Владимир Петрухин

Погребальные обряды и культ предков. От завета Одина и некромантии до упырей и похорон Ярилы

Информация от издательства

Утверждено к печати Институтом славяноведения РАН (протокол № 3 заседания Ученого совета ФГБУН Института славяноведения РАН от 28.05.2024)

Рецензенты:

академик РАН, д-р филол. наук С. М. Толстая

чл. — корр. РАН, д-р ист. наук Л. А. Беляев

Петрухин, Владимир

Погребальные обряды и культ предков. От завета Одина и некромантии до упырей и похорон Ярилы / Владимир Петрухин. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00250-452-7

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Петрухин В., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

Введение

В науке продолжаются споры о том, что было раньше — обряд или мифологические представления. Во многих странах, от Европы до Китая, умершего положено выносить в гробу ногами вперед. Мало кто осознаёт при этом магический подтекст обряда: смерть не должна найти дорогу в дом, откуда выносят покойника, ведь он может превратиться в вампира и вернуться, чтобы увести в мир иной живых. В первобытные времена на похоронах создавали шум для отпугивания злых духов и выпроваживания на тот свет смерти, а в наше время похоронный оркестр озвучивает скорбь по умершему.

Автору, окончившему в 1972 году кафедру археологии исторического факультета МГУ, пришлось столкнуться с проблемой интерпретации погребального обряда при исследовании древнерусских курганов Х века в Гнёздове, самом большом языческом некрополе Восточной и Северной Европы. Руководивший раскопками профессор МГУ Даниил Антонович Авдусин (1918-1994) предложил автору тему студенческой работы об отражении скандинавской мифологии в погребальном обряде, ведь в Гнёздове жили и уходили в иной мир многочисленные варяги, направлявшиеся из-за моря в Киев и Царьград (по пути «из варяг в греки»). Возможности для интерпретации «немого» для археологов обряда были уникальны, поскольку, в отличие от славян, скандинавы сохранили языческую мифологию.

Под руководством Авдусина автор защитил диссертацию «Погребальный культ языческой Скандинавии». На кафедре археологии с сомнением относились к «инфернальной» теме, однако заведующий кафедрой, патриарх отечественной археологии Артемий Владимирович Арциховский (1902-1978) приветствовал этот интерес, заметив, что не все сводится к истории материальной культуры. Поддержал это начинание и знаменитый этнограф, профессор МГУ Сергей Александрович Токарев (1899-1985), его исследования погребального культа как ранней формы религии предопределили подход автора к интерпретации археологических свидетельств этого культа[1]. Токарев предполагал, что первые погребения древнего каменного века совершались предками человека современного вида инстинктивно, были связаны со стремлением изолировать разлагающийся труп и не предполагали религиозных взглядов на смерть. Действительно, ритуал не всегда требовал словесного осмысления — мифа, поэтому предлагаемая книга основывается прежде всего на мифах, комментирующих смерть и погребальный обряд. Автор, сотрудник Института славяноведения, специально учитывает славянскую (древнерусскую) традицию, в том числе рассказы о живых мертвецах — вампирах или упырях в славянском фольклоре. Их жуткий образ сохраняют литература и киноиндустрия — достаточно вспомнить гоголевского Вия и графа Дракулу.

Проблемы интерпретации погребальных обрядов автору довелось обсуждать с филологом и фольклористом Никитой Ильичом Толстым (1923–1996), историком Ароном Яковлевичем Гуревичем (1924-2006), специалистом по сравнительной мифологии и фольклору Елеазаром Моисеевичем Мелетинским (1918–2005), археологом и знатоком средневекового искусства Владиславом Петровичем Даркевичем (1934-2016), скифологом Дмитрием Сергеевичем Раевским (1941–2004), петербургским археологом-скандинавистом Глебом Сергеевичем Лебедевым (1943-2003), археологом, специалистом по древнейшим погребениям Юрием Александровичем Смирновым (1946-2016) и исследовательницей Гнёздова Тамарой Анатольевной Пушкиной (1945–2020).

Автор посвящает книгу памяти своих учителей и коллег.

Глава 1. Происхождение погребальных обрядов

Современная наука полагает, что похороны — это древнейшая традиция в истории культуры. Самые ранние погребения, обнаруженные археологами, имеют возраст почти 100 тысяч лет, то есть относятся к древнему каменному веку (палеолиту). Именно тогда происходило становление человека разумного — человека современного вида. В ту пору на земле жили неандертальцы. Они не были нашими прямыми предками, хотя их гены сохранились в генотипе современных людей. Неандертальцы умели использовать огонь, изготавливать грубые орудия из камня и прятаться от непогоды в примитивных укрытиях. При этом они вряд ли обладали членораздельной речью и не создавали произведений искусства, подобных живописным композициям «верхнего палеолита», следовательно, у них не было умений, которые впоследствии будут отличать человека разумного. Тем не менее что-то заставляло неандертальцев заботиться о больных и умерших соплеменниках, которые не могли быть им полезны для совместной борьбы за выживание.

Для умерших неандертальцы вырывали неглубокие могилы и засыпали их землей и камнями. Некоторые исследователи полагают, что первобытными коллективами в первую очередь руководило простейшее представление о санитарии, то есть желание избавиться от разлагающихся останков. При этом отечественный археолог Алексей Павлович Окладников (1908–1981) обнаружил в могиле ребенка, погребенного в гроте Тешик-Таш (Узбекистан), козлиные рога, а в пещере Шанидар (Ирак) один из скелетов, судя по найденной пыльце, был осыпан цветами. В гроте Тиншемет (Израиль) останки умерших взрослого и ребенка располагались на боку и были присыпаны охрой. Полагают, что в скальном навесе Лагар-Велью в долине Лапедо (Португалия) умерший ребенок с чертами неандертальца и человека современного вида был завернут в окрашенную шкуру животного[2]. Археологи до сих пор спорят о том, насколько осознанно неандертальцы размещали эти погребальные дары. Так, Артемий Владимирович Арциховский любил повторять, что и обезьяна может украшать себя цветком.

В пещере Мустье (Франция) неандертальский юноша был помещен в могилу в позе спящего. Такая поза в целом характерна для многих древних захоронений и демонстрирует сохранявшийся на протяжении многих тысячелетий ритуал, в котором нашло отражение характерное для мифов разных народов мира сближение сна и смерти. Например, в греческой мифологии Гипнос (Сон) и Танатос (Смерть) были братьями-близнецами. Считалось, что во время сна жизнь (или воплощающая жизнь душа) покидает тело и проникает в иной мир.

Тщательные исследования останков в пещере Шанидар и других захоронениях показали, что неандертальцы расчленяли трупы при помощи кремневых орудий. Сначала эти действия интерпретировали как доказательство каннибализма пещерных людей, поскольку ритуалы поедания умерших — эндоканнибализма — известны разным народам. Однако кости этих скелетов не всегда были раздроблены, а значит, из них не извлекали питательный мозг. Перед нами именно ритуалы, а не инстинктивные действия. Неандертальцы могли воспринимать разлагающийся труп как источник опасности для коллектива, поэтому расчленяли его, удаляя быстро разлагающиеся части и иногда отделяя череп[3] и украшая его насечками.

Особой категорией умерших во всех традициях считались дети, ведь их смерть нарушала жизненный цикл всего коллектива. На верхнепалеолитической стоянке Сунгирь под Владимиром было обнаружено уникальное погребение двух подростков в богато расшитых костюмах из меха. Украшения на верхней и нижней одежде поражают не меньше, чем само количество бусин из бивня мамонта — около 10 тысяч. Правда, сделаны они небрежно, видимо, специально для погребальной одежды. Умерших сопровождал богатый инвентарь, в том числе удивительное копье, сделанное из выпрямленного бивня мамонта. Головы погребенных в узкой могиле детей соприкасались, ноги были ориентированы в противоположные стороны. Стало быть, люди современного вида в древнейшую эпоху имели развитый и сложный погребальный культ, требовавший особых материальных затрат.

Любое живое существо испытывает страх смерти, но у неандертальцев навыки коллективного выживания, очевидно, привели к осознанию значимости потерь, вызываемых смертью, и к стремлению справиться с потерями при помощи первых символических акций — погребальных ритуалов, избавления от трупа. Неандертальские погребения — первые известные нам памятники культурной деятельности, свидетельствующей о духовных потребностях формирующегося человека. Их нельзя сравнивать с погребальными памятниками — некрополями и мавзолеями, к которым сейчас устремляются паломники и туристы. Однако и эти древнейшие «мемориалы» обозначали место, которое умерший занимал в коллективе. Так формировалась историческая память — необходимое свойство культуры[4]. Неясно, насколько эта социальная память могла быть связана с мифологией: исследователи архаических традиций замечают, что именно обряды дают материал для реконструкции мифологических представлений, но отнюдь не обязательно сопровождаются мифологическими комментариями[5].

В жизни архаических, первобытных коллективов смерть была повседневным явлением: она касалась не только людей, но и животных, на которых охотились. Тем удивительнее, насколько первобытная культура стремилась отрицать неизбежность смерти в многочисленных мифах о ее случайном появлении.

Происхождение смерти и погребения в библейских сказаниях. Почему Сатана обратился змеем

Первые люди Адам и Ева, согласно Библии, были сотворены для вечной жизни в райском саду, Эдеме. Но они лишились бессмертия за ослушание, когда вкусили от Древа познания.

Адам и Ева в райском саду. Гравюра Николаеса де Брюна, 1600 г.

The Rijksmuseum

Низвергнутый с небес Сатана — в еврейских преданиях Люцифер или Самаэль — обернулся змеем и проник в Эдемский сад, где Адам и Ева должны были заботиться о деревьях и не подпускать к ним зверей.

В мифах разных народов змей часто обитает у корней мирового древа, видимо, поэтому Сатана неслучайно оказался у Древа познания[6]. Змей продемонстрировал Еве, что, прикоснувшись к Древу, не умираешь, и любопытная женщина (вспомним ящик Пандоры) не удержалась и отведала запретный плод.

Однако стоило ей дотронуться до Древа, как она увидела приближающуюся Смерть. И взыграла в Еве женская ревность: «Я умру, — подумала она, — и Бог даст Адаму новую жену». Поэтому ревнивица заставила Адама также вкусить плод. Прельщенный красотой жены, он не смог ей отказать.

Змея можно назвать постоянным персонажем мифов о происхождении смерти. У полинезийцев схожий миф возник под влиянием библейского рассказа, но основан он на более ранних, первобытных представлениях. Так, полинезийцы острова Янде рассказывали, как спорила первая супружеская пара.

Муж сказал жене:

— Хорошо бы нам сменить кожу и навсегда остаться жить здесь, на Янде.

Жена возразила:

— Что ж хорошего в одинокой жизни! Лучше сделать нового человека, который продолжил бы наш род.

Муж попытался спрятаться от жены в жилище и тайком сменить там кожу, но женщина выследила его, и первый человек вынужден был отказаться от затеи стать бессмертным. У пары родились дети, и люди заселили всю землю.

Стоит отметить, что змей не появляется на этом райском острове, однако из мифа понятно, о чем мечтает первый человек. Он хочет, подобно змее, менять кожу и оставаться бессмертным.

Согласно библейским легендам, Ева уговорила не только Адама, но и всех живых тварей отведать запретный плод. Лишь птица феникс оказалась осторожной и обрела бессмертие.

Адам попытался сорвать ветви деревьев, чтобы прикрыть ими наготу, но деревья не позволили ему это сделать, ведь он ослушался Бога. Лишь Древо познания дало ему фиговых листьев, потому что Адам предпочел бессмертию знание. Согласно Библии, Господь заменил эти листья кожаной одеждой. Легенды рассказывают, что это была кожа змеи как напоминание об утраченном бессмертии или кожа чудовищного водного змея Левиафана, сраженного Господом в начале творения.

Адам нарек свою жену Евой, то есть «жизнью», потому что она должна была стать праматерью всех людей. Однако некоторые ранние христиане и иудеи верили, что Сатана-змей и в этом случае воспользовался женской слабостью: якобы от него Ева зачала Каина.

Левиафан на рисунке Уильяма Блейка, 1825–1826 гг.

The Metropolitan Museum of Art

После связи со змеем Ева ужаснулась содеянному и принялась плакать: «Увы мне, Адам, я согрешила!» Она удалилась на запад, к океану, где сделала себе хижину из веток. Когда у Евы начались родовые схватки, она стала молить Господа о помощи. Но Господь был в гневе, и роженице пришлось умолять луну и солнце, чтобы они, взойдя на востоке, передали Адаму ее мольбу. Адам присоединился к жене в ее молитвах, и Господь, смилостивившись, послал архангела Михаила, чтобы облегчить родовые муки.

Когда родился Каин, лицо его сияло ангельским светом, ведь он был отпрыском Сатаны — хоть и падшего, но архангела. Наивная Ева заявила тогда, что обрела человека с помощью Господней.

Как только ребенок родился, он побежал в поле и принес колосок. Именно поэтому сына назвали Каин, то есть «стебель».

Согласно славянским легендам, первый ребенок мог бы ходить сразу после рождения, как детеныши зверей, если бы не боязнь праматери. Господь сам «тренировал» новорожденных, перебрасывая их через высокое дерево или дом, чтобы они научились вставать на ноги. Но праматерь испугалась за ребенка и не дала его Господу — и теперь приходится носить дитя на руках, пока оно не научится ходить.

Другой ребенок Евы был зачат от Адама, и имя его Авель переводится как «сын» (хотя существует легендарная версия, что оно означает «печаль», поскольку Ева увидела вещий сон, в котором Каин пил кровь Авеля). Напрасно родители пытались разделить детей и отправили Каина возделывать поле, а Авеля — пасти овец. Распря была неизбежна. Каин из зависти убил брата и не знал, что делать с телом, пока Господь не послал двух птиц: одна птица убила другую и похоронила в земле. Так и Авель был предан земле. По другим еврейским легендам, оскверненная земля, пропитанная кровью Авеля, не желала принимать его тело и содрогалась так, что Каин сам чуть не упал в вырытую могилу. Земля извергала тело на поверхность, требуя, чтобы ей вернули глину, из которой был вылеплен Адам. Каин в ужасе бежал, и архангелы положили тело Авеля на камень, где оно пребывало нетленным до смерти Адама. Только когда первочеловек был погребен в месте, откуда Господь взял пригоршню праха для его творения, земле предали и тело Авеля. Однако его одинокая душа не находила покоя и стенала на небесах и в преисподней, ведь там не было других душ. Лишь после смерти Каина, его жены и детей эти стоны прекратились.

В позднейших христианских легендах могила первочеловека уже располагалась на Голгофе, горе в Иерусалиме. Кровь распятого Христа должна была смыть первородный грех и открыть для человечества путь в Царство Небесное, но об этом мы будем говорить дальше.

Первая смерть в Библии: Каин и Авель

Библейский рассказ о происхождении смерти отражает древние противоречия между земледельцами и скотоводами.

Рассказывают, что братья стали спорить, кто из них главнее. Каин утверждал, что он, потому что возделывает землю, на которой стоит Авель. Авель же отвечал, что одежда из шкур, которой укрывается Каин, принадлежит ему, пастуху.

В рационализированной славянской легенде скупой Каин приготовил для подношения Богу лишь лепешки из мякины — отходов от молотьбы злаков, а Авель — лучшего барана. При сожжении жертвы Каина дым стелился по земле, а у Авеля поднялся к небесам, то есть достиг Бога. Это важная деталь, поскольку всякий дым очага или печи считался каналом связи с высшим миром, о чем пойдет речь в главе 2, посвященной обряду кремации.

Каин над телом убитого Авеля. Офорт Фредерика Хортемельса, 1729 г.

Wellcome Collection

Оба способа производящего хозяйства возникли на Ближнем Востоке одновременно, в новом каменном веке, но древние евреи занимались преимущественно скотоводством, поэтому почитаемый ими Бог, естественно, предпочел жертвенное животное Авеля лепешкам Каина. Завистливый Каин не знал, как ему убить брата, но Сатана прилетел в облике ворона и камнем убил другую птицу. Согласно легенде, именно птицы обучили людей погребальным обрядам. Недаром поющая пташка и орел в русской причети, о которых пойдет речь в главе 11, представляются вещими, предсказывающими главные события жизни и смерти.

Другая библейская легенда рассказывает, что сторожевой пес Авеля отогнал от мертвого хозяина убийцу и не подпускал к нему зверей и птиц. Адам обнаружил тело и похоронил его, увидев, как ворон терзает и зарывает труп птицы.

Ворона в большинстве культур считали естественным вестником смерти, поскольку он питается падалью и издает зловещие (вещие) звуки, способные «накаркать» несчастье. Недаром в библейской легенде в ворона превращается Сатана, а в архаичном эпосе палеоазиатов он оказывается главным культурным героем, воплощающим связь между этим и тем светом, жизнью и смертью[7].

После содеянного Каин оставался неприкаянным и был обречен на скитания. Однако позже он обрел пристанище, основав первые города[8]. Так метафорически представлено, что городская цивилизация возникла благодаря развитию оседлого хозяйства — земледелия.

Воскресающая жертва и застолье Ветхозаветной Троицы

Иное значение приобрела жертва в мире библейской цивилизации, когда Авраам, которому открылось существование единого Бога, собирался принести ему в жертву самое дорогое — сына. Милосердие Всевышнего не допустило столь дикого обряда, поэтому Авраам обнаружил агнца, запутавшегося в кустах поблизости, и эта жертва была уже угодна Богу. О данном ветхозаветном сюжете напоминает застолье христианской Ветхозаветной Троицы, которое можно увидеть на иконах. В центре всей композиции, в том числе «Троицы» (начало XV в.) Андрея Рублева, находится чаша с головой тельца, которого велел заклать Авраам к столу привечаемых им ангелов. Здесь также очевидны ассоциации с грядущей жертвой агнца — христианского Спасителя, именно поэтому на рублевской иконе средний ангел подчеркнутым жестом пальцев благословляет евхаристическую чашу. Голова тельца отчетливо видна и на фреске Феофана Грека, датированной 1378 годом, из церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Новгороде.

Рублев сосредоточился на образе Троицы без ветхозаветного контекста, то есть исключил из нее подносящих трапезу Авраама и Сарру и сцены заклания тельца, присутствующие на других иконах. Молящемуся было достаточно чаши с головой животного, чтобы, опираясь на собственную бытовую традицию, понимать значимость приготовленной пищи. Недаром голова животного на столе была важной частью ритуализованной трапезы у многих народов, в том числе у русских.

Автору этой книги приходилось заниматься толкованием подобного обряда в древнерусском погребальном культе. Так, княжеский погребальный обряд на Руси Х века завершался закланием козла (или барана), мясо которого поедалось на тризне, а кости и шкура складывались в котел. Эту жертвенную «чашу» с венчающей ее головой животного устанавливали на месте совершения кремации, а затем насыпали курган. Смысл жертвенного обряда был хорошо известен в разных традициях, в том числе в скандинавской, которой следовали первые русские князья. Это был распространенный миф о воскресающем звере: животное воскресало, будучи съеденным на тризне.

Тризна, как и трапеза, завершающая погребальный обряд, демонстрирует в традиционной культуре преодоление смерти. В христианской литургии, равно как и в церковной архитектуре и иконографии, священная трапеза «заменяет место гроба, в котором положен был Христос <…> она же есть престол Божий»[9]. Параллель в судьбах тельца на Троицких иконах и агнца — Христа, принесшего себя в жертву за человечество и воплощающегося в евхаристии, очевидна, хотя и нельзя столь же однозначной назвать перспективу воскрешения закалываемого тельца.

Сюжет проясняет апокриф из Толковой Палеи в списке конца XIV века из собрания Государственного исторического музея. Встречающий гостей Авраам велел Сарре приготовить опресноки, а сам выбрал в стаде упитанного тельца, сосущего мать. Таким образом в этом застолье совместились обе начальные библейские жертвы — хлеб и животное. Гости стали трапезничать, но к ним пришла ревущая корова. Тогда Христос повелел тельцу восстать, и тот принялся снова сосать свою мать.

Во II веке н. э. один из первых христианских епископов Мелитон Сардийский в слове «О пасхе» приписывает пророку Моисею следующие правила разделки пасхального агнца:

…возьмешь агнца

чистого и непорочного

и вечером заколешь его

вместе с сынами Израилевыми,

а ночью съедите его с поспешностью,

но костей его не сокрушите[10].

Удивительно, что схожую заповедь дает в «Младшей Эдде», составленной исландским книжником XIII века Снорри Стурлусоном, языческий громовник Тор. Почувствовав голод, Тор велел заколоть козла, мясо его сварить в котле, а кости не трогать. Установка таких котлов с костями и шкурой козлов (или баранов) на кострищах княжеских курганов в Гнёздове и Чернигове вовсе не значила, что языческий бог и русская княжеская дружина следовали завету Моисея. Многие народы мира соблюдали обряд сохранения костей жертвенного животного, что должно было обеспечить его воскрешение (и изобилие пищи).

Иконография Троицы отражает еще один неканонический мотив Палеи, где сам Авраам, а не посланный им, согласно Священному Писанию, отрок закалывает тельца для трапезы.

Приведенные сюжеты обнаруживают взаимодействие визуальной (иконографической) и апокрифической (палейной) традиций. При этом мотив оживления употребляемых на трапезе животных, связанный с распятием и воскресением Христа, находит аналогии в фольклоре (см. легенды об оживших животных в славянской «народной Библии»). Согласно легенде, распявшие Христа отправились трапезничать и приготовили рыбу и петуха. А самого Спасителя тем временем положили в гроб, который придавили большим камнем. За трапезой они судачили, что если погребенный на самом деле Бог, то пусть восстанет, и произойдет это, если забьется жареная рыба, а петух закукарекает. Тотчас под столом полилась вода, рыба стала плавать, а петух закукарекал. Неверующие бросились к гробу Господню, но там никого уже не было[11]. К слову, в одном из котлов древнерусских княжеских курганов Х века была обнаружена рыбья чешуя. Совершавшие обряд не были христианами, но верили в воскрешение жертвы.

Впрочем, православные крестьяне тоже сохраняли кости и шкуру ильинского быка, закланного для общей трапезы на Ильин день — день христианского громовника в церковной обрядности. Не менее существенной была и символика жертвенных животных, которая отражала архаические представления о мире, поскольку петух был небесной птицей, рыба воплощала водную стихию, а земное животное — землю. Сообразно с этим Христос после смерти должен был проникнуть во все сферы бытия — сойти в ад, явиться ученикам на земле и вознестись на небо. Язычники-русы мечтали о собственном рае, но это было не царство блаженных, а воинская Вальхалла, где они продолжали бы сражаться и пировать. В котле для них варилось мясо вепря Сехримнира, поедаемого и воскресавшего к каждой новой трапезе. «Модель» Вальхаллы являл собой и погребальный костер с установленным на нем жертвенным котлом. С дымом этого костра по завету Одина умершие поднимались в Вальхаллу.

Праотец Авраам и Смерть

Авраам, праотец библейского избранного народа, пережил Сарру и, благословенный за верность новым потомством, родил с новой женой еще шестерых сыновей. Он умер глубоким старцем (175 лет) «в доброй седине, престарелый и насыщенный [жизнью]». Ветхий Завет не сосредоточивался на проблемах загробной жизни, потому что «лоно Авраамово» должно было объединять живых и мертвых потомков праотца. Лишь позднейшие еврейские легенды повествуют о явлении Аврааму Смерти там, где он принимал ангелов — у Мамврийского дуба, мирового древа, от которого открывались пути во все сферы мироздания. Смерть также был посланцем — ангелом Божиим, который являлся в прекрасном облике лишь праведникам. К грешнику Смерть приходила под маской разложения и в короне из грехов умирающего. Авраам потребовал, чтобы Смерть явила ему свой страшный лик, и она предстала двуглавым чудовищем, одна голова которого была подобна мечу, а другая — змее. Слуги Авраама умерли при виде такого жуткого зрелища, но Авраам оживил их молитвой. Смерть поняла, что ей не отнять душу праотца. Именно поэтому ангелы приняли душу Авраама во сне, и «друг Господень» отправился в небесное пристанище, где нет ни забот, ни печали, а лишь покой и радость. Авраама погребли в родовой пещере, как и полагалось в Иудее.

Чудовищный облик Смерти, явившейся Аврааму, не демонстрировал разложения, связанного с распадом мертвого тела. Зато подобное обличье имела скандинавская богиня смерти Хель. Верховный бог Один низверг ее в Нифльхейм — преисподнюю, где она стала хозяйкой загробного мира. Небесные боги часто низвергали злобных демонов с небес в ад, где они уподоблялись богам, пускай и в обратной полярности. Например, Хель в своем загробном царстве, получившем ее имя (Хель или Нифльхель), принимала не героев, павших на поле боя (им был уготован воинский рай), а людей, умерших от болезни или старости, а также подлых убийц, соблазнителей чужих жен и других нарушителей норм родового права. Имя Хель в германских языках до сих пор сохраняется в названии ада (англ. hell, швед. helvete, нем. die Hölle), однако загробный мир, где властвовала великанша, мало напоминал христианский ад, так же как Вальхалла разительно отличалась от христианского рая. Не грешникам, а простым мертвецам, не удостоенным участи эйнхериев[12], предстояло жить в этой преисподней. Омерзительный вид и иссиня-черное тело Хель напоминали о разлагающемся трупе, и, предположительно, ее имя первоначально означало просто могилу.

Схожий облик имел и Великий Вождь Смерть у африканского народа сумбва. Однажды африканцу во сне явился его умерший отец. Он гнал скот, принадлежавший Смерти, — такова была его работа в ином мире. По темноте он провел сына в преисподнюю и спрятал. А утром сын узрел Великого Вождя Смерть, одна половина тела которого была прекрасна, а другая разложилась и кишела червями. Собирали червей прислужники Смерти, промывая язвы. Прервав процедуру, Великий Вождь объявил сегодняшний день несчастливым, и всем родившимся в эту дату было отказано в удаче в делах и в семейной жизни. На следующий день прислужники мыли и умащивали уже прекрасную половину тела Великого Вождя Смерти, в связи с чем он благословил этот день. Тогда-то отец и объяснил сыну-неудачнику, что его ждет бедность, поскольку явился он в иной мир не в тот день.

Глава 2. Кремация: путь на тот свет и культ предков

Дым погребального костра

У древних индоевропейских народов, в отличие от семитов (в том числе иудеев), был распространен обычай сожжения на погребальном костре — кремация. В скандинавской традиции сам верховный бог Один оставил завет, чтобы умерших сжигали со всем имуществом. Шведы верили, что чем выше поднимался дым от погребального костра, тем выше занимал на небе место умерший. В Индии мертвого также доставлял на тот свет погребальный дым — с ним умерший попадал к питарам и становился предком — «отцом». Кремация в данном случае воспринималась как жертвоприношение и помогала покойнику подготовиться к смене статуса. Обрядовая и поминальная пища — пинда, смесь риса и разных культовых блюд, — напоминала славянскую кутью. Она же ассоциировалась с первоматерией — семенем, из которого возник весь мир, а также со спермой — необходимым элементом зачатия человека.

Связь погребальных и поминальных ритуалов с космогонией и рождением отражает идею реинкарнации предка в потомках. Древняя «Брихадараньяка-упанишада», собрание ритуальных текстов, связывает посмертный путь человека с перерождением:

Умершие идут в дым [погребального костра], из дыма в ночь, из ночи — в темную половину месяца, из темной половины месяца в шесть месяцев, когда солнце движется к югу, из этих месяцев — в мир предков, из мира предков — в луну. Достигнув луны, они становятся пищей. Там боги вкушают их, подобно тому как они вкушают царя Сому (напиток бессмертия), говоря: «Возрастай, уменьшайся». Когда это происходит у них, то люди попадают сюда в пространство, из пространства в ветер, из ветра — в дождь, из дождя — в землю. Достигнув земли, они становятся пищей. Снова совершают их подношение на огне человека, и затем они рождаются на огне женщины[13].

Путь начинается с погребального костра и заканчивается в огне очага, чтобы умерший вместе с пищей попал в чрево женщины и приготовился к новому жизненному циклу. В связи с этим становится понятна роль печи в славянском культе предков и в сказках, где Баба-яга не просто так поджаривает тех, кто стремится попасть в иной мир. Именно поэтому у предков просили дождя, ведь дождь «осеменял» землю, дающую пищу для новых рождений. Неслучайно в качестве урны для кремации древние славяне использовали кухонные горшки, а умерший «приготовлялся» для жизни на том свете[14].

Подготовка погребального костра в Калькутте, Индия. Ок. 1890 г.

Wellcome Collection

Повсюду, где практиковалась кремация, путь на тот свет указывал дым погребального костра. Однако и само место погребения, в том числе костер, считалось ритуальным центром мира, откуда открывались пути во все сферы мироздания. Так, палеоазиаты (чукчи и коряки) верили, что кремированные мертвецы могли попасть в преисподнюю через загробный мир собак — главных помощников северных народов, без упряжек которых невозможно было бы быстрое передвижение. Их следовало приласкать, чтобы продолжить путь в преисподнюю (как тут не вспомнить о лепешке для подкупа античного Кербера — стража Аида). Согласно другим представлениям, умершие достигали небесных сфер — луны или загадочного северного сияния. Такое разнообразие путей в мир иной порождало представление о множественности воплощений умершего. Например, у коряков тень усопшего обитала в преисподней, а душа его поднималась к творцу на небеса. Впрочем, судьба умерших после кремации оставалась неоднозначной не только для обитателей Крайнего Севера. Для примера вспомним о судьбе главного героя Античности Геракла — его тень бродила по мрачному царству Аида, а сам он после сожжения на погребальном костре был допущен в собрание богов на Олимпе[15]. Недаром богословские споры у Отцов Церкви вызывал вопрос о вездесущности Христа, который мог пребывать на небесах и осязаемо присутствовать среди учеников на Тайной вечере.

«Атхарваведа»[16] трактует кремируемого покойника как жертву, приносимую благим небесам богом огня Агни:

Движется жертва, протянувшись, направляя

Принесшего жертву в небесный мир!

Да насладятся огни им, пожертвованным целиком!

Готовя здесь для Праджапати (творца всего. — В. П.) и для жертвы,

Пусть Джатаведасы не откинут [ничего] прочь!

Принесший жертву поднялся на сложенный костер,

Готовый лететь в небо со спины небосвода[17].

Для него, творца благих деяний, сияет в воздухе

Сверкающий небесный путь, исхоженный богами.

XVIII, 4

При этом люди с древности задумывались над разнообразием погребальных обрядов. В данном случае «Атхарваведа» в похоронном гимне обращается к огню как главному проводнику на тот свет, но упоминаются и другие способы:

О Агни, приведи сюда всех предков, погребенных,

оставленных, сожженных, выставленных,

чтобы получить приношения.

Такие погребальные практики действительно известны в древнеиндийской традиции, где умерших детей и аскетов хоронили в земле, поскольку им не требовалось очищение огнем. Оставлять совсем без погребения могли нищенствующих бродяг и умерших в лесу. Известен также обычай выставления тела на ветвях дерева, бросания в реку и т. д. Чтобы облегчить выход души, аскету пробивали череп. Если человек умирал вдали от дома, его рисовали на шкуре черной антилопы, заворачивали в нее жертвенные сосуды и сжигали. Умершие насильственной смертью, прелюбодеи и еретики не считались заслуживающими похорон. Под влиянием буддизма обряды сопровождались молитвами об освобождении от круговорота смертей и рождений[18].

Бог Агни. Медная статуэтка. Индия, IX в.

Los Angeles County Museum of Art

Реликвии и культ предков

Впрочем, буддизм отнюдь не лишен древних традиций погребального культа. Так, останки Будды и его последователей архатов захоранивались в ступах — монументальных памятниках, воплощающих идею мировой горы. Одним из таких наставников был проповедник буддизма Шикшананда, который скончался в 710 году. Его тело кремировали, но язык чудом уцелел в погребальном пламени и как реликвия был захоронен в ступе на родине святого в Хотане[19]. Известно также, что аскеты, погрузившиеся в медитацию, способны были покидать свое тело, после чего оно не разлагалось, то есть мумифицировалось.

Повсюду, где почитались умершие, отмечается стремление сохранить части их тел (особенно черепа) и даже разделить на благо целых стран, как вышло со скандинавским конунгом Хальвданом.

Ступа VI в. Дхамек в Сарнатхе, Индия. Фотография конца XIX в.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XA.755.7.246

Английский исследователь античной культуры Ричард Онианс в книге «На коленях богов» писал о погребальном обычае, смысл которого оставался неясен. Гомер повествовал, что греки не доводили до конца обряд кремации трупа и тело сгорало лишь частично. Этот обряд Онианс сравнивает с наиболее архаическими способами приготовления пищи, которые практиковались до изобретения посуды. Повсюду — и в микенских каменных гробницах-толосах, и в скифских деревянных погребальных камерах — археологи обнаруживают следы огня, не направленные на то, чтобы сжечь труп целиком. Онианс связывает этот ритуал с освобождением из трупа влажной субстанции души — псюхе. Душа отделялась от тела и «готовилась» к загробной жизни[20]. У славян тоже был распространен обычай «греть покойников», то есть разжигать поминальные костры, чтобы передать тепло предкам. Даже после Крещения Руси, прежде чем захоронить умершего по христианскому обряду, разводили костер. Тем не менее для жизни за гробом требовался животворный источник — жидкость. Именно поэтому Гомер рассказывал, как в урну с костями Патрокла и Ахилла лили вино, в могилы ставили сосуды с водой, а кости, собранные с погребального костра, омывали водой или вином. Даже на поминках совершался обряд возлияния вином на костер.

Могилы римских простолюдинов накрывали черепицей, что имитировало дома-могилы, и обломками амфор, через горлышки которых можно было совершать возлияния. С представлениями о возрождающей силе влаги также связаны живая и мертвая вода русских сказок и многочисленные мифы об источниках и напитках бессмертия.

«Деды» и «заложные» покойники: культ предков у восточных славян

Почитание умерших предков — «родителей» — было характерно и для славян. Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970) связывал его с аграрными культами. Именно поэтому чем ближе был сбор урожая, тем интенсивнее поминались и призывались на помощь предки. Происходил некий равноценный «обмен»: правильный погребальный ритуал обеспечивал умершим путь к возрождению, а в ответ души умерших гарантировали живым соплеменникам плодородие.

Поминания предков происходили несколько раз в году[21]. В канун субботы на Масленой неделе, перед Троицкой неделей, в канун некоторых осенних праздников накрывали стол — ужин с поминальной кашей (кутьей), киселем и блинами, то есть с обрядовыми кушаньями, как на поминках по покойнику. На трапезу приглашали в основном «дедов», иногда — «баб». Обрядовое печенье в виде животных и птиц представляло собой пережиток жертвоприношений предкам, когда в жертву приносились живые существа. При этом животные и птицы были воплощениями разных космических зон и обозначали путь в мир сверхъестественного. Считалось, что в это время умершие покидают свои могилы и приходят на ужин. Добродетельные «деды» при этом осматривали дом и все хозяйство, проверяя, правильно ли оно ведется, а грешные души, примчавшиеся прямиком из преисподней, могли лишь заглядывать в окна. Тому, кто не справлял «дедов», грозили беды в хозяйстве. Мертвые могли напоминать о себе стуком, незримым хождением по дому или сниться.

