1920-е гг. кафе было местом собраний Союза русских художников в Париже, группы «Через» и ассоциации «Канарейка». 10 янв. 1923 г. под эгидой Союза в нём прочитал докл. «Берлин и его халтура» И. Зданевич. Зимой 1923 г. там с чтением стихов выступал Б. Поплавский, см.: Письма В.А. Мамченко Н.П. Смирнову // Неизданное, 83.

18 Жан Мореас (наст, имя Иоаннес Пападиамантопулос, 1856–1910) – фр. поэт греч. происхождения, символист, основатель поэтического направления под назв. романская школа.

19 Борис Евгеньевич Кохно (1904–1990) – рус. – фр. писатель, либреттист, антрепренёр. В 1920 г. эвакуировался в Константинополь из Ялты, затем эмигрировал в Париж. С 1921 по 1929 г. был секретарём С. Дягилева и принимал активное участие в составлении репертуара «Русского балета», в 1930-е гг. стал соучредителем «Русского балета Монте-Карло», а в 1945 г. совместно с Р. Пети и Ж. Кокто основал «Балет Елисейских полей». Написал сценарии и либретто к большому числу постановок Л. Мясина, Дж. Баланчина и др.

20 “Doucet” – фр. модный дом, в котором с сер. XIX до нач. XX в. одевались представители светской элиты.

21 Николай Леонидович Слонимский (1894–1995) – рус. – амер, композитор и музыковед. В 1920 г. выехал в Константинополь, концертировал как пианист, в 1923 г. эмигрировал в США. Работал дирижёром, преподавал, основал камерный оркестр в Бостоне, писал и редактировал ст. для музыкальных изд., автор нескольких кн. по музыковедению.

22 Екатерина Дмитриевна Воронец-Монтвид (ок. 1883–1955) – оперная и камерная певица, солистка Киевского и Одесского оперных театров, пела в Большом театре. В 1920 г. эвакуировалась из Ялты в Константинополь, выступала в Праге и Берлине, в 1930–1931 гг. солировала в Азербайджанском оперном театре.

23 Вера Артуровна Боссе (1889–1982) – актриса театра и кино, художница. В 1919 г. вместе с мужем художником Сергеем Юрьевичем Судейкиным (1882–1946) выехала в Тифлис, через год супруги эмигрировали во Францию. В Париже держала магазин театральных аксессуаров и создавала костюмы для балетов Дягилева. В 1921 г. познакомилась с композитором И. Стравинским, в 1922 г. рассталась с мужем. В 1939 г. переехала со Стравинским в США, в 1945 г. открыла художественную галерею в Беверли-Хиллз, где выставлялись работы Шагала, Пикассо, Челищева (о нём см. примеч. 40).

24 Пётр Петрович Сувчинский (1892–1985) – музыкант, педагог и писатель, близкий друг И. Стравинского, С. Прокофьева, А. Римского-Корсакова. В 1915–1917 гг. вместе с Римским-Корсаковым издавал в Петрограде журн. «Музыкальный современник». В 1920 г. уехал из России, в 1921 г. в Софии основал Российско-Болгарское книгоиздательство, в котором, в частности, выпустил (вместе с П. Савицким, Н. Трубецким и Г. Флоровским) первый коллективный манифест евразийцев – сб. «Исход к Востоку». С 1922 г. жил преимущественно в Париже, координировал работу евразийских кружков.

25 «Деревянная церковь» (англ.) – песня на слова Р. Ивнева в пер. А. Скальского, вошедшая в коллекцию шести ранних произведений В. Дукельского (1919–1921), изд. в Нью-Йорке в 1930 г.

26 Имеется в виду Томас де Хартман (Фома Александрович Гартман, 1885–1956), композитор, дирижёр, ученик и сподвижник Г. Гурджиева. С 1908 по 1912 г. жил и работал в Мюнхене, затем вернулся в Россию, в 1919 г. уехал вместе с Гурджиевым в Тифлис, преподавал в Тифлисской консерватории. В 1920 г. перебрался в Константинополь, где организовал оркестр из шестидесяти человек и два раза в месяц давал концерты, там же поставил оперу Дж. Верди «Травиата». В 1921 г. переехал в Берлин, затем жил в Париже, а в 1951 г. обосновался в Нью-Йорке.