Перед ужином следовало сходить в баню, но не стоило там задерживаться, потому что «деды» тоже хотели помыться, для чего в их распоряжение оставляли веник и ведро воды. В апокрифическом древнерусском «Слове святого отца нашего Иоанна Златоустого о том, как первое погани веровали в идолы и требы им клали» упоминается ритуал жертвоприношения «навьям» (мертвецам), который в нарушение христианских канонов совершали славяне:

Навемъ мовь творять. И попелъ (пепел) посреде сыплють, и проповедающе мясо и молоко, и масла и яица, и вся потребная бесомъ, и на печь и льюще въ бани, мытися имъ велят. Чехолъ (покрывало — простыню) и оуброусъ (полотенце) вешающе въ мовници. Беси же (христианский автор именовал предков дохристианских верований бесами) злооумию ихъ смеющеся, поропръщются в попелу том, и следъ свои показають на пролщение (прельщение) имъ[22].

Несколько по-иному представлен этот ритуал в другом поучении — «О посте к невежам». Описываемое действо приобретает черты гадания, приуроченного к Великому четвергу на Пасхальной неделе:

Въ святый великий четверток поведають мрътвымъ мяса и млеко и яица, мылница топять и на печь льютъ, и пепелъ посреде сыплютъ следа ради, и глаголютъ: «Мыйтеся!», и чехлы вешаютъ и убрусы, и велятъ ся терти (вытираться). Беси же смеются злоумию ихъ, и влезши мыются и порплются въ попеле томъ, яко и куры, следъ свой показаютъ на попеле на прельщение имъ, и трутся чехлы и убрусы теми. [Гадающие] егда видятъ на попеле след и глаголютъ: «Приходили къ намъ навья мыться». Егда то слышатъ бесы и смеются имъ…

Нави в представлениях славян имеют птичьи (куриные) лапы, что отражает широко распространенное представление о птичьей природе душ умерших, которые птицами улетают на тот свет (в славянский заморский ирей или вырий). Само обозначение мертвецов как «нави» восходит к древнему названию погребальной лодки, поскольку считалось, что иной мир располагался за морем. Как будет сказано в главе 10, нави могли возвращаться с того света и на конях.

В ожидании «дедов» открывали окна и двери, печную задвижку, так как печь через дым связывала землю и небо, где располагался иной мир. Живые в полном молчании вдали от стола ждали появления предков, которые должны были отужинать первыми. Скрип двери или залетевшая на свет бабочка считались приметами появления покойников. Затем начиналась общая трапеза. Сначала все молились об усопших, после чего следовало приглашение: «Мама, деду, прадеду и вси душечки, которые на сем свете пребывали, хлеба-соли заживали, просимо до обеду!» или «Святые деды, просим за почетный стол!» Для дедов выделялись первый блин и первые капли напитков, а также им иногда бросали часть поминальной пищи за окно со словами: «Будь здоров, деду!» Ложки с едой оставляли лежать рядом с блюдом — для дедов. Если ложка падала, то ее не поднимали, так как это тоже был знак появления предка (подобные застольные приметы живы и в наши дни). За ужином гадали о грядущей судьбе, ведь путь в иной мир, а значит, и к будущему в эту пору был открыт.

Иногда застолье завершалось обычаем выпроваживания предков: «Святые деды! Вы сюда прилетели, пили и ели. Летите теперь к себе!» В данном случае опять проявляла себя птичья природа представлений о душе. Наутро семье следовало отведать еды из дедовской миски, так как бытовало поверье, что это уберегает от болезней. Этой же едой потчевали скот. Жидкие кушанья выливали на дрова, чтобы «дым до Бога шел».

Предки были невидимы, но некоторые храбрецы отваживались увидеть их с помощью специальных ритуалов. Для этого нужно было весь день поститься и соблюдать молчание (то есть самому метафорически стать немым мертвецом), а во время ужина для дедов сесть на печь (портал в иной мир), что помогало разглядеть покойников среди сидящих за столом. Однако этот ритуальный эксперимент был опасен: считалось, что решившийся на такое долго не проживет.

Схожую коннотацию имеют запреты, которые следовало соблюдать в поминальные дни. Нельзя было прясть — деды могли запутаться в пряже; белить печь — чтобы не замазать дедам очи (опять-таки потому, что печь соединяла миры), подметать и выбрасывать мусор — чтобы не засорить глаза предкам.

У западных славян поминальные дни назывались Задушками, главным из которых был День Всех Святых (2 ноября). Считалось, что души умерших в эту пору возвращаются в свои дома, пытаются обогреться у печи и даже сходятся на ночную службу в костел, где церемонию проводит умерший ксендз. Душа усопшей матери ночью перед Задушками приходила взглянуть на своих детей. Для душ пекли специальное печенье, относили его на могилы и зажигали там лампады — этот обычай сохраняется по сей день. Кормление умерших способствовало изобилию живых.

Сложные церемонии для приема душ совершались в даосском Китае во время «Поста Желтого талисмана», который гарантировал бессмертие умершим предкам. Для церемонии огораживалась квадратная площадка с десятью дверями, главные из которых были ориентированы по сторонам света — двери Неба, Земли, Солнца и Луны. Молящиеся призывали души умерших, и, попав в сакральное пространство, те оказывались во власти небесных духов, которые должны были вознести их за облака, к бессмертию. Всю церемонию освящали лампады и окуривали благовония. В рядовых общинах для аналогичных целей проводили обряд «таяния души»: души приглашались для купания в специально сооруженном бассейне, где растворяли свою земную оболочку и улетали на небо[23].

«Деды» считались обитателями далекого загробного мира, и само их название указывает, что они представляли старшее поколение. К другой категории принадлежали покойники, которые не избыли свой жизненный срок, а именно младенцы, умершие без крещения, молодые люди, не успевшие вступить в брак, убитые, самоубийцы, погибшие от пьянства и т. п. Они не следовали на тот свет за «дедами», а оставались в мире людей, беспокоя живых и превращаясь в упырей — вампиров, которых Александр Сергеевич Пушкин ошибочно назвал вурдалаками, смешав с другими представителями нечистой силы — волками-оборотнями волкодлаками (волколаками). Самыми страшными, согласно народным поверьям, были самоубийцы, не прошедшие обряд церковных похорон. Они представляли опасность для всей общины, поскольку могли стать причиной стихийных бедствий, болезней и неурожая. Недаром Николай Алексеевич Некрасов, хорошо знавший народные традиции, написал в стихах, которые легли в основу народной песни:

Ой, беда приключилася страшная,

Мы такой не видали вовек,

Как у нас, голова бесшабашная,

Застрелился чужой человек <…>

Осмотрел его лекарь скорешенько

И велел где-нибудь закопать…

В этих словах звучит не просто сочувствие к чужаку: противоестественное прерывание человеческой жизни угрожает нормальному бытованию всего «небогатого села», которое с ужасом ждет общей беды. Самоубийц и опойц (умерших от пьянства) не предавали земле, чтобы не оскорбить кормилицу — «мать сыру землю», а забрасывали («закладывали») хворостом и листвой. Именно поэтому, как считал знаменитый этнограф Дмитрий Константинович Зеленин (1878–1954), на Русском Севере их называли «заложными»[24]. Они бродили по земле, пугая близких и распространяя несчастья, болезни и неурожай. Если какое-либо бедствие постигало русскую деревню, ее жители искали причину прежде всего в неправильном погребении «заложных»: выкапывали из могил самоубийц, выбрасывали труп в безлюдное место, болото и т. п. Напрасно еще в XIII веке епископ Серапион Владимирский увещевал «маловерцев», напоминая, что грехи живых, а не мертвых — причина их бед. С вредоносными мертвецами продолжали расправляться, перезахоранивая на пустырях, вбивая осиновый кол в гроб или могилу, переворачивая труп лицом вниз. Иногда на могилу сыпали раскаленные угли, что напоминает об архаичном обряде трупосожжения — самого радикального способа избавиться от опасного тела и окончательно отправить «заложного» на тот свет.

Тем не менее и с «заложными» покойниками пытались наладить отношения с помощью поминальных обрядов. Именно поэтому на Троицкую, или Русальную, неделю устраивали общие поминки. Считалось, что весной, во время цветения ржи, умершие до срока девушки и дети, ставшие русалками, выходят с того света и вредят живым. Одновременно они были полезны и опасны: защищали цветущую рожь и наказывали тех, кто работал в поле в праздник, вытаптывали посевы и т. п. Эти страхи заставляли русских людей устраивать обряд проводов или изгнания русалки, роль которой исполняла увешанная венками ряженая (ср. проводы «дедов»). Русалкам, как и «дедам», в последнюю ночь Русальной недели оставляли ужин или вывешивали на деревьях одежду. (Об античных истоках культа русалок — розалиях, — когда могилы умерших до срока людей увешивали венками только что расцветших роз, подробнее будет рассказано в главе 10.)

Задушки. Цыпрян Дыльчинский, 1879 г.

National Museum in Warsaw

Несмотря на то что «деды» считались предками, то есть благодетелями живых родичей, они сохраняли и свойства опасных мертвецов. Именно поэтому общение с иным миром считалось одновременно необходимым и опасным. Слово «дед» в фольклоре могло означать и представителя нечистой силы (домового), и просто мертвеца, и даже упыря, а во время календарных праздников — ряженого, то есть святочного деда у русского народа. Праздничный образ новогоднего Деда Мороза тоже связан с этой фольклорной архаикой. Мороза, как и предков, приглашали на ужин во время Святок с ложкой кутьи или киселя, а иногда призывали, влезая на печь: «Мороз, Мороз, не бей наш овес!»

Ближайшие параллели культа предков у славян можно найти в древних традициях, относящихся к индоевропейским народам. Например, среди таких предков — древнеиндийские питары, чье название также означает «отцы». При помощи поминальных жертвоприношений создавалось новое тело покойного — прета, и восполнялись изъяны в претворении закона добродетели — дхармы:

Жертвоприношение ради мертвого, выполненное родственниками, есть основа для счастья умершего[25].

Гаруда-пурана 8, 14

Проклятые души, которые не стали питарами, превращались в вампиров-пишачей, питающихся человеческим мясом и кровью. Триада благих существ — боги (дева), люди и питары — противостояла демонической триаде асуров, ракшасов и пишачей.

У древних иранцев приписываемая Заратуштре религия зороастризм знала семь главных календарных праздников. Первый связывался с сотворением небес, последний — с сотворением человека и его покровителей фравашей. Он также был посвящен угощению предков в последний вечер зороастрийского года — накануне весеннего равноденствия.

Антестерии у греков

Антестериями (или анфестериями) в античной культуре назывался весенний праздник пробуждения природы, который с особенным размахом праздновался в Афинах в честь бога Диониса. Последний день антестерий был посвящен мертвым и отражал представление об их враждебности. Так, душам умерших приносили жертвы, но одновременно старались изгнать их из храмов и жилищ. Для этого храмы закрывали, а двери жилых помещений мазали смолой, которую считали оберегом от злых сил, или жевали листья боярышника — схожего апотропея[26]. После принесения жертв мертвым и их предводителю Гермесу Психопомпу (Проводнику душ), гостей с того света прогоняли словами: «Ступайте прочь, керы[27], антестерии миновали!» Позднее прогонять стали лишь тех усопших, которых действительно можно было заподозрить во враждебности: преждевременно умерших, погибших насильственной смертью, непогребенных и т. п. Недаром их включали в свиту Гекаты.

На античной общине лежала обязанность заботиться о соблюдении погребальных обрядов. Если у умершего не было родственников, которые могли правильно похоронить его, вся ответственность ложилась на демарха, главу общины. Обнаруженный непогребенный труп требовалось хотя бы символически присыпать тремя пригоршнями земли. Непохороненный представлял опасность для живых, поскольку превращался в ходячего мертвеца (вспомним хотя бы сетования Патрокла в «Илиаде»). Согласно мифу, в Аттике погребальные обряды ввел сам Кекроп — рожденный из земли первый царь. Именно он велел хоронить умершего в могиле, а сверху высеивать хлебные семена, чтобы приобщить мертвеца к матери-земле.

Мраморная стела (надгробный камень). Греция, середина IV в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Перед погребением покойника обмывали и выставляли на убранном ложе ногами к дверям, затем возлагали на него венок, рядом ставили сосуды с маслом и благовониями. У дверей вешали ветвь кипариса — в знак того, что в доме покойник; здесь же располагали сосуд с водой, принесенной из чужого дома, чтобы ею могли омыться те, кто прикасался к телу. Мертвых в Древней Греции принято было оплакивать. Однако позже законы Солона запретили чрезмерное проявление скорби, царапанье лица, раздирание одежд, приглашение наемных плакальщиков и т. п., потому что это считалось варварством. (Впрочем, даже австралийцы-аборигены сдерживали скорбь, особенно когда она доходила до разрушения жилища умершего.) Погребение в античную эпоху совершалось на третий день (позже этой традиции следовали христиане). Причем вынести тело нужно было до восхода солнца, чтобы светило не осквернилось видом трупа.

Похороны и кремация сосуществовали как у греков, так и у римлян. Сын умершего должен был собрать кости из погребального костра, положить их в урну и закопать в могиле, над которой устанавливалась стела-надгробие. В знак грядущей кровной мести перед убитым ближайший родственник нес копье, которое затем вонзали в могилу (о копьях мы еще будем говорить в связи с героями саг).

Кладбища, или некрополи, в Античности должны были располагаться вне жилых кварталов вдоль дорог, так как считалось, что гробницы внутри города оскверняют его. Законом регулировалось и устройство памятников, например запрещалось возводить роскошные сооружения. Археолог Гордон Чайлд (1892–1957) писал, что уровень цивилизации можно измерить по тому, сколько сил общество тратило на сооружение погребальных памятников, а сколько — на повседневный быт и удобства. Гробницы древнеегипетских царей были гораздо роскошнее их дворцов.

После очистительных обрядов участники погребения собирались на поминальный пир, хозяином которого считался покойник. Усопшего должны были поминать добрым словом и превозносить его заслуги. На третий и девятый дни яства полагалось приносить на могилу, где дополнительно совершались возлияния. Поминания происходили также в день рождения покойного, 30-го числа каждого месяца и в пятый день месяца боэдромион — общий поминальный день.

Поминальными считались второй и третий дни антестерий. Общее веселье первого дня — «дня открытия бочек», подразумевающего возлияния, — прерывалось, поскольку, согласно поверьям, покойники возвращались в свои дома. Третий день именовался «днем горшков», поскольку для покойников и духов преисподней (кер) выставляли горшки с кашей из разного зерна, что опять-таки означает панспермию, подобную славянской кутье. При совершении возлияний на могилах произносили уже ранее цитированное заклинание: «Ступайте прочь, керы, антестерии миновали!» Несмотря на то что умершие отождествлялись с керами, злыми духами, их просили уйти из мира живых так же, как славяне выпроваживали родичей-«дедов».

В Древнем Китае, согласно древнейшему собранию гимнов «Шицзин» (II, VI, 5), предков, явившихся на жертвенный пир, встречали и провожали музыкой, а наряду с яствами в изобилии подавалось вино.

У римлян в календарные праздники в мир живых приходили духи маны. Их имя подразумевало «добрых» предков, хотя эти выходцы с того света могли оказаться также злобными. Покровителями домашнего очага и хозяйства считались лары (гении).

В дни календарной активности предков семейство собиралось возле очага, а глава семьи ночью выходил из дома, чтобы бросить им горсть вареных бобов. Возможно, это «кормление» было в том числе оберегом от вторжения мертвецов, которым предстояло пересчитать рассыпавшиеся бобы.

Умершие предки участвовали в похоронах и сопровождали покойника к погребальному костру. Их изображали актеры в масках. Один из них шел впереди гроба и копировал внешность и жесты умершего, потому что вскоре тот должен был присоединиться к манам.

Биритуализм: кремация и ингумация в балтославянской традиции

Для погребальной обрядности славян и родственных им балтов I и начала II тысячелетий н. э. в той или иной мере был свойствен биритуализм — сочетание или чередование обрядов кремации (трупосожжения) и ингумации (погребения в могиле). Более того, биритуализм характерен и для погребальных практик их предков — культурно-исторических общностей, которые предшествовали выделению балтийских, славянских, кельтских и других этнических общностей, а также «древнеевропейцев» — носителей так называемых культур боевых топоров и шнуровой керамики раннего бронзового века (где господствовала ингумация) и последующих культур полей погребений с позднего бронзового до раннего железного веков (для которых характерна кремация).

Кремация в первую очередь ассоциировалась с очищением покойника от разложения (нечистоты). Именно так в X веке объяснил этот обычай дружинник-рус арабу Ибн-Фадлану, упрекая мусульман в том, что они оставляют покойника гнить в могиле. Сожжение умершего считалось самым надежным способом отправить его на тот свет, особенно если мертвец подозревался в вампиризме.

Ингумация тесно связывалась с представлением об устройстве повседневной жизни покойника на том свете, поэтому в домах-могилах при раскопках обнаруживают утварь, одежду, снаряжение и даже всевозможные транспортные средства (коней, ладьи и т. п.) для путешествия в иной мир.

После кремации останки собирались в новое «тело» в виде урны, которая часто воспроизводила человеческую фигуру или дом, а сам костер, устроенный на манер погребального ложа, воплощал идею могильного жилища (о чем пойдет речь в главе 4). Над такими кострищами сверху насыпали могилу-курган.

Похороны Совия

Этиологический сюжет, посвященный происхождению обряда кремации у «языческих» народов, прежде всего у «литовского рода» (до XV века литовцы сохраняли язычество), содержится в Виленском хронографе, составленном западнорусским книжником в середине XIII века. Этот текст детально исследован с точки зрения индоевропейской ретроспективы филологом Владимиром Николаевичем Топоровым (1928–2005)[28], указавшим славянские, греческие, хеттские и другие соответствия самой терминологии обряда трупосожжения, включая имя Совий, означающее способ помещения кремируемого на погребальный костер, в печь и т. п.

В тексте рассказывается о том, как некий человек по имени Совий поссорился со своими детьми и в гневе сошел в ад. Один из сыновей отправился на его поиски и, найдя отца, пытался предать его погребению разными способами. Последовательность собственно обрядовых действ — «похорон Совия» — представлена в тексте хронографа как некий эксперимент. Сошедшего в «ад» Совия сначала похоронили в земле (сын «сътвори емоу ложе и погребе и въ земли»), а наутро погребенный «возопил», что «чръвми изъеден бых и гады». Тогда сын, совершавший ритуал, «вложил» Совия «въ древо», но наутро отец снова посетовал, что «пчелами и комары многыми снеденъ бых». Наконец, сын «сътворивъ крадоу огненоу великоу и връже и на огнь». И наутро Совий признался, что спал «как дитя в колыбели». Примечательно, что в другом описании того же сюжета говорится, что Совий «на краде огньней изгоревшю, яко на въздоусе покойноу быти». Составитель хронографа относит времена Совия к библейским «летам Авимелеха», хотя и ныне «литовский род», ятвяги, пруссы и «иныя многы языкы» сжигают мертвые тела «на крадах», как в языческие «эллинские» времена сожгли Ахилла. Народы эти «нарекаются совицею» и чтут Совия как проводника душ в преисподнюю, введшего обряд трупосожжения («языческую прелесть»).

Финальной стадии похорон вождя русов в рассказе араба Ибн-Фадлана, как и в описании «похорон Совия», предшествует предварительная («лиминальная») стадия — ингумация. После смерти мертвеца поместили на десять дней во временную могилу, пока готовились к сожжению. Когда руса извлекли из могилы для перемещения на костер, «он уже почернел от холода той страны». Это замечание Ибн-Фадлана совпадает с описанием другого очевидца — англосаксонского купца Вульфстана, который побывал в земле пруссов в IX веке. Он свидетельствовал, что «есть у эстов (пруссов. — В. П.) обычай, что когда человек умирает, он лежит в [своем] доме, несожженный, со своими родственниками и друзьями, месяц, а иногда и два <…>. И все время, пока тело находится в доме, он должны пить и участвовать в состязаниях, до того дня, когда его сожгут. <…> И есть среди эстов племя, которое может создавать холод; и поэтому покойник лежит так долго и не разлагается»[29].

Ингумация, таким образом, связана с присутствием умершего в «доме» (доме-могиле) среди сородичей, справляющих тризну на погребальном пире. Недопустимым считалось разложение трупа в могиле, поедание его «гадами» — это было свойство вредоносного мертвеца, колдуна или ведьмы, обитателя преисподней. Именно поэтому тело требовалось максимально сохранить до сожжения, используя холод.

При «похоронах Совия» ингумацию и кремацию разделяла еще одна лиминальная стадия — похороны «в древе». Показательно, что Совия на древе донимают не только комары, но и пчелы, которые в народных (в том числе балтославянских) верованиях не относят к классу «гадов». Напротив, они приурочены к стволу «трехугодливого» мирового древа, соединяющего небо и землю. «Похороны Совия», таким образом, последовательно описывают путь умершего с земли на небо и отражают космологию ритуала. По сути, таким «описанием» оказывается каждый погребальный обряд: в частности, на кургане, насыпанном над погребальным кострищем руса, возвели столп из священного дерева — обрядовую ипостась мирового древа.

В этом отношении обряд трупосожжения у славян в Начальной летописи видится как параллель всему циклу «похорон Совия» и проясняет его лиминальную часть, «вложение в древо»: «И аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по семь творяху кладу велику (курсив мой. — В. П.), и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху и посемь собравше кости в судину малу, и поставляху на стопе на путех»[30]. Дело в том, что в древнерусском языке слово клада, «колода», имеет несколько взаимосвязанных значений, в том числе «гроб, выдолбленная колода». Между «двумя кладами» был похоронен — вложен в дерево — убитый врагами князь Глеб, который покоился во временной могиле, пока его тело не было перенесено в церковь.

Другое значение «клады» — кладка из бревен для погребального костра, которую сооружают для трупосожжения. В более позднем Радзивилловском списке «Повести временных лет» слово «клада» заменено на крада. «Крада» в древнерусском языке имеет значения, связанные с ритуалами сожжения, а именно «погребальный костер» и «жертвенник, на котором сжигаются жертвенные животные»[31]. На краде, согласно балтской традиции, для сожжения поместили и тело Совия.

Тем не менее балтославянские соответствия не должны заслонять первоначальный текст «Повести временных лет», в котором упомянута клада. Нестор-летописец, воспроизводивший древний обряд (к концу XI века трупосожжение могло сохраняться лишь в лесной глухомани у вятичей), мог реинтерпретировать передающий его текст и принять «колоду» за кладку костра. В любом случае трехчастная структура обряда — устройство клады, тризна и сожжение — сохраняется, и при подготовке и проведении тризны умерший покоится во временном пристанище, но не в земле, а в или на дереве, в гробу-колоде или на кладке костра.

Эта реконструкция промежуточной стадии погребального ритуала временным помещением умершего «в дерево» перед кремацией подкрепляется описанием погребального обычая, введенного легендарным предком литовских великих князей Швинторогом, в Хронике польского историка XVI века Матея Стрыйковского и западнорусских летописях. Швинторог отвел священное место для кремации князей в устье реки Вилии. Таким образом он проявил себя как культурный и «генеалогический» герой, а не мифический основатель традиции (первопредок), каким был Совий, поскольку в завете Швинторога упомянуты исторические и географические реалии, притом что сама традиция трупосожжения возводится Стрыйковским к античным временам Энея. В связи с этим кажется естественным стремление хронологически приурочить наказ легендарного князя и реалии обряда ко времени начала литовской государственности и основания Вильнюса.

Для интересующей нас последовательности погребальных действ, выполняемых по завету Швинторога его сыном, характерно, что после сожжения на костре, где с князем лежали любимые конь, сокол и собака (животные разных космических сфер), а также когти рыси и медведя, чтобы он смог взобраться на гору (попасть на тот свет), его кости были собраны и помещены в гроб, над которым насыпали могилу (курган). Этот акт при сравнении со сходным славянским обычаем кажется довольно странным, поскольку для кальцинированных костей, оставшихся после сожжения трупа, достаточно «судины малой» — погребальной урны, известной всем культурам, практикующим кремацию, начиная с бронзового века. Упоминание гроба, куда были сложены кальцинированные кости литовского князя, отражает переход от языческой к христианской кремации.

Биритуализм создавал особую догматическую проблему при становлении монотеистических авраамических религий, проповедовавших телесное воскрешение мертвых перед Страшным судом. Особенно актуальной она оказалась для римского периода, когда господствовала кремация, но также практиковался биритуализм, и умерших членов семей могли как сжигать, так и захоранивать в склепах. Нехватка места в древних некрополях принуждала устраивать массовые захоронения кремированных останков в колумбариях и погребение тел в подземных катакомбах. Эта же проблема характерна для современной эпохи, создавшей «похоронную индустрию»[32]. Священное Писание поясняло, что кремация не мешает умершему попасть на Суд Божий, потому что Всевышний, создавший человека из праха земного, призовет кремированного в его телесном обличье.

В период зарождения античной культуры, основания полисов и некрополей биритуализм принимал различные исторические формы. Так, в городе Эретрия на Эвбее в западной части некрополя археологи обнаружили только следы кремации, а в восточной части — ингумации. Кремации подвергались взрослые, способные носить оружие, которое включалось в погребальный инвентарь, а в земле хоронили останки детей, поскольку дети не были «приготовлены» к функции воинов и не прошли инициацию, которую в погребальном культе воплощала кремация[33].

Глава 3. Культ черепов и происхождение портрета

Все разнообразие погребальных обрядов, по мнению Сергея Александровича Токарева, было связано с двумя противоположными тенденциями, сосуществующими в погребальном культе. С одной стороны, это было стремление сохранить умершего предка вблизи коллектива, то есть законсервировать его тело в некрополе, могиле на стойбище и т. п. С другой — желание отправить мертвеца, а с ним и духов смерти в далекий загробный мир. Зачастую считалось, что души мертвых постоянно находятся вблизи трупа и отправляются на тот свет лишь после второго окончательного погребения, когда сгниет тело. Духи страны мертвых провожали душу новичка к новому обиталищу.

Смерть как прекращение телесного существования во все времена воспринималась как драма. С нее начинается «Илиада»:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)[34].

Погребальный обряд примирял живых с потерей близких, но неоднозначно интерпретировался в разных традициях. Так, у греков непогребенных мертвецов, доставшихся стервятникам, ждала плохая участь в преисподней, а кельты и унаследовавшие их обычаи ирландцы, напротив, верили, что очищенные от плоти кости открывали павшим воинам доступ в воинский рай. Если от умершего ждали помощи с того света, то у греков он почитался как герой (его память увековечивалась курганом) или как предок в виде особого фетиша у народов Африки.

Африканцы верили, что погребальный ритуал помогает умершему добраться до «деревни мертвых», а затем, уже в иной ипостаси, вселиться в свою статуэтку и занять место на алтаре предков. Весь период от смерти до окончания траура душа умершего находилась в пути, а сопровождали ее помощники-животные — принесенные в жертву или сделанные в виде статуэток (например, обезьяна и собака у догонов), а также боги-проводники. Перед церемонией прощания и плачем по умершему делали перерыв в несколько часов, чтобы убедиться, что душа не желает вернуться и навсегда покинула тело. В Новой Гвинее около головы похороненного папуаса втыкали бамбуковую палку, которая затем выступала над могилой. С помощью этого примитивного надгробия дух предка и тотемное животное могли иногда навещать свои тела в земле.

Совершавшие погребение прибегали ко всякого рода ухищрениям, чтобы дух умершего, если он чем-то недоволен, не смог вернуться в свой дом. Проще всего было вынести его, повернув на живот и завязав глаза, чтобы он не видел обратного пути. Выносили также не через дверь, а через пролом в стене ногами вперед, чтобы шел прочь от дома. (Так же хоронили князя Владимира Святославича, о чем пойдет речь в главе 11.) Папуасы рассказывали, что однажды вдовец, которого изводила супруга, решил отомстить ей после смерти, поэтому не совершил положенного обряда и не снял повязку с глаз покойной. Однако позже страх и угрызения совести все же измучили злопамятного мужа. Жена стала являться ему во сне в виде страшного призрака. Вдовец умолил жреца раскопать могилу, чтобы снять повязку, потому что решил, что с повязкой на глазах жена не может найти себе пищу на том свете и поэтому не дает ему покоя. Когда могила была раскопана, открылось ужасное зрелище: у жены не было головы. Оказалось, заезжий антрополог купил у аборигенов ее череп для музея.

Этрусский саркофаг, II в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Надежным способом сохранить рядом с собой благодетельного предка считались ритуалы создания для него нового, неразлагающегося тела. Для этого делали глиняные или металлические урны, а также оссуарии[35], куда складывали кости покойника. Многие народы Средиземноморья и древней Европы часто придавали им антропоморфный вид или изготавливали в виде жилища. У многих народов вместилищами душ предков также считались специальные статуэтки — куклы. Например, в могилы детей римляне клали статуэтки богов-покровителей — Орфея или Меркурия как проводников душ, а также Эрота и Венеры.

Африканцы конго до сих пор изготавливают надгробные фигурки минтади. Они хранятся в семье и оберегают дом в отсутствие хозяина. В момент смерти душа вселяется в каменную фигурку, которая становится двойником усопшего, и ее помещают на могилу.

На домашних алтарях аньи и ашанти в Гане принято хранить изображения усопших. Распространены также резные маски — изображения духов мертвых.

В Полинезии дух умершего вселяется в манекен, увенчанный его собственной высушенной головой. После погребальных обрядов черепа помещают в домики мертвых и продолжают заботиться о них: приносят пищу, делятся с ними мечтами и планами и т. п. В Новой Каледонии умершего хоронят в сидячем положении и оставляют голову высунутой из могилы. Череп, лишившийся мягких тканей, используют, чтобы при помощи глины и смолы воссоздать портрет покойника.

Поскольку голову в разных культурах часто считали вместилищем души, развитие получили обычаи ритуального хранения черепов предков, а также охоты за головами, скальпами и т. п.

У африканцев пангве считается, что душа умершего продолжает скитаться среди живых в образе дикого зверя, чтобы отомстить тому, кто умертвил ее тело. Рассказывают, что умерший отец, оставивший сына без наследства, может пожертвовать ему свою жизнь на том свете. Он превращается в тигра и позволяет сыну убить себя (а значит, и свою душу), чтобы сын продал его шкуру и на вырученные деньги женился. Умирающий пангве во время агонии видит души предков и приветствует их словами: «Вот они!» Однако, прежде чем он примет приглашение отправиться вместе с ними в страну демиурга Нзамби, он часто существует некоторое время в тени деревьев, где по ночам можно услышать его шепот. Примерно через год усопший отправляется в страну Нзамби, в честь чего семья устраивает пир и пляски. Под страной душ понимается счастливая местность, где живут так же, как на земле, только без земных забот. «Злые люди» получают там прощение, и каждый мертвый безмятежно счастлив. Однако души не остаются в этой стране навечно. Когда они состарятся и одряхлеют, Нзамби, «который не терпит ничего безобразного», выбрасывает их вон. Они падают на землю пангве, где продолжают существовать в виде слабых и невидимых существ. Термиты чувствуют их присутствие и воздвигают над ними свои гнезда. Поскольку в термитниках заключена частица магического вещества душ мертвых, их части используют в качестве амулетов. Вера в то, что термиты являются носителями вещества человеческой души, распространена также в Океании. Когда термитник распадается, это означает, что души вернулись в свое исходное состояние — стали пылью, из которой образовался весь мир, в том числе живые существа. Отныне мертвый будет жить только в своем черепе, который семья выкапывает и держит в барабане для черепов в собственной хижине. К таким черепам принято обращаться с просьбами о помощи.

Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846–1888) рассказывал об обычае папуасов хоронить умершего прямо в собственной хижине, где продолжали жить его родственники. Через некоторое время родичи отделяли череп от тела, а от черепа — нижнюю челюсть. Такой амулет ближайший родственник умершего носил как плечевой браслет.

Маски в погребальных обрядах изображают покойного и духов, которые провожают его душу. У пангве погребальная маска окрашена в белый цвет, потому что в Африке дух смерти имеет красивое белое женское лицо. При этом устрашающие зооантропоморфные образы, представляющие хтонические силы, выполняют в погребальном обряде охранительную функцию.

У народа фанг из Габона черепа предков хранятся в особом коробе вместе с семейными ценностями. Количество черепов свидетельствует о древности рода. На крышке такого реликвария помещается деревянная статуэтка биери — страж или вместилище духа предка. У бакота прах предков в домашнем реликварии охраняют фигурки мбулу. Чем больше черепов хранится в таком реликварии, тем знатнее семья.

Часто выкопанные из земли черепа предков расписывают красками, украшают мелкими предметами и при помощи глины придают им портретное сходство с умершим человеком, вставляя вместо глаз раковины. Это один из древнейших известных науке погребальных ритуалов человечества. Такие черепа обнаружены при раскопках в Иерихоне (Палестина), их датируют VII тысячелетием до н. э., когда люди еще не научились делать посуду из глины. Один из найденных черепов представляет собой удивительную реконструкцию лица при помощи гипса и является древнейшим образцом портрета. Судя по тому, что черепа были забиты землей, их извлекали из могил. В захоронениях находят и безголовые тела. А значит, охота за головами была присуща не только «дикарям» южных морей и упомянутым собирателям музейных коллекций.

Гомер, создатель «Илиады», упоминает, что обычай добывания черепов был не чужд и ахейским героям. Отрезать голову врагу для ахейцев значило завладеть его душой — псюхе, поскольку голова была ее обиталищем. Библейский Давид, поразивший Голиафа в лоб из пращи, также отрубил ему голову на поле боя. Среди европейских народов культ черепов был особенно развит у кельтов. Головы убитых врагов посвящались умершим героям — покровителям племени или предкам. Такие трофеи хранились в кельтских жилищах.

Пророчествующие черепа: Мимир и Орфей

В древнескандинавской «Саге об Инглингах» рассказывается о войне двух родов богов — асов (главой которых был Один) и ванов. Заключив мир, они должны были обменяться заложниками, которые в стане бывших врагов получали почетный статус. От асов к ванам пошли Хёнир, так как асы сказали, что он будет хорошим вождем, и Мимир. Хёнир получил в Ванахейме («жилище ванов») причитающееся ему место вождя, а Мимир стал его советником. Однако, когда Мимира не было рядом с Хёниром на тинге (собрании богов), тот не смог сам принять решения. «Пусть решают другие», — говорил этот ас. Ваны заподозрили, что асы обманули их и Хёнир не такой уж хороший вождь. Их гнев пал на невиновного Мимира (увы, такова судьба заложников). Ваны отрубили Мимиру голову и отправили ее к асам. Тогда Один взял голову Мимира, забальзамировал ее, произнес заклинание — и голова ожила. Теперь бог мог беседовать с ней о судьбах грядущего, ведь ее обладатель был на том свете и передавал те сведения, о которых не знали даже боги. Кстати, здесь к месту будет вспомнить о судьбе лишившегося головы Берлиоза из знаменитого романа Михаила Афанасьевича Булгакова.

Сборник средневековых валлийских легенд «Мабиногион» содержит схожий рассказ о войне между валлийцами и ирландцами. Предводитель валлийцев герой-великан Бран был ранен отравленным дротиком и, умирая, велел уцелевшим валлийцам отрубить ему голову. С ней его соратники должны были вернуться в Лондон и похоронить ее на Белом холме, лицом к континенту — «стране франков». Их 120-летнее странствие с головой описывается как посещение райского острова, где они заняты бесконечным пиршеством под пение вещих птиц. Голову Брана все же захоронили по его завету на лондонской возвышенности, и она была призвана защищать Британию от нашествий с континента. Согласно преданию, легендарный король Артур велел выкопать ее, поскольку хотел быть единственной защитой британского королевства. После смерти Артура остров завоевали англосаксы[36].

Миф о пророчествующем черепе, возможно, был известен еще «древнеевропейцам» — общим предкам германцев-скандинавов и греков-ахейцев. Рассказывали, что спартанский царь Клеомен хранил голову своего друга Архонида в сосуде с медом и совещался с ней, когда нужно было принимать важные решения. Певец Орфей, ослушавшийся Аида и обернувшийся к своей Эвридике, не почитал Диониса, за что был растерзан его служительницами-менадами. Уцелела лишь голова, которая поплыла на остров Лесбос к Аполлону, где продолжала пророчествовать.

В индийском мифе демон Раху, дракон-оборотень, смог отпить из чаши с амритой — напитком бессмертия, приняв облик бога. Но всевидящие Солнце и Луна обнаружили оборотня, и Вишну отсек ему голову. Однако амрита уже пролилась в горло демона, и его голова стала бессмертной. С тех пор Раху преследует Солнце и Луну, стремясь пожрать их, отчего происходят солнечные и лунные затмения.

Череп мертвеца: чукотская баллада и русская былина

Известная европейская романтическая баллада повествует об убитом женихе, вернувшемся за тоскующей невестой с того света (см. скандинавский сюжет в главе 9). Будучи в царской ссылке, отечественный этнограф Владимир Германович Богораз (1865–1936) записал похожую историю у чукчей.

Некая девушка нашла в тундре череп и принесла домой. Она заботливо уложила его в свой вещевой мешок и временами вынимала, ласково с ним разговаривая и улыбаясь ему. Череп улыбался в ответ. Однажды родители девушки заметили нечто странное, а когда увидели общение дочери с черепом, то вместе с сородичами в ужасе бежали со стойбища. Девушка разрыдалась и оттолкнула череп, а тот укатился искать свое тело. Вскоре он вернулся в облике красивого юноши, и молодая пара счастливо зажила вместе.

Рассказы о чудесных женихах и невестах — оборотнях (вспомним Царевну-лягушку) широко известны в сказочном фольклоре. Представление о том, что жениха или невесту нужно добыть на том свете или в далеком Тридевятом царстве, восходит к первобытному обществу, когда главным правилом брака была экзогамия, при которой невесту брали из чужого рода. Череп был воплощением умершего, его духа и жизненной силы, которую он мог проявлять в мире живых как чудесный жених.

Распятие с четырьмя ангелами — у подножия креста изображен череп Адама. Гравюра Мартина Шонгауэра, XV в.

The Metropolitan Museum of Art

У суданских бокко череп считался гарантом чадородия. Через год после погребения могилу предка принято было разрывать, чтобы добыть череп. Его мыли и помещали в специальном домике. Если женщина не могла зачать ребенка, ее отец обращался к черепу: «Ты старый отец, ты уже давно умер. Ты родил меня до того, как умер. Теперь я родил дочь. Она не имеет дитя. А ведь она замужем. Ты старый отец, и я прошу тебя, дай ей дитя».

Африканцы дурру извлекали из могилы череп вождя через три месяца после погребения. Они помещали его в сосуд из тыквы, приносили домой и раскрашивали. Перед жатвой жрец поливал череп жертвенной кровью и просил, чтобы войны были победоносными, урожай — богатым, дети рождались здоровыми, а люди не умирали молодыми.

Культ черепов и волшебных голов получил отражение не только в мифах, но и в искусстве. Например, знаменитым изобразительным мотивом стала голова античной горгоны Медузы, отрубленная героем Персеем. Вместо волос у нее были змеи, а взгляд убивал даже после смерти чудища. Саму голову носила на щите помощница Персея воительница Афина Паллада. А в христианскую эпоху в Византии и на Руси изображение Медузы стало амулетом-апотропеем — змеевиком, отпугивающим злых духов. Мотив голов с широко раскрытыми глазами был характерен для Центральной Азии и Монголии. Личины, символизирующие мертвых, — распространенный мотив в искусстве этих регионов.

Считалось, что непочтительное отношение к черепу может погубить живого человека. Герой русской былины — новгородский богатырь Василий Буслаев, — прожив жизнь себялюбца, задумывается о спасении души и отправляется в паломничество на Святую землю. На Сорочинской горе он натыкается на череп («пусту голову») и пинает его ногой, а в ответ слышит пророчество: там, где лежит голова умершего богатыря, лежать и голове Василия. На обратном пути Василий с дружиной и правда видят на горе «сер горюч камень». Надпись на камне предупреждает, что нельзя скакать вдоль плиты. Но молодец не привык прислушиваться к запретам. Он скачет вдоль камня и ломает себе шею:

Где лежит пуста голова,

Там Василия схоронили.

В русской волшебной сказке герой хоть и пинает сначала богатырскую голову, но потом исполняет ее просьбу о захоронении и получает волшебный дар.

Камень же, через который проскакал Василий, явно закрывал вход на тот свет — и переступивший его расставался с жизнью, оказавшись в преисподней. На Святой земле нельзя было святотатствовать и похваляться, ведь это место представляло собой портал в небесный мир и преисподнюю. Сорочинская (Сарацинская) гора в былине явно напоминает Голгофу, где был распят Иисус, погребенный поблизости. Само распятие, по христианскому преданию, совершалось над могилой Адама, поэтому на иконах и фресках у подножия креста изображается череп, принадлежавший первому человеку. Одной из самых почитаемых реликвий христианского мира считается голова Иоанна Крестителя, казненного усекновением главы при царе Ироде.

Череп и Каменный гость

Неблагочестивый поступок Василия Буслаева напоминает мотив, связанный с опрометчивым поступком Дон Жуана, который дерзнул пригласить в гости убитого им на дуэли командора. Это пример того, как в литературе некромантия (обряд вызывания мертвых) превращается из оккультного действа в занимательный сюжет. Отечественный историк и культуролог Арон Яковлевич Гуревич (1924-2006) обнаружил параллель этого сюжета из XVII века в более ранних источниках, относящихся к средневековой Западной Европе.

Некий пьяница наткнулся на кладбище на череп и пригласил мертвеца к себе в гости. Череп обещал последовать за ним. Испуганный хозяин попытался запереться в доме, однако скелет все же заставил его открыть дверь, вошел и уселся за стол. Он не прикоснулся к ужину, но пригласил хозяина наведаться на кладбище на восьмой день. Потрясенный пьяница от страха даже причастился, однако все-таки пошел в назначенный день на погост. Вихрь подхватил его и перенес в пустой замок, где за пиршественным столом сидел его жуткий гость. Мертвец успокоил своего знакомого, сказав, что не причинит ему зла. Оказывается, в прошлом он сам не прочь был пропустить чарку, но Господь помиловал его. Тот же ветер унес пьяницу домой, однако с ним произошли страшные перемены: на руках и ногах у него выросли когти, точно у орла, а лицо почернело, как у мертвого. В итоге получивший урок пьяница исправился, стал благочестивым человеком и почил в мире.

Не столь благосклонно обошелся покойник с двумя подгулявшими друзьями в старообрядческой быличке, записанной в Литве. Двое шли на вечеринку и завернули в клеть, где лежал мертвец. Смеху ради они подняли его и пригласили погулять. Покойник подхватил шутников и отправился с ними. Но когда гуляки захотели избавиться от такого жуткого попутчика, тот потребовал, чтобы его отнесли на место. Незадачливые друзья вынуждены были подчиниться, а перепуганным участникам вечеринки покойник велел ждать. И дождались они лишь того, что мертвец выбросил останки задушенных им гуляк.

Лобное место и череп праотца Адама

Праотец Адам в апокрифической христианской традиции представлен первобытным великаном. Его голова — череп — стала Голгофой, «Лысой горой», на которой был возведен крест. Вероятно, название Лобного места (от слова «лоб») в Москве связано с теми же ассоциациями, ведь рядом проводили казни. Позднейшие христианские легенды отождествили саму гору с местом погребения великана Адама. Ангелы перенесли его тело в библейский центр мира — Иерусалим, где череп стал Лысой горой, а внутри, в «пещере», был погребен снятый с креста Христос. Недаром считалось, что вход в иерусалимский храм Гроба Господня вел через «горло» черепа Адама. Перед смертью Адам сплел себе венец из ветвей райского дерева. Из них выросли три древа, из которых сделали кресты для распятия, установленные на Голгофе. Кровь Христа — «нового Адама» — пролилась на прах Адама ветхого как символ спасения человечества.

Представление о Голгофе как сакральном центре, откуда открывается путь на тот свет, широко распространилось в христианском мире, в том числе православном. Могильные насыпи с установленным на них крестом воспроизводили библейскую возвышенность, с которой открывался путь на тот свет. Изредка надгробия могли сооружать в виде плиты из трех ступеней — символической трехступенчатой Голгофы, которая вела к амвону в христианском храме или в античной базилике.

Охота за головами и череп князя Святослава

Один из самых жутких первобытных обрядов — охота за головами — был знаком многим народам Старого и Нового Света. Как правило, эта охота приурочивалась к коллективным праздникам, связанным с изменением социального статуса мужчин. Так, жителям Камеруна нужно было добыть две-три головы для погребения вождя, чтобы убитые последовали за ним на тот свет. Сохуры Новой Гвинеи устраивали охоту, когда наступала пора ставить в доме череп предка или юноша собирался жениться. На Суматре юноша также добывал голову, чтобы получить право вступить в брак. Кава, один из народов Китая, должны были добыть голову при основании новой деревни и перед началом сева. Таким способом племена увеличивали потенцию своего коллектива, присваивая силы чужаков, которые концентрировались в их головах.

Папуасы маринд-аним, известные своим ярким мифотворчеством, охотились за головами, чтобы дать имя новорожденному. Это было третье и главное («головное») имя в папуасской традиции. Его выпытывали у иноплеменника, прежде чем его убить. Жертвой охоты за головами становились именно чужаки, к соседям, говорившим на родственных и понятных диалектах, папуасы не ходили. На охоту выдвигалось практически все население деревни, за исключением стариков и тех, кто не мог самостоятельно передвигаться. Охотники несли с собой оружие, запасы пищи, вели собак и свиней, а женщины готовили для них еду в походных условиях и исполняли супружеский долг, который вдохновлял воинов перед охотой. Кроме того, охотники воодушевлялись пением воинственных песен и жеванием бетеля.

Ночью воины окружали селение чужаков. Несколько героев врывались в деревню, остальные ждали в засаде. Застигнутые врасплох жертвы пытались бежать или в оцепенении ждали своей участи. Захваченные должны были назвать себя, но, поскольку охотники не знали языка чужаков, любое выкрикнутое слово воспринималось как имя, которое победитель твердил до наступления праздника. Головы несчастных отделялись бамбуковыми ножами, а отрезанные конечности и мозг в дальнейшем использовали для каннибальского пиршества.

Трофеи тщательно препарировались. Кожа снималась с мышц, череп очищался от тканей, которые заменялись глиной, в глазные отверстия вставляли раковины. Дальше кожу вновь натягивали на трофей и коптили его на костре, чтобы он мог долго служить хозяину. Черепа расписывали красной и черной красками, украшали сплетенными из луба косами и выставляли в специально построенном для этого мужском доме, который могли посещать лишь прошедшие посвящение воины. Нельзя сказать, что охота за головами носила только ритуальный характер, поскольку попутно захваченные деревни попросту разграбляли.

По возвращении в деревню охотники устраивали праздник, рассаживаясь вокруг принесенных голов. В первом ряду сидели те, кто добыл головы. Каждый из них, взяв свою добычу, должен был добежать с ней до моря, криком оповещая, что она принадлежит ему. Отчасти это напоминало спортивные состязания. После смерти человека, носившего «имя» бывшего обладателя, череп захоранивали.

Богачи-работорговцы из народа банги в Конго с помощью охоты за головами стремились при жизни обеспечить себе лучшие условия на том свете. Для этого они приглашали всех жителей деревни на праздник с распитием пальмового вина. Внезапно одного из пирующих хватали, чтобы обезглавить. Прочие ликовали, ведь так работорговец получал слугу, который будет с ним на том свете. Череп несчастного надевали на столб возле дома хозяина, где уже стояло несколько таких столбов.

Английский генерал-майор Горацио Робли со своей коллекцией высушенных голов, купленных у маори.

Wellcome Collection

Обезглавливание считалось самой страшной казнью. Лишенный головы не мог рассчитывать даже на загробную жизнь. Недаром самым надежным способом избавиться от живого мертвеца, нападающего на живых, древние исландцы считали отсечение головы, которую прикладывали в могиле к ляжкам. Это ритуальное переворачивание соответствовало представлению о перевернутости загробного мира. Например, в полесских поверьях можно было прекратить посещения вдовы мертвым мужем, трижды потребовав от него противоестественного поцелуя в зад.

Знаменитый этнограф-африканист Лео Фробениус (1873–1938) приводит пример соперничества охотников за головами на Борнео (Калимантан). Один из них похвалялся, что добыл четыре головы, другой утверждал, что отрезал семь. Впрочем, через несколько дней самого «победителя» нашли обезглавленным.

Охоту за головами нельзя назвать особенностью экзотических южных стран. Начало русской истории тоже связано с этой традицией. Так, русский князь-воитель Святослав, отец Владимира Святого, в 972 году после поражения от греков на Балканах возвращался домой и попал в засаду печенегов на днепровских порогах. Печенежский хан Куря сделал из его черепа чашу и похвалялся своим подвигом, поднимая ее на пирах.

В средневековом Китае рассказывали о военачальнике, которого не остановило даже то, что его обезглавили варвары. Он вскочил на коня и отправился к своему войску. Нутряным голосом военачальник спросил, как он выглядит без головы. Окружающие с плачем заявили, что он был такой пригожий, когда голова была при нем. Обезглавленный ответил, что он и так хорош собой, и тотчас испустил дух.

Куклы и погребальный культ

Распространенным символом предка у разных народов мира, помимо черепа, была кукла. Существует мнение, что персонажи фольклорного кукольного театра — Арлекин и Петрушка — связаны с архаичными мистериями культа мертвых. Арлекин-Эрлехин возглавлял «Дикую охоту», когда полчища умерших рыцарей мчались в ночных бурях на призрачных конях. В средневековых видениях они сетовали на свою судьбу, умоляя живых облегчить их участь.

Кукла качина. Ок. 1900 г.

The Metropolitan Museum of Art

Одной из самых знаменитых кукол, воплощающих дух предка, является качина у индейцев пуэбло и других племен юго-запада Северной Америки. Как и прочие духи предков, они способствуют обильному урожаю. Жертвоприношениями их призывают спуститься на поля с гор. Рассказывают, что духи появились во время миграции племен: при переправе через реку дети вырвались из рук матерей и превратились в духов вод. Они основали собственное селение духов и принимали подношения людей.

Куклы качина различаются по атрибутам и раскраске и действительно имеют прямое отношение к детским занятиям — правда, дидактическим: дети должны научиться их символическому языку, запомнить, с каким духом связана каждая кукла, поскольку качина воплощают разные явления окружающего мира. Например, качина солнца изображается с еловой ветвью и колокольчиком, качина пчелы — с луком и стрелами. Обряды, посвященные качина и культу плодородия, включают ритуальные танцы адептов, то есть содержат элемент театрализации. Посвященные в таинства культа качина могут рассчитывать, что в загробном мире воссоединятся с духами качина.

Изображения мертвецов и посмертные портреты

Как уже говорилось ранее, церемонии, связанные с культом предков и — шире — с культом мертвых, предполагали их участие в совместных трапезах, а иногда в состязаниях и игрищах. В таких церемониях живые исполняли роль мертвецов.

Африканцы фан во время подобных церемоний брали черепа предков, воплощавшие самих умерших, и танцевали с ними, как дети с куклами. Чаще всего для танцев использовали специальные конструкции — наголовники, в которые монтировался настоящий череп предка или деревянное изображение головы, обтянутое кожей умершего (в некоторых случаях — убитого раба). Замаскированный танцор представлял умершего сородича, а на вопросы этнографов отвечал: «Сейчас я — мой отец!»

В Меланезии лицевую часть черепа делали в виде маски, которую ряженый держал в зубах за специальную петлю. Стоит отметить, что искусство масок, распространенное у многих народов мира, непосредственно связано с обрядами культа предков. Как уже говорилось, культ черепов с восстановленными лицами — один из древнейших известных археологам образцов портрета.

Не менее известны и посмертные маски, призванные навеки сохранить черты лица умершего. Самые знаменитые из них — маски из золотой фольги, обнаруженные в микенских греческих гробницах II тысячелетия до н. э. Для посмертных масок использовалось золото — и не только потому, что это не подвергающийся коррозии металл. Золотой цвет символизировал загробный мир. Именно поэтому фон византийских икон и мозаик был золотым, относящимся к раю — Царству Небесному.

Саркофаг в форме мумии. Ок. 1981–1802 гг. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Схожие обычаи известны многим народам, например серебряными масками покрывали лица умерших древние венгры и кидани (монгольские племена на Дальнем Востоке). Египтяне, прославившиеся на весь мир своим стремлением сберечь не только лицо, но и тело умершего, с древнейших времен заботились о форме саркофага, передающей человеческую фигуру. В начале династического периода (III тыс. до н. э.) на его поверхности с восточной стороны на уровне головы изображалась пара широко открытых глаз.

Открытые глаза изображались также на надгробиях славянского народа на Балканах — сербов. Русские, обметая могилы предков на поминках, говорили, что тем самым очищают глаза «дедам». Действительно, умерший мог видеть загробную жизнь, только если его глаза отверзались. Однако при похоронах глаза покойника следовало закрыть или положить на них монеты, иначе его взгляд мог увести за собой живых.

В Египте в эпоху Среднего царства появились антропоморфные саркофаги, имитирующие идеальный образ умершего — мумию в маске (сах). Одной из целей мумификации было «улучшение», идеализация и сохранение земного образа. Изображение на крышке саркофага еще нельзя назвать портретом в полном смысле этого слова, поскольку оно передавало лишь идеализированный образ человека.

В египетских верованиях элементы человеческой сущности после смерти обретали самостоятельное бытие, не лишаясь при этом возможности воссоединиться с телом, которое, став мумией, оставалось нетленным. Никакая из частей тела не должна была утратиться, поэтому внутренности хранились в особых сосудах — четырех канопах (ср. с упомянутыми оссуариями). Загробным эквивалентом индивидуального образа умершего была погребальная маска-портрет с идеализированным лицом. Во II–III веках н. э. под воздействием античной традиции египетская маска трансформировалась в индивидуальный облик знаменитых фаюмских портретов.

В средневековой Руси портреты, не скованные канонами иконописи, появились в XVII веке, но первые из них — парсуны — были надгробными, как, например, знаменитая парсуна полководца Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Подобно знаменитым микенским золотым маскам и фаюмским портретам, они лишь в наши дни стали достоянием музеев и выставлены на обозрение. В прежние временам русские парсуны предназначались только для гробниц.

Принципиально иными были установки античной культуры, которая значительно повлияла на египетскую культуру периода эллинизма и римского господства. Для Античности было характерно надгробие, предназначенное для публичного обзора, увековечения образа и деяний умершего. Эту традицию сохранили и современные европейские кладбища. Греки не возводили гробниц-храмов, и мавзолеи появились лишь под влиянием «варварского» Востока.

Надгробные статуи мертвых в античную эпоху не отличались от статуй живых и в архаической Греции ваялись с улыбкой, что само по себе демонстрировало живого, «настоящего» человека. На греческих надгробиях супружеские пары изображались пирующими и мирно беседующими, поскольку загробная жизнь означала покой для живых. Лишь выпавшая из рук чаша могла свидетельствовать о том, что душа оставила тело.

Надгробный камень с изображением сидящей в кресле женщины и ее служанки. Греция, IV в. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Эпикурейство было расхожим жизненным кредо, призывающим не страшиться смерти. Близ Боскореале был найден римский серебряный кубок, на котором скелеты воплощают грехи и прижизненные радости: один из них держит кошель с деньгами (подписанный словом «зависть»), другой — бабочку, воплощение человеческой души. Он показывает ее собеседникам, а скелеты меньшего размера играют на лире и хлопают в ладоши. Это еще не пляска смерти — устрашающий сюжет нового европейского искусства. Надпись на кубке гласит: «Наслаждайся жизнью, пока жив, потому что будущее неопределенно».

Погребальный портрет юноши. Египет, 80–100 гг. н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Римская культура с ее доминантой в виде писаного права стремилась увековечить образы и деяния умерших не только на портретах, но и в надгробных речах, которые неизменно произносились на похоронах, а затем хранились в семейных архивах. Мраморные бюсты покойных устанавливались в нишах надгробных сооружений, а восковые хранились в специальных домашних нишах. Их выносили из жилищ во время похоронных церемоний, чтобы предки сопровождали к месту погребения нового покойника, увековечивая его память и место в череде поколений.

В конце языческой эпохи, в III веке н. э., традиции искусства меняются. Отныне на саркофагах композиционным центром становится тяжелая дверь, ведущая в царство Аида. Она приоткрыта, но видений загробного мира нет. Тайна вечности выступает на первый план — экстериоризируется. Человеку больше недостаточно идеи о бесконечной череде поколений и мемориала с портретными изображениями. Ему хочется знать, что там — за гробом. На эти вопросы было призвано ответить христианство, провозглашенное официальной религией Римской империи в IV веке.

Глава 4. Смерть и жертвоприношение. Путь в иной мир: погребальная ладья и жизнь под курганом

Похороны знатного руса

Детальное описание древнерусского погребального обряда оставил в своих путевых записках арабский автор X века Ахмед Ибн-Фадлан, видевший похороны скандинавского вождя, именуемого русом, в ладье в гавани города Болгара (Булгара) на Волге[37]. Кстати, схожим образом был похоронен сын Одина Бальдр (о чем будет рассказываться в главе 8).

Ибн-Фадлан, привыкший к скромному и быстрому ритуалу погребения (у мусульман тело спешили захоронить в день смерти), с изумлением описывал многодневные действа русов до разжигания погребального костра. Имущество умершего было поделено на три части: одна отошла его семье, другая — на шитье дорогих погребальных одеяний, третья — на приготовление набиза, специального алкогольного напитка. Набиз русы пили не переставая все десять дней до похорон. Неудивительно, что некоторые скобящие умерли от перепоя прямо с кубком в руке.

После смерти вождя, рассказывает Ибн-Фадлан, его семья согласно обычаю обратилась к девушкам и юношам из прислуги с роковым вопросом: кто из них хочет умереть вместе с господином? Стоит отметить, что чаще всего за своим господином следовали именно представительницы прекрасного пола. Это объясняется тем, что девушки, на которых заглядывались арабские купцы, сопровождали дружины русов в походах. Они не только прислуживали своим господам во время трапез и были их наложницами, но и считались товаром, который ценился на порядок дороже мехов, которыми русы торговали на восточных рынках. Участь рабыни на Востоке была незавиднее добровольного ухода из жизни вслед за умершим вождем. К тому же девушки, будучи язычницами, верили, что после смерти окажутся в «раю» вместе с господином. Недаром жертва, которую описывает Ибн-Фадлан, пила и веселилась, радуясь своей участи.

Когда желающий давал согласие на добровольный уход из жизни, пути назад не было. За будущей жертвой неотступно следовали специально приставленные стражи. Отныне ей разрешалось только наряжаться, пить хмельные напитки и ублажать себя вместе с участниками погребального пира.

Пир в Вальхалле. Иллюстрация Эмиля Допплера. Начало XX в.

Wikimedia Commons

Далее Ибн-Фадлан описывает день похорон. Для ритуала погребения на берег вытащили корабль умершего и поместили на специальный деревянный помост. Умерший к этому моменту уже лежал в вырытой в земле могиле, и, чтобы он мог «веселиться» наравне с сородичами, рядом с телом оставили набиз, какие-то плоды и лютню.

Тем временем на корабле соорудили шалаш из дерева, убранный кумачовыми тканями, поставили туда скамью, покрытую стегаными матрацами и подушками из византийской парчи. За все это убранство отвечала мрачная и здоровенная старуха, которую называли «ангелом смерти», поскольку в финале церемонии она должна была убить девушку, согласившуюся сопровождать господина. Конечно, «ангел смерти» — это арабская интерпретация прозвища старухи, на самом деле она ассоциировалась с персонажем скандинавской мифологии — старухой-великаншей Хель, воплощавшей смерть.

После всех приготовлений умершего вождя достали из временной могилы. Ибн-Фадлан отмечает, как почернел труп «от холода этой страны». Его обрядили в парчовые одежды с золотыми застежками, соболью шапку и поместили в шалаш, подперев парчовыми подушками. Сюда же принесли набиз, фрукты, цветы и ароматические растения, подали хлеб, мясо и лук и поставили перед умершим, чтобы он не переставал пировать, как и живые.

Следом пробил час жертвоприношений. Первой на очереди была собака, которую рассекли пополам и бросили в корабль. Затем принесли оружие умершего и положили рядом с телом. Привели также двух лошадей и принялись гонять их вокруг ладьи, пока те не взмокли. Коней тоже рассекли у погребальной ладьи, а мясо бросили внутрь корабля. Дальше настала очередь двух коров, курицы и петуха.

К этому времени к погребальному кораблю подтянулись все родственники умершего. Это напоминает сцену из скандинавского мифа, когда к ладье почившего Бальдра пришли все сверхъестественные существа — асы, альвы и даже великаны. Родичи вождя русов поставили вокруг корабля свои шалаши и принялись играть на сазах (лютнях).

Далее Ибн-Фадлан рассказывает, что приготовленная на заклание девушка, облаченная в роскошное одеяние, ходила из шалаша в шалаш, чтобы наслаждается любовью с родственниками умершего. При этом каждый из родичей просил передать покойному, что он совершил это из любви к нему.

После всех действ снова убивали собаку и отрубали голову петуху, бросая ее по одну сторону корабля, а тело — по другую. В скандинавском средневековом предании некая таинственная старуха, провожавшая героя Хаддинга на тот свет, перебросила петуха с отрубленной головой через стену, и он ожил. Очевидно, приносимые у корабля руса жертвы тоже должны были достичь того света и там ожить.

Собаки и лошади сопровождали все погребальные ритуалы русов, поскольку считались проводниками душ в загробный мир. Подобные верования характерны для многих народов мира, например китайцы верили, что эти животные становились слугами покойного в ином мире. Согласно верованиям иранцев и монголов, собаки, особенно с пятнами над глазами, могли видеть духов.

Торговцы в гавани Болгара ставили деревянных идолов и «кормили» их, оставляя еду на ночь, чтобы торговля была успешной. Ибн-Фадлан ехидно замечает, что ночью эту еду пожирали собаки, а наивные язычники ожидали благодарности от богов, которые насытились жертвой. В Китае подобной наивностью пользовались оборотни. Рассказывали, что возле тела почившего чиновника во II веке по обычаю оставили разного рода кушанья. Внезапно тот поднялся с ложа, принялся командовать семьей и распекать слуг, а потом, насытившись поминальной едой и питьем, исчез. Все это повторялось еще три раза, пока «покойник» не напился до такой степени, что с него слетела человеческая оболочка, под которой оказалась собака, жившая в лавке торговца вином[38].

Но вернемся к погребальному ритуалу, описанному Ибн-Фадланом. Когда солнце в Болгаре стало клониться к закату, девушку подвели к подобию ворот. Русы трижды подняли ее к этим воротам, чтобы она заглянула сквозь них, а та что-то лепетала на своем языке. Любопытный Ибн-Фадлан спросил у своего переводчика, о чем она говорила, и узнал, что девушке открылись видения иного мира. Первый раз она увидела своих отца и мать, второй — всех умерших родственников и, наконец, своего господина. Он сидел в прекрасном саду, его окружали мужи и отроки — старшая и младшая дружина. Он звал к себе девушку, и она велела вести ее к нему. Взяв курицу, будущая жертва отрезала ей голову и швырнула за «ворота». Подобные обычаи известны в позднейшей традиции восточных славян. Так, на Буковине курицу передавали у могильной ямы через гроб, чтобы она показала мертвому дорогу на тот свет[39].

Из скандинавских мифов нам известно, какие ворота вели в загробный мир — они назывались Вальгринд и открывали портал напрямую в Вальхаллу. Именно там сидел со своей дружиной умерший рус, а вечнозеленое мировое древо, с которого текли медвяные потоки, могло вызвать у Ибн-Фадлана ассоциации с райским садом. Вообще мусульманский рай по описанию напоминает чертоги Одина: это тоже воинский рай, в котором блаженствуют праведники, павшие во имя Аллаха. Их услаждают вечно юные гурии, подобные валькириям Одина.

Когда настало время отправляться к господину, сопровождавшие жертву дочери «ангела смерти» повели ее на корабль. Девушка отдала два браслета страшной старухе, а два ножных кольца — своим спутницам. Русы подставили свои ладони, чтобы девушка взошла на погребальную ладью. Туда же пришли русские мужи со щитами и палками и подали девушке кубок с набизом. Она запела над кубком и выпила его, а переводчик сказал Ибн-Фадлану, что она прощается со своими подругами. Ей поднесли другой кубок, она долго пела, чтобы оттянуть время, но старуха торопила ее войти в шалаш к своему господину.

Наконец «ангел смерти» втолкнула девушку в палатку, и за ней последовали шесть родичей умершего. Там, прямо перед трупом, они совокупились с жертвой, а затем уложили девушку рядом с господином, держа ее за руки и за ноги. Настал черед старухи, которая затянула веревку на шее несчастной и велела двум мужам взять ее концы, пока сама вонзала кинжал между ее ребер. Чтобы не слышно было предсмертных криков, другие мужи усердно били палками о щиты. Нельзя было допустить, чтобы другие девушки боялись уходить вслед за своими господами.

В конце церемонии ближайший родственник умершего, раздевшись донага и пятясь задом к кораблю, зажег факелом все погребальное сооружение. Таким образом совершавший обряд закрыл мертвому путь к живым.

Валькирии уносят павших воинов в Вальхаллу. Барельеф Фридриха Вильгельма Энгельгарда, 1857 г.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XM.766.1.6

После того как ближайший родственник поджег корабль, другие люди подбросили в занявшийся огонь дров, и все запылало — и умерший рус, и принесенная в жертву девушка. Тут налетел ветер, раздувший пламя, и «некий муж из русов» сказал переводчику Ибн-Фадлана: «Действительно, вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он немедленно и тотчас входит в рай». Потом рус рассмеялся «чрезмерным смехом». Не прошло и часа, как все сооружение обратилось в золу и мельчайший пепел. На месте кострища русы насыпали курган, а на вершине его установили деревянный столб, на котором написали имя умершего и имя царя русов.

Нас не должен удивлять «чрезмерный смех» участника похоронного ритуала. В эпоху викингов смех не только сопровождал уход умершего в рай, но и демонстрировал презрение к смерти. Легендарный датский викинг Рагнар Лодброк, согласно скальдической песни «Речи Краки», перед смертью на поле боя увидел дис — валькирий, посланных Одином, и смехом встретил их, потому что уходил пить мед с асами. Не стоит также удивляться безудержному пьянству на похоронах: многие народы того времени злоупотребляли алкоголем. Германцы, например, были невоздержанны в потреблении пива, а один из правителей Инглингов даже погиб, упав в пивной чан.

Зато современного читателя наверняка шокировало, что пьяное веселье постепенно переросло в настоящую оргию, когда девушка вступила в связь со всеми родичами умершего, которые таким образом чтили покойного. Однако таков был образ жизни дружин русов. Тот же Ибн-Фадлан с не меньшим изумлением рассказывает, что русы не воздерживались от любовных утех с выставленными на продажу рабынями, причем прямо на глазах купцов-покупателей. Девушки, сопровождавшие дружины русов в торговых и военных путешествиях, напоминали настоящих валькирий, которые следовали за своими хозяевами на тот свет, в Вальхаллу или к Фрейе, забиравшей в свой чертог девушек, умерших до замужества.

Однако смысл брачной оргии на похоронах вождя русов не сводился к наслаждениям плоти. Брачный ритуал родичи умершего отправляли с целью восстановить целостность рода, которую нарушила смерть. Описанный Ибн-Фадланом брачный пир на похоронах призван был вернуть силы осиротевшему роду.

Сати — ритуал самосожжения вдовы умершего мужчины на его погребальном костре. Индия, неизвестный художник, XIX в.

Wellcome Collection

О пережитках тризны — играх при покойнике в славянской народной традиции, календарных похоронах Ярилы, Масленицы и других календарных персонажей — речь пойдет в главе 7.

До нас дошли исторические свидетельства о том, что у русов, и у древних славян был обычай самоубийства вдов на похоронах мужей, схожий с индуистским ритуалом сати. Еще в VI веке византийский автор Маврикий с изумлением писал о славянах, появившихся на Балканах: «Жены же их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве»[40]. Жизнь вдовы в архаическом обществе действительно была незавидной, но «цивилизованные» книжники любили приписывать «варварам» одни и те же поразившие их обычаи. К книжному эпосу восходит и собрание песен «Старшей Эдды», в том числе фраза Одина из «Речей Высокого» «Хвали жен на костре». Однако в своих прагматических речах он вряд ли призывал следовать этому дикому обычаю. Скорее, известный своей чисто мужской мудростью бог имел в виду качества характера, от которых женщины могли избавиться только после смерти. Сам Один и все боги пострадали из-за тщеславной болтливости Фригг: она поведала тайну уязвимости Бальдра коварному асу Локи.

Обычай самоубийства вдов на похоронах напоминает о первобытном обычае убивать стариков, ставших бременем для общины, ведь о них, так же как о вдовах, некому было заботиться. У меланезийцев (Новые Гебриды) и полинезийцев (Самоа, Тонга, Таити) вдов душили на похоронах мужей, причем это была обязанность ближайшего родственника (вспомните, как поступили с девушкой на похоронах руса). Человека, который не решался совершить ритуальное убийство, презирали и члены общины, и сама вдова, поскольку разгневанный дух мужа грозил ей с того света, ведь он вынужден был существовать там без супруги. Сходные представления, вероятно, имели место в Китае, где вдова не могла надеяться на повторный брак, который считался позором. Если она не решалась принести себя в жертву, то должна была поселиться на могиле мужа. Даже невеста, из-за внезапной смерти жениха ставшая соломенной вдовой, могла навсегда остаться в его доме в качестве прислуги несостоявшихся свекров. Только в этом случае душа умершего успокаивалась на том свете. Со временем китайские рационалисты стали заменять жертв для обрядов их изображениями, в том числе такими, которые были обнаружены в гробнице Цинь Шихуанди. При погребении жгли бумажную мебель и бумажные фигурки людей, даже деньги, предназначенные для могил, заменяли бумажными знаками. В Индии миссионерам и английской администрации пришлось немало потрудиться для искоренения пережитков дикого обычая сати, когда вдову сжигали вместе с телом умершего супруга. Впрочем у многих народов мира существует обычай левирата, согласно которому вдова, оставшаяся без средств к существованию, могла выйти замуж за брата покойного мужа.

Cосуды для погребальных подношений. Китай, XIII в.

Mohr, Jens, Hallwylska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)

В сагах есть удивительная история о том, как был положен конец обычаю убивать жен на похоронах мужей. «Книга Плоского острова» рассказывает о шведском конунге Эрике Победоносном, который пообещал отправиться к Одину через десять лет после дарованной ему победы. Однако его жена — знатная дама, чье имя больше подходило валькирии, Сигрид[41] по прозвищу Гордая, — заявила, что не хочет следовать за ним в могилу. Она и правда пережила Эйрика и позже вышла замуж за датского конунга Свейна.