27 Николай Викторович Штембер (1892–1982) – пианист, педагог, сын художника В.К. Штембера. Учился вместе с С. Прокофьевым в Петербургской консерватории, впоследствии жил в США.

28 Николай Карлович Метнер (1879–1951) – композитор и пианист. Первые сочинения опубл, в нач. 1900-х гг., в 1910-х гг. преподавал в Московской консерватории. В 1921 г. уехал из России, жил в Германии, Франции, Великобритании.

29 Ресторан в одноимённой гостинице, построенной в 1897 г. на Большой улице Перы тур. отельером армян, происхождения М. Токатляном. В 1920-е гг. пользовался большой популярностью у рус. беженцев.

30 «Кей-Кей-Кей-Кейти», «Типперери» и «Для меня и моей девочки» (англ.) – популярные песни, первая и третья – амер, мелодии, сочинённые в 1917 г., а вторая – брит, песня, написанная в 1907 г.

31 Уолтер Уинчелл (1897–1972) – амер, журналист, обозреватель светских хроник и сплетен для таблоидов.

32 «Хиндустан», «Скажи мне» и «Пока мы не встретимся снова» (англ.) – амер, популярные песни, написанные ок. 1918 г.

33 Ирвинг Берлин (наст, имя Израиль Моисеевич Бейлин, 1888–1989) – амер. – рус. композитор, автор популярных мелодий и эстрадных песен.

34 На рус. язык назв. переводится как «Лебединая река», однако англ, вариант окказионален и не передаёт того значения, которое становится понятно из текста песни.

35 В ориг.: “Geo. Gershwin”. Дукельский иронизирует над нестандартным сокращением имени Джордж.

36 «Чай вдвоём», «Любимый человек», «Ночь и день» (англ.) – знаменитые джазовые стандарты, написанные в 1920—1930-е гг. В. Юмансом, Дж. Гершвином и К. Портером соответственно.

37 «Не могу начать, не могу решиться на роман с тобою» (англ.) – песня В. Дюка на слова А. Гершвина.

38 Отсылка к одному из самых часто исполняемых джазовых стандартов под назв. “Tiger Rag”. Композиция была впервые записана в 1917 г., однако авторство оспаривается. Популярность этого рэгтайма была настолько большой, что уже в 1920-е гг. его стали исполнять во время футбольных матчей и др. спортивных мероприятий.

39 Джером Керн (1885–1945) – амер, композитор, известен в первую очередь как автор мюзиклов.

40 Павел Фёдорович Челищев (1898–1957) – художник, график, сценограф. В 1919 г. служил картографом в Добровольческой армии. В 1920 г. выехал в Константинополь, делал декорации для постановок Зимина и Князева (о них см. примеч. 41, 42). В 1921 г. переехал в Софию, подготовил обложку для сб. «Исход к Востоку». Затем жил в Берлине, оформлял спектакли для «Русского романтического театра» Б. Романова, в 1924 г. переехал в Париж, сотрудничал с Дягилевым и Баланчиным. В 1934 г. уехал в США, а в 1949 г. вернулся в Европу и жил в Италии.

41 Очевидно, речь идёт о танцовщике и балетмейстере Викторе Зимине, ученике балетмейстера и балетного педагога М. Мордкина. Зимин основал балетную труппу в Константинополе, которая выступала в 1920–1921 гг. на сцене театра-кабаре «Стрельна».

42 Борис Алексеевич Князев (1900–1975) – танцовщик и хореограф. Танцевал в Воронежском и Харьковском театрах оперы и балета, в 1917 г. уехал в Константинополь, где поставил свой первый балет. В 1919 г. был балетмейстером в Софийском театре оперы и балета. В 1924 г. перебрался в Париж, был танцором и хореографом в Театре Елисейских полей, а также балетмейстером в «Опера-комик». Автор знаменитого комплекса упражнений, т. наз. партерной гимнастики, широко использующейся в современных балетных тренировках.