Отступление о Вие

Отсылки к ритуалу кремации и к обычаю пятиться задом, чтобы отвадить покойника от мира живых, сохранились в славянском фольклоре и приведены в знаменитом сборнике Александра Николаевича Афанасьева, в частности в сказке под № 367. Героем этого сюжета является солдат — традиционный борец с нечистой силой в фольклоре, чья жизненная задача заключается в победе над смертью. Герой благочестив и в отпуске успел помолиться в Киево-Печерской лавре. Однако в Киеве его настиг соблазн в виде красивой купеческой дочери, которой он отпустил вполне себе солдафонский комплимент: «Эх, хороша девушка, да не объезжена!» На что получил достойный ответ: «Бог знает, служивый, кто кого объездит». Родственники солдата, выслушав историю об этой встрече, ужаснулись, ведь купеческая дочь слыла страшной ведьмой и не одного молодца сжила со свету. Мудрый дед велел солдату приготовиться: взять узду, осиновое полено, да опередить появившуюся ведьму заклинанием: «Тпрру! Стой, моя кляча!» Солдату удалось оседлать ведьму и забить ее поленом до смерти.

Как и предсказывал дед, купец позвал солдата отпевать дочь. Старик велел внуку, как только ведьма встанет из гроба, забиться в печь и творить молитвы. И действительно, принялась ведьма искать солдата с целым сонмом чертей, но петух успел пропеть, пока те добирались до печи. Все повторилось на вторую ночь, а на третью дед велел солдату накрыться в печи сковородой. Солдат сделал все, как сказал дед, но самый старый черт сумел разглядеть солдата под сковородой и приказал развести огонь, чтобы спалить его. Сковорода спасла служивого от пламени. Петухи выручили его и на этот раз, но, в отличие от гоголевского сюжета о Вие, солдату поручили везти ведьму на кладбище.

Мудрый дед опять научил внука, как ему поступить. Как только крышка гроба на похоронных дрогах отворится, ему нужно проскочить сквозь пристяжную дугу и бежать задом. И правда, ведьма, выскочив из гроба, погналась за солдатом по его следам, но все время возвращалась назад к лошади. Пропели петухи, и солдат, повалив ведьму в гроб, закопал ее на кладбище. Изумленный колдовскими способностями солдата купец «вынул ему двести рублёв», и служивый смог на славу угостить родню.

Рассказ полон инверсий: чтобы победить выходца с того света, все нужно делать наоборот. Печь во многих русских сказках служит путем на тот свет, но здесь спасает героя. Черти затевают кремацию солдата, но он, прикрывшись сковородой, «готовится» не к загробному миру, а к жизни. Да и хитрый обычай пятиться задом запутывает ведьму.

Колдовская нечистота покойника

Но давайте вернемся к смыслу самих погребальных действ. Как узнал Ибн-Фадлан, русы считали недостойным оставлять человека в могиле на съедение червям. И это был далеко не предрассудок — за этим убеждением стояла целая мифология.

В «Саге о Харальде Прекрасноволосом», знаменитом конунге из рода Инглингов, объединившем в первой трети Х века Норвегию, исландский книжник Снорри Стурлусон рассказывает об обычае, которого долго придерживались скандинавские конунги. Суть его заключалась в том, что Харальд и его дружина могли кормиться и пировать по всей стране. Накрытие столов для господ (они назывались вейцла) было своеобразной формой подати на подвластных землях. И вот наступило время главного праздника середины зимы — Йоля (современное Рождество у скандинавов). Конунг Харальд садится во главе стола, готовый приступить к трапезе, когда является некий человек с просьбой, чтобы Харальд вышел к нему. Конунг готов рассвирепеть, но просителем оказывается финн по имени Сваси, которому сам Харальд разрешил поселиться неподалеку. Конунг выходит к своему вассалу — и совершает ошибку. Дело в том, что новогоднее время у многих народов мира считалось святым и одновременно страшным, когда исчезала граница между мирами и нечистая сила выходила из преисподней. Недаром этот период считали лучшей порой для гаданий и колдовства. Колдовством славились и финны, в том числе заманивший к себе Харальда Сваси.

Курган в Еллинге, Дания.

Frank Bach / Shutterstock

Харальд вошел в дом финна, и конунга встретила красавица Снефрид, дочь Сваси, которая, как и положено, поднесла конунгу кубок, полный меда. Как только Харальд выпил заговоренный напиток, так сразу и воспылал страстью к Снефрид. Но Сваси потребовал, чтобы конунг по всем обычаям обручился с финской красавицей.

В итоге Харальд женился на Снефрид и забыл обо всех обязанностях конунга. Снефрид родила ему четырех сыновей, но затем внезапно скончалась. Тело ее не подверглось разложению, на смертном одре она была прекрасна и пылала румянцем. В тоске конунг три года просидел у роскошного погребального ложа, напрасно ожидая, что его жена оживет. Люди из окружения конунга боялись за его рассудок, но один из хитроумных дружинников посоветовал господину переменить подушки и драгоценные ткани, на которых покоилась Снефрид. Как только тело подняли с ложа, по покоям разнесся ужасный трупный смрад. В итоге тело Снефрид решено было сжечь на погребальном костре. Тело красотки тут же посинело, и из него повыскакивали змеи, ящерицы, жабы и прочие гады.

Когда колдунья была сожжена, разум Харальда прояснился, и он даже прогнал сыновей, рожденных от ведьмы. Правда, потом конунг опомнился и вернул ни в чем не повинных детей. В стране воцарился мир, и каждый год был урожайным.

История о финской колдунье из исландской саги напоминает позднейшие рассказы о ведьмах и колдунах, которых необходимо было сжечь, чтобы уничтожить их вредоносную силу. А сила эта заключалась в гадах, которые питались разлагающимся трупом. В мифе о происхождении карлов — не вполне дружественных богам существ — напрямую говорится, что они возникли из червей, размножившихся в теле убитого первого великана Имира. Дракон Нидхёгг, который также пожирал трупы, был еще более зловредным чудовищем преисподней. Погребенные в земле становились их пищей, а значит, придавали им силы. Более того, мертвецы должны были стать союзниками чудовищ в день гибели богов, Рагнарёк.

Таким образом, обряд сожжения — очищения от разлагающегося тела — был обрядом небесного Асгарда, жилища богов. Погребенные же в земле мертвецы должны были присоединиться к полчищам чудовищ. Стремление очистить умершего от разлагающейся плоти можно назвать универсальным явлением погребальной практики разных народов мира.

Завет Одина

В древнеисландской «Саге об Инглингах» погребальные обряды, главным из которых было трупосожжение, ввел сам Один. Важно отметить, что автор саги Снорри Стурлусон, будучи христианином, изобразил Одина не богом, а хитроумным магом и правителем шведов. Согласно его завету, умершего следовало сжигать с принадлежавшими ему вещами, чтобы в Вальхаллу вместе с ним попали вещи, которые сгорели в пламени или были закопаны в землю, то есть принесены в жертву. Вспомним, что русы в рассказе Ибн-Фадлана четко следовали этому завету. В связи с этим есть версия, что многочисленные клады монет — арабского и западноевропейского серебра, зарытые в эпоху викингов, являются именно такими жертвенными кладами. Пепел от костра следовало бросать в море или зарывать в землю. В память о знатных людях насыпали курганы, а героям ставили камни.

Серебряные монеты из клада, найденного на острове Готланд, Швеция.

Myrin, Ola, Historiska museet / SHM (CC BY 4.0)

Сам же Один, как пишет Снорри Стурлусон в «Саге об Инглингах», умер от болезни в Швеции. Но смерть не от оружия означала бы, что «бог» недостоин Вальхаллы! Этого Один допустить не мог и велел перед смертью пометить себя острием копья — подобно тому как некогда мифологический Один пригвоздил себя копьем к мировому дереву, чтобы обрести сверхъестественное видение мира. Таким ритуалом он не только уподобился павшему в битве, но и присвоил себе власть над всеми павшими. Один сказал, что отправляется в Асгард, где будет жить вечно и принимать своих дружинников. Сожжение бога на костре было грандиозным, поскольку шведы верили, что чем выше поднимется дым от погребального костра, тем более высокое положение займет на небе умерший.

В далекой Африке у народа динка почитались вожди, которых, подобно Одину, называли «хозяевами копья». У них принято было хоронить вождей заживо, не дожидаясь их естественной смерти. Таким образом племя как бы обманывало смерть, а народ получал живого заступника в ином мире.

Исландский книжник XIII века Снорри Стурлусон был не первым, кто усматривал в почитании богов память о прославленных при жизни царях и героях. Таким «рационалистом» признают античного философа Эвгемера, жившего в IV–III веках до н. э. при дворе македонского царя Кассандра. В Греции был распространен культ героев и царей — основателей реальных городов, что само по себе свидетельствовало об их «историчности». Однако Эвгемер обнаружил и другие памятники, свидетельствующие о реальных корнях богов. Он утверждал даже, что на Крите находится могила Зевса!

Неясно, существовал ли в действительности миф о смерти этого бога на Крите — жители Крита славились лживыми баснями и могли утверждать, что Зевс не только родился на их острове, но и стал там умирающим и воскресающим богом[42]. Впрочем, и на Ближнем (Египет), и на Дальнем Востоке (Китай) божеств тоже считали древними правителями. Бога Осириса называли четвертым правителем Египта (о его погребении еще будет говориться в главе 8). Хуан-ди («Желтый император»), герой китайских легенд, изобретатель всех ремесел, оружия, платья и врачевания, был погребен на горе Цяошань[43].

Снорри Стурлусон не рассказывал о могиле Одина (ведь по его завету сожженный прах выбрасывался в море), но описал место погребения его наследника Фрейра, с которого начался «век курганов» (см. ниже). Для того чтобы убедить окружающих в своих сверхъестественных способностях, Один использовал магию — обман. Сюжетный мотив разоблачения богов как обманщиков сохранялся в литературе вплоть до эпохи Просвещения. Снорри считал, что Один и асы вышли из Азии, из знаменитой Трои, которую он отождествлял с Асгардом. Традиция, связывающая средневековые народы с беженцами из Трои, была популярна в средневековой европейской книжности.

Впрочем, наделение архаического вождя (царя) божественным статусом связано не с рационализмом, а с традиционным представлением о сакральности всякого правителя. Великий английский антрополог Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) собрал огромный сравнительный материал о «царях-жрецах» в своей многотомной книге «Золотая ветвь», а на средневековом европейском материале эту тему продолжил французский историк Марк Блок в книге «Короли-чудотворцы». Почитание правителя приводило к парадоксам культа: его персона была настолько священной, что он не мог соприкасаться ни с чем «профанным», поэтому оказывался затворником в своем дворце (подобном «Запретному городу» в императорском Китае). Любой контакт с профанным, включая болезнь и смерть самого правителя, считался угрозой всему мирозданию. По этой причине особыми обрядами сопровождались похороны и устройство могилы правителя, осквернение которой грозило бедствиями.

Курган Черная могила в Чернигове. Иллюстрация XIX в.

Reclus, Elisée. Keane, Augustus Henry. Ravenstein, Ernst Georg. The Universal Geography: Earth And Its Inhabitants. London: J. S. Virtue & Co., Limited, 1880 / Wikimedia commons

Арабский автор Ибн-Фадлан описывает в Х веке устройство такой могилы для хазарского кагана, проводившего жизнь затворником в своем дворце: на специально огороженном пространстве строилось несколько домов, в каждом из которых устраивалась могила. Умершего хоронили в одном из домов, который именовался раем. Совершавших обряд казнили, чтобы они не разгласили местоположение могилы, а над самим сооружением проводили речной поток, «чтобы никто не добрался до нее, ни шайтан, ни человек, ни черви, ни насекомые»[44].

Неправедностью враждебных правителей нередко объясняли конфликты между народами, в связи с чем разоряли их погребения — в частности, об этом заявляли традиционные враги Китая — северные кочевники хунну. В ответ китайцы расправлялись с правителями «варваров»: их вождей выкапывали из могил и обезглавливали, а храмы предков сжигали. При этом соперничающие династии стремились приспособиться к обычаям хунну. Создавший в начале IV века новую династию император Лю Яо, стремясь опереться на их поддержку, разрушил в столице храм предков предшествующей династии и на его месте насыпал курган, посвященный Небу и Земле, по обычаю древнего хуннского правителя[45].

Останки и бронзовая застежка, найденные при раскопках захоронения викингов в Бирке, Швеция.

Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)

Русский вождь, умерший далеко на востоке от Скандинавии, на Волге, тоже следовал завету Одина, как следовали ему русские языческие князья X века, огромные курганы которых, подобные курганам Инглингов в Швеции, высились возле древнерусских городов — Киева, Чернигова, Смоленска (в Гнёздове). Археологи нашли в этих курганах остатки ладейных заклепок на кострище, а в центре кургана располагался котел с костями и козлиными шкурами. Вокруг него стояли погребальные урны, куда были сложены останки сожженных на костре. Таким образом умершие получали новое вечное тело и считались присутствующими на загробном пиршестве. Причем пиршество это было вечным, потому что в котле не иссякала чудесная пища — залогом тому служили сохраненные кости и шкуры жертвенных животных. В самом большом древнерусском кургане — Черной могиле в Чернигове — рядом с подобным котлом располагалась пара огромных питьевых рогов с роскошными серебряными оковками и маленькая бронзовая статуэтка держащего себя за бороду божка, обряженного в восточный кафтан, подобно русу из описания Ибн-Фадлана. Весь этот пиршественный комплекс был накрыт грудой доспехов и представлял собой настоящую «модель» Вальхаллы.

Котел из кургана Скопинтул, Швеция.

Historiska museet, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)

На северном конце великого «пути из варяг в греки», в центре Швеции, у города викингов Бирка, был раскопан большой курган одного из Инглингов, также сожженного в ладье в восточноевропейском уборе (сохранились бляшки, украшавшие его пояс). На кострище стоял котел, но в этот священный сосуд были сложены не кости воскресающего жертвенного животного, а останки самого сожженного конунга, сверху была положена девичья коса. Таким образом археологи получили страшное свидетельство правдивости слов арабского путешественника, описавшего обряд похорон на Волге, или более щадящего обычая срезать волосы в знак траура.

Котел, висящий над очагом, был центром жилища и всей жизни народов северной части Европы, особенно во время ритуальных пиршеств. Он наделялся свойствами оживлять тех, кто оказывался в сосуде. Во время распри, разразившейся между валлийцами и ирландцами в валлийской легенде («Мабиногион»), терпящие поражение ирландцы стали бросать своих мертвых в кипящий котел: те оживали и могли вновь участвовать в сражении, но потеряли дар речи (оставались «живыми мертвецами»). В скандинавской Вальхалле Один, напротив, мог общаться со своими павшими героями — эйнхериями.

Фрейр и «век курганов»

Наследовавший Одину легендарный правитель шведов Ньёрд, которого скандинавы почитали богом плодородия и владыкой морской стихии, согласно «Саге об Инглингах», тоже умер от болезни, как и Один. Он посвятил себя перед смертью владыке воинского рая и был сожжен.

Бронзовая статуэтка Фрейра, 800–1100 гг.

Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)

Исследователей немало озадачивает смысл скандинавских ритуальных действ, которые сопровождали похороны третьего мифологического правителя шведов — Фрейра, бога земного плодородия. При нем наступил расцвет сказочного царства, который даже сравнивали с золотым веком. Именно поэтому, когда воплощающий довольство бог заболел, его дружина скрыла от людей, что Фрейр при смерти. Они насыпали большой курган, сделали в нем дверь и три окна и, когда Фрейр умер, перенесли туда тело, заверив людей, что правитель жив. Кстати, схожим образом в Китае скрывали смерть императора Цинь Шихуанди. В бесконечных военных конфликтах правители и военачальники Китая часто прибегали к символическим уловкам. Например, один из них, предчувствуя смерть, велел приближенным после кончины положить ему под ноги мешок с землей, а перед лицом поставить зеркало. Получилось, что он стоит на земле и смотрит в зеркало — благодаря этой уловке враги не смогли узнать, что его уже нет в живых.

Тайну смерти Фрейра сохраняли три года, и все это время подати поступали в курган Фрейра: в одно окно — золото, в другое — серебро, в третье — медь. Набор металлов напоминает о трех царствах из русской волшебной сказки. Иные миры совмещались в кургане Фрейра.

Тем не менее дольше хранить тайну было невозможно, и, когда люди узнали, что Фрейр мертв, а мир и урожаи все равно сохраняются, они решили не сжигать его тело. Фрейр был провозглашен богом благоденствия, которому стали приносить жертвы, чтобы спокойная и сытая жизнь продолжалась. После этого многие правители стали хоронить, а не сжигать своих родичей и насыпать курганы. Так, конунг датчан Дан Гордый велел похоронить себя в кургане в полном воинском облачении, со взнузданным конем и многим другим добром. На смену «веку сожжений» пришел «век курганов».

Еще более удивительный обряд был проведен норвежцами на похоронах отдаленного потомка Ингви-Фрейра — конунга Хальвдана Черного, отца исторического конунга Х века Харальда Прекрасноволосого. Когда Хальвдан умер, возвращаясь с празднования Йоля, норвежцы из разных областей стали спорить, где должен быть похоронен конунг, ведь от этого зависело благополучие страны. Наконец после долгих обсуждений они решили, что тело Хальвдана будет расчленено на четыре части и похоронено под курганами в разных областях. Этот обряд многое объясняет в жизни архаического общества. Конунг, правление которого пришлось на урожайные годы, как воплощение удачи и благополучия должен был остаться вездесущим. Его разъезды по пирам (вейцлам) не только были способом прокормить дружину, но и гарантировали благополучие всей стране. Даже после смерти сакральному правителю предстояло оставаться гарантом благоденствия, ведь если у страны не было единого центра, следовало расчленить тело умершего на своего рода «реликвии». Сама смерть конунга уподоблялась жертвоприношению во имя урожая (космического блага). Схожим образом в начальные времена сотворения мира были принесены в жертву и расчленены первобытные великаны в культурах разных народов, например ведийский Пуруша и скандинавский Имир, а космос отделен от хаоса. Впрочем, правители не меньше беспокоились о том, чтобы их прах не потревожили грабители могил. Например, в Китае один из государей велел соорудить в свою честь 72 кургана, чтобы враги не узнали, в каком именно он похоронен.

Модель Осебергской ладьи — погребального судна, обнаруженного в 1904 г. в Норвегии.

Karolina Kristensson / Sjöhistoriska museet

В древнерусской традиции сохранилось предание о двух могилах вещего Олега: одной — в Киеве, другой — под Ладогой. В конце IX века этот князь объединил северные новгородские земли с центрами в Ладоге и Новгороде и южное киевское Приднепровье. По всей видимости, его могилы после легендарной смерти от коня (см. в главе 6) демонстрировали единство областей, которые оказались под его владычеством на пути «из варяг в греки».

В целом эта традиция имеет чрезвычайно древние истоки. В Египте, после того как Древнее царство объединило Верхний и Нижний Египет, фараоны стали возводить гробницы и в Абидосе, центре культа Осириса, и в Саккаре недалеко от Гизы. В Абидосе ставились кенотафы, не содержавшие праха, но символизировавшие власть царя.

На первый взгляд смысл похорон в кургане ясен: шведы не хотели, чтобы Фрейр после смерти покидал их страну и отправлялся на небо в Асгард вслед за Одином, поэтому не стали сжигать его тело. Оно оставалось гарантом мира и урожая на земле, а точнее, в земле, под курганной насыпью. Недаром сам курган напоминал одновременно жилище конунга с дверью и окнами, куда отправляли дань, и преисподнюю. Удивительная двойственность прослеживается при этом в желании легендарного конунга Дана Гордого похоронить его под курганом со взнузданным конем. Так он мог одновременно лежать в своей земле и, следуя завету Одина, скакать в Вальхаллу.

Такие курганы особенно распространились в Скандинавии в последние века язычества — в эпоху викингов. Под этими насыпями устраивали просторные погребальные камеры, с полом и потолком, кухонной утварью и оружием — всем, что было необходимо для загробной жизни умершего. Более того, в королевских курганах Норвегии, где были похоронены родственники Харальда Прекрасноволосого, в том числе в Гокстаде, где высится курган Олава Гейрстадальва, жилищем умершего становился не дом-могила, а… погребальный корабль. Целые ладьи (в более скромных погребениях — небольшие лодки) были набиты разного рода предметами, среди которых были котлы на котельных цепях, чтобы привешивать их над очагами, пиршественная посуда, вооружение. Самой известной из них является украшенная замечательной резьбой Осебергская ладья, принадлежавшая не воину-конунгу, а королеве. Курган сохранил имя этой норвежской правительницы IX века — Асы, или Осы, — матери конунга Хальвдана Черного и бабки Харальда.

Благодаря тому, что курган был насыпан из плотной глины, дерево и другие вещи из погребения остались относительно целыми и были извлечены при археологических раскопках. Чего только ни обнаружили в этой роскошной погребальной ладье! Кстати, на ее корме тоже стояла деревянная палатка, подобная той, которую видел Ибн-Фадлан на корабле вождя русов (правда, корабль из его рассказа был сожжен). В ладью положили даже ковер с многофигурной композицией, изображающей ритуальную процессию, для украшения загробного жилища. Поражает обилие транспортных средств в этом погребении: помимо самой ладьи, в нем находились колесница и сани, покрытые богатой резьбой. В загробном жилище королеву сопровождала служанка. А поскольку Асе необходим был королевский гардероб, то в могилу не забыли положить даже лишнюю пару обуви. Это отсылает нас к быту богини Фригг, которую сопровождала служанка богиня Фулла, носившая за ней ларец с украшениями и обувь.

Королевские курганы Упсалы. Гравюра конца XVII — начала XVIII в.

Dahlberg, Erik, Creator. Sweden Ancient and Modern. Sweden, 1698 / Library of Congress

Богини не уступали самому Одину в праве распоряжаться в загробных чертогах. Не только супруга Одина Фригг, но и Фрейя были владычицами собственного царства мертвых. В одной из саг хозяйка исландского хутора после смерти собирается отправиться к Фрейе. Видимо, богиня принимала у себя не только павших воинов, но и добродетельных хозяек, недаром ее имя переводится как «госпожа». Однако похороненная в Осебергской ладье королева Аса едва ли собиралась к Фрейе. Резьба на ее погребальной повозке содержит сцену, связанную с культом Одина: там изображен герой, один из преданных ему нибелунгов, погибающий в змеином рву. Трудно представить, что должна была делать погребенная с такой пышностью королева в загробном мире: жить в комфортно обставленной ладье под курганом или отправляться в дальнее странствие на тот свет. Скорее всего, совершавшие ритуал оставляли покойнице обе возможности на выбор.

Вечные могильные памятники, курганы и каменные стелы воплощали нерушимость родовых связей и общественных устоев. Имена конунгов, похороненных под большими курганами, столетиями сохранялись в фольклорной памяти. Легенда Х века рассказывает, как Харальд Прекрасноволосый объединял норвежские земли. В одной такой земле, в Наумдале на севере, правили два брата-конунга Херлауг и Хроллауг. Три лета они сооружали курган, а когда дошла до них весть, что Харальд идет войной, Херлауг взял с собой много еды и питья и вошел живым в курган со своей дружиной, велев «закрыть» его за собой. Хроллауг поставил на насыпи престол конунга и воссел на кургане как наследник брата. Рядом он поместил скамейку для знати низшего статуса — ярлов. Когда Харальд приблизился, Хроллауг пересел на эту скамейку, тем самым отдав себя во власть конунга Харальда, а тот сделал его своим ярлом, передав ему в управление Наумдаль. Вот почему у конунгов был обычай восседать на кургане, как Один восседал на своем престоле в Вальхалле. Богу с его престола были видны все миры, конунг обозревал всю страну с места, где были похоронены его предки.

Курган действительно уподоблялся престолу Одина у мирового древа, ведь из могилы открывался путь в загробное царство. Именно поэтому в скандинавских сказаниях курган иногда отождествляется с иным миром, где, как в Вальхалле, готовы к сражению дружины мертвых.

Неудивительно, что правители Швеции и Руси в Х веке следовали завету Одина и Фрейра. Возможно, они принадлежали к одному роду — роду Инглингов, родоначальником которого почитался генеалогический предок Фрейра — Один. Удивительно другое: прямой потомок Одина, его сын Бальдр, был сожжен по всем правилам — с имуществом и женой — на костре, разведенном в собственной ладье. Однако ладья отправилась не в Вальхаллу, а в мрачную преисподнюю — Хель, хотя сами похороны проходили в небесном Асгарде (см. в главе 8).

Глава 5. Тризна и происхождение спортивных состязаний

Погребальный детектив и обряд как состязание

Исландская «Сага о Гисли» — герое и поэте XI века, содержит интригу, над разгадкой которой давно бьются исследователи саг и археологи. Это настоящий детектив о злодейском убийстве шурина Гисли по имени Вестейн. На похороны Вестейна собираются люди, и туда является его тайный убийца Торгрим (свояк Гисли). Он говорит собравшимся об обычае обувать башмаки Хель на тех, кто собирается в Вальхаллу — рай для погибших воинов, и завязывает обувь на ногах Вестейна. «Я не умею завязывать башмаков Хель, если эти развяжутся», — приговаривает Торгрим[46]. Примечательно, что этот обычай упоминается только в «Саге о Гисли», хотя мы знаем, что для путешествий в иные миры требовалась волшебная обувь. Например, волшебные башмаки были у скандинавского бога Локи, способного проникать во все миры. А еще в Хель отправлялись те, кто не пал в битве и не мог попасть в Вальхаллу. Не связан ли обычай завязывать башмаки Хель с желанием не пустить умершего в рай, а отправить в преисподнюю? Кроме того, для убийцы важно было, чтобы мертвец не вернулся мстить ему в мир живых. Определенные черты погребального обряда демонстрируют инверсию, связанную с представлениями о загробном мире, где все задом наперед. Известный исследователь обычаев эпохи викингов Найл Прайс приводит сюжет «Саги о Гисли» с «башмаками Хель» и обнаруживает археологические свидетельства такого отношения к умершему: покойника, погребенного под курганом в ладье на хуторе Скар (остров Сандей, Оркнейские острова), связали, и тело осталось скорченным, его ноги переломали так, чтобы можно было развернуть их вперед пятками[47].

Памятный камень. Вверху изображена сцена приветствия павшего героя в Вальхалле. Готланд, ок. 800 г.

Historiska museet, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)

Убийцу Вестейна в саге так и не обнаружили. Очевидно, он не боялся загробного наказания, которого, согласно скандинавским верованиям, заслуживали подлые убийцы, и не объявил о своем деянии. Однако обряд, совершенный Торгримом, Гисли воспринял как вызов. Ночью он явился в дом Торгрима с копьем, которым было совершено убийство, и пронзил им Торгрима, сперва разбудив его. Так требовал поступать кодекс чести, чтобы не прослыть подлым убийцей. Гисли не был пойман на месте преступления и смог принять участие в похоронах Торгрима. Когда умершего положили по обычаю викингов (и языческой Руси) на погребальный корабль и уже собирались засыпать курган, Гисли взял на берегу огромный, как скала, камень и навалил его на погребальную ладью, отчего весь корабль затрещал. «Я не умею ставить корабль, если этот унесет ветром», — сказал он. Все обратили внимание, что, совершая обряд, Гисли отплатил Торгриму за Вестейна.

Смысл этих слов раскрылся позднее, когда была справлена тризна по Торгриму, наступила зима и снег покрыл все вокруг. Лишь юго-западный склон Торгримова кургана не засыпало снегом, и люди думали, что Торгрим снискал расположение бога Фрейра своими жертвами: Фрейр не хотел, чтобы их разделял мороз. Фрейр, погребенный, по преданию, в кургане как в загробном жилище, покровительствовал тем, кто обитал под курганом. Значит, Гисли навалил камень на ладью Торгрима, чтобы она не отплыла в Вальхаллу, а Торгрим завязал башмаки Вестейну, чтобы он не достиг воинского рая и остался связанным в могиле.

Таким образом, распря между Гисли, Вестейном и Торгримом продолжалась в пространстве обряда так же, как в словесном поединке и поединке с оружием в руках. А затем она перешла на колдовской уровень, потому что родич Торгрима нанял колдуна, чтобы тот магическим способом лишил Гисли поддержки его друзей в Исландии. Гисли сделал вид, что не знает о распре, и затеял у подножия кургана игру в мяч. Против Гисли в ней участвовал родич Торгрима, и его люди оскорбили партнера Гисли по игре. Мать человека, которого оскорбили, сама оказалась колдуньей, и на хутор обидчиков ее сына обрушилась с гор снежная лавина. В отместку родичи Торгрима забили колдунью камнями, а Гисли велел убить напустившего на него порчу колдуна, которого тоже завалили камнями. На этом удача оставила Гисли, и он погиб — как и большинство героев саг.

Тело Патрокла несут к погребальному костру. Юхан Тобиас Сергель, ок. 1766 г.

The Metropolitan Museum of Art

Вожди, колдуны и сама природа оказываются втянутыми в родовую распрю, а мертвецы остаются членами рода. Связи с ними не разрываются даже после смерти, и они взывают к отмщению. Именно этим объясняются хитроумные способы расправы над обидчиками во время обряда. На похоронах люди должны были состязаться с самой смертью или с духами, явившимися с того света, демонстрируя свою жизнестойкость и способность переиграть демонов.

Целую систему игр — состязаний на похоронах — описал путешественник IX века Вульфстан, побывавший в Прибалтике у эстов. До полугода умершего держали во временной могиле возле дома и собирали имущество для погребальных игр. Весь скарб делили на несколько частей, которые раскладывались на определенном расстоянии от места похорон: самая большая — на большем расстоянии, средняя — ближе и т. д. На состязания собирались владельцы самых быстрых коней, и наиболее успешному доставалась самая большая часть имущества. Затем умершего относили на погребальный костер и сжигали. Погребальный обряд напоминал конную поездку на тот свет: коня клали в могилу, и над ним иногда размещали кремированные останки умершего.

Шествием колесниц в «Илиаде» (песнь 23) начинается долгая погребальная церемония на похоронах греческого героя Патрокла. Завершается она настоящими спортивными играми — состязанием колесниц, — победителям которого Ахилл вручает драгоценные призы[48]. Ночью Ахиллу является дух Патрокла и просит ускорить похороны — дать ему упокоиться в царстве Аида. На погребальном костре друга Ахилл приносит в жертву не только коней и псов, которые у многих народов считались проводниками на тот свет, но и двенадцать троянских пленников, которым надлежало сопровождать Патрокла в царство мертвых. Виновник гибели Патрокла Гектор не удостаивается традиционного погребения: его труп Ахилл хотел бросить на растерзание псам, и лишь заступничество богов спасло троянского героя от осквернения. Тем не менее Ахилл привязал тело Гектора к колеснице и трижды протащил вокруг могилы друга.

Сам погребальный пир, требующий многочисленных жертв животных и возлияния напитков, равно как и драгоценные призы на состязаниях, свидетельствует о больших тратах на похоронные обряды. У североамериканских индейцев ритуал расточительного раздаривания угощений и ценных даров, в том числе во время похорон, назывался потлач. Почти все цивилизации Старого Света также тратили несметные общественные богатства на сооружение монументальных гробниц правителей и пышные похороны. Замечательный археолог Гордон Чайлд в работе «Прогресс и археология» писал, что прогресс в истории материальной культуры намечается тогда, когда резиденции живых правителей обустраиваются с большим комфортом, чем их загробные жилища. С точки зрения культурной антропологии с прогрессом сакральное и ритуальное вытеснялось «профанным»: чем меньше запретов, тем свободнее общество[49].

Терракотовая табличка. Вверху изображено прощание с покойным, внизу — гонка на колесницах, напоминание о погребальных играх. Греция, ок. 520–510 гг. до н. э.

The Metropolitan Museum of Art

Трата богатств была не просто желанием откупиться от умершего и смерти. Имущество покойника должно было отправиться с ним на тот свет или быть разделено, потреблено без остатка в загробном царстве. Такой ритуал лишал покойника последних связей с миром живых, разделял мир живых и мир мертвых. Состязания со смертью и иным миром легли в основу не только обрядов тризны, но и спортивных игр, которые иногда принимали довольно кровавые формы, как, например, гладиаторские бои в Древнем Риме.

Маска, использовавшаяся во время ритуала потлач.

The Metropolitan Museum of Art

В современном мире, с его постепенно разрушающейся архаической культурой, конфликты на похоронах принимают более драматический характер, чем в исландских сагах, хотя традиционно этот ритуал был призван сплачивать коллектив. Один из антропологов в наши дни наблюдал конфликт в общине индонезийцев на Яве. Скончавшегося мальчика не могли похоронить, поскольку община состояла из сторонников разных политических течений, а ориентированный на ислам организатор похорон грозил Страшным судом всем, кто нарушал каноны обряда[50]. Горе родителей усугубляли традиционные верования, ведь из-за задержки в отправлении ритуала путь умершего в иной мир был тернистым, а его душа и вовсе могла не упокоиться и преследовать живых.

Казни княгини Ольги: «тройственная смерть» и тризна по мужу

В древнерусской книжной традиции отсутствуют дохристианские тексты, описывающие загробный мир и странствия на тот свет. Особое значение для понимания этих представлений имеют предания Начальной летописи — «сказания о первых русских князьях», отвечающие на вопрос о становлении русской государственности: «Откуду есть пошла Русская земля». Учитывая варяжские имена первых князей, датский славист Адольф Стендер-Петерсен назвал эти сказания «варяжскими сагами». Самый пространный текст «сказаний» включает рассказ о ритуализованной расправе древлян с киевским князем Игорем и о последовавшей мести княгини Ольги древлянам, которые убили ее мужа. Считается, что это описание воспроизводит архаические ритуалы, прежде всего погребальные.

Расправа над Игорем, нарушившим договоренность («ряд») о полюдье — сборе дани с древлян, значима самой формой казни: князя убили как преступника, «волка», разорвав его тело меж двух согнутых деревьев и лишив нормального погребения. Усмирив древлян, княгиня Ольга восстановила норму, велев насыпать курган и устроив тризну по Игорю. Напомню, что Ольга описывается летописцем отнюдь не как ревнительница языческих обрядов. Напротив, в Начальной летописи она ведет себя как хитроумный культурный герой, обустраивающий государственную власть на племенных землях древлян, словен и кривичей и выбирающий новую христианскую веру вне Русской земли — на пути «из варяг в греки», в Константинополе. Хитроумие Ольги помогало преодолеть архаические (племенные) культурные нормы, ведь княгиня смогла «переклюкать» не только простодушных древлян с их ориентацией на родо-племенные брачные нормы возмещения ущерба, но и сладострастного византийского императора (уже со ссылкой на христианский канон). Летописное описание завершается деянием Ольги, связанным с «обрядами перехода» в христианизированной форме, когда перед смертью «заповедала Ольга не творити трызны над собою»[51].

Летописный вариант расправы Ольги над древлянами включает три эпизода, ассоциирующихся едва ли не с индоевропейской древностью совершенных ею погребальных обычаев — «тройственной смертью» (подобный обычай упоминается в связи с «похоронами Совия» в главе 2). Явившиеся в Киев на ладье древлянские послы предлагают княгине традиционную с точки зрения племенного права компенсацию: взамен казненного русского князя-злодея («волка») ее сватают за древлянского князя Мала («доброго пастыря»). Княгиня же подготовила коварный сценарий «величания» сватов, поэтому летописный диалог Ольги со сватами возводится к традиционным обрядовым формулам. Уже первая фраза Ольги сватам («Добри гостье придоша») может быть отнесена к свадебному диалогу. Далее княгиня навязывает сватам загадку (заговор), которую те должны воспроизвести перед киевлянами, высланными княгиней для встречи «гостей». Им нужно сказать: «Не едемъ на конѣхъ, ни пеши идемь, но понесѣте ны в лодьѣ». Киевляне соглашаются выполнить условие и несут сватов к княжескому терему в ладье, но в городе эту ладью бросают в яму, приготовленную Ольгой, и княгиня велит засыпать послов живыми. Затем она требует в качестве новых сватов «лучших мужей» древлянской земли и заставляет их в соответствии со свадебным обычаем «мовь створити», а потом сжигает в бане («мовнице»). Наконец княгиня сама направляется к древлянам, требуя «пристроить меды многи» для тризны по мужу. На тризне она велит своим отрокам, прислуживавшим древлянам, перебить упившихся древлян оружием и насыпать «могилу велику» — курган над останками Игоря. Летописные ритуальные деяния Ольги имеют скандинавские параллели: среди них и погребение в ладье, и сожжение врагов в закрытом помещении, и закапывание живыми в землю. Характерным для скандинавских саг было и совмещение семейных обрядов перехода, то есть тризны и свадьбы. Так, знаменитый своим сходством с вещим Олегом Орвар-Одд (Одд Стрела), принявший смерть от своего коня, справляет свою свадьбу вместе с тризной по тестю.

Параллели этому летописному сюжету можно найти в фольклоре, также отражающем обряды перехода, связанные с инициацией и символической смертью. Например, в волшебной сказке ведьма выманивает мальчика-рыбака из лодки в свой дом, чтобы зажарить в печи, но мальчик обманывает злодейку, заталкивая в печь саму ведьму и сжигая ее.

Миниатюра из Радзивилловской летописи: погребение сидящих в ладье древлянских послов.

Библиотека Российской академии наук

К мотиву «огненной смерти» примыкает и последний, четвертый, летописный рассказ о казнях Ольги: история о сожжении осажденных древлян в их городе Искоростене. Тут мы снова встречаем бродячий мотив — сожжение осажденных при посредстве птиц, разносящих пламя по своим гнездам. Однако считается, что он уже был заимствован из европейской средневековой хронографии.

Интересно, что в летописи Ольге, пришедшей с войском под Искоростень, приписаны слова, предвещающие последнюю «хитрость»: «Азъ мьстила уже за обиду мужа своего, когда придоша Киеву, второе, и третье, когда творихъ трызну мужеви своему». Требование легкой дани в виде птиц с каждого двора княгиня выдала за примирительный акт.

Все три мотива мести Ольги (погребение, сожжение и смерть от оружия) соотносятся с мифоэпическими традициями Северной Европы: древнеирландской (тройственная смерть короля-язычника Диармайта через сожжение, утопление и убийство оружием / копьем[52]) и древнескандинавской. Сам Один, будучи культурным героем, следует традиции тройственной смерти / жертвоприношения: он пригвождает себя копьем к мировому древу — ясеню Иггдрасилю — ради обретения сверхъестественного знания. Сюжет самопожертвования Одина на мировом древе традиционно связывается с христианским сюжетом распятия, завершающегося ударом копья. Однако прочие виды жертвоприношений — повешение и использование копья — демонстрируют дохристианскую культуру эпохи викингов, а сам сюжет о повешении Одина на мировом древе надежно встроен в систему скандинавской мифологии.

В летописи Ольга выведена как провозвестница христианства. Сохраненные летописным преданием архаические мотивы тройной смерти отражают вовсе не архаическое трехфункциональное жертвоприношение, хотя пережитки представлений о таком жертвоприношении характерны для славянского фольклора. Достаточно вспомнить расправы с календарными чучелами (Ярила, Купала, Масленица и т. п.) в календарной обрядности, когда фетиши подвергались разрыванию на части, сожжению и/или потоплению (см. в главе 7). Византийский историк Х века Лев Диакон описывал жертвоприношения в русском войске сына Ольги язычника Святослава на Балканах как раз в связи с погребальным обрядом — кремацией погибших. Сожжение сопровождалось закланием пленных и удушением их младенцев и петухов — топили их в водах Истра.

Центральным для русской летописи начиная с призвания варягов стал не ритуал, а «исторический» сюжет становления социального порядка, что в эпоху Ольги выразилось в восстановлении и «развитии» государственного права на Русской земле после племенного восстания древлян (нарушения ранней договоренности — «ряда» о дани с племенами). Фигуры исторических правителей в этом сюжете вобрали в себя все «социальные» функции. Обрядовые формы в летописном сказании о казнях Ольги выглядят «пережиточными»: важен не способ, которым отправляют на тот свет, а статус участников конфликта и очевидная обреченность носителей архаических правовых норм. Как уже говорилось, сама Ольга завещает похоронить себя по-христиански, а ее упорствовавший в язычестве сын Святослав вообще не был погребен, став жертвой языческого печенежского обряда.

Похороны правителя

Пышность похорон правителей у разных народов связывалась не только со стремлением почтить умерших. Государь считался посредником между миром смертных и миром богов. Именно поэтому царским династиям приписывалось божественное происхождение — или, напротив, античные авторы-рационалисты считали богов выдающимися царями древности. Монументальные гробницы правителей призваны были соединять этот мир с миром сверхъестественного. Например, египетские пирамиды моделировали мировую гору — мировую ось. Усыпальница правителя Карии Мавсола (IV в. до н. э.) в Галикарнасе, давшая название архитектурным усыпальницам — мавзолеям, также увенчивалась пирамидальной конструкцией, вершину которой украшала статуя Мавсола и его супруги на колеснице. Форму пирамиды из кубов сохранил и мавзолей Ленина на Красной площади, с его трибуны советские вожди принимали военные и спортивные парады. Смерть царя или вождя в представлениях архаического общества означала угрозу распада не только социальных, но и космических связей, а значит, грозила погружением мира в хаос.

В архаическом африканском государстве Дагомея после смерти верховного вождя вся страна словно замирала. Жители гасили очаги, прекращались работы в поле, запрещались охота, торговля, даже детям не позволяли кричать. И только ряженые члены тайного союза ндунга, подобно злым духам, носились от селения к селению и присваивали себе все, что плохо лежит (им запрещалось только врываться в запертые дома). Таким образом ндунга изображали силы смерти и хаоса, которые вторглись в мир живых. Социальный порядок восстанавливался лишь после похорон. Причем сам ритуал был довольно кровавым, ведь следом за царьком на тот свет должны были отправиться по одному представителю всех социальных групп: воины разных подразделений, ткач, кузнец, гончар, портной, резчик по дереву, земледелец, а также женщина и мужчина от каждой деревни и многочисленные жены царя. В загробный мир царь забирал с собой и плакальщика, и всех, кто нес царский гроб, и распорядителя погребальной церемонии.

Усыпальница Мавсола.

Trousset encyclopedia, Paris, 1886–1891 / Morphart Creation / Shutterstock

Украшенная головой быка арфа, найденная при раскопках царской гробницы в Уре.

Hall, H. R. Woolley, Leonard, Sir. Legrain, Leon. Ur excavations. Pub. for The Trustees of The Two Museums by The aid of a grant from The Carnegie Corporation of New York, 1900 / Wikimedia commons

Древнейшие царские погребения располагаются также в одном из самых ранних центров мировой цивилизации — в городе Ур в Междуречье. Здесь были обнаружены гробницы двух цариц или жриц, погребенных в середине III тысячелетия до н. э. Одна из них покоилась в сводчатом склепе на специальном ложе, на ней был плащ, украшенный синими лазуритовыми бусами, и головной убор из золотых листьев и венков. Рядом с главной погребальной камерой находилось обширное помещение, где в сидячих позах покоились десятки женщин из свиты царицы, причем некоторые из них были музыкантшами (сохранились их арфы с резонаторами, украшенными золотыми и серебряными головами быков). В коридоре, который вел в погребальные помещения, стояли повозки со скелетами быков и их погонщиков. Здесь же обнаружили останки стражников в шлемах-шишаках и с копьями.

Ученые предполагают, что первых царей на тот свет сопровождали вовсе не рабы, а их двор — так антураж придворной жизни сохранялся на том свете. Судя по позам придворных дам, они были умерщвлены ядом или отправились за госпожой добровольно.

Тогда же, в III тысячелетии до н. э., в Гизе была возведена величайшая пирамида фараона Хеопса (Хуфу), достигавшая 146,5 м в высоту и сложенная из 2300 тесаных камней. На три метра ниже построили пирамиду сына Хуфу — Хафры, которая тем не менее кажется выше отцовской, потому что стоит на возвышенности. Камень для строительства получали на месте — благодаря его выемке возле пирамид возникла гряда, из которой была изваяна фигура сфинкса с лицом фараона, воплощение львиной мощи царя. Возможно, сфинкс принадлежал фараону Хафре.

Уже во второй половине XX века возле великой пирамиды обнаружили священную дорогу для процессий у царской усыпальницы, а рядом с ней — тайники, один из которых был исследован. В камере из тщательно вытесанных камней лежала сохранившаяся в песках царская ладья. Она не поместилась целиком в камере, длина которой составляла 33 м, поэтому ее оставили разобранной, но свыше 650 частей ладьи уложили на корпусе таким образом, что судно можно было реконструировать спустя 4700 лет. Знаменитый ливанский кедр, из которого изготовили корпус судна, все еще источал благородный запах.

При этом в египетской религии продолжали сосуществовать представления о том, что фараон (его вечное мумифицированное тело) покоится в гробнице и одновременно путешествует по мировому океану в солнечной барке бога Ра, обеспечивая космический порядок и гарантируя ежедневный восход солнца.

Похожие верования можно обнаружить и у другого народа, который использовал ладьи в погребальном обряде. Скандинавы в эпоху викингов хоронили своих конунгов в ладьях (см. главу 4) и помещали в нее весь необходимый погребальный инвентарь, чтобы умерший мог «жить» с привычным комфортом в могиле. Как уже говорилось, один из таких вождей был похоронен в самом большом древнерусском княжеском кургане Х века — Черной могиле. Археолог Борис Александрович Рыбаков (1908–2001) предполагал, что погребальный костер этого кургана был устроен как жилище, однако недавние исследования показали, что этот костер был сложен из корабельных досок.

Одной из археологических сенсаций стало открытие в 1974 году в Китае усыпальницы императора III века до н. э. Цинь Шихуанди, строителя Великой стены. С ним погребли целую армию, но это были не пожертвовавшие собой дружинники, пожелавшие сопровождать правителя на тот свет. Свыше тысячи терракотовых скульптур воинов гренадерского роста и лошадей были изготовлены, чтобы император имел достойное окружение в загробном мире, — и для этого не понадобилось лишать жизни настоящих людей. Удивительно, но каждая терракотовая скульптура имела неповторимые черты. Лишь колесницы с кучерами, запряженные квадригами, изготовили в половину натуральной величины. Считается, что это захоронение было обнаружено еще в начале ХХ века. Тогда китайские крестьяне рыли колодец и наткнулись на одну из терракотовых фигур. Однако она показалась им демоном из преисподней, и они в ужасе бросились наутек. Лишь спустя 60 лет на этой территории начались планомерные археологические раскопки.

Как и всякий основатель империи, Цинь Шихуанди отличался суровым нравом. Согласно официальному словесному портрету, у него был драконий лик (признак царского величия), грудь хищной птицы, голос шакала, взгляд тигра и сердце волка. Жестокость в отношении конфуцианских ученых и книг сделала его фигуру одиозной уже во времена раннего Средневековья, поэтому в официальном перечне правителей, составленном в VII веке, имя Ши-хуан пропущено[53].

Модель ладьи из гробницы Имхотепа, Египет.

The Metropolitan Museum of Art

Сам Цинь Шихуанди был одержим поиском напитка бессмертия. Когда некий маг сказал ему, что для отыскания снадобья нужно, чтобы смерть не знала о точном месте пребывания императора, он велел создать для себя множество резиденций, но смерть все равно не удалось обмануть. Когда Цинь Шихуанди тяжело заболел во время поездки, никто, включая наследника, не знал, как быть в случае смерти императора. Его смерть должны были держать в тайне, и, чтобы отбить трупный запах, исходящий в жару от колесницы с разлагающимся телом, экипажи императорской процессии загрузили рыбой. Саму же гробницу засадили травами и деревьями, чтобы скрыть место, где погребен правитель с его сокровищами.

Эту погребальную традицию взяли за образец правители соседних с Китаем народов, в том числе раннесредневековые тюрки, создавшие в VI–VII веках огромное государство — Тюркский каганат, куда вошли земли от Монголии до Северного Причерноморья. Для возведения мемориала в честь правителя Бильгэ-кагана (682–745) были приглашены китайские мастера. Впоследствии памятник разрушили, но археологам удалось исследовать его остатки. В восточной части монументальной платформы лежали обломки стелы с тюркскими руническими и китайскими письменами, а также изваяние черепахи из белого мрамора. Это важная деталь, поскольку в мифах черепаха выступает как животное, на котором держится вселенная. Здесь же были обнаружены мраморные статуи самого кагана и его жены. Судя по многочисленной черепице, они стояли на платформе в поминальном храме, к которому вела аллея балбалов — статуй вассалов или побежденных правителей, напоминающих скульптурную армию Цинь Шихуанди. Вход в храм охраняли скульптуры львов. Весь поминальный комплекс был окружен валом и рвом. В храме также обнаружилось немало сокровищ — часть из них, в том числе золотую китайскую диадему, драгоценные украшения поясов, серебряные статуэтки оленей, нашли в кладе.

Фигурки служанок, найденные в Китае при раскопках захоронения VIII в. Они входили в группу слуг, которые должны были последовать за своим хозяином в загробный мир.

Mohr, Jens, Hallwylska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)

Эти олени заставляют нас вспомнить о Восточной Европе, а именно о Северном Причерноморье, где на окраине Тюркского каганата в VII веке возник другой каганат, созданный тюркоязычным народом хазар. Имя одного из хазарских каганов известно нам из документов Х века — его звали Булан, что означает «Олень». Олень считался священным животным у многих кочевых народов евразийских степей, начиная со скифов. Булан, правивший в VIII веке, оказался меж двух огней. Хазария потерпела поражение от арабов на Кавказе и конфликтовала с Византией в Северном Причерноморье. Арабы требовали, чтобы Булан принял ислам, но кагана не устраивал статус вассала ни мусульманского халифа, ни христианского императора. В итоге он выбрал иудаизм, отказавшись от тюркских религиозных верований хазар, о чем свидетельствуют поминальные комплексы, обнаруженные в Приднепровье. Богатейший из них, датированный VII веком, обнаружили возле села Малая Перещепина под Полтавой. Роскошные пиршественные золотые и серебряные сосуды из Византии и Ирана, украшенные драгоценными металлами оружие и конская сбруя, золотые византийские монеты — 25 килограммов золота и 50 килограммов серебра — помещались в этом кладе, захороненном в память о военных походах правителя. А рядом, на Среднем Днепре, почти в то же время соорудили другой жертвенный комплекс, остатки которого находятся возле современного села Вознесенка. За валом, окружавшим жертвенную площадку, размещались многочисленные предметы вооружения и конской сбруи, кости животных — следы поминальной трапезы, а также два навершия от византийских штандартов в виде орла и льва — боевые трофеи. Удивительно, что эти поминальные комплексы не содержали собственно останков умершего: это отсылает нас к обычаю скрывать подлинную могилу священного правителя, упомянутому ранее в связи с описанием похорон хазарского кагана.

Самым знаменитым правителем так называемых кочевых империй был гуннский вождь Аттила (V в.), «бич Божий», как именовали его христианские хронисты Европы, значительная часть которой была разорена нашествием его орд. Готский историк VI века Иордан описывает его вовсе не героическую кончину. Аттила сильно захмелел во время свадебного пира и умер от кровоизлияния в постели очередной наложницы. В германском эпосе сохранился сюжет мести германской невесты завоевателю: якобы гуннский вождь был убит ею на брачном ложе. Так или иначе, когда слуги решились войти в брачные покои и обнаружили правителя мертвым, они обрезали в знак траура волосы и искромсали свои лица (и без того безобразные, замечает Иордан), чтобы великий воин был оплакан не женскими слезами, а кровью мужей. Тогда же Маркиану, императору Восточной Римской империи, которая распалась на две части под ударами гуннов, якобы привиделся сон, в котором лук Аттилы (воплощение его власти) сломался.

Тело вождя положили в шелковом шатре в степи, и лучшие гуннские конники объезжали вокруг шатра, устраивая что-то вроде цирковых ристаний — опять-таки знакомые нам (и Иордану) по античной традиции спортивные обычаи тризны. В погребальном песнопении прославлялись деяния Аттилы и не вполне героический конец: совершив свои подвиги, вождь скончался «не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, когда племя пребывало целым и невредимым».

Над вождем насыпали курган, справив «страву» — грандиозное пиршество, сочетавшее «противоположные чувства» — «похоронную скорбь, смешанную с ликованием».

В Европе XIX века архаические верования воплотились в романтической поэзии. Командовавший армией с легендарной «могилы» Аттилы император Наполеон (с тех пор эта возвышенность стала именоваться «курганом Наполеона») был сослан и погребен на скалистом острове посреди океана.

Зарыт он без почестей бранных

Врагами в зыбучий песок,

Лежит на нем камень тяжелый,

Чтоб встать он из гроба не мог.

Памятник Бильгэ-кагану. Реконструкция.

Inscriptions de l’Orkhon: recueillies par l’expédition finnoise 1890 / publiées par la Société finno-ougrienne. Helsingfors, 1892 / Digitale Sammlungen der Universitäts- und Landesbibliothek Sachsen-Anhalt

Даже после смерти Наполеон внушал страх своим врагам. Австрийский поэт Йозеф Кристиан фон Цедлиц (1790–1862), участвовавший в Наполеоновских войнах, написал баллады о Наполеоне, вдохновившие поэтов России — участницы антинаполеоновской коалиции. Михаил Юрьевич Лермонтов, автор «Бородина», перевел процитированный выше «Воздушный корабль» (у Цедлица — «Корабль призраков»), а Василий Андреевич Жуковский сделал перевод «Ночного смотра», где:

…к старым солдатам своим

На смотр генеральный из гроба

В двенадцать часов по ночам

Встает император усопший.

Франция торжественно перезахоронила останки былого кумира в центре столицы его империи, в основанном Наполеоном Доме инвалидов, где он покоится в окружении своих маршалов. Однако народная фантазия успела включить его в число неупокоенных душ, которые несутся в ночной буре, возглавляя «Дикую охоту», подобно давно отвергнутому христианской Европой богу воинского неистовства Одину-Вотану.

Вход в гробницу Наполеона и его саркофаг.

Wellcome Collection

Погребальный обряд на острове Мангаия

Пышные похороны, согласно полинезийскому преданию острова Мангаия, были устроены после смерти первого отправившегося на тот свет — Веетини. С тех пор так и повелось, что родственники умершего должны в знак траура срезать свои волосы и чернить лица (так вели себя и тюрки на похоронах Бильгэ-кагана и многие другие народы), а церемонии, принятые после похорон Веетини, длились от 10 до 15 дней, в зависимости от ранга и возраста умершего.

Погребение Веетини проходит с церемониальными танцами в лучах заходящего солнца. Родители вглядываются вдаль — не вернется ли их дитя, но он уходит по солнечной дорожке в океане. Поминальные обряды продолжаются на юге и на западе острова, а на востоке с лучами восходящего солнца появляется Веетини, которому разрешили на время вернуться из преисподней в верхний мир, чтобы успокоить скорбящих родителей. К тому же ему поручено показать живым обычай подношения еды умершим. Отпущенное время летит быстро, и солнце начинает клониться к закату. Веетини упрашивает бога Тангароа задержать солнце, чтобы побыть с родными. Но нет, он должен отправиться в обратный путь. Напрасно родители пытаются задержать его в объятиях — они обнимают лишь тень… С последними лучами солнца Веетини исчезает навсегда.

С тех пор на могилу помещают пять кокосовых орехов — пищу умерших. Пятый орех символизирует расставание, поэтому, кладя его, последний раз выкликают имя умершего. В погребальной песни подробно описывается путь мертвых в преисподнюю, путешествие на лодке, затем пешком, по черным острым камням, вслед за заходящим солнцем.

Пять плодов — это символическое число, оно повторяет число тех пунктов, где совершаются поминальные обряды: стороны света и могила как центр всего действа и вход в преисподнюю. Отправление погребального обряда и описание пути на тот свет охватывают основные географические координаты — все стороны света, с ориентацией на заходящее солнце, где находится загробное царство. Вторжение смерти в мир живых затрагивает в архаических верованиях не только собственно человеческий коллектив, нарушая его социальные связи, но и космос в целом, частью которого является человечество.

Русский митрополит Кирилл причитал: «Зашло солнце земли Суздальской!», когда умер Александр Невский по дороге из Батыевой Орды в 1263 году. Расправа над Яном Гусом вызвала у славянских реформаторов-гуситов ассоциации с крестной смертью Христа — «померкло солнце». Участвуя в погребальном обряде, все члены коллектива со времен первобытности восстанавливали не только социальные, но и космические связи, а погребальная песнь напоминала космогонический гимн.

Глава 6. Первый умерший и его обитель

Первый умерший во многих мифологиях становился богом смерти и повелителем загробного мира, как индийский Яма.

Погребальный огонь и царство Ямы

Погребальный костер в Калькутте. Гравюра XIX в.

Wellcome Collection

«Царь Яма», согласно гимну «Ригведы» (Х, 14), первым удалился на тот свет «по пологим склонам, разглядел путь для многих <…> это пастбище назад не отобрать. Куда некогда пошли наши древние отцы, туда все рожденные [последуют] по своим путям». В этом собрании религиозных гимнов загробный мир еще представляется в виде обильного пастбища в соответствии с архаичной индоевропейской традицией. В ведийском гимне Агни — погребальному костру (Х, 16) — очевидно традиционное раздвоение архаичного сознания в отношении к умершему:

Не сожги его, Агни, дотла не спали!

Не испепели его кожу и тело!

Когда приготовишь [его], Джатаведас,

То отправь его к отцам![54]

Огонь призван приготовить «новое тело» для вечной жизни, нечистое же тело отправляется «к тем, кому Яма — царь».

Согласно представлениям индийцев, не лишенным той же двойственности, после смерти человек становится претом — бестелесным духом — и остается среди людей. Близкие должны каждый месяц в течение года приносить поминальные жертвы из пинды и воды. Первые десять приношений помогают духу обрести новое тело, но он еще не становится питаром. Из первого приношения возникает голова, из второго — шея и горло, затем сердце, спина, пуп, пояс и чресла, голени и, наконец, колени и стопы. Религиозные гимны рассказывают, что в таком же порядке принесли в жертву первочеловека Пурушу: из частей его тела был сотворен весь мир. На десятый день после смерти нужно пожертвовать пинду с мясом: считается, что новое тело покойника испытывает необычайный голод. Годовой поминальный обряд завершается четырьмя пиндами и сосудами с водой: жертвы предназначаются умершему и еще трем поколениям — отцу, деду и прадеду. Тогда умерший превращается из прета в питара.

В царстве Ямы располагаются семь ярусов преисподней — паталы, где обитают демонические существа — дайтьи, данавы, наги. Ниже паталы — нарака: это ад или совокупность адов. О «подземном доме», в котором демоны терзают грешников, впервые говорится в «Атхарваведе». По «Законам Ману», написанным позднее, нарака состоит из 7 (или 21, 28, 50) кругов. На верхней границе нараки находится столица царства Ямы — Ямапура, где определяется участь умершего. К Яме приводят душу каждого усопшего. Будучи судьей мертвых, Яма решает их загробную участь: сподобятся ли они рая предков-питаров, будут обитать в одном из адов или возродятся на земле в виде человека или животного.

Суд Ямы. Хромолитография.

Wellcome Collection

Из семи кругов нараки первый (пут) отведен для бездетных, второй (авичи) — для душ, ожидающих нового воплощения. В третьем (самхате) и четвертом (тамисре) наказывают за незначительные проступки, а последние три круга, погруженные в вечную тьму, предназначены для злостных преступников. В пятом круге (риджише) их непрерывно терзают змеи, ядовитые насекомые, дикие звери и птицы — они воплощают укоры совести. В шестом круге грешники задыхаются в реке Вайтарани, полной крови и нечистот. Еще ниже лежит седьмой круг — бездонная какола, или собственно нарака. Здесь в кромешной тьме светится одна только пылающая пропасть, в ней вечно горят преступники, а демоны раздирают их на части раскаленными щипцами. Пытки особенно мучительны из-за того, что все чувства грешников предельно обострены. Те, кто пребывает в шести верхних кругах, по истечении своего срока мучений возродятся на земле. Но обитатели седьмого круга будут страдать до конца мирового периода — кальпы, пока не погибнет Вселенная.

Пуруша. Индийская медная статуэтка. Конец X — начало XI в.

The Metropolitan Museum of Art

Первая смерть как самопожертвование

В тунгусо-маньчжурской мифологии загробный мир называется буни. Путь в буни впервые проложил культурный герой Хадау или сын Хадау Манги — первый умерший, добровольно ушедший в буни. Открыв отверстие в земле, которое прежде было закрыто котлом, он предотвратил перенаселение земли стариками и создал условия для нормальной циркуляции душ. Из загробного мира душа-оми возвращалась в жилище сородичей через дымоход, чтобы воплотиться в следующем поколении, проникнув из очага в чрево матери.

Проблему стариков, «заедавших чужой век», можно назвать общей проблемой многих архаических обществ, недаром сохранились предания о добровольной смерти беспомощных стариков. Представление о том, что вход на тот свет закрыт котлом, характерно для народов, у которых в центре жилища располагался очаг с висящей над ним посудиной, ведь через очаг и дымоход проходила мировая ось, соединявшая небо и преисподнюю. По этой оси совершали свои путешествия шаманы.

Проводы душ покойных в буни к истокам родовой Небесной реки осуществляли шаманы или их духи-помощники в виде животных. Причем проходили эти проводы не ранее чем через год после смерти, когда тело разложится на могильном помосте и, например по верованиям эвенков, освободится душа. Погребальный помост использовался шаманом как плот, плывущий в загробный мир по родовой реке. В буни умершие живут такой же жизнью, как живые: охотятся, ловят рыбу, строят жилища, шьют одежду (или живут так счастливо, что все время пляшут). Для живого человека, случайно попавшего в буни, или для шамана загробный мир предстает страной, где солнце светит тускло, небо как туман, а земля как пар. Все хорошее там превращается в плохое, а плохое — в хорошее, большое становится маленьким и т. п. Именно по этой причине похоронный инвентарь специально рвали, разбивали, ломали, чтобы вещами можно было пользоваться на том свете. Живой человек невидим для обитателей буни, его слова для них звучат как треск очага, а прикосновения так же вредоносны, как и появление загробного духа в мире живых. Разглядеть попаданца и отправить его обратно в Средний мир мог только шаман мира умерших[55]. Возвращаясь после проводов души, шаманы оставляли помощников-зверей сторожить выход из загробного мира, чтобы духи мертвых не проникли на землю и не стали злыми духами.

Вещий Олег: смерть от коня и княжеская могила

Киевский князь Олег, прозванный в Начальной летописи Вещим, был первым князем, смерть которого подробно описана летописцем. При этом летописец не знал подробностей смерти ни основателя династии Рюрика, правившего в Новгороде, ни легендарного Кия, основателя Киева. Смерть Олега — едва ли не единственный мифологический сюжет Начальной летописи. Недаром он вдохновил Пушкина, искавшего в древнерусской литературе следы дохристианского эпоса.

Сопка в Ленинградской области (рядом с селом Старая Ладога), которую называют «Олеговой могилой».

volkova natalia / Shutterstock

В 911 году князь вернулся из победоносного похода на Царьград, прибив щит на Золотые ворота и обеспечив войско богатыми трофеями. За это его и прозвали Вещим. Монах-летописец называет восторженных киевлян язычниками и невеждами («погани и невегласи»), что объясняет причину, по которой он записывает языческий миф. Триумфатор же, повествует летописец, спустя пять лет вспомнил о своем коне: поход был на ладьях, и князь оставил скакуна на вольном выпасе. Перед опасным походом Олег призвал волхвов-предсказателей, и некий кудесник предрек ему смерть от любимого коня. Но по возвращении оказалось, что конь уже умер. Князь рассмеялся и принялся корить кудесника за лживое предсказание. Он отправился посмотреть на останки коня и вновь рассмеялся, ступив на конский череп: «От сего ли лба смерть было взяти мне?» Из черепа выползла змея и ужалила князя в ногу.

Киевляне с плачем проводили Олега в последний путь, насыпав над ним курган на киевской горе Щекавица (сохранялась до времен летописца). Естественно, писавший летопись не мог допустить в своем христианском повествовании оправдания языческого волхования. Он сопроводил рассказ о смерти Олега благочестивым комментарием о древнем волхве при римском императоре Домициане — Аполлонии Тианском, которого бесы наделяли способностью изгонять «гадов» — скорпионов и змей[56]. Однако в рассказе о смерти Олега летописцу не нужно было ссылаться на бесов: он хотел продемонстрировать, что языческий князь на самом деле не был вещим, не мог предвидеть собственную смерть. Не раскрывал летописец и «языческого» символического смысла животного, определившего судьбу Олега. Как мы помним, конь был проводником на тот свет и в эпосе часто предсказывал смерть своему хозяину (с таким предсказанием к Ахиллу обратился один из его коней). В библейской же традиции смерть воплощала змея, о чем уже шла речь.

Впрочем, русских летописцев озадачивала и сама могила Олега. В XIII веке, когда древняя Киевская Русь пала под ударами монголо-татар, Новгород, избежавший нашествия, должен был переосмыслить свое место в истории. Новгородский летописец сократил «Повесть временных лет», в том числе рассказ об Олеге, и превратил «вещего» киевского князя в простого воеводу новгородского князя Игоря (сына призванного в Новгород Рюрика). Чтобы не вникать в проблему зависимости Новгорода от Киева, установленную Олегом согласно Начальной летописи, новгородец отправил Олега за море (благо оттуда были призваны варяги), лишь скороговоркой упомянув о его гибели от укуса змеи по дороге к Балтике (Варяжскому морю) в Ладоге. Там он и разместил его могилу.

Ладога действительно была перевалочным пунктом на пути от Балтики к Новгороду: археологи обнаружили здесь варяжский некрополь, среди курганов которого хотели найти неведомую источникам могилу Рюрика. Один из курганов «подходил» варяжскому князю: покойный был погребен в камере, над которой располагалась ладья. Однако курган датировали началом Х века, а Рюрик, согласно летописи, умер в 879 году, передав под власть («на руки») Олега малолетнего Игоря. Еще в XIX веке могилой Олега прозвали одну из ближайших к Ладоге волховских сопок, но варяги не хоронили своих умерших в этих высоких курганах — они принадлежали новгородской славянской знати. Впрочем, новгородские словене, оказавшись в процессе заселения на северо-западной окраине восточнославянского мира, неслучайно тратили столько сил на возведение грандиозных насыпей. Местность считалась освоенной, когда на ней появлялись могилы предков в племенном обществе и государя — в складывающемся государстве.

Наследник Олега и его воспитанник Игорь был погребен вдали от Киева. Его казнили восставшие против чрезмерных поборов древляне, прозвавшие князя «волком» (преступником). Несмотря на то что тело князя в процессе казни было разорвано, вдова Игоря Ольга велела насыпать курган над останками мужа. И месть в итоге настигла древлян в лице той же Ольги, явившейся к Искоростеню, чтобы оплакать мужа на тризне (об этой мести рассказывалось в главе 5).

Проигранное бессмертие

Коренной народ Новой Зеландии маори рассказывает, что умерший герой Патито узнал, что его сын стал великим воином. Он вернулся в мир живых, чтобы испытать его силу в метании копья. Но сын оказался слабее отца. А вот если бы живой победил духа, люди стали бы бессмертными.

Погребальные состязания, напоминающие европейскую тризну, известны, как уже говорилось, на Мангаие. Когда кто-то умирает, вестник обходит остров. И жители селения, к которому принадлежал умерший, устраивают военные танцы — инсценировку битвы между духами и людьми. Духи терпят ритуальное поражение, поскольку не должны приносить вред людям. Затем танцоры объединяются и под видом духов идут в другие деревни. Там они тоже должны потерпеть символическое поражение, чтобы нейтрализовать губительное действие смерти. Наконец, исполнители танцев возвращаются к месту погребения, где устраивают пир. Действа повторяются через несколько месяцев, год или два. При этом топорами делают отверстия в земле, чтобы дух мог выйти и принять участие в обрядах.

Великий французский антрополог Клод Леви-Стросс (1908–2009) исследовал и более хитрую тактику погребальных игр у американских индейцев. В их племенах проводили ритуальные игры по случаю усыновления. Новому родителю предстояло заменить для сироты умершего опекуна, а умерший, успокоившись, должен был навсегда оставить мир живых. Жители селения разделялись на две состязающиеся половины, одна из которых воплощала живых, а другая — мертвых. При этом «живые» позволяли «мертвым» символически убить себя, чтобы уравновесить ситуацию, которую спровоцировала в коллективе смерть, и успокоить умершего. Игра здесь подчинялась ритуалу.

Иногда погребальный ритуал принимал форму состязания — интеллектуальной игры. Знаменитый русский этнограф Николай Николаевич Миклухо-Маклай видел тризну у папуасов. О смерти мужчины все окрестные деревни узнали по звукам барабана. Наутро папуасы собрались в полном вооружении у хижины покойного. Они разделились на две группы и устроили ритуальную битву. Несмотря на то что стрелы пускались не прицельно, в потасовке оказалось немало раненых. С особым пылом в ритуале участвовали друзья и родственники умершего. Когда накал состязания утих, участники мирно уселись в круг, умершего вынесли из жилища, чтобы он принял дары и приготовленную для него пищу. После приношения даров труп вновь занесли в хижину, а гости вернулись в свои деревни.

Из описанного ритуала становится очевидно, что тризна здесь призвана устранить социальный кризис, который принесла смерть, и тем самым избежать общественных конфликтов. Наиболее губительным кризисом в истории человечества всегда считалась война. Китайскому мудрецу Лао-цзы даже приписывается утверждение, что победу следует отмечать похоронной процессией[57].

Глава 7. Похороны Ярилы и Костромы: обрядовый театр, воскресающий бог и возрождение природы

Похороны календарных чучел

Смерть Адониса. Герман ван Сваневельт, XVII в.

Finnish National Gallery / Ilkka Heikkinen

Русские крестьяне ничего не слышали об умирающих и воскресающих богах Древнего мира. О «проклятом» Осирисе читал в поучениях древних Отцов Церкви разве что ученый древнерусский книжник, о котором пойдет речь в главе 10. Однако они знали календарные обряды, которые напомнили исследователям русской традиционной культуры ближневосточные культы умирающих и воскресающих богов — Осириса и Адониса. Речь идет о театрализованных «карнавальных» похоронах календарных чучел, которых называли Костромой — в честь ряженого персонажа, воплощения весны и плодородия. Само имя произошло от слова «костра», означающего солому для изготовления обрядовой куклы (вспомним легендарную скаредность Каина, подсунувшего Богу лепешки из мякины в качестве жертвы). Куклу Костромы, празднично одетую в кумачовый сарафан и кокошник, с песнями носили по селу, а иногда клали в корыто, как в гроб.

Чучел также называли Ярилами — они воплощали «ярое» весеннее плодородие. Только одевали их уже в мужское платье. Процессию сопровождали ряженые попы с лаптем вместо кадила, а причитания женщин сопровождались смехом мужчин.

В Муромском уезде Владимирской губернии чучело Костромы подносили к озеру. Процессия в этом случае разделялась на две группы: одна оказывала знаки почтения чучелу, другая нападала на поклоняющихся, захватывала чучело, срывала с него наряд и бросала в воду. Почитатели заунывным воем оплакивали гибель Костромы, после чего обе группы воссоединялись и со смехом возвращались в село.

В других вариантах обряда чучело разрывали на части или хоронили в поле. Для Ярилы могилу вырывали палками, ведь похороны тоже были «карнавальными». На похоронах Костромы иногда изображали, как она боронит землю, сеет зерно, косит или убирает урожай. Когда чучело бросали в воду, русские крестьяне молились о дожде.