43 Полковник В. де Базиль – псевд. Василия Григорьевича Воскресенского (1888–1951), полковника, участника Белого движения. В 1919 г. уехал из России, в нач. 1920-х гг. поселился в Париже, где занялся антрепренёрской деятельностью. Основал балетную труппу под назв. «Русский балет. Пластические танцы», затем театральное агентство «Цербазон», а после смерти Дягилева на основе «Русского балета» создал совместно с Р. Блюмом труппу «Русского балета Монте-Карло».

44 Ольга Александровна Спесивцева (1895–1991) – балерина. С 1913 г. выступала в Мариинском театре, гастролировала с «Русским балетом» Дягилева в США, танцевала с В. Нижинским. В 1924 г. уехала из сов. России в Париж, солировала в «Гранд-опера». В 1939 г. переехала в США, однако уже в 1943 г. у неё стали особенно сильно проявляться признаки психического расстройства, и последующие двадцать лет она провела в психиатрической лечебнице, так и не вернувшись в балет.

45 Бьянка Беннарди Альбрехт (урожд. Фоска Беннарди, 1895–1991) – нем. балерина итал. происхождения. В 1915 г. во время гастролей по России вышла замуж за рус. военного лётчика К. Альбрехта. В 1920 г. оба эвакуировались из Одессы в Константинополь. Бьянка танцевала в константинопольском театре «Пти-шан», а также привлекала к хореографическим постановкам мужа. Вместе они поставили танцевальный номер, с которым в 1920-е гг. гастролировали по Европе. В 1930 г. оба переехали в Париж.

46 Очевидно, имеется в виду князь Ираклий Константинович Туманов (1891—?), участник Первой мировой войны. В 1923 г. переехал в США.

47 Скорее всего, речь идёт об инженере, профессоре Донского политехнического института Алексее Алексеевиче Копылове (1877—?), в 1921 г. переехавшем в Прагу, затем в Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев. По всей вероятности, именно он вместе с женой указан в списке беженцев как эвакуировавшийся в 1920 г. на пароходе «Муравьёв-Апостол» из Новороссийска, см.: ГСБ, 1; 174.

48 Здесь: находящийся на полуострове Галлиполи одноимённый портовый городок (ныне – Гелиболу).

Список иллюстраций

С. 10. Баррикады у телефонной станции в Милютинском переулке. Москва. 24 окт. – 3 нояб. 1917. Почтовая карточка. Собрание К.Ю. Бурмистрова.

С. 17. Эвакуация из Новороссийска. Март 1920. Собрание К.Ю. Бурмистрова.

С. 21. План Большой улицы Перы из справочника-путеводителя «Русский в Константинополе» (Константинополь, 1921).

С. 35. Титульный лист тетради «Черновики 1. VIII. 1917». ОР ИМЛИ.

С. 48. Титульный лист тетради «Стихи 2. 1917. Москва». ОР ИМЛИ.

С. 55. Рисунки в тетради «Стихи 2. 1917. Москва».

С. 68. Титульный лист тетради «1918–1919—1920». ОР ИМЛИ.

С. 75. Рисунок Поплавского. Ок. 1919. АП.

С. 88. Вариант стихотворения «Я сегодня думал о прошедшем…». Ростов. 1919. ОР РГБ.

С. 105. Б. Поплавский. Век гримуаров. Ростов. 1919. ОР РГБ.

С. 118. Первое издание альманаха «Радио» (Александровск, 1919). Собрание К.Ю. Бурмистрова.

С. 125. Автограф стихотворения Г. Шторма с рисунком Поплавского. Ростов. 1919. ОР РГБ.

С. 137. Страница из поэмы «Весна». Тетрадь «1918–1919—1920».

С. 148. Рисунки на форзаце тетради «1918–1919—1920».

С. 161. Стихотворение «В ногу с апрелем». Тетрадь «1918–1919—1920».

С. 172. Большая улица Перы. Константинополь. 24 дек. 1919.

С. 172. Вид на ул. Yiiksek Kaldirim (Галатскую лестницу). Константинополь. 1921.

С. 187. Рисунки на форзаце тетради «1918–1919—1920».

С. 207. Рисунок на форзаце тетради «1918–1919—1920».

С. 219. Рисунки на форзаце тетради «1918–1919—1920».

С. 228. Галатский мост. Константинополь. Кон. 1910-х – 1920-е. Библиотека Конгресса США.

С. 228. Внутри Большого базара в Константинополе. Фотография студии “Sebah & Joaillier”. Ок. 1890.

С. 236. Бухта Золотой Рог. Константинополь. Кон. 1910-х – 1920-е. Библиотека Конгресса США.

С. 236. Площадь Таксим. Константинополь. 1920-е.

Я полюбил скрижали – книги, В них – жизнь, моя прямая цель. Они – полезные вериги Для духа праздности недель!

Давид Бурлюк, 1913

С 2002 года мы доставляем лучшие книги в лучшие магазины. Дистрибуция хороших книг в столицах и по всей стране, в Интернете и за границей.

Наша специализация: гуманитарная и интеллектуальная малотиражная литература, как правило, небольших независимых издательств.

У нас нет жёстких рамок, все условия обсуждаются.

www. slowbooks. ru

info @ slowbooks. ru

(499) 258 45 03

Наш склад в Москве, на Третьем кольце (между Рязанским проспектом и шоссе Энтузиастов)

Мы входим в Альянс независимых издателей и книгораспространителей (www.book-alliance.ru).

Художник Андрей Бондаренко

Корректор Наталья Солнцева

Вёрстка Марата Зинуллина

Книгоиздательство «Гилея» hylaea.ru

Отпечатано в типографии «Парето-Принт» Тверь, Боровлёво-1

Тираж одна тысяча экземпляров

Примечания

1

Я не беру здесь в расчёт различные экспромты, гимназические куплеты и др. ст-ния «на случай», которых довольно много в тетрадях 1917 г. Два таких текста впервые опубл, в: Поплавский Б.Ю. Неизданные стихи / Сост. и вступ. ст. Е. Менегальдо. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003. С. 25–28.

2

См.: ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 1. Л. 92об. Видимо, став строже относиться к своим сочинениям, в следующей тетради (1917–1918) он разработал систему из 10 графических знаков, которые присваивались каждому ст-нию. Знаки снабжены краткими пояснениями: «решительно неподходящие», «наиболее подходящие», «неподходящие по бессилью рифм», «сценический репертуар», «подходящие просто», «менее подходящие», «неподходящие по содержанию», «неподходящие по слабому содержанию, на крайний случай» «неподходящие по дуоденическому содержанию», «на рассмотрение».

3

См.: Радио. Вл. Маяковский (рис.), Игорь Северянин, Вадим Баян, Анатолий Каменский, Георгий Шторм, Мария Калмыкова, Поплавский. Александровск: Таран, 1919. Об этом редчайшем первом изд. см.: Бурмистров К. Альманах «Радио» и дебют Бориса Поплавского // Новое лит. обозрение. 2019. № 1 (155). С. 411–419.

4

См.: Поплавский Б. В смирительной рубашке: Стихи первых парижских лет. Авторские версии 1922–1924 годов / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2024 (готовится к изд.).

5

Из парижского дневника Поплавского следует, что в авг. 1921 г. он задумал договориться с основателем изд-ва «Франко-русская печать» ОТ. Зелюком об изд. некой своей кн., а в нач. мая 1922 г. передал ему текст (см. Приложение 1 к: Поплавский Б. В смирительной рубашке). Скорее всего, это была подборка эссе, но могла быть и подготовленная им в Париже в нач. осени 1921 г. машинописная тетрадь «Пропажа», состоящая из стихов 1918–1921 гг., распределённых по нескольким разделам.

6

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников / Сост. Л. Аллена, О. Гриз, предисл. Л. Аллена. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 15.

7

См.: Там же. С. 51, 97, 110.

8

См.: Поплавский Б. Собр. соч.: В Зт. / Сост., вступ. ст., коммент. Е. Менегальдо; подг. текста А.Н. Богословского, Е. Менегальдо. Т. 2. М.: Согласие, 2000. С. 358.

9

См.: ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 4. Л. 47об., 49, 49об.

10

О «раздвоении личности» поэта и о мотиве двойничества в романе «Аполлон Безобразов» см.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 1. М.: Книжница; Русский путь; Согласие, 2009. С. 7; т. 2. М.: Согласие, 2000. С. 433 и др. В константинопольском дневнике есть запись поэта о собственных двойниках, см. Приложение 2, с. 267. В связи с этим обратим внимание на концепцию множественности «я» П. Успенского, которая заинтересовала Поплавского в Константинополе (о ней см. примеч. 103 к Приложению 2). О раздвоении души и о множестве «я» см. также в «Домой с небес» (Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. С. 332–334).