Английский антрополог Джеймс Фрэзер одним из первых обратил внимание на сходство этих обрядов, известных фольклору всех цивилизованных европейских народов, с ритуалами умирающих и воскресающих божеств Востока. Сначала божество плодородия следовало убить. Тогда оно возродится с усиленной плодоносящей мощью. Однако в русских обрядах возрождение было не главным. Как заметил замечательный отечественный фольклорист Владимир Яковлевич Пропп: «Праздник состоит не в воскресении, а в умерщвлении»[58].

Особое значение при этом имели символы и обряды, связанные с земледелием и растительностью. Зеленые ветви были непременным атрибутом славянской и общеевропейской календарной обрядности. Повсеместно их использовали на Троицу, когда мертвые в виде русалок выходили с того света. Березовыми ветвями украшали красный угол в избе. Считалось, что в них вселяются души покойных родственников. Это представление соотносится с распространенными поверьями о душах, которые попадают на тот свет по ветвям мирового древа и ждут своего возрождения в потомках. Березка Троицына дня и соломенное чучело не были символами или воплощениями воскресающего божества. Они олицетворяли саму природу, ее неуничтожимость, календарную цикличность — смерть сменялась возрождением и, более того, была условием этого возрождения. Такие фетиши, которые крестьяне использовали совсем недавно, имеют гораздо более архаичные корни, чем древневосточные божества.

Троицкая березка. Лубок.

The National Museum in Krakow

Сходство календарного чучела с Осирисом и другими воскресающими божествами заключалось в том, что его необходимо было умертвить, растерзать, уничтожить. В европейском и славянском фольклоре даже существовал специальный жанр — «житие» растений (льна, конопли и пр.), чья судьба уподоблялись мученическим житиям святых[59]. Самое известное из этих «житий» — знаменитая баллада Роберта Бернса «Джон Ячменное Зерно». Жатва, молотьба и помол ячменного зерна — осенняя смерть Джона, завершается изготовлением хмельного напитка:

Так пусть же до конца времен

Не высыхает дно

В бочонке, где клокочет Джон

Ячменное Зерно![60]

Пиво — напиток, который развеселил греческую Деметру, тоскующую о похищенной на тот свет дочери, и которым шумерская Инанна собиралась поминать мертвых в преисподней, — воплощало собой воскрешение после смерти. Недаром календарному действу вокруг Костромы был присущ характерный для народной культуры парадокс: оплакивание сопровождалось обрядовым смехом. Этот возрождающий смех напоминает о смехе Деметры и царевны Несмеяны, которая превратилась из сказочной затворницы в невесту.

Кострому и Ярилу с ближневосточными воскресающими божествами роднит и другое свойство. Архаичным образом Костромы была мужская ипостась, называемая Коструб или Кострубонько. Чучелу Ярилы также придавали выраженные первичные мужские признаки. Женщины оплакивали этих персонажей как своих мужей — подобно ближневосточным богиням любви. Во время похорон Ярилы не возбранялись эротические вольности, которые сопровождались возлияниями в шинке (что напоминает описание похорон руса Ибн-Фадланом). Само имя персонажа отсылает к яровым культурам, высеваемым ранней весной, так как считалось, что Ярило ходит по нивам, растит рожь и т. п.

Положение во гроб. Вильгельм Унгер, XIX в.

Finnish National Gallery / Ilkka Heikkinen

Славянские обрядовые чучела, воплощавшие возрождающуюся растительность, считаются более архаичными, чем воскресающие божества, но их воскрешение не вполне персонифицировано. Оно относится к природе в целом, но не к воплощающему ее персонажу. Позитивистские и атеистические концепции религии включали в круг этих персонажей почитаемых предков и даже христианского Мессию, который претерпел муки и был предан смерти, погребен и воскрес на третий день.

В рассказах о жизни Иисуса многое связано с традиционным ближневосточным фольклором. Народ, привычный к мифологическим рассказам, узнавал этот мотив. Однако миссия Иисуса не была связана с природными ритмами. Эта добровольная жертва приносилась, чтобы спасти погрязшее в грехах человечество, а не гарантировать циклическую жизнь космоса, будь то весеннее возрождение растительности или ежедневное появление солнца над горизонтом. Образ Иисуса, пришедшего исполнить закон Божий, далек от фольклорной карнавальной стихии, или «смеховой культуры» в терминологии Михаила Михайловича Бахтина (1895–1975), поэтому новозаветный Иисус никогда не смеялся.

Язычники поклонялись богам, наделенным сверхъестественной физической силой. По этой причине рабская смерть на кресте казалась им немыслимой — с подлинным божеством такое случиться попросту не могло. Сторонники докетизма, учения о призрачности телесной природы Иисуса, как и мусульманские теологи, почитавшие Ису пророком, верили, что крестную смерть претерпел лишь телесный двойник Иисуса, ведь дух пригвоздить к кресту нельзя.

Пасхальная весенняя жертва и воскрешение Христа постепенно вошли в крестьянскую картину мира и вписались в земледельческий обрядовый цикл. Христианское Рождество совпадает с зимним солнцеворотом, то есть солнцестоянием. А рождество Иоанна Предтечи — Ивана Купалы — выпадает на Иванов день и относится к летнему солнцевороту. Согласно христианской традиции, мертвые воскреснут в конце времен — перед Страшным судом, который окончательно определит будущее праведников и грешников — ад или рай. Воскрешение мертвых зависит не от календарного цикла, а лишь от воли Всевышнего.

Ряженые на Святки. Польская открытка 1920-х гг.

National Library of Poland

Святочные игры в покойника

Святки — это и самый темный период года, когда нечистая сила вырывается из преисподней и угрожает миру живых, и время перехода к свету (недаром церковь приурочила к нему Рождество). С древности в разных традициях принято было противостоять этому вторжению. Недаром группы ряженых во время календарных праздников имитировали явление нечисти — их маски были одновременно жуткими и смешными, потому что карнавальным смехом коллектив преодолевал страх перед силами зла и смерти.

К обычаю ряжения относились и святочные игры в покойника и сопровождавшие их потешные похороны, известные в Закарпатье и на Русском Севере. Случалось, что объектом игры становился и реальный усопший: участники «забав» вынимали его из гроба, укладывали на его место ряженого парня, и тот «воскресал» к ужасу скорбящих. Собственно похоронную церемонию родственники настоящего умершего продолжали наутро.

Этот смеховой ритуал едва ли можно возводить к обрядовому смеху, которым древние русы сопровождали сожжение своего вождя на Волге (см. главу 4). Напротив, это был естественный карнавальный, а не ритуальный смех. Карнавальными, фарсовыми можно назвать и похороны с отпеванием ряженого мертвеца, которое проводили ряженые священник и дьякон, кадя «ладоном» из куриного помета и норовя ткнуть кадилом в носы окружающих.

Постепенно игра в покойника эволюционировала в народный театр. Например, при исполнении сатирической народной драмы «Маврух» ряженного в белое Мавруха со вставленными страшными зубами из репы ряженые «офицеры» носили по домам как «покойника». Поп распевал:

Чудак покойник

Умер во вторник.

Пришли хоронить —

Он из окошка глядит.

Имя Маврух не связано с представлениями о маре или другими фольклорными персонажами, воплощающими смерть. Оно имеет вполне историческое происхождение, которое явствует из продолжения «отпевания». Сопровождающие гроб поют:

Маврух в поход уехал <…>

Маврух в походе умер[61].

Здесь воспроизводится популярная солдатская песня XVIII века о герцоге Мальборо, чинившем врагам-французам неприятности во время войны, поэтому солдаты распевали скабрезную песенку о причинах его (мнимой) смерти:

Мальбрук в поход собрался,

Объелся кислых щей…

Формирующийся народный театр синтезировал календарные обрядовые жанры и шуточный фольклор[62].

Путешествие живым на тот свет: папуасский Орфей

В мировом фольклоре и классической книжности распространены сюжеты путешествия на тот свет не столько за умирающими богами, сколько за любимыми людьми. Это прежде всего сюжеты Орфея и Эвридики и «Божественной комедии», рассмотренные в книге «Мифы о мире мертвых».

В этой связи примечательна связь папуасского «Орфея» Таурабу, героя мифа, записанного в Папуа — Новой Гвинее, с погребальными обрядом. Герой так спешит за умершей женой на тот свет, что опережает ее, подобно скандинавскому Хермоду, поспешившему за убитым Бальдром (см. главу 8), когда похороны бога еще только готовились. На пути Таурабу встречаются препятствия, характерные для местной флоры (заросли крапивы ассоциируются с сумрачным лесом, в который углубился Данте) и обрядов перехода (героя заглатывает ящерица, но он непереваренным выбирается на тот свет — и остается живым). Встречает Таурабу чудесная помощница (аналог Вергилия и Беатриче у Данте) и сопровождает на торжественный прием, который духи оказывают его умершей жене. Они танцуют и поют, повторяя в песне географические направления, которые противопоставляют тот и этот свет, — восток и запад.

Таурабу позволяют увести жену и даже снабжают их волшебными растениями иного мира, но, подобно Орфею, герой получает трудную задачу: в течение тридцати семи дней выполнять всю домашнюю работу. Это важная деталь, поскольку женская работа табуировалась для мужчин в архаических обществах. Иные обстоятельства сопровождали возвращение умершей: следовало перебрать, разложить, а потом восстановить все ее кости. На тридцать седьмой день, когда осталось только вернуть на место мизинец правой ноги, муж велел жене нарезать саговых листьев. Та поранилась ножом и истекла кровью.

Музыкальный инструмент, который использовался на похоронах племенем намау (Папуа — Новая Гвинея), XIX в.

The Metropolitan Museum of Art

Испытательный срок, отпущенный умершей, соотносится с европейским христианским представлением об окончательном расставании души с телом на сороковой день. Например, согласно полесским поверьям, сорок дней покойник может ходить к живым. Нарушение табу привело к смерти самого героя и, что еще хуже, потере бессмертия для его соплеменников, поскольку принесенные им волшебные растения избавляли от смерти[63]. Схожим образом лишился волшебного цветка Гильгамеш: его украла змея, получившая способность к возрождению — смене кожи.

Глава 8. Похороны Бальдра и стремление вернуть умершего

Своеобразный парадокс представляет собой описание похорон Бальдра, данное Снорри Стурлусоном в «Младшей Эдде». Злодейски убитого Бальдра скорбящие боги сожгли на корабле, отправленном в загробное плавание по морю. Археологам хорошо известен обряд сожжения умершего в ладье — о нем свидетельствуют железные заклепки, крепившие доски суден и сохранившиеся в огне погребальных костров. Курганы с такими кремациями известны и на международных речных путях Восточной Европы, поскольку начальная Русь передвигалась на лодках. Одну из таких кремаций описал Ибн-Фадлан в Болгаре на Волге.

Однако над такими кремациями насыпались курганы, а погребальный корабль Бальдра отправился к берегу мертвых — в Хель. Возможно, Снорри Стурлусон стремился соотнести похороны Бальдра с описанным им в «Саге об Инглингах» заветом Одина: сожженные останки следовало выбросить в море, чтобы умерший мог добраться до Вальхаллы. Такому пониманию рассказа Снорри соответствует данное им в той же «Саге об Инглингах» (XXIII) описание похорон шведского конунга Хаки: конунг был смертельно ранен в битве и «велел нагрузить свою боевую ладью мертвецами и оружием и пустить ее в море. Он велел затем закрепить кормило, поднять парус и развести на корабле костер из смолистых дров. Ветер дул с берега. Хаки был при смерти или уже мертв, когда его положили на костер. Пылающая ладья поплыла в море, и долго жила слава о смерти Хаки». Очевидно, что ладья Хаки с павшими героями направлялась в небесный воинский рай — Вальхаллу. Но корабль Бальдра должен был отплыть в преисподнюю — Хель.

Похороны Бальдра. Луис Му, 1898 г.

Dansk Skolemuseum

Обычай выбрасывать остатки кремации в море по завету Одина сохранялся в Исландии, но использовался для расправы с выходцами с того света — живыми мертвецами, о которых еще пойдет речь. Бальдра же боги стремились вернуть с того света, отдалив грядущую гибель мира.

Для этого сын Одина Хермод получил волшебного восьминогого скакуна Слейпнира, чтобы тот домчал его с предложением выкупа за Бальдра. Может быть, за выкуп Хель отпустила бы бога к живым в Асгард. Хермоду предстояло проехать через мост, ведущий в преисподнюю, и дева, охраняющая его, подивилась грохоту копыт Слейпнира, потому что даже проезжавшие недавно «пять полчищ мертвецов» не создавали такого шума. Удивительно, что на вопрос Хермода сторожившая мост призналась, что Бальдр уже проезжал по мосту, ведущему через загробную реку Гьёлль. Тут надо отметить, что конь Бальдра в полной узде был возведен на погребальный костер бога, а значит, Бальдра снабдили всеми транспортными средствами — кораблем и конем — для путешествия по воде и суше.

Отправленные с погребального костра транспортные средства обладали большей скоростью, чем конь самого Одина, путь которого занимал девять ночей. Впрочем, рациональные расчеты скоростей едва ли применимы к загробному путешествию. Вспомним, как девушка-жертва на похоронах руса уже видела своего господина сидящим в саду на том свете, хотя он еще покоился в погребальной ладье и ждал свою спутницу.

Когда Хермод, отправившийся в путь до похорон Бальдра, прибыл в Хель, он увидел Бальдра сидящим на почетном месте в ее палатах. Боги тем временем не стали дожидаться вестей от Хермода и устроили похороны Бальдра. Возможно, Бальдр уже вкусил пищи мертвых до приезда посланца богов, поскольку для него было наварено пиво. Однако Хель согласилась отпустить Бальдра, если ни одно живое существо не воспротивится его возвращению и будет оплакивать умершего. Неясно, продолжил ли коварный виновник смерти Бальдра Локи строить свои козни, обратившись в некую великаншу Тёкк, но именно она отказалась оплакивать бога («пусть хранит его Хель»).

Локи — «самый коварный из асов», инициатор грядущей гибели богов, породил саму Хель в нечестивом браке с великаншей Агрбодой (другими детьми были чудовищный волк Фенрир и мировой змей Ёрмунганд). Локи постоянно нарушал правила божественного мира, являясь на собрание богов и устраивая там распри. Он стал «убийцей советом», погубившим Бальдра: Локи предложил слепому Хёду в шутку метнуть в Бальдра незаговоренный побег омелы, нанесший богу смертельную рану. Таким роковым шутником в древности считался соперник Осириса Тифон. Плутарх рассказывал, что он тайно измерил тело бога и соорудил по мерке саркофаг. На собрании богов он предложил в шутку примерить гроб, и тот оказался впору Осирису, а злодей приказал спустить саркофаг в море (как спустили и погребальный корабль Бальдра). Не удовлетворившись этим, Тифон разыскал саркофаг и растерзал тело Осириса на 14 частей — Исида захоронила каждую из них в отдельной гробнице. Так поступали с телами умерших правителей, превращая их в реликвии (вспомним о погребении конунга Хальвдана, описанном в главке «Завет Одина») или, напротив, затрудняя их осквернение (ср. с могилой хазарского кагана). Осирис, в отличие от Бальдра, смог вернуться с того света (ведь он сам был правителем царства мертвых) и подготовить своего сына Гора для мести[64].

Похоронная процессия в Китае. Гравюра по рисунку Пьера Соннера, XVIII в.

Wellcome Collection

Читателю может показаться знакомым мотив этого рассказа, и он вспомнит русскую былину о смерти Святогора, где великан, которого не носила земля, обнаруживает гроб, пришедшийся только ему впору. Как ни пытался его спутник Илья Муромец поднять крышку, чтобы высвободить Святогора, гроб лишь больше обрастал железными обручами. Смысл этого мотива в том, что кончились первобытные времена господства великанов, включая Святогора. Им на смену пришли настоящие герои эпоса, богатыри (так и Гильгамеш был вынужден проститься с умершим великаном Энкиду, о чем пойдет речь в главке о причитаниях).

Скорбящие о кончине близкого продолжали надеяться на его пробуждение от мертвого сна прямо на погребальном ложе или в гробу, как это случилось со сказочной Спящей красавицей. В славянской традиции такая временная смерть называлась обмиранием, во время которого некий предок или сам Бог якобы водили временно умершего по раю и аду[65]. Пробуждение умершего оказывалось, однако, либо сказочным чудом — например, в русской сказке умерший отец наделял сына чудесным помощником, Сивкой-буркой, если он три дня прободрствует на его могиле, — либо свидетельством вампиризма. Отношение к покойнику повсюду оставалось двойственным: бдение у его могилы продолжалось для того, чтобы убедиться, что он не встанет из гроба. Шум, производимый на похоронах или во время бдения на могиле, должен был испугать дух умершего[66]. Даже в христианской обрядности, несмотря на то что похоронные причитания содержали призывы к покойнику встать из гроба (некромантию), голошение напоминало о ритуальном шуме для изгнания духа (см. в главе 9 и причети в главе 11).

Обмирание в Китае

Рассказы об обмирании не сводились только к описанию потусторонних видений. Отец знаменитого китайского книжника Гань Бао (III–IV вв.) убедился в актуальности поисков духов на собственном семействе. Он держал служанку, к которой ревновала мать Гань Бао. Когда хозяин умер, вдова столкнула женщину в склеп мужа и заперла. Однако после смерти самой вдовы в склепе обнаружили неразложившееся тело служанки. Та пришла в себя и объяснила, что хозяин отдавал ей часть жертвоприношений — кормил ее и делил с ней ложе. Ожившую служанку выдали замуж, и она родила сына[67].

Ревнивая жена одного из китайских правителей после смерти мужа приказала казнить пять его любимых наложниц и, чтобы не доставлять мужу радости на том свете, велела искромсать их лица и изуродовать тела[68].

При такой открытости мира мертвых (склепа) для живых некромантия оставалась «делом техники». Согласно верованиям, наладить общение живых и мертвых могли даосские монахи. Тот же Гань Бао рассказал о некоем вдовце, упросившем даоса устроить встречу с умершей женой. Даос легко согласился, но предупредил, что вдовцу следует поторопиться, заслышав бой барабана. Вошедший в склеп к жене муж все же замешкался, и край его одежды, прищемленной дверями, пришлось оборвать. Минуло полгода, и теперь уже умершего вдовца положили в семейный склеп. Тогда и увидели, что край его одежды торчит из гроба жены.

Не только вещий Олег готов был испытывать верность предсказаний: в книге Гань Бао (II, 46) говорится о правителе, который заболел и вызвал шамана-целителя. Чтобы испытать его дар, правитель захоронил в саду гуся и сымитировал на поверхности могилу, разложив там женскую одежду. Он потребовал, чтобы шаман описал облик погребенной, тогда ему доверят здоровье государя. Шаман долго затруднялся с ответом, но в итоге признался, что видел гуся и ждал, не примет ли птица женский облик.

Еще больше историю Олега напоминает рассказ Гань Бао (II, 48) о военачальнике Се, под которым внезапно пала лошадь. Это был дурной знак, и Се обратился к шаману, чтобы он назвал причину несчастья. Шаман выяснил, что животное приглянулось некоему духу, обитавшему в ближнем храме, и он забрал его себе. Сила шамана должна была оживить лошадь, и хозяин сел у трупа в ожидании. Из ворот храма действительно выбежала лошадь и, добравшись до тела, исчезла, а труп ожил.

Другой рассказ (XV, 362) описывает смерть богатой дамы Ли Э, на могилу которой покусился грабитель. Когда он стал раскалывать гроб, погребенная закричала. Вор в ужасе бросился наутек, но попал в руки чиновника. Виновному грозила публичная казнь.

Тем временем сын извлек воскресшую мать из гроба, и правитель вызвал ее к себе, чтобы разузнать подробности. Ли Э рассказала, что очутилась на том свете по ошибке, а потому «Управляющий судьбами» отпустил ее обратно, дожидаться назначенного срока. Однако слабая женщина не знала, как ей снова попасть в мир людей, и боялась совершать путь в одиночку. Она повстречала на том свете родственника, который помог ей найти попутчика и попросил передать письмо его сыну в мир живых. Так она смогла вернуться в свою могилу, где ее и застал грабитель.

Произошедшее чудо спасло преступника, поскольку он невольно помог Ли Э обнаружить себя (а изначальные дурные замыслы ему внушили демоны). Правитель решил удостовериться в правдивости слов воскресшей и проверил, получил ли сын письмо от отца с того света. Сын узнал почерк отца и даже назначил ему встречу у рва города. Вышедший с того света скрылся в воде рва, увидев толпу своих родственников, но успел порадоваться многочисленности потомства и оставил в подарок волшебное зелье, которое помогло семье спастись от бушевавшей тогда эпидемии.

Следственные действия в могиле и на том свете

Во время распрей один из китайских чиновников убил принцессу и поместил ее тело в склеп на горе. Утвердившись во власти, он продолжал скрывать преступление и решил перезахоронить останки, но кости в склепе оказались перемешаны. Пришлось вызвать двух шаманок, чтобы они опознали останки и воззвали к духу принцессы. Шаманки не сговариваясь описали женщину в одной и той же одежде. Эту одежду обнаружили в склепе.

В бюрократической Китайской империи следственные действия продолжались даже в загробном мире. Для расследования привлекались шаманы. Так, тело умершего наследника царства Цинь (I тыс. до н. э.) было потревожено в могиле, и один сановник, встретившись с душой покойного, узнал, что тот затеял династический переворот, чтобы новые власти почтили его жертвами. Сановник пытался увещевать душу, ссылаясь на обязанность только прямых родственников заботиться о жертвах покойному. Но душа вступила в тяжбу, назначив встречу с шаманом для продолжения следствия[69].

Глава 9. Выходцы с того света и встающие из могил

Мифологический оксюморон: живые мертвецы

От китайского детектива вернемся к исландскому. Вестейн с завязанными «башмаками Хель» и Торгрим, корабль которого был завален огромным, как скала, камнем, не могли, подобно Хельги, убийце Хундинга, выйти из кургана и отправиться в Вальхаллу (см. ниже). Неспособны они были также навредить живым — мешали камень и путы (об этом шла речь в главке «Погребальный детектив и обряд как состязание»). Тем не менее исландские саги полны рассказов о мертвецах, которые выходили из могилы на беду живым.

«Беспокойный покойник» — это такой же оксюморон, как «горячий лед». Однако бесчинства живых мертвецов можно назвать повседневными реалиями исландского быта, как и всякого общества, верящего в загробную жизнь.

Некий выходец из могилы — Храпп в «Саге о людях из Лососьей долины» — при жизни был рачительным хозяином, однако имел злобный нрав. Перед смертью он попросил, чтобы его похоронили стоя в дверях дома: якобы так ему легче будет следить за хозяйством. Жена не осмелилась перечить своенравному мужу, и после смерти тот принялся нападать на соседей и перебил почти всех домочадцев, отчего его хутор пришел в запустение. Храппа пришлось выкопать из-под двери и перенести подальше — туда, где редко проходили люди и скот, а новую могилу завалить камнями. Это помогло, и он почти перестал появляться. Однажды исландец решил переселиться на заброшенный хутор и отправился туда на ладье со своим скарбом и домочадцами. Лодка налетела на камень, и сидевшие в ней увидели большого тюленя с глазами, очень похожими на человеческие. Зверь плавал вокруг ладьи, пока не поднялась буря, отчего все переселенцы утонули. Храпп оказался еще и оборотнем, который не желал, чтобы кто бы то ни было владел его имуществом.

Наконец в несчастливой местности поселился исландец, у которого было много скота. Хлев располагался в лесу, и работник исландца столкнулся там с Храппом. Хозяин, взяв копье, решил сам расправиться с беспокойным мертвецом, но Храпп отломил наконечник копья и провалился сквозь землю. Наутро исландцы пришли к могиле и раскопали ее, разбросав камни. Храпп лежал там с наконечником копья. Пришлось сжечь буйного мертвеца на костре. Пепел Храппа выбросили в море, и после этого он исчез навсегда.

В данном случае исландцы снова следовали завету Одина и выбросили пепел умершего в воду. Конечно, Храпп не попал в Вальхаллу, поскольку не был павшим героем. Но с помощью обряда вредоносного покойника отправили в Хель, чтобы он не убивал живых.

Не менее злобным был персонаж другой саги — о скальде Греттире. Великан Глам жил во времена, когда в Исландии стало распространяться христианство. Глам был убежденным язычником и однажды потребовал, чтобы во время строгого рождественского поста ему дали еды. Потом он отправился пасти стадо, но поднялась буря, и Глам не вернулся в рождественскую ночь. Его нашли в горах. Повсюду были следы страшной борьбы, а тело мертвого Глама почернело, как Хель. Говорили, что его убили тролли — горные великаны. Глам был огромен, как бык, и очень тяжел, его не довезли до церкви, потому что лошади не могли сдвинуть дроги. Глама закопали неподалеку, завалив камнями. Но он принялся вставать из могилы и бесчинствовать: нападать на людей, забираться на конек крыши и ездить на нем. Лишь к лету, во время высокого солнца, он немного приутих. А к Рождеству сила мертвеца опять стала прибывать, и он продолжил нападения на людей и скот. Наконец сам герой саги — Греттир, на счету которого уже была расправа с могильным жителем, посетил несчастный хутор, чтобы провести там ночь и покончить с мертвецом. Глам явился и просунул голову в дом, а Греттир, которого мертвец хотел вытащить из дома, увернулся и повалил великана на спину. Герой оказался сверху, но мертвец уставился на него так, что Греттир впервые в жизни содрогнулся.

Греттир и мертвец. Иллюстрация Генри Джастиса Форда.

Lang, Andrew. The book of romance. New York [etc.]: Longmans, Green, and co., 1902 / Wikimedia commons

Кроме того, выходец из могилы проклял героя и предрек, что подвиги Греттира принесут ему одни беды, его объявят вне закона и вышлют на чужбину, а взгляд мертвеца всегда будет стоять у него перед глазами. Однако это проклятие лишь придало Греттиру силы, он смог отрубить голову злодею и приложить ее к ляжкам. Затем Глама сожгли, а прах закопали подальше от дорог. Греттир же сохранил свою отчаянную храбрость, и лишь темнота вселяла в него страх.

Семья вурдалака

В данном случае речь пойдет не о знаменитом «готическом» рассказе молодого Алексея Константиновича Толстого о семье упырей на славянских Балканах, а о предках не менее знаменитого исландского скальда-викинга Х века Эгиля Скаллагримсона, описанного в «Саге об Эгиле». Дедом Эгиля был богатый норвежец Ульв, что значит «Волк». По всей видимости, имя и предопределило его характер: вечерами он избегал людей и впадал в сонливость, поэтому его прозвали Квельдульвом, что означало «Вечерний волк». Люди стали болтать, что он оборотень, в темное время суток способный превращаться в волка. Сын его Скаллагрим и внук Эгиль отличались необычайной силой. Но после захода солнца сила Скаллагрима становилась сверхъестественной, что могло изобличать в нем вампира. В упомянутом рассказе Толстого старик Горша, смертельно раненный в бою османами, предупредил домашних, чтобы по возвращении они не пускали его в дом, если он явится после заката. Вурдалак пришел прямо на закате, и родные не решились отказать ему. В итоге все они, покусанные вурдалаком, превратились в упырей. Скаллагрим не проявлял признаков нечистой силы, но однажды во время игры в мяч с Эгилем и его другом Тордом он так сжал Торда, что тот умер. С этого началась вражда между отцом и сыном.

Скаллагрим странным образом распорядился своим богатством: когда Эгиля не было дома, он оседлал коня, отвез большой сундук и медный котел к болоту и утопил их. Наутро Скаллагрима нашли мертвым: он сидел прислонившись к столбу, поддерживающему кровлю, и люди не могли распрямить его. Лишь Эгилю было по силам разогнуть мертвеца. Сын уложил его на скамью, а потом велел ломами проломить южную стену дома. Сага неслучайно напоминает о южной стене, ведь путь в Хель лежал на север, а Скаллагрима хотели направить в Вальхаллу. Через пролом мертвого вынесли из дома в отдаленное место, где на ночь над телом поставили шатер. Это напоминает временную могилу, в которой держали руса в Болгаре, пока готовили к ритуалу погребальный корабль. К тому же неподатливого мертвеца наверняка не хотели оставлять на ночь в жилище.

Утром с приливом тело Скаллагрима перенесли на корабль и отплыли с ним на мыс. Там Эгиль велел устроить отцу могилу и положить его туда вместе с оружием, конем и кузнечными инструментами (покойник увлекался кузнечным делом). Скаллагрим был язычником и поклонником Одина (как и Эгиль), но с обычаем выносить тело через пролом в жилище мы еще столкнемся при описании похорон русского князя Владимира Святославича, при котором произошло Крещение Руси (в главе 11).

В европейских традициях закостенелость и тяжесть мертвеца, которого трудно было довезти до кладбища, указывали на колдовскую силу и нежелание покидать бренный мир. В средневековом Китае почтенный учитель-даос также мог затруднить свой переход в инобытие. Например, как почитаемый старец и целитель Ли Цин, предчувствовавший свою кончину и повелевший ученикам хорошенько забить его гроб. Однако тем никак не удавалось уложить Ли Цина в гроб: его тело скрючилось и напоминало свернувшегося дракона (благое существо в Китае).

Чудеса продолжились, когда к целителю прибыл посланник, приглашавший «бессмертного» Ли ко двору. Правитель надеялся получить эликсир бессмертия (прямо как Цинь Шихуанди), но поскольку старец умер, то ничего уже нельзя было поделать. Однако объявился некий свидетель, видевший «умершего» по дороге к горе Заоблачных врат, где при жизни он собирал целебные травы. Ли Цин велел передать письмо и сумку посланнику правителя, а значит, он все-таки был бессмертным. Оставалось проверить, исчезло ли его бренное тело. При вскрытии захоронения гроб оказался пустым, а потом взмыл в воздух и исчез в небесах[70].

При этом важно понимать, что тяжесть покойника и невесомость гроба (вспомним летающий гроб из повести Гоголя «Вий») не указывали на греховность умершего (о парадоксах погребальной обрядности еще пойдет речь в главе 11).

Упомянутый исландец Глам, в отличие от даоса, не был праведником, а стал вампиром. Побежденный Греттиром мертвец произнес заклятье и напророчил, что после встречи с ним богатырская сила Греттира перестанет расти и он лишится удачи. Выходцу из могилы, как и эддической вёльве, было известно будущее — мертвец верно предсказал судьбу героя. Греттиру хватило сил отрубить мертвецу голову и приложить ее к обезглавленному телу между ляжек — так расправлялись с упырями. Потом Глама сожгли, прах собрали в мешок и похоронили подальше от жилья и дорог.

На Дальнем Востоке убитых людей, погребенных вблизи живых, считали причиной несчастий. Так, жену одного из правителей Китая мучили головные боли, а сын страдал болезнью сердца. Мудрый гадатель смог избавить их от хворей, определив, что под стеной дворцового зала головой внутрь лежит копейщик, у которого пробит череп, а также лучник с раздробленной грудью. Стоило собрать их останки и захоронить подальше от города, как люди выздоровели[71].

Подобные мифологические рассказы, именуемые в отечественной фольклористике быличками, свидетельствуют, что злые люди и после смерти могли сохранять свой жестокий нрав. Но будучи существами иного мира, они обретали силу оборотней, могли становиться великанами и чудовищами. Их следовало сжечь, чтобы уничтожить наделенное сверхъестественной силой тело, то есть отправить из могилы, расположенной возле дома, в далекий загробный мир, куда умершие добирались на ладье и на коне.

Тем не менее люди, совершавшие кремацию, как уже говорилось ранее, не намеревались окончательно уничтожить тело покойника. При разборе содержимого погребальных урн в Гнёздове автор этой книги заметил, что кремированные кости укладывались в анатомическом порядке: снизу — кости ног, сверху — черепа. Кремированный восстанавливался в новом керамическом теле, сохранявшемся под курганом. Славяне верили, что при звуке трубы архангела, призывающего на Страшный суд, душе нужно будет вернуться в прежнее тело. Именно поэтому в платочек собирали все косточки, чтобы нарастить на них плоть. Так поступали и при вторичном погребении на Балканах: эксгумировав из могилы останки, кости следовало омыть и сложить в анатомическом порядке в мешочек, начиная с костей ног.

В цитированной «Атхарваведе» к умершему обращаются с призывом:

Собери свое тело по суставам!

Молитвою я составлю части твоего тела!

Погребальный ритуал, совершенный по всем правилам, гарантировал мир и благополучие родовому коллективу и всей стране. Чем значительнее был человек, тем пышнее ему полагались похороны и тризна. Даже в Исландии, где не было конунгов, на поминки знатных людей собирались по несколько сотен человек. Чтобы уравновесить действие смерти и восстановить родовые связи, на тризне устраивали любовные оргии, наподобие той, что описал Ибн-Фадлан.

Благодарный покойник

Не все выходцы из могил были озлоблены. Правильное совершение погребальных обрядов гарантировало, что умершие не будут держать зла на людей, наслаждающихся жизнью, и даже станут помогать им.

В первобытном охотничьем коллективе у австралийцев охотник Ирин славился своим чутким сном. Когда враги подкрадывались к стойбищу, он будил всех криком: «Мил! Мил! Мил!» («Смотрите! Смотрите! Смотрите!»). И вот Ирин умер. Его окружение погрузилось в скорбь: кто же теперь предупредит их об опасности?

Умершего положили в гроб из коры, крашенный красной краской, знахарь-виринун прочертил ногтем на гробу крест, поскольку миссионеры уже успели познакомить австралийцев с христианскими символами. Затем начались священные танцы — церемония корробори вокруг гроба. На дно могилы уложили ветви и перенесли в нее все вещи умершего. Тем временем старший родственник стоял у могилы и охранял ее от злых духов. Пока могилу засыпали землей, скорбящие пели причитания, поминая Ирина. Наконец, мужчины сделали себе порезы каменным оружием, и кровь стала стекать в могилу — никогда прежде они не совершали такого подношения. Окуривая себя дымом от разведенного костра, люди избавлялись от злых духов, окруживших могилу. К этому времени женщины и дети уже покинули церемонию и стойбище, поскольку оно стало местом смерти, а значит, табу для живых. У засыпанной могилы остались лишь мужчины во главе с виринуном. Обратившись на восток, он призвал творца Байаме, чтобы тот впустил дух Ирина в небесный загробный мир. Могилу покрыли ветвями, но пространство вокруг оставили свободным. Наутро там могли появиться следы, и по животному, которое их оставило, определяли тотем группы, откуда происходил виновник смерти Ирина. Вдова Ирина вымазалась грязью, голову намазала белой глиной и всю ночь провела у очистительного костра. В полном молчании она соблюдала траур. Лишь на третий день, омывшись в реке, женщина испустила крик. И чей-то голос ответил ей со стойбища с могилой — так покойный муж подавал знак, что разрешает ей разговаривать. Вдове следовало очищаться в густом дыму, пока родственник мужа не возьмет ее в жены. Погребальные песни исполнялись в течение нескольких месяцев после смерти Ирина.

Ритуальный предмет, связка костей и пучков волос, которую австралийские аборигены (народ аранда) оставляли на могиле усопшего.

The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)

Однажды один из врагов рода умер и стал злым духом. Он вернулся с того света, чтобы напасть на живых, но те были разбужены криком: «Мил! Мил! Мил!» Так кричала маленькая серая сова. Злой дух попытался договориться с птицей, пообещав ей часть добычи, если убьет врага, и птица пообещала молчать. Но как только злой дух проник на стойбище, сова опять закричала. Злой дух возмутился, но птица ответила, что всегда будет охранять свое племя, как в те времена, когда она была человеком, ведь соплеменники почтили ее особыми обрядами.

Сказки о благодарном мертвеце характерны для всех народов Евразии. В одной из них брошенного без погребения человека хоронит прохожий, и благодарный мертвец помогает ему жениться на заколдованной царевне, подняв ее из гроба. Правда, потом спящая красавица оказывается ведьмой-упырем (как в упомянутом «Вие») и пожирает приходящих к ней женихов. В сказке № 364 из сборника Александра Николаевича Афанасьева Иван — купеческий сын, почитающий отца и отдающий последнее убогим, оказывается с чудесным старцем-помощником за морем по купеческим делам, условившись делить с ним приобретенное пополам. На чужбине у царя умирает дочь-ведьма, которая пожирает всех, кто приходит ее отпевать. Царь решает посылать ей на съедение чужеземных купцов, и старец за плату в шесть кораблей отводит Ивана в церковь к гробу. Он чертит круг, за который не следует переступать Ивану. Мертвая царевна не может добраться до живого две ночи, а на третью старец советует Ивану спрятаться на хорах за образом апостола Петра (который, по популярным поверьям, сторожит вход в рай). Апостол изгнал нечистого, вселившегося в царевну, когда та преследовала Ивана. И покойница принялась молиться. Молящимися их и застали слуги, пришедшие в церковь, а царь на радостях женил Ивана на воскресшей дочери.

Мудрый старец-помощник, которым оказался умерший отец (если не сам апостол Петр), напомнил, что следует разделить прибыль поровну. Иван хотел было отдать корабли, но старец заупрямился и потребовал разделить царевну. Он рассек ее мечом, и из тела девушки поползли «разные гады и змеи» (мотив, известный нам по саге о конунге Харальде). Затем старец окропил тело святой водой, и царевна стала еще краше. Благодарный родитель наказал Ивану продолжать жить праведно и молиться святому Петру, а сам исчез.

Сюжет о подарке мертвеца мы находим и в сказке об Иване-царевиче и молодильных яблоках. Герой встречает старуху, которая сообщает ему о горе, где «заместо собаки» лежит непогребенный богатырь, а в конюшне его за двенадцатью замками стоит волшебный конь. С разрешения попов Иван хоронит богатыря, и тот дарит ему коня. Речь идет о христианском обряде, но сказка сохраняет упоминания собаки и коня — языческих спутников умершего на тот свет.

Трудную задачу предстоит выполнить человеку, который желает подчинить себе волшебного мертвеца. В распространенных по всему Старому Свету рассказах о ветале, древнеиндийском вампире, его следует принести на плечах к волшебнику, который заставит вампира облагодетельствовать людей — и они смогут жить тысячу лет. При этом тот, кто несет, должен молчать, потому что нельзя вступать в разговор с существом иного мира (вспомним о молчании вдовы на могиле Ирина). Ветала начинает провоцировать живого своими чудесными рассказами — и тот не удерживается от удивленного восклицания[72].

В славянских поверьях рассказанное «чудо» помогало избавиться от ходячих покойников. Незваного гостя с того света следовало удивить, например рассказать, что преследуемый собирается на свадьбу брата и сестры. Покойник, сохраняющий представления о традиционных нормах, изумлялся, мол, как такое невозможно! В ответ звучала отповедь о невозможности мертвым ходить к живым, и мертвец прекращал свое преследование.

При этом благодетельного мертвеца следовало благодарить с большой осторожностью, особенно если общение с тем светом зависело от бюрократических процедур. Китайский автор новелл о чудесном Пу Сунлин (1640–1715) рассказывает о некоем торговце, который, отправившись в дальний путь, получил предупреждение от гадателя, что его ждет страшная судьба. В ужасе он повернул назад к дому, но встретил посланника с приказом. В приказе было имя торговца, а сам посланник признался, что он мертвец, которому поручено забрать на тот свет всех числящихся в списке.

Торговец умолял спасти его, но мертвец мог лишь повременить, пока занимается сбором других кандидатов из списка. По пути они встретили разрушенный мост, и мертвец посоветовал живому потратить деньги на его отстройку. Торговец последовал совету и возвел мост, в то время как его близкие уже готовились к похоронам. Посланник с того света долго не появлялся, а когда пришел, передал торговцу радостную весть: он доложил начальству о строительстве моста, и «Мрачное управление» решило отсрочить смерть строителя. На радостях торговец принялся благодарить покровителя, принося ему жертвы. Но взятки возмутили «управляющего» мрачными делами, и мертвец попросил торговца прекратить жертвы[73].

Некромантия и культ предков

Некромантия — магическое вопрошание умерших о судьбе живых — распространена и в наше время в форме спиритизма.

В древности стремящиеся узнать будущее поднимали мертвецов из могил заклинаниями. В «Старшей Эдде» сам бог Один на восьминогом коне Слейпнире отправляется в Хель, чтобы узнать у провидицы вёльвы о смысле дурных снов, которые не дают покоя его сыну Бальдру (об этом рассказывается в книге «Мифы о мире мертвых»). Могила вёльвы, как и любая другая могила, являлась частью иного мира и поэтому располагалась в преисподней. Пробужденная от смертельного сна провидица посетовала, что ей нужно пройти нелегкий путь для общения с живыми.

Герою Свипдагу из эддического «Заклинания Гроа» не понадобился чудесный конь: он отправляется на могилу своей матери, колдуньи Гроа, чтобы спастись от преследований злобной мачехи. Та велит пасынку свататься к невесте в неведомой земле, и Свипдаг просит мать научить его заклинаниям, чтобы не погибнуть на опасном пути. Мать дает ему девять заклинаний, призванных спасти от опасностей. Сюжет напоминает сказку о Золушке, которая пленяет красотой принца. В схожей русской сказке помощницей падчерицы оказывается не волшебница-фея, а умершая мать.

Вампиры и оборотни

Представления о западноевропейских вампирах и русских упырях восходят к древнейшим образам неупокоившихся выходцев из могил. Однако пресловутая популярность людей, наделенных сверхъестественными способностями — колдунов и ведьм, — связана не столько с «темным» Средневековьем, как любил подчеркивать Арон Яковлевич Гуревич, сколько с эпохой Возрождения и даже Просвещения. Так, в Англии пронзать кольями самоубийц, подозреваемых в вампиризме, запретили только в 1823 году. В Средние века способным творить чудеса считался только всемогущий Творец, а колдуны и бесы могли лишь имитировать чудо. Безграничными способностями человек стал наделяться в Новое время. Недаром образы вампиров распространились с созданием знаменитых литературных произведений — рассказов Н. В. Гоголя, «Упыря» А. К. Толстого, «Дракулы» Брэма Стокера.

Христиане верили, что в могиле тело продолжает существование и ждет воскрешения до Страшного суда, причем воскрешение из мертвых может произойти только по воле Бога. Считалось, что тело разлагается в земле сорок дней, пока душа еще бродит по миру живых. Нетленными остаются либо мощи святых, демонстрирующие посмертные чудеса, либо тела вампиров, избегающих тлена с помощью выпитой у людей крови. Естественно, эта вера укрепляла архаичные народные суеверия о живых мертвецах, встающих из могил и нападающих на живых. Ими становились умершие без покаяния, самоубийцы, опойцы (сгоревшие от алкоголя), отлученные от церкви и т. п. Страх перед вредом от злобных покойников принимал массовый характер после эпидемий вроде «Черной смерти», опустошившей Европу в XIV веке. Древние верования о календарном возвращении мертвецов («Дикой охоте», Хеллоуине, или Дне Всех Святых) также способствовали укреплению этих суеверий.

Тела нечистых покойников не разлагались до тех пор, пока не избудут отпущенного им срока «жизни». Причем эта нетленность противопоставлялась нетленности мощей святых. Злые духи или души, вырвавшиеся из чистилища, вселялись в такие тела и, чтобы оживить их, должны были напитать их свежей кровью. Кровь многие народы мира издревле воспринимали как носительницу жизненной силы и души: еще Одиссей приманивал души в Аиде жертвенной кровью.

Впрочем, мертвые могли испытывать и иную жажду. Так, в средневековом Китае рассказывали о смелом студенте, который мечтал повстречать бесов. Однажды в лунную ночь он велел принести на кладбище вина и стал призывать мертвых выпить с ним. Десяток теней поднялись из могил, но не приближались к живому до тех пор, пока он не брызнул на них вином для дегустации. Напиток понравился теням, и студент, подлив еще вина, смог их разговорить. Его интересовало, почему тени оказываются неприкаянными, то есть, согласно китайской традиции, неспособными к перевоплощению. Один из собутыльников ответил, что перевоплотиться смогли лишь творившие добро, а злые отправились в преисподнюю. Погрязшие в грехах стали неприкаянными духами гуй, обитающими на кладбище. «Так почему бы не покаяться и не помолиться об отпущении грехов?» — спросил их студент. И оказалось, что каяться следовало до того, как человек умер, ответил ему призрак[74].

С XII века в Европе активно распространялись слухи о кровожадности иудеев. Их обвиняли в том, что они использовали кровь младенцев из семей других вероисповеданий в ритуальных целях. Параллельно начали бытовать рассказы о демонах, вселявшихся в живых людей и заставлявших их пить кровь, перегрызая жертве горло. Вампиры, выходящие из могил, высасывали ночью кровь своих жертв, после чего те угасали. Позже стали верить, что и сами жертвы превращаются в вампиров, поэтому целые деревни могли оказаться такими упырями.

С вампирами ассоциировались два знаменитых исторических персонажа XV века. Одним из них был сподвижник Жанны д’Арк Жиль де Рэ, который увлекся поисками философского камня для добывания золота и использовал для этого кровь. Говорят, из-за его преступных экспериментов погибли триста младенцев.

Жиль де Рэ проводит алхимические опыты над своими жертвами. Валантен Фулкье, 1862 г.

The New York Public Library Digital Collections

Другим, еще более кровавым злодеем считают валашского воеводу Влада Цепеша. Бесконечные войны и жестокая расправа с пленными — традиционной казнью было сажание на кол, применявшееся врагами-османами, отчего воевода получил прозвище Цепеш («Кол»), — превратили его в полумифического «Дракона» — Дракулу. Ассоциации с драконом породили представления о летучих кровососущих тварях-оборотнях. И кол стали воспринимать как лучшее средство от ходячего покойника, которым нечисть можно было пригвоздить к могильной земле.

Дракулу емко характеризует одна из средневековых историй. Однажды он велел собрать в своей резиденции всех убогих — нищих и калек — и досыта их накормить и напоить. Такие благотворительные пиры считались богоугодным делом, русский князь Владимир Святославич регулярно устраивал их после того, как выбрал христианскую веру для Руси. Напившиеся и наевшиеся бродяги заметно повеселели, и Дракула спросил, что им еще нужно. Довольные угощением, гости ответили, что Господь сам подскажет правителю, какие благодеяния он может еще совершить. Воевода поинтересовался, хотят ли они впредь ни в чем не нуждаться, и, естественно, получил утвердительный ответ. Тогда Дракула приказал запереть двери и сжечь всех собравшихся заживо, отправив их прямиком на тот свет.

Представления о вампирах наиболее характерны для Центральной Европы (где жил Дракула) и Балкан. Само слово «вампир» считается производным от венгерского названия ведьмы — «убыр». Вероятно, к тому же слову восходит славянское «упырь»: недаром славяне считали, что колдуны превращаются в упырей после смерти. Однако при определенных условиях в упыря мог превратиться и обычный покойник. Например, если через его смертное ложе перескакивал кот или перелетала курица. А еще дорогу в мир живых мертвецу могли показать участники похоронной церемонии, если обернутся от гроба к дому и т. п. Даже тень человека, отброшенная на мертвеца, могла определить его вампирскую участь.

Особенность упырей состояла в том, что они могли становиться оборотнями. В представлении христиан эти существа напоминали волколаков, или волкодлаков, — волков-оборотней, нападающих на людей. Александр Сергеевич Пушкин использовал в поэтическом языке более звучный аналог «вурдалак», который стал часто применяться в русской литературе для обозначения вампира. Оборотничество вообще связано с обрядами переворачивания, перескакивания через различные предметы. Обычно это острые стальные инструменты типа воткнутых ножа или топора. Если кто-либо вынимал их, пока оборотень бегал в шкуре животного, он не мог вернуть человеческий облик. В обрядах, направленных против упырей, острые предметы было принято втыкать или класть в могилу или в гроб.

Упырь и девушка

Литературного Дракулу, прославившегося как обольститель женщин, напоминает безымянный упырь, герой русской сказки № 363 из собрания Александра Николаевича Афанасьева. В ней рассказывается, как неведомый красавец явился на посиделки и обольстил девицу. Подозрительная мать дала ей клубок ниток, чтобы та проследила за ухажером. Клубок привел ее к церкви, где неизвестный начал пожирать оставленного там покойника. На следующий день заподозривший неладное упырь спросил у девицы, ходила ли она к церкви. Девица не призналась, и упырь предрек ей смерть отца. Так обольщенная лишилась батюшки, а потом и матушки. Следом вампир обещал смерть ей самой. В отчаянии девушка обратилась за советом к мудрой старухе, и та велела ей устроить так, чтобы перед похоронами вырыли под порогом дома яму, а саму умершую выносили из избы не через двери, а сквозь эту дыру. Саму могилу следовало вырыть на перекрестке двух дорог. Обольщенная девица купила гроб, легла в него и тут же умерла. Церемонию погребения провели в точности как она завещала: гроб вынесли под порогом и похоронили на перекрестке.

Случилось так, что проезжал мимо барин и увидел чудесный цветок, выросший на могиле. Он велел слуге выкопать его и пересадить к нему домой. Ночью слуга увидел, как цветок упал на землю и обратился красавицей. На следующую ночь барин и сам увидел прекрасную девушку и захотел взять ее в жены. Девушка согласилась, но при условии, что четыре года они не будут ходить в церковь. У пары родился сын, и придерживаться отказа от христианской веры стало невозможно. Но едва они собрались церковь, как явился упырь и предрек смерть мужа и сына девушки. Героиня вновь бросилась к мудрой старухе, которая при жизни выполняла для нее роль предка-благодетеля. Та дала несчастной святой воды и велела признаться упырю, что видела его в церкви поедающим мертвеца, а потом прыснуть на него святой водой. Девушка принесла умерших мужа и сына в церковь и поступила с объявившимся нечистым, как велела старуха. Тот рассыпался в прах, а муж и сын героини ожили.

Одним из первых сюжет о вампирах ввел в мировую литературу французский писатель Проспер Мериме (1803–1870). В 1816 году он побывал в Сербии, где стал свидетелем незаурядного события. Однажды ночью его и хозяина дома разбудили крики. Оказалось, мать держала потерявшую сознание дочь и вопила: «Вампир! Вампир!» Девушку привели в чувство, и она рассказала, как через окно к ней пробрался человек в саване, укусил ее и пытался задушить. Крики вспугнули злодея, но жертва узнала в вампире местного жителя, которого похоронили две недели назад. На шее несчастной обнаружилось красное пятно.

На рассвете весь городок поднялся на ноги. Мужчины вооружились ружьями и ножами, женщины несли раскаленное железо, а дети — камни и палки. Когда могилу разрыли, то обнаружили, что тело не тронуто тлением. Горожане с криками принялись палить в труп, размозжив выстрелами его голову. Родственники пострадавшей принялись терзать тело ножами, а женщины — собирать жидкость, текущую из трупа. Тряпьем, которым вытирали жидкость, обмотали шею жертвы, чтобы она не стала вампиром. Труп же оттащили к костру и под дикие вопли сожгли.

У русского населения Дербента в Дагестане был записан типичный рассказ о смерти колдуньи, которую именовали упырем. Женщина долго мучилась перед смертью, что свойственно людям, чья грешная душа слишком привязана к телу. Наконец ее уложили со скрещенными руками и образком. Но когда стали переносить тело в гроб, то увидели, что ведьма перевернулась, а образок лежит внизу. Сказать об этом священнику люди побоялись, потому что ведьма стала бы мстить. Так ее и схоронили, но после похорон у соседки умер ребенок, а следом — другой. Осмотревший детей врач нашел на их руках следы зубов упыря.

В присутствии знахаря и священника могилу колдуньи разрыли. Покойница лежала лицом вниз, саван ее был покрыт кровью. Знахарь велел прибегнуть к испытанному средству — вбить в труп осиновый кол. Но священник воспротивился этому суеверию: он считал, что труп не может встать из могилы. Над колдуньей прочли молитву и опять зарыли, но знахарь для надежности все же забил в могилу три осиновых кола.

В самарской сказке умирающий колдун велел нанять постороннего человека, чтобы тот занялся его похоронами. Совершить обряд согласился солдат, который не знал, что умерший — колдун и горький пьяница. Солдат набил на гроб железные обручи, но провозился дотемна и лишь к полуночи отправился на кладбище. На тройке лошадей он достиг леса, через который пролегал путь. Тут лошади встали, обручи сорвались с гроба, и из него вылез мертвец. Солдат в ужасе забрался на березу. Мертвец начал грызть ствол, и дерево упало, но солдат успел вскочить на одну из лошадей. Упырь вцепился в пристяжную кобылу и, съев ее с хвоста до гривы, принялся было за вторую, но солдат увидел огонек и бросился к нему. Выяснилось, что огонек теплился над гробом в келье, откуда также поднялся упырь, чтобы съесть солдата. Вдруг откуда ни возьмись выбежал пес. Он бросился на упыря и таскал его на себе до тех пор, пока не пропели петухи. Мертвец вернулся в гроб, а солдат зарекся наниматься на чужие похороны.

В сказке № 360 из сборника Афанасьева на вампира нападает не собака, а другой мертвец, и они начинают драться из-за добычи. В итоге жертву спасает пение петуха. Появление животных в подобных сюжетах неслучайно: это древние стражи с того света, которые не допускают выходцев из преисподней в мир живых. Согласно поверьям, животные, связанные с загробным миром, могли учуять упырей. Например, лошадь, если на нее посадить ребенка и привезти на кладбище, останавливалась возле могилы вампира.

Мертвецы из русских сказок — это отнюдь не благодетельные предки, хотя они всё же ближе к миру живых людей, чем нечистой силы. Сказка № 575 о Силе-царевиче из сборника Афанасьева рассказывает о младшем царском сыне, который напросился в дальнее заморское путешествие со старшими братьями. Его корабль натолкнулся на гроб с железными обручами. Царевич высадился с ним на землю, похоронил мертвеца, а сам отправился дальше. По дороге его догнал человек, который назвался Ивашкой Белой рубашкой. Это и был преданный земле мертвец, который из благодарности решил сопровождать своего благодетеля. Белая рубашка в данном сюжете — это саван. Мертвец оказался колдуном — известным «еретиком», и грехи его были так велики, что даже собственная мать прокляла его, после смерти велела забить гроб обручами и бросить в море. В православной традиции колдуны считались еретиками, которые связались с дьяволом. Так, знаменитый вампир Дракула был обвинен в ереси, потому что перешел из православия в католичество.

Сказочный еретик Ивашка отправил царевича к чудесной невесте, заморской королевне, но предупредил, что жених не должен спать с ней в брачную ночь, потому что ее посещает нечистая сила — шестиглавый летучий змей, традиционный соблазнитель женщин в русской и балканской традициях. Невесту, по словам Ивашки, следовало избить палкой, чтобы она не могла встретить змея. И царевич последовал «доброму» совету попутчика в духе средневекового «Домостроя». Ночью он стал бить королевну палкой, и тогда в спальню влетел шестиглавый змей. Три дня мертвец бился со змеем, пока не срубил все шесть его голов. Зажил тогда царевич со своей невестой и наконец отпросился с ней у короля в обратный путь. По дороге Ивашка разжег костер и рассек королевну мечом надвое. Царевич расплакался, но увидел, что из рассеченного тела поползли разные гады — это были злые духи, зародившиеся от змея (вспомним колдунью Снефрид, обольстившую норвежского конунга). Ивашка сжег всех гадов, тело же королевны спрыснул живой водой, и она ожила, сменив злобный нрав на кроткий. А Ивашка исчез.

Лисы-оборотни, живущие в могилах

Лисы, схожие с волками не только по природе, но и по маргинальному положению, издревле угрожали домашнему хозяйству людей. Образ лисы-оборотня прежде всего характерен для фольклора и богатой литературной традиции Китая. Там лис считали способными к перевоплощению, видели в них сверхъестественных существ, наделенных особым долголетием, а их обитание в могилах как в своих норах прочно связывало их с загробным миром. Тем не менее даже оборотни со временем начинали дряхлеть. Однажды охотники услышали стенания из заброшенной могилы. Оказалось, что там сидел старый лис, державший книгу, где записывают счета, и водил лапой по строчкам. Охотники затравили лиса, а в книге оказался список женских имен, и киноварью были отмечены женщины, соблазненные оборотнем. Таким образом постаревшему донжуану-оборотню не удалось завершить свои подвиги.

Этот сюжет демонстрирует, что в средневековом Китае, где особенно ценилось образование, даже оборотни были грамотными, хоть и могли использовать свою грамотность для пагубных дел. Военный Ван в период смуты обнаружил в лесу лис, с увлечением читающих книгу. Шариком из самострела он выбил одному чтецу глаз и овладел книгой, однако не смог разобрать древних иероглифов. Лис, представая перед ним в разных человеческих обличьях, требовал вернуть книгу: у всех пришельцев не было глаза, но военный не обращал на это внимания. Наконец, лисы стали подсылать подметные письма от его родни, доверившись которым Ван распродал свое имущество. Он показал книгу своему брату, однако и тот оказался оборотнем и исчез вместе с книгой[75].

Образ лисицы-оборотня популярен также в японском фольклоре. Нэцке, XVIII в.

Minneapolis Institute of Art

Грамотной была и лиса из другой легенды, обитавшая под древней могилой и обольстившая бедного студента. Тот обратил было внимание, что ее письмо с приглашением на свидание написано неуверенной рукой, но, когда красотка-оборотень стала содействовать его карьере, он поддался соблазну. Лиса привязалась к возлюбленному, но в итоге вконец его разорила. Даосский комментатор рассказа приводит пример, как можно избавиться от лисы: старая шаманка подожгла обод колеса и загнала оборотня в огненный круг (ср. как начерченный мелом круг спасал гоголевского Хому, пока не появился Вий).

Лисы-оборотни порой до такой степени запугивали людей, что губили целые семьи. Два брата, работавшие в поле, внезапно стали жертвой беспричинного гнева отца, который к тому же поколотил их. Но настоящий отец не трогал сыновей и заподозрил козни лиса, велев детям убить оборотня, как только тот появится. Однако, когда он сам отправился присмотреть за сыновьями, те, приняв отца за лиса, убили его. Оборотень же явился в их дом и поздравил братьев с тем, что они расправились с «лисом». И лишь когда праведный наставник вошел в дом, оборотень обнаружил себя и был убит. Братья перезахоронили тело отца, но сами не пережили мук совести[76].

Драматичной оказалась и судьба студента Цяо, который похоронил жену, после чего на Празднике фонарей встретил красотку, которую сопровождала несущая фонарь служанка. Та назвалась оставшейся без приюта дочерью судьи и поселилась в его доме. Сосед заподозрил неладное и, увидев, что студент обнимает напудренный скелет, предупредил Цяо об угрозе. С помощью заклинаний студент избавился от покойницы, но однажды посетил заброшенный храм, где стоял гроб с поставленным рядом фонарем и погребальным изваянием служанки. Ужаснувшись, Цяо получил у даоса заклятье с требованием не посещать того храма. Прошло время, и студент забыл о запрете. Служанка покойницы заманила его в храм, а усопшая затащила в свой гроб, который сам раскрылся перед обреченным. Его нашли мертвым, повалившимся ничком на труп. И хотя гроб был захоронен, призраки студента и его возлюбленной, сопровождаемые служанкой с фонарем, продолжали беспокоить живых людей. Пришлось снова просить даоса о помощи. Тот начертал и сжег заклинание, после чего призраки были пойманы и в оковах приведены на суд. Их заставили дать письменные показания, а небесная канцелярия вынесла приговор об их заключении в тюрьме девятой преисподней[77] (о китайской преисподней речь идет в книге «Мифы о мире мертвых»).

В отличие от европейских вампиров, китайские оборотни не пили кровь живых людей, а нуждались в общении с ними. Скорее, они напоминали европейских суккубов, забирающих жизненные силы вместе со спермой. С возникновением рационального отношения к суевериям был переосмыслен и образ лис как разумных существ. Они, конечно, отличались от бессмертных праведников, но и не отождествлялись в полной мере с бесами — выходцами из преисподней. Промежуточное положение позволяло им совершать добрые поступки, дружить с людьми, постигать грамоту и даже путь совершенства — дао. В возрасте до пятидесяти лет они могли превращаться в женщину, в сто лет — в красотку-соблазнительницу, злую колдунью или колдуна, а в тысячелетнем возврате становились бессмертными — «небесными лисами»[78].

Вампиры и вампирши

В архаических патриархальных обществах роли женщин и мужчин принципиально различались и на том свете. Брутальные мужчины, имевшие дурной нрав при жизни, норовили вредить близким и после смерти, разрушая их быт. Женщины, напротив, демонстрировали желание и дальше вести хозяйство. Упоминавшийся домохозяин Храпп из «Саги о людях из Лососьей долины» был похоронен стоя в дверях собственного дома, чтобы лучше следить за хозяйством, но, восстав из могилы, принялся разорять свой двор, пока тело буйного мертвеца не сожгли.

Иначе вела себя после смерти жена одного из поселенцев в Гренландии. Когда муж вышел за доской, чтобы положить на нее тело жены, она попыталась встать. По возвращении мужа жена опустилась на постель с такой тяжестью, что все бревна в доме заскрипели, а гроб ее едва хватило сил вытащить из дома. Сверхъестественный вес мертвеца традиционно означал колдовскую силу. Однако ситуация у гренландских поселенцев была иной, нежели у викингов-язычников: они приняли христианство и готовы были заботиться о своих близких даже после смерти. Другой умерший в том же доме оставил жену на попечение хозяина, но затем поднялся со смертного ложа и стал разыскивать ее. Та в ужасе не решалась отвечать ему, и тогда мертвец стал пророчествовать, словно вёльва, поднятая Одином из могилы. Хозяин дома спросил, чего хочет умерший, и тот рассказал, что попал в «хорошую обитель», а вдове своей предсказал счастливую судьбу и пострижение в монахини перед кончиной.

Скандинавы у берегов Гренландии. Гравюра XIX в.

Ridpath, John Clark. Ridpath’s universal history: an account of The origin, primitive condition, and race development of The greater divisions of mankind… The Jones Brothers Publishing Company: Merrill & Baker. 1897 / Wikimedia Commons

Особая опасность подстерегала даже христианские общины в годы стихийных бедствий. Когда в общине гренландцев разразилась эпидемия, одна из заболевших — Сигрид — отправилась через силу в отхожее место и в ужасе обнаружила перед входом толпу мертвецов, среди которых узнала себя и своего мужа. Их сгонял вместе кнутом надсмотрщик — первый человек, умерший на хуторе. Через несколько дней визионерка[79] Сигрид умерла. Но стоило ее мужу покинуть дом, как она попыталась встать из гроба и влезть к нему в постель. Эта супружеская преданность, лишь отчасти напоминающая преданность язычницы Сигрун своему умершему герою Хельги (о них пойдет речь в следующей главке), не была оценена христианами, поэтому в грудь покойницы вонзили секиру.

Согласно полесским поверьям, чтобы мертвый муж не ходил к жене, следовало обсыпать хату или могилу освященным маком, зерна которого мертвец считал до пения петухов.

Некий Торстейн вскоре умер и сам принялся пророчествовать по ночам. Правда, вдова, решившаяся на общение с выходцем с того света, осенила себя крестом, поскольку верила, что тогда эти посещения прекратятся. И хотя она заметила слезы покойника, тот нашептал ей на ухо о блаженстве всех, кто тверд в вере, и заповедал хоронить людей в освященной земле. Виновника эпидемии — первого умершего — следовало выкопать и сжечь на костре. И дело было, скорее, не в возврате к языческому «веку сожжений», а в традиционной для Средних веков расправе с трупом виновника. Аналогичным образом в Европе поступали с телами «еретиков», вина которых открывалась после смерти. Умерший также предсказал вдове ее судьбу — жизнь благочестивой христианки. Напомню, что такое пробуждение мертвеца в народной традиции славян именовалось обмиранием.

Сага о гренландцах содержит также описание погребального обряда, далекого от христианского канона. Умерших хоронили не в освященной земле, а возле их усадеб. В могилу вбивали столб, но он не выполнял функцию кола, призванного пригвоздить вампира к земле. Столб выкапывали, когда на усадьбу приезжал священник: в отверстие вливали святую воду и совершали отпевание. После посмертного пророчества Торстейна вдове тела гренландцев свезли в церковь.

Более радикальным было отношение к ходячей покойнице в Полесье. Некая женщина умерла после агонии и ночью вернулась в дом. Ее муж видел, как она мыла посуду и затопила печь. После нескольких ночных посещений перепуганный вдовец отправился к священнику, который велел собрать общину, чтобы нарубить осиновых кольев. Раскапывать могилу христианам запрещалось, поэтому пришлось пробивать землю и доски гроба, чтобы пронзить мертвой грудь. Прочими кольями забили все норы вокруг, ведь и через норку грызуна неупокоенный дух мог проникнуть в мир живых.

Строптивый характер не позволял мертвецам спокойно лежать в могиле, и рассказы об их проделках продолжали распространяться даже после средневекового «века саг». Уже в XVIII веке в Исландии была записана быличка об обмирании некоей Тордис или Дисе, помешанной на нарядах, что раздражало ее брата Бьяртни. Вырядившись, она навязалась в спутницы брату, однако они попали в метель и заблудились. Бьяртни попытался найти дорогу и ко всему прочему потерял сестру. Его отогрел хуторянин и отправился с ним на поиски Дисы, которую они обнаруживали замерзшей в момент справления нужды. Когда ее попытались распрямить, Диса издала страшный рев (недаром ее имя отсылает к демоническим девам судьбы). Замерзшую Дису принялись успокаивать, обещая похоронить по-христиански, хоть и сомневались, что «живой мертвец» этого достоин. Впрочем, нашлось иное средство, которое ненадолго оживило Дису, — исландская водка. Взяв мертвую, друзья вернулись на ближайший хутор, но хозяин отказался впустить их, потому что заметил, что их сопровождает покойница. Однако закон гостеприимства был все же соблюден, и Бьяртни уложил труп сестры в соседнем строении. Хозяева, правда, принялись размахивать посохами с железными наконечниками, ведь нечистая сила боялась всякого заостренного железа. Брат все же похоронил сестру по-христиански, но та являлась ему во сне, а дети его умирали в раннем возрасте. Убивала она и скотину, набрасывалась на людей, то есть вела себя так, как вели мужские «живые мертвецы».

В быличке не говорится, как людям удалось усмирить этого выходца из могилы, но другие истории свидетельствуют, что применялись вполне дохристианские способы расправы. Некий легкомысленный хуторянин увидел, как злобная старуха упала с лестницы и сломала себе шею. Он успел сказать ей, что она отправится в ад. Та сумела пригрозить супостату, и его в самом деле во сне стал душить призрак. Пришлось обратиться к колдуну, который посоветовал использовать традиционный способ борьбы с вампиром: отрезать мертвой голову и приложить к заду. Преследуемый отважился на такой обряд, и злой дух отстал от живого[80].

Супружеская привязанность была свойственна живым и мертвым во все времена. В архаическом обществе папуасов практиковалась полигамия, и дух умершей жены мог принять облик живой, чтобы завладеть мужем и заманить его на тот свет. Избавиться от призрака можно было, накормив его земной пищей или подсунув нечто несъедобное, например раскаленный камень. Пища мира живых была неприемлема для мертвых, как и пища покойников для мира людей.

Привязанность к детям сохраняла умершая мать. В полесской быличке умершая в родах женщина навещала ребенка, который днем не ел и не давал покоя своим криком. Мать кормила его грудью и успокаивала по ночам. Гостью с того света подстерегли, осветив ночью дом, и она удалилась со скорбным видом, а малютку нашли мертвым. Таким образом, материнская привязанность обрекала младенца, поскольку умершая мать хотела забрать его с собой.

Набирающему силу христианству, однако, удалось примирить тот и этот свет. Благочестивая Торгунна из «Саги о людях с Песчаного берега» велела похоронить ее там, где должен возникнуть епископский престол. Несмотря на то что она еще «по-язычески» ценила свое богатство, женщина велела отдать драгоценности заботившимся о ней хозяевам и клирикам, а постельное белье сжечь после смерти, как принято было поступать со всяким бельем, с которым соприкасался мертвец. Однако наследники не выполнили ее наказа. Когда они повезли усопшую Торгунну к месту погребения, она встала из гроба и приготовила еду. Эта еда не причинила вреда живым, тем более что ее окропили святой водой. Однако нарушение завета о белье не осталось безнаказанным. На хуторе стали появляться живые мертвецы, и белье пришлось сжечь и отслужить молебен. Тогда хождение мертвецов прекратилось.

Баллада о мертвом женихе и век викингов

Чем глубже мы проникаем в смысл архаических мифов и культов, тем отчетливее становится значимость, которую придавали им скандинавы-язычники. К древним языческим временам относится романтический сюжет европейских баллад о преданной невесте, которая ждет ушедшего в поход жениха, пока за ней не является призрак и едва не уносит ее в могилу. Тогда люди думали, что верные влюбленные следуют друг за другом на тот свет.

Одна из героических песен «Старшей Эдды», «Вторая песнь о Хельги, убийце Хундинга», рассказывает о преданной жене Хельги — героя из рода Вёльсунгов, брата знаменитого Сигурда. Имя Хельги значит «Священный», «Посвященный». И действительно, вся его жизнь была посвящена деяниям, достойным Вальхаллы. Этот конунг-викинг совершил многие боевые подвиги, в которых ему помогала валькирия Сигрун, дочь конунга Хёгни. Тем не менее жертвой ярости Хельги стал отец Сигрун. Узнав об этом, Сигрун стала оплакивать родителя, а Хельги принялся утешать деву: такова ее судьба — стать валькирией Хильд для своих родичей. Валькирия Хильд воскрешает для вечной битвы своего возлюбленного Хедина и отца, которого тоже зовут Хёгни. Сигрун ответила Хельги, что мечтает оживить всех убитых и потом оказаться в его объятьях.

Имя Хильд стало нарицательным в эпической и скальдической поэзии. Битва в скальдических стихах описывается как брак с Хильд: глава войска разламывает кольцо, чтобы вручить ей свадебный дар, а возлюбленная Хедина готовит брачное ложе для шлемоносцев. Но это ложе — поле боя!

Любителям русской словесности хорошо известна эта метафора. В «Слове о полку Игореве» битва с половцами на реке Каяле описывается как брачный пир: кровавого вина не хватало, но храбрые русичи закончили застолье — напоили «сватов» и сами полегли за Русскую землю. Русская героическая песнь исторически точна: половцы действительно были сватами русских, ведь русские князья женились на половчанках. Но сравнение битвы со свадебным пиром — это не просто поэтическая деталь, особенно в героическое, эпическое время. Избранник валькирии — это эйнхерий, он получал ее любовь в воинском рае. Брак с валькирией — это смерть в бою.