11

В частности, у него есть такие записи в парижском дневнике: «Ночью около рассвета пробовал отделяться (от тела)…» (12/25 септ. 1921 г.); «Ночью во время медитации отделился от физического тела и три раза сказал: “Христос Воскрес”» (20 сент./3 окт. 1921 г.) (см. Приложение 1 к: Поплавский Б. В смирительной рубашке).

12

См. гл. VII, где рассказывается об отношениях Терезы и священника Роберта.

13

Об этом см., напр.: Пильский П. Дневник самоубийцы // Новое рус. слово. Нью-Йорк. № 9448. 1938. 18 дек. Благодарю А. Устинова за предоставление копии этого материала.

14

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 44, 75,87,142,145,178 и др.

15

См., напр.: Б. п. Смерть Б. Поплавского // Поел, новости. Париж. № 5319.1935.16 окт.

16

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 80–81. Аналогичные версии значительно позже появились у Ю. Иваска, И. Одоевцевой и Ю. Терапиано (см.: Там же. С. 77, 137–138, 162), но само письмо С. Ярхо, на которое ссылается Ю.И. Поплавский, сегодня не обнаружено. Склонность Ярхо к суициду подтверждается показаниями его матери, см.: – ъ [Седых А.]. Трагическая смерть Бориса Поплавского // Поел, новости. Париж. № 5314. 1935. 11 окт.

17

«На раскалённом закате подозвал он её, задремавшую в кресле, и, вынув из-под подушки револьвер, усталым жестом протянул ей.

– Я, кажется, начинаю заниматься глупостями, Тереза, – сказал он, – подземельями и магией… Нехорошо человеку переживать золотой свой час. Мир уже был совершенным вокруг меня. И жаждет душа моя из музыки прочь. Вы христианка, Тереза, освободите меня, пожалейте мои лучшие дни. Затем он вложил ей в руку браунинг и взвёл предохранитель…» (см.: Поплавский Б. Собр. соч. Т. 2. С. 175–176).

18

См.: Райс Э. О Борисе Поплавском (1903–1935) // Грани. 1979. № 114. С. 165–167.

19

См.: ГАМ. Ф. 435. Оп. 1. Ед. хр. 68 (на листе – приписка поэта Б. Божнева, обращённая к Ю.И. Поплавскому: «Большое спасибо, глубокоуважаемый Юлиан Игнатьевич. Всё напечатал, и иду сейчас к Фун-даминскому. Б.Б.»).

20

См.: Борис Поплавский в оценках и воспоминаниях современников. С. 78–79. В. Варшавский вспоминал: «Борис Поплавский почти с восхищением рассказывал мне, что его родной отец, который, впрочем, очень его любил, никогда не читал его стихов, ни одной строчки», см.: Варшавский В. Незамеченное поколение / Предисл. О.А. Коростелёва; сост., коммент. О.А. Коростелёва, М.А. Васильевой; подг. текста Т.Г. Варшавской, О.А. Коростелёва, М.А. Васильевой. М.: Дом рус. зарубежья им. А. Солженицына; Рус. путь, 2010. С. 149.

21

Ст-ния Ф. Досужкова и В. Дукельского приведены в примеч. 15 и 68 к Приложению 2.

22

См.: РГАЛИ. Ф. 2275. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 97–98. За предоставление мне копий нужных страниц рук. благодарю А. Умняшова.

23

См.: Варшавский В.С. Ожидание: Проза. Эссе. Лит. критика / Предисл. Т.Н. Красавченко; сост., подг. текста и коммент. Т.Н. Красавченко, М.А. Васильевой; послесл. М.А. Васильевой. М.: Дом рус. зарубежья им. А. Солженицына; Книжница, 2016. С. 58. Варшавский прибыл в Константинополь с крымской волной эвакуации в нояб. 1920 г., т. е. описанные здесь события произошли, скорее всего, не ранее зимы 1920–1921 гг. К этому времени Поплавский практически отошёл от футуризма, но продолжал выступать с прежними вещами. Известна единственная его дневниковая запись о чтении стихов в клубе «Русский маяк» (от 12/25 февр. 1921 г.). Отправившись туда с приятелем Володей (им вполне мог быть Варшавский), он прочёл футуристическое ст-ние «Небо уже обвалилось местами…» и более декадентское по настроению «Пера», см.: Приложение 2, с. 273.

24

В сб. «Неизданные стихи» (2003) и «Орфей в аду» (2009) были впервые опубл, три поэмы 1919–1920 гг. – «Воспоминания о сердце», «Поэма о Революции» и «Истерика истерик». Среди научных исследований, затрагивающих эту тему, я назову прежде всего кн. Д. Токарева «“Между Индией и Гегелем”: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе» (М.: Новое лит. обозрение, 2011) и ст. Г. Маматова «Концепция музыки в раннем творчестве Б. Поплавского» (Вестник Томского гос. ун-та. 2022. № 481. С. 29–40).

25

Связь с символизмом могут подчёркивать авт. определения некоторых вещей («символистическая поэма», «символистическая буколика», «кубосимволистический солнцень»), однако вполне вероятно, что это всего лишь отсылки к подзаголовку важной для Поплавского кн. Ницше, обозначенному на титуле её первого рус. изд., см.: Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого / Символическая поэма Фридриха Ницше / Пер. с 10-го нем. изд. М.Ю. Антоновского. СПб.: Новый журн. иностр, лит-ры, 1898.

26

Цит. по: Чертков Л. Дебют Бориса Поплавского // Континент. № 47. 1986. С. 377.

27

См.: ОР ИМЛИ. Ф. 633. Оп. 3.1. Ед. хр. 2. Л. 17-18об.

28

См.: Закржевский А. Рыцари безумия. (Футуристы). Киев: Тип-я Акц. о-ва «П. Барский в Киеве», 1914. Также см. Приложение 1 и примеч. 11 к нему.

29

«Вселенная на плахе» (первая часть) была напечатана самим Баяном лишь в сент. 1919 г. в 1-м изд. «Радио», и какие-либо следы её более раннего существования не найдены. Продолжение поэмы он опубл, через год в сб. «Обвалы сердца», а окончательная, переработанная версия появилась во 2-м изд. «Радио» (нач. 1921 г.). Вполне возможно, что Баян начал писать известный нам текст не ранее лета 1919 г., когда Поплавский, находившийся в Ростове-на-Дону, где поэты, скорее всего, и встретились, сочинил несколько вещей с «космическими» мотивами.

30

Похожие соображения об «автоматических стихах» высказаны в кн.: Токарев Д. «Между Индией и Гегелем». С. 77–81. Здесь интересно добавить, что эти тексты поэт также называл «психоаналитическими», см.: Штейгер А. О Поплавском… Отрывки из дневника // Новое рус. слово. 1941. 5 февр. (автор характеризует их как «бессмысленные совсем и приближающиеся к “райской музыке”»). Благодарю А. Устинова, предоставившего мне копию этого материала.

31

См.: Поплавский Б. Дирижабль осатанел: Русский дада и «адские» поэмы / Сост., подг. текстов, коммент, и примеч. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2023.

32

Вариант: не нравится.

33

dissiper – рассеять, развеять, разогнать (фр.), fraiche moutarde – свежая горчица (фр., правильно: moutarde fraiche).

34

Эти три вписанных поверх строки слова заменяют не вычеркн. «только не».

35

Вариант: поволочённых.

36

«В скуфейке» вписано вместо «в ливрее», но ошибочно вычеркн. слово «принц».

37

Над строкой вписана част, зачёркн. и, очевидно, отменённая строка:

[О лазоревых] крепах солёных.

38

«Врагами» вписано вместо «глазами», которое не вычеркн. Оставляем этот вариант как более подходящий по рифме.

39

В др. месте Полосатой тетради (л. 50об.) записан, возможно, более поздний вариант поел, строк: Засунув памяти в беспамятей карманы // Пойду шататься истеричными шагами.

40

Вариант: наркотичных.

41

Над строкой вписано: Сим и [нрзб.] земную [нрзб.].

42

Вариант: страсти ждём любви.

43

Слово не читается, поверх этой части строки вписано: И вера в радугу. Над нач. поел, слова вписано: ка. Возможно, вся строка должна была выглядеть так: И вера в радугу в дворцах каталась.

44

Вверху вписано нрзб. слово.

45

В нач. строки написано «Его», но над словом вписано «прий о т», что мы читаем как «придёт» (у него и далее написано «прийдёт») и вставляем это слово на замену.

46

Вариант двух строк: Чтоб[ы] творило солнце «Да» и «Нет» // На счётах месяца стуча костяшки дней.

47

За этой строкой в рук. следует строка «Плевали для зарев бесконечные объёмы», которая также встречается далее. Мы её не приводим, сохраняя такую же последовательность строк, как в ст-нии «Небо уже обвалилось местами…» (№ 65б).

48

В ориг.: порталов.

49

Вариант: пастухи.

50

Вариант: зубчатые.

51

Вариант: пудрёной.

52

Вверху вписано нрзб. слово.

53

Вариант: принял.

54

Вариант: с пней[?] (добавлен 24 II 1921).

55

Вариант: фаров (добавлен 25/10 II 1921).

56

К 3—4-й строкам на полях приписано: Истинно. 25/10 II 1921.

57

Эти две строки вписаны 24 мар. 1920 г. над не вычеркн. строками: «Вулканов радости просунутый кулак // Как преснананье [видимо, «признаванье» – С.К.] на каждом преступленье» (к дате добавлено: нафортил).

58

Рядом со строкой вписано: у Бога. Возможно, строка должна звучать так:

Для песен искать полечу у Бога ушей.

59

Вариант: плечами портал.

60

Вариант: мальчик.

61

Вариант: время.

62

Вариант: святых (добавлено 25/10 II 1921).

63

Вариант: гроз.

64

Приписка сверху: несчастный 25/10 II 1921.

65

Эти две строки были добавлены позднее, к ним на полях дана приписка: Париж июль 1921.

66

Над словами дана поздняя приписка: фантастической (1921).

67

Вариант: Когда.

68

Вариант: Слишком поутру транспорт притащился.

69

Над строкой вписана нрзб. строка, заканчивающаяся словом «кафе».

70

Над строкой вписаны два нрзб. слова.

71

Вариант: молитвы.

72

Над словом вписан нрзб. вариант.

73

Рядом приписан, вероятно, вариант окончания строки: и звонким.

74

Вариант: Но запомни всё что в [нрзб.].

75

Под словами в скобках вписано: солнечных.

76

Под зачёркн. словами на замену вписаны нрзб. слова.

77

Вместо вычеркн. строк от руки вписано понятное лишь част.: И город [2 нрзб.] // Уж наш неверный шаг бесцельно ступит // У [2 нрзб.] глаз.

78

Над «дремлет» вписано нрзб. слово.

79

Взамен зачёркн. вписано нрзб, слово.

80

Взамен зачёркн. вписано нрзб, слово.

81

От слова «трансформации» до конца фразы текст написан карандашом на обороте листа. Далее, вероятно, пропущена его часть.

82

Взамен зачёркн. вписано нрзб, слово.

83

Вариант: случай[ного] бандита.

84

Слово предположительное, в ориг.: ротсти.

85

Вариант: загорался.

86

Слово предположительное, в оригинале: свеси (к нему дописаны две нрзб, буквы).

87

похоронный марш (фр.).

88

«День гнева» (лат.).

89

Танец смерти (фр.).

90

Дневник за 1921 год (фр.).

91

Отточиями и знаком вопроса Поплавский нередко обозначает не разобранные им слова в ориг. дневника (такие отточия чаще встречаются без знака вопроса). Знаком вопроса без отточий автор обычно помечает предположительно разобранные слова.

92

В Agenda именно так: запись за 17 янв. находится после записи за 18 янв.

93

В Agenda именно так: запись за 17 февр. находится после записи за 18 февр.

94

«Я нарисовал» обведено прямоугольной скобой.

95

Авт. коммент., относящийся, вероятно, к 1935 г.

96

Вычеркн. замечание, относящееся, очевидно, к путанице с днями недели.

97

арабаджи (тур.) – возчик, извозчик, возница.

98

премьера (фр.).

99

слезливый, душещипательный (фр.).

100

витрины (фр.).

101

доел, «гуляющий по бульварам» (фр.), т. е. бонвиван, щёголь.

102

«девушки ночи», «ночные феи» (фр.). Такое назв. носит балет Р. Пети на музыку Ж. Франсе, поставленный в Париже в 1948 г.

103

конферансье (фр.).

104

От фр. incroyable – «невероятный». Так в кон. XVIII в. во Франции называли эксцентрично одевающихся молодых людей, щёголей.

105

учтивости (фр.).

106

клуб, ночное заведение (фр.).

Content

Борис Поплавский
Истерика истерик. Стихи времён революции и Гражданской войны

От составителя

Стихотворения и поэмы 1917-1921

1 Уклон в декадентство

2 Подражание Королевичу

3

4

5 Кокаинист

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15 Праздник коляды

16

17 Пудрильница

18

19 Бред

20

21 Снежная пудра бульвара

22

23

24

25

26

27

28

29 Простая весна

30 Поэма опиума

31

32 Стихи под гашишем

33 Картонный принц

34

35 Ода на смерть Государя Императора

36 Дама в зелёной шляпе

37 Мои стихи о элегичном моряке

38 Молитва Антихристу

39 Люблю в кафе тот час

40

41

42 Песнь уныния

43 Мои стихи о эфемерном двойнике

44 Мои стихи о опьянённом ангеле

45 Сумерки Духа

46 Мои стихи о Водосвятии

47 Михаилу Решёткину

48 Вечерний благовест

49

50

51

52

53

54 Стихи о Волге

55 Николаю Артемьевичу Еленеву

56 Всё Символистическая поэма

57 Письмо к Решёткину

58 Зорь Символистическая буколика Вариант монолога «Моего Пьеро» Решёткина

59. Поэма о Революции Кубосимволистический солнцень

60 Изменившие солнцу

61 Обожравшийся мир

62 Сердце беременное

63

64 Воспоминания о сердце Имажионистическая трагедия

65а Чумь Символистическая поэма

65б

66. Осень

67 Трагедия морфия

68 Импровизация о морфии

69

70 Посвящение Ассе

71 Беременная Революция

72 Манифест французским футуристам

73 Весна Поэма

74 Снежная Пасха

75 Скомканные зори

76

77 Е.В.Б

78

79а А.М.Б

79б

80

81 В ногу с апрелем

82 Ольге Николаевне

83 Рассвет

84

85 Поэма табака

86 Пера

87 О большевиках

88

89 Луне

90 Елене Сноуден королеве цирка

91

92

93 Октябрь

94 Бишик-Таш

95

96 Марсель

97 Париж

98 Москва

99

Истерика истерик Опыт кубоимажионистической росписи футуристического штандарта 1919–1920

Константинополь (Сонеты) 1921

Вступительный.

Мост.

Решётки. III

Кондитеры. IV

Базар. V

Золотой Рог. VI

Об их ремёслах. VII

Пустыри. VIII

Кабаки. IX

Баязет. X

Май. XI

Галата. XII

Таксим. XIII

Сонет заключительный Февраль. XIV

Приложения

Приложение 1

Георгий Шторм Одряхлевший мир и литература будущего. 1919

Приложение 2

Борис Поплавский Константинопольский дневник. 1921

Agenda pour 1921

Приложение 3

Две заметки о «Русском маяке». 1920-1921

«Русский маяк»

«Русский маяк»

Приложение 4

Вернон Дюк (В. Дукельский) Турецкие сладости. 1955

Комментарии и примечания

Используемые сокращения

Стихотворения и поэмы. 1917-1921

Королева воздуха

Истерика истерик Опыт кубоимажионистической росписи футуристического штандарта. 1919—1920

Константинополь (сонеты). 1921

Приложение 1 Г. Шторм. Одряхлевший мир и литература будущего. 1919

Приложение 2 Б. Поплавский. Константинопольский дневник. 1921

Вновь найденному другу

Памяти Поплавского

Приложение 3 Две заметки о «Русском маяке». 1920—1921

Приложение 4 Вернон Дюк (В. Дукельский). Турецкие сладости. 1955

Список иллюстраций

Примечания