Брак в народной культуре всегда уподоблялся смерти: недаром причитания невесты были сродни похоронной причети. Для родо-племенного общества это сравнение оставалось прозой жизни, ведь невеста уходила в чужой род, а значит, отправлялась в иной мир. В ночь перед свадьбой невесту клали спать под иконами, куда укладывали и покойника, а сватовство напоминало вызов на бой (вспомним сватовство древлян к Ольге): сваты составляли свадебную дружину с тысяцким и другими свадебными чинами. В эддической песни героическое сватовство Хельги привело к гибели родичей Сигрун. Неудивительно, что скандинаву при его рождении, браке и смерти покровительствовали одни и те же девы судьбы — дисы, норны и валькирии.

В эддической песни волшебство было уже недоступно эпической героине: Сигрун не могла воскресить родичей, но и не изменила своему герою. Она стала его женой и родила сыновей, а Хельги не суждено было дожить до старости.

Брат Сигрун Даг приносил жертвы Одину, чтобы бог помог ему отомстить за отца, и Один дал жертвователю свое волшебное копье. Даг пронзил Хельги копьем — принес его в жертву Одину. Потом он пошел ко двору сестры и рассказал ей о случившемся.

Эта эпическая песнь содержит драму распадающегося рода. За убийство мужа Сигрун наслала на брата традиционное проклятие: пусть он погибнет от собственного оружия! Даг ответил, что не в нем причина такой судьбы: виноват Один, сеятель раздоров.

Хельги похоронили под курганом, и он отправился в Вальхаллу. В песни говорится, что Один предложил Хельги править вместе с ним, ведь герой был потомком Одина из рода Вёльсунгов. В Вальхалле также пребывал Хундинг, враг Хельги, который пал в битве с героем и был убийцей его отца. Имя Хундинг имеет унизительное значение — «Собака». Хельги велел врагу омыть ноги эйнхериям, развести огонь, привязать псов и вылить пойло свиньям (рабская работа!), а затем лишь думать об отдыхе. Из чего видно, что в Вальхалле победитель вправе помыкать побежденными, как своими слугами. Однако эти загробные почести уже не приносили счастья эпическому герою.

Однажды, оказавшись на закате возле кургана Хельги, служанка Сигрун увидела, как мертвый конунг с дружиной подъезжает к насыпи. Она спросила, не настал ли конец света, раз мертвые скачут туда, куда им не вернуться. Конунг ответил, что конец света еще не настал: хоть загробная дружина и шпорит коней, ей не возвратиться домой.

Хельги и Сигрун. Иллюстрация Йоханнеса Герца, 1888 г.

Dahn, Felix. Walhall: Germanische Götter- und Heldensagen für Alt und Jung am deutsche Herd erzählt. Kreuznach: R. Voigtländer, 1888 / Wikimedia commons

Служанка рассказала хозяйке, что курган раскрылся, Хельги вернулся и просит осушить его кровавые раны. Преданная Сигрун поспешила к кургану. Ее радость напоминает радость валькирии: она так счастлива видеть умершего мужа, как вороны Одина радуются, увидев еще теплые трупы убитых. Сигрун попросила Хельги снять кольчугу, и в ее объятиях оказался мертвец: его волосы покрыл иней, тело — смертная роса, а руки были холодны как лед. Мертвый конунг напомнил: Сигрун сама повинна в том, что Хельги «обрызган горя росою», ведь он пал в распрях с ее родичами. Но мертвый герой не велел запевать горестных песен, хоть он и потерял счастье и земли. Ведь с ним в кургане пребудет теперь знатная дева, «диса воинов». Сигрун постелила брачное ложе прямо в кургане, видимо желая устроить герою Вальхаллу в могиле. Но Хельги настала пора возвращаться в небесный чертог. Он скакал на бледном коне по алой дороге, пока петух Сальгофнир не разбудил эйнхериев в чертоге Одина.

Сигрун и ее служанка вернулись домой. К ночи Сигрун вновь послала служанку к кургану — следить, не приедет ли Хельги. Но ожидания той оказались напрасными — спустилась ночь, а Хельги все не было. Смышленая служанка произнесла загадочную фразу, отговаривая хозяйку спускаться в курган: «ночью сильней становятся все мертвые воины, чем днем, при солнце». Эта фраза может означать только одно: несмотря на то что Хельги отправился в Вальхаллу, одновременно он пребывал в кургане, своем загробном жилище. Мы уже сталкивались с подобными представлениями на примере царских погребений: рядом с пирамидой Хеопса, загробными покоями, была зарыта его царская ладья для загробного плавания.

В народной и канонической традиции считается, что нельзя долго оплакивать умершего жениха или мужа и без конца горевать по нему, иначе он явится с того света и унесет с собой тоскующую. В немецкой балладе «Ленора», вдохновившей многих поэтов-романтиков, к невесте ночью является мертвый жених, павший на поле боя в Венгрии (в гуннской земле германского эпоса и краю вампиров). Он торопит Ленору в свой дом на зеленом лугу, пока не пропели петухи. Разумная дева отказывается отправляться с ним в дальнюю дорогу — его кровать слишком узка. До Страшного суда ему суждено покоиться одному.

В белорусской быличке вдовами остались сестры с детьми-сиротами, которые так горько оплакивали своих мужей, что те к ночи явились к ним в хату. Хозяйки усадили их за стол, но у пришедших были железные зубы. Во время их следующего визита сестры догадались снаружи пометить двери крестом, и упыри, оказавшиеся запертыми в доме, растерзали своих детей, посетовав, что не могут добраться до жен. Наутро женщины отправились к священнику. Когда могилы раскопали, то обнаружили покойников лежащими ничком, а вокруг могил были норы для выхода упырей наружу. Ходячих мертвецов ждала традиционная расправа: их головы отрубили и положили между ног, а женщинам запретили долго горевать по своим мужьям.

В датской балладе «Оге и Эльсе» мертвый жених слышит из могилы плач возлюбленной, берет свой гроб и является к ней в дом. Подобно Сигрун, Эльсе встречает возлюбленного и расчесывает ему волосы золотым гребнем. Она спрашивает, что происходит там, в могильном мраке. И жених поначалу отвечает, что могила напоминает Царство Небесное и невеста может не бояться. Но когда преданная Эльсе собирается последовать за женихом, его любовь к невесте оказывается сильнее, чем желание держать ее при себе. Оге признается, что в могиле темно, как в преисподней. И стоит невесте заплакать по нем, как гроб наполняется кровью и кишит змеями. Если же Эльсе смеется и поет, то в загробном жилище полно лепестков роз. Признание мертвеца не спасает Эльсе: она все равно умирает от тоски.

Любовь выходца из потустороннего мира — мертвеца или альва — всегда была гибельной для живых. Сигрун из песни о Хельги умерла от скорби, и герой дождался своей возлюбленной в кургане. В конце песни говорится, что в древние времена люди верили, будто умершие рождаются вновь. Новое рождение обрели и Хельги, и Сигрун: в следующем воплощении герой получил прежнее имя, а его возлюбленная стала валькирией Карой. Но рок преследовал и эту пару. В исландских стихах рассказывается, что Кара покровительствовала Хельги в битвах, пока однажды в поединке с врагом воин случайно не задел мечом парящую над ним валькирию: она была ранена, а Хельги пал в поединке.

Любовь за гробом

В эпоху средневекового «Ренессанса XII века» мифы о любви за гробом стали литературными сюжетами — прообразами «Декамерона» и «Божественной комедии». Средневековый книжник Вальтер Мап в сборнике подобных сюжетов под названием «Забавы придворных» рассказывает о влюбленном башмачнике, подавшемся в солдаты, чтобы заработать состояние, достойное возлюбленной. Однако девушка умирает, и жених раскапывает ее могилу, чтобы овладеть трупом. Покойница велит ему вернуться ко времени родов, и он получает от нее человеческую голову, чей взгляд, подобно античной горгоне Медузе, убивает всех встречных.

Рассказ о счастливой любви за гробом, далекой от некрофилии, сохранил китайский книжник III–IV веков, автор «Записок о поисках духов» Гань Бао[81]. Юноша по имени Ду отправляется учиться в далекие края. Уже начало повествования напоминает нам о судьбе всякого одинокого странника, будь то солдат в русской сказке или бурсак Хома Брут в повести «Вий», которых подстерегает опасность. И действительно, юноша видит служанку, стоящую в дверях большого дома, и просит накормить его. Хозяйка дома «барышня Цинь» потчует странника и признается, что она дочь князя. Несчастную просватали за владетеля имперского удела, но она умерла до замужества. Ду нравится девушке, и она предлагает ему стать ее мужем на три дня, так как задерживаться дольше для него смертельно опасно. На прощание она дарит ему золотое изголовье и велит служанке выпроводить Ду. Едва он оказывается за воротами, как дом исчезает, а на его месте появляется могила.

Ду пытается сбыть драгоценность, но вещь попадается на глаза жене князя и матери могильной красавицы. Начинается следствие, могилу вскрывают, и пропажа изголовья подтверждается. На счастье Ду, в могиле обнаруживают и признаки супружеских отношений влюбленных. Княгиня изумляется чудесным способностям дочери и объявляет ее святой. Брак дочери с Ду признается законным, и юноша становится зятем правителя. В финале истории ему даруют титул колесничего («страж при конях в упряжке») и богатство.

Рассказы о загробной любви пользовались популярностью в средневековом Китае. Отчасти они напоминают историю Ромео и Джульетты, но китайский Ромео не убивает себя, а с плачем приносит положенные жертвоприношения на могилу возлюбленной и пробуждает ее своей любовью. Та просит возлюбленного сопроводить ее в могилу, и жених, несмотря на боязнь смерти, живет с невестой три дня в загробной обители. На память она дарит жениху волшебную жемчужину и просит передать поклон отцу. Загробный обмен дарами происходит и между Одином с Бальдром, пребывающим в преисподней. Принесенное в дар волшебное кольцо свидетельствует, что посланник богов Хермод общался с умершим (см. в главе 8). Отец китайской усмотрел в женихе осквернителя могил, но дух умершей явился к нему, чтобы оправдать любимого, и исчез, как только отец попытался обнять дочь.

Известен также рассказ о том, как мертвая родила от убитого горем супруга и вернулась к жизни[82]. В славянской традиции продолжение семейных отношений с покойниками считалось губительным для живых: живой супруг серьезно заболевал от посещений покойника, который намеревался забрать его с собой на тот свет.

Глава 10. Упыри и берегини: к истории славянского язычества

Берегини — русалки?

Древнерусская христианская книжность не сохранила языческих мифов, поскольку они были для христианских ригористов «кощунами». Единственным мифологическим сюжетом Начальной летописи можно считать легенду о смерти вещего Олега от его коня, однако и ее внесли в свод не для того, чтобы рассказать о волховании и роли коня как проводника на тот свет, а для разоблачения Олега, который был «вещим» лишь в глазах «невегласов»-язычников, а сам не мог предвидеть собственной смерти. Языческие погребальные обряды описывались в летописи только для демонстрации грядущей победы христианства — как в приведенном ранее рассказе о княгине Ольге.

Традиционно источниками для изучения язычества являются позднейшие компилятивные поучения — «слова» против язычников, приписываемые древним Отцам Церкви: Иоанну Златоусту, Григорию Богослову и др. Псевдоэпиграф[83] «Слово святого Григория, изобретено в толцех о том, како первое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали», сохранившийся в списках XIV–XV веков, рассказывает, как в древности язычники верили в амулеты, «халдейскую» астрологию, предсказывающую будущее («родопочитанье» — судьбу новорожденных), упоминает даже рождение языческого египетского бога «проклятого» Осириса. Впрочем, его почитание, «кощунственное» для христианина, книжник приписывает современным ему иноверцам — средневековым мусульманам, сарацинам. С Осирисом соотносятся и культ Артемиды и Артемида (Аполлона) у греков, и почитание неких рода и рожениц (рожаниц).

Едва ли древнерусский книжник знал что-либо о божествах Древнего мира, но для христиан (и Отца Церкви Григория) их культ действительно был кощунственным, напоминающим собственно христианскую традицию, ведь египетский Осирис родился от священного брака Неба и Земли в первый день новогоднего цикла (когда христиане отмечали Рождество). Не менее кощунственным было и преднатальное деяние Осириса, поскольку он совокупился со своей сестрой и будущей супругой Исидой еще во чреве матери. От этого инцеста родился Аполлон, согласно пересказу египетского мифа Плутархом[84].

Аполлон и Артемида были не менее святотатственными для христианства, поскольку родились от брака небесного бога (Зевса) и внучки Неба и Земли (Урана и Геи) Лето. И хотя законная супруга Зевса Гера принялась преследовать соперницу, не позволяя ей найти пристанище для разрешения от бремени, той удалось при покровительстве Зевса родить близнецов. Артемида считалась покровительницей рожениц, ведь она безболезненно появилась на свет раньше Аполлона и стала повитухой собственной матери. А еще она заботилась о женщинах, умерших в родах (богине посвящались их погребальные наряды).

Поклонение этим божествам судьбы новорожденных приписывается в древнерусском «слове» и православным христианам: «И ти начаша требы класти роду и рожаницам преже Перуна, бога их; а преже того клали требы оупырям и берегиням». «Рожение» и «роженица» в древнерусских канонических книгах, переведенных с греческого, означают гадание о судьбе новорожденного. Но средневековый книжник стремится определить историческое место известных ему языческих культов: в его конструкции почитание богов судьбы у русских даже предшествовало культу славянского верховного бога Перуна, установленного, согласно летописи, князем Владимиром накануне Крещения Руси.

Археолог Борис Александрович Рыбаков, с энтузиазмом искавший древние истоки язычества славян, готов был усматривать в Роде (вслед за древнерусскими поучениями против язычества) древнейшего верховного бога, чей культ действительно предшествовал культу дружинного бога Перуна (и культу упырей и берегинь). Даже судьба верховных богов у разных народов зависела от низших божеств судьбы, например скандинавский Один был связан с дисами и валькириями. Громовержец Зевс мог именоваться «предводителем мойр»[85], которые опять же заведовали судьбой.

Мойры, прядущие нити судьбы. Гравюра по рисунку Джулио Романо, XVI в.

The Metropolitan Museum of Art

Однако в цитируемом поучении «Григория» культы рода и рожениц и культ Перуна разделены культом демонов: упырей и берегинь, в почитание которых мог поверить разве что христианский книжник, так что эта «периодизация» не более чем книжная конструкция.

Происхождение слов «упырь» и «берегиня» остается загадкой. Значение слова «упырь», несмотря на кажущуюся близость с западноевропейским словом «вампир» и схожими словами в тюркских и венгерском языках, не находит определенного толкования. Привлекательной кажется версия, возводящая слово «упырь» к персонажу, не сожженному на погребальном костре. Кремация была характерным обрядом для всех славян-язычников, и покойник, которого не похоронили по правилам, становился опасным. Неясно, однако, почему в «Слове святого Григория» упырей почитали — «клали им требу», жертву.

Кажется, проще понять слово «берегиня», увязав его с функцией оберегающего персонажа, требующего почитания. Но этимологически это слово относится, скорее, к персонажу, имеющему ландшафтную привязку — обитающему на берегу или на его возвышенной части. Татьяна Андреевна Михайлова показала, что такие персонажи, чье появление на берегу предвещает смерть, характерны для европейского фольклора[86]. От них следовало держаться подальше, а не почитать «требами».

В восточнославянском фольклоре существует поверье, что на Троицу, во время цветения злаков, русалки выходят из воды и «сушатся», а по завершении Троицкой недели возвращаются на тот свет[87]. В полесской быличке умершая на Троицу дочь стала русалкой и невидимо приходила к матери в мокрой одежде, тогда как ее сухая одежда исчезала из дома. Матери посоветовали взять новый горшок со свечой, чтобы увидеть дочь. Обнаруженная русалка пожелала матери здоровья и перестала посещать дом.

Относилось ли слово «берегиня» («берегыня») к ранним обозначениям русалок, выходящим на Троицу или в «Навский Великдень» (Пасху покойников — навий) с того света, остается неясным, как неясно, какой смысл компилятор — составитель «Слова святого Григория», вкладывал в используемые им понятия. В близком по содержанию «Слову како первое погании веровали в идолы», приписанном Иоанну Златоусту, говорится, что «берегынь было тридевять сестрениц». Рыбаков справедливо заметил, что эти многочисленные женские духи, среди которых есть русалки, южнославянские вилы и, добавлю, роженицы, сближаются по своим функциям, свойственным многочисленным женским демоническим персонажам (вроде дис, валькирий, ирландских банши и т. п.). Рыбаков подчеркивал, что в «Слове об идолах» говорится: «А друзии огневи (молятся) и камению и рекам и источником и берегыням», — что указывает на берегынь как на духов, связанных с влагой и плодородием[88], а не демонических сущностей.

Образ русалок как девушек, в силу несчастной судьбы утопившихся и получивших полурыбий облик, не имеет ничего общего с древними представлениями об этих существах, потому что сложился он гораздо позже, в эпоху романтизма. Слово «русалка» никак не связано с руслом и водной стихией и восходит к античному празднику розалий, времени цветения роз. Славяне узнали об этом празднике в древнюю эпоху расселения на Балканах, и средневековые русские книжники обличали его как языческий, хотя в русском средневековом быту он приобрел чисто календарный характер и обозначал Троицкую неделю. В Античности этот период был связан с освобождением сил иного мира и выходом с того света неупокоенных мертвецов. В этом отношении русалки ближе к упырям, нежели к античным нимфам.

Мертвые конники в Полоцке: «навье бьють полочаны»

С балканскими традициями связан и другой инфернальный «языческий» сюжет. Его исследовал фольклорист Никита Ильич Толстой (1923–1996), который обратил внимание на текст Начальной русской летописи о «предивном чуде», явленном в «Полотьскѣ въ мечтѣ» в 1092 году[89]. «Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Поэтому люди и говорили, что это мертвецы (др. рус. навье. — В.П.) бьют полочан»[90]. «Чудо», явленное во время эпидемии в Полоцке, продолжилось природными и социальными катаклизмами — «знамением в небе», вызвавшим пожары и засуху, «ратью от половец». В главе 2 рассказывалось о приглашении на трапезу умерших предков — навий, подготовке для них бани и т. п. Ритуальная встреча почитаемых «дедов» отличалась от спонтанного вторжения выходцев с того света, грозящего катастрофами.

Толстой привел этот текст как аналогию балканским (северо-восток Сербии и Банат) верованиям, связанным с Тодоровой субботой. В ночь на Тодорову субботу невидимые демонические всадники-тодорцы затаптывали копытами тех, кто нарушал запреты на работу, в том числе оказывался вне дома. Сами всадники и святой Тодор (Феодор), как календарный персонаж, ассоциируются на Балканах, в том числе у болгар, с выходящими из могил мертвецами. При этом Толстой был озадачен видимой географической отдаленностью этой аналогии, предполагая общеславянский и даже общеевропейский характер этих верований. Их общие корни исследователь предлагал искать в византийской «иконографической и церковно-календарной традиции».

Нам и правда известен византийский сюжет о всаднике, топчущем врага (варвара, змею). Героем такой истории мог быть и святой (наделяемый в том числе демоническими чертами), и император, культ которого восходил к античному культу героев. Облик коней имели и демонические существа, появляющиеся на Святки, — караконджулы / каликандзары у болгар и греков. Естественно, как и все выходцы с того света, календарные демоны ассоциировались с вредоносными мертвецами — упырями и вампирами, как и мертвецы-нави русской летописи.

Демонические всадники на миниатюре из Радзивилловской летописи.

Библиотека Российской академии наук

Летописный текст о событиях в Полоцке был проиллюстрирован миниатюрами в так называемой Радзивилловской летописи в конце XV века. Миниатюрист, работавший в Западной (Литовской) Руси (в Полоцке или Смоленске) и ориентированный на позднеготические образцы, точно следовал тексту. На миниатюре, посвященной первому эпизоду «полоцкого чуда» — бесам, рыщущим по улице в человеческом облике, четыре антропоморфные фигуры представлены в двух видах, различающихся цветом. В целом они выглядят как некий «хоровод» из чередующихся темных и светлых фигур. Полочане изображены сидящими в запертых жилищах при свете луны. Бесы изображены в традиционном для нечистой силы обличье: волосы дыбом, сзади хвосты, у темных демонов — когтистые лапы.

Вторая миниатюра иллюстрирует эпизод «навье бьют полочаны» и показывает, как уже днем демонические всадники верхом на белых конях (у переднего всадника когтистые лапы) поражают мечами вышедших из жилищ полочан. Белый конь считался атрибутом святого Тодора на Балканах, белых коней оседлали и демоны на древнерусской миниатюре. Однако сопровождавшие Тодора мертвецы-оборотни являлись из преисподней и боялись дневного света, а на древнерусской миниатюре над демоническими всадниками светит солнце.

В Центральной Европе (славянском и австрийском ареалах) распространены представления о белых конях — выходцах с того света: они оставляли отпечатки копыт, роняли подковы или вообще двигались без следов, как загробная дружина святого Вацлава, первого чешского святого князя, если верить не вполне верифицируемым записям, сделанным в XIX веке чешским фольклористом Йозефом Вирджилом Громанном (1831–1919). Эти конские мотивы объединяют балканский ареал с восточноевропейским.

В балканской традиции на Троицу (Русальную неделю) ряженые, иногда вооруженные мечами, как всадники на миниатюре, исполняли танцы, взявшись за руки. При этом нельзя было нарушать хоровод — расцепляться. Посредством этих «игрищ» также поминали мертвых.

На первой миниатюре в соответствии с летописным повествованием представлен ночной «хоровод», где бесы шествуют, не сцепившись руками. Полоцкие нави были видимы, но выходившие из домов погибали от болезни — и это напоминает нам о балканском запрете покидать дом в День святого Тодора, когда не разрешалось даже освещать жилище изнутри. На миниатюрах полочане изображены вышедшими из домов днем: они разглядывают демонических всадников, а на ночных навий смотрят из окон. «Ночная» миниатюра изображает не просто хоровод, а навье коло — коло мертвых, известное на Балканах. Славяне-македонцы верили, что обратный ход хоровода способен «затанцевать» эпидемию, вызванную нечистой силой, — вспомним, что, спасаясь от мертвецов, нужно было пятиться задом.

Вторжение покойников и смерти в мир живых в Полоцке можно назвать «окказиональным», связанным с эпидемией. В отличие от него, календарно «запрограммированными» были посещения живых мертвецами в периоды смены годовых циклов, особенно на Новый год, в русские Святки, римские сатурналии и т. п.[91] С этими вторжениями справлялись при посредстве карнавальных ритуалов — ряжения, так как ряженые покойники и нечистая сила были не страшны, а смешны. Кроме того, периоды их разгула ограничивались календарными сроками — самыми короткими днями года и т. п. (см. о «дедах» и греческих антестериях в главе 2).

Конный дух в Китае

Чтобы прекратить нашествия и эпидемии, христиане должны были замаливать свои грехи. В Китае эпохи древней империи Хань людям приходилось идти на уступки и переговоры со злыми духами. В одной из легенд рассказывается о чиновнике по имени Вэнь, который из-за разгульной жизни настолько истощил свои силы, что мог стать лишь призраком после кончины. И действительно, после смерти Вэня встретили на коне в сопровождении слуг. Случайные свидетели в ужасе бросились наутек, но он нагнал их и велел, чтобы ему воздвигли кумирню, пригрозив бедами, если этого не сделают (Гань Бао, V, 92). Вскоре и правда началось моровое поветрие, и дух через шаманку пригрозил народу очередными несчастьями. Тучи мух приносили людям гибель, а затем начались пожары, подступившие ко двору правителя. В итоге решено было ублажить духа. В чиновном Китае это требовало не только учреждения культа, но и повышения по службе. Наследникам злого духа пожаловали высокие должности, а для самого беспокойного духа возвели храм. Только тогда бедствия прекратились.

Глава 11. Проводы покойника

«Хвали жен на костре»

Эта максима — фраза из эддических «Речей Высокого» (Одина) — уже приводилась в связи с описанием обычая убивать женщину на похоронах вождя. Арабский путешественник Ибн-Фадлан в начале Х века описал этот ужаснувший его обычай: в мусульманском раю гурии, ублажающие праведников, были небесными созданиями, а не принесенными в жертву наложницами.

Героини эпоса тоже следовали этому завету Одина, ведь эпические герои принимали смерть по собственному выбору, демонстрируя неустрашимость. В исландских песнях о Нифлунгах и «Саге о Вёльсунгах» героиня Брюнхильд (Брунгильда из немецкой «Песни о нибелунгах») убила себя на погребальном костре своего возлюбленного Сигурда, устроенном как брачное ложе, и отправилась за ним в Хель. Сигурд не пал в битве и поэтому не заслужил воинского рая — Вальхаллы.

Брюнхильд не была женой Сигурда, и она упрекает его законную жену Гудрун в том, что та не решилась последовать на тот свет за мужем. На похоронах Брюнхильд велит убить дружину из рабов и рабынь, чтобы устроить «свадебный поезд», и эта «свадьба» отправляется в преисподнюю. Перед тем как убить себя, она пророчествует о несчастном будущем виновных в гибели Сигурда Нифлунгов и его вдовы Гудрун, ведь на том свете ей уже доступны тайны грядущего.

Как уже говорилось, обычай убийства или самоубийства вдовы на похоронах мужа, известный в индуистской традиции (сати), был распространен у разных индоевропейских народов. Предполагается, что женоубийство считалось нормой, восходящей к древности. В Средние века русская княгиня Ольга якобы тоже торопилась в Царьград и приняла там христианство, чтобы не последовать на тот свет за убитым мужем — князем Игорем. Однако, судя по летописи, ей не грозила такая участь, напротив, к вдове явились сваты, которых она, подобно некоей валькирии, спровадила на тот свет прямо в ладье. И справила «тризну» на кургане мужа, перебив во время пиршественных излишеств древлян, которых винила в его смерти.

От обычая убивать вдов на похоронах мужа в Индии начали отказываться уже в древние времена. В ведийских гимнах говорится, что вдова лишь на время ложилась на погребальный костер мужа, а затем предавалась горю вместе с остальными. Впрочем, при последующем угощении разрешались танцы и смех[92] (вспомним о ритуальном смехе русских дружинников при виде разгоревшегося костра).

Похоронные причитания

Законная жена Сигурда Гудрун была так потрясена смертью мужа, что не могла проронить ни слезинки. Лишь когда окружающие ее жены сняли покров с тела убитого, она заголосила так, что закричали птицы на дворе. Ее поэтический плач возвеличивал убитого конунга:

Чтили меня

воины конунга

больше, чем дев

Одина смелых[93].

Гудрун упоминает дев Одина — валькирий, гордо противопоставляя себя Брюнхильд, которую она обвиняет в смерти Сигурда. Брюнхильд же смеется, услышав плач вдовы.

Поэтическими причитаниями скорбь по умершим выражали многие народы. «Отец истории» Геродот (II, 79) возводил этот обычай к оплакиванию безвременно умершего сына первого египетского царя. В древнейшем эпосе о Гильгамеше дух сгинувшего в преисподней великана Энкиду был временно отпущен для свидания с героем, и тот в своем «плаче» спросил его о судьбах живых и мертвых:

«Того, кто в сраженье убит, видал ты?» — «Видел,

Отец и мать его утешают,

И жена его над ним склонилась».

«Чье тело брошено в степи, видал ты?» — «Видел,

Его дух в Земле не имеет покоя»[94].

Поэтический диалог с умершим характерен и для северных русских причитаний. При этом покойника не принято звать по имени, поскольку в причети сохраняется архаическое представление о том, что нельзя кликать смерть на его близких. Весь мир должен попрощаться с умершим, поэтому причеть нередко достигает в своем объеме целой поэмы, особенно у таких замечательных исполнительниц, как вопленица Ирина Андреевна Федосова (1827–1899). Девушка, согласившаяся последовать на тот свет за умершим вождем русов в Х веке, тоже затягивала погребальную песнь, потому что во все времена было трудно расставаться с миром живых.

Плач Федосовой о писаре выглядит парадоксом внутри фольклорной культуры, воплощающей устную, дописьменную традицию. Однако народ был наслышан и о Священном Писании, и уже в Средние века распространился обычай давать в руку умершего грамоту с разрешительной молитвой об отпущении грехов (сходные письма адресовали судьям иного мира в Китае). Сам плач был призван показать безгрешность умершего, недаром вологодские плачи в недавнем издании названы «челобитной на тот свет»[95]. В плаче о «хитромудром» писаре, который защищал крестьян от неправедных судей, плакальщица вспоминает о временах, когда добрые люди не знали горя. От добрых людей горе пряталось в темных лесах, в «океан-море», покуда некие ловцы не выловили чудовищную рыбу. В утробе чудовища они нашли золотые ключи, и далее античный сюжет «ящика Пандоры» (конечно, неизвестный русским крестьянам) разворачивается на основе русского фольклора. Ключи подошли к подземелью, и горе, как воплощение смерти, вырвалось из преисподней.

Овдовило честных мужних молодых жен,

Обсиротило сиротных малых детушек!

Уже так да это горе расплодилося —

По чисту полю горюшко катилося,

Стужей-инеем оно да там садилося,

Над зеленым лугом становилося.

С того мор пошел на милую скотинушку,

С того зябель (холод. — В. П.) на сдовольны эты хлебушки,

Неприятности во добрых пошли людушках.

Смерть погрузила мир в хаос, что сразу же отсылает нас к древнему сюжету о смерти сакрального правителя или бога, которая воспринимается как предвестие гибели мира. Но по писарю причитают православные люди, которые рассчитывают на его заступничество на Страшном суде, ведь на земле властвуют неправедные судьи: «во конец они крестьян всех разоряют!»

Может, станешь у престола у Господнего,

Ты порасскажи владыке свету-истинному

Ты про обчество крестьян да православных!

Знать за наше за велико беззаконье

Допустил Господь ловцов да на киян-море.

<…>

Зло несносное велико это горюшко

По Россиюшке летает ясным соколом,

Над крестьяными, злодийно, черным вороном[96].

На похоронах на Русском Севере плакальщицами были только женщины. В средневековых поверьях ирландцев вестница смерти банши, извещавшая о близкой кончине птичьими криками, считалась душой плакальщицы, являющейся из иного мира. Но в архаической традиции, для которой существенными были род смерти и статус умершего, существовали мужские и женские плачи. Мужские плачи славили героическую гибель на поле боя, а женские передавали боль от разлуки с любимыми[97].

В «Слове о полку Игореве» есть образец таких плачей — плач Ярославны, жены Игоря, который от стен Путивля доносится до Дуная, края славянского мира:

«Полечю, — рече, — зегзицею (кукушкой. — В. П.) по Дунаеви,

омочю бебрянъ рукавъ въ Каялѣ рѣцѣ…»[98]

Ведь дружине русичей, потомков солнечного Дажьбога, грозит погибель:

Въстала обида въ силахъ Дажьбожа внука,

вступила дѣвою на землю Трояню;

въсплескала лебедиными крылы

на синѣм море, у Дону…

И далее об Игоре:

О, далече, зайде соколъ, птиць бья, — къ морю!

А Игорева храбраго плъку не кръсити (не воскресить. — В. П.).

Но завершается сюжет победными мотивами возвращения Игоря в Киев:

Солнце свѣтится на небесѣ, —

Игорь князь въ Руской земли;

дѣвици поютъ на Дунаи, —

вьются голоси чрезъ море до Киева.

<…>

Княземъ слава а дружинѣ!

Аминь.

Уже говорилось, что смерть князя Александра Невского ассоциировалась с заходом солнца, возвращение князя Игоря — с солнцем в зените. Напомню, что в приведенном «мужском» плаче по Энкиду посмертная судьба павшего в битве противопоставляется судьбе оставленного без погребения.

Древние поверья о вещих птицах — соколе, вороне, кукушке и лебеди — используются в фольклорных причитаниях и «Слове о полку Игореве» в историческом контексте крестьянских бед и поражения Игорева войска и становятся поэтическими метафорами. Птицы также упоминаются в причети вдовы о муже: во сне к ней прилетает «мелкой соловеюшко, друга птиченька — орел да говорючий». Вряд ли эти метафоры отражают пережитки представлений о метемпсихозе — переселении душ. В белорусских «голошениях» говорится, как птицы летят, а «мурашачки» (муравьи) идут из вырия (рая), что напоминает о мировом древе и пути на тот свет Совия (глава 2), которого насекомые тревожили на этапе похорон на дереве[99]. Будя вдову, «вещие» птицы сообщают ей весть с того света:

«Тебя ждет в гости любимое гостибище —

Твоя милая надежная головушка.

Там пострено хоромное строеньицо —

Прорублены решетчаиты окошечка…

Настланы столы там дубовые…

Поразостланы там скатерти всё браные,

И положены там кушанья сахарные,

И поставлены там питьица медвяные».

Но вместо готового к пиру загробного пристанища отправившаяся в путь вдова обнаруживает лишь могилу с животворящим крестом.

«Обманул да меня малый соловеюшко,

Облукавил ведь орел да говорючий:

Не поставлено хоромное строеньице…

Заросла эта могила муравой травой!

Из живого мертвый станется,

Из мертва живой не сбудется!»[100]

Причитающая вдова непохожа на скандинавских язычниц Сигрун и Брюнхильд, готовых разделить погребальное ложе с убитым и отправиться на тот свет, а вещие птицы оказываются обманщиками. Призыв плакальщицы вернуться в мир живых «хоть голубочком, хоть кукушечкой» остается неуслышанным. Погребальный плач — причеть — сохраняет строгую ритуализированность и соответствует этапам похоронного обряда, завершающегося погребением в могиле и возвращением в дом, где поминальная трапеза символически объединяет живых и мертвых. Сам ритуал помогает преодолеть последствия вторжения смерти в мир живых.

Успение Владимира Святославича и славянская традиция

Загадочным остается смысл погребальной церемонии, описанной в «Повести временных лет» под 1015 годом, когда скончавшегося Владимира Святославича, крестителя Руси, выносили из терема через пролом в стене. Дело в том, что такой обычай был связан с похоронами колдуна или вампира, о чем говорилось в главе 9. Историческое объяснение можно найти в контексте 1015 года: опасность, исходящая от смерти Владимира, вступившего в родовую распрю — конфликт с сыновьями, нейтрализуется в летописи христианским погребением в Десятинной церкви, где при летописце находят последнее пристанище и его дети, весь княжеский род.

Крестивший Русскую землю князь Владимир Святославич стремился политически «урядить» свои владения, для чего сразу после Крещения (988 год) разослал сыновей по подвластным ему городам и волостям. Это стало началом политической драмы — распрей внутри княжеского рода, поскольку старший сын Владимира Ярослав, вокняжившийся в Новгороде в 1014 году, отказался давать положенный «урок» отцу в Киев. Между отцом и сыном назревала война, но «Богъ не вдасть дьяволу радости (замечает летописец. — В. П.). Володимеру бо разболѣвшюся… в ней же болести и скончася мѣсяца иуля въ 15 день. Умре же на Берестовѣмь, и потаиша и, бѣ бо Святополкъ Кыевѣ».

События тысячелетней давности остаются проблемой и для историков. Неясно, как туровский князь Святополк оказался в Киеве, где Владимир рассчитывал на любимого сына Бориса, вверив ему войско для борьбы с печенегами. Из сообщений немецкого хрониста Титмара Мерзебургского следует, что Святополк (как и Ярослав) пребывал в конфликте с «отцом» и тот держал Святополка в темнице.

Казалось бы, тайные похороны были на руку Святополку, который выигрывал время для расправы с братьями-конкурентами. Он держал их в неведении и после расправы над Борисом выманил Глеба из Мурома известием о болезни уже почившего отца.

Но дальнейшее описание обряда похорон делает текст еще более загадочным. «Ночью же разобрали помост между двумя клетями, завернули его в ковер и спустили веревками (“ужами”) на землю; затем, возложив его на сани, отвезли и поставили в церкви святой Богородицы (Десятинной), которую сам когда-то построил. Узнав об этом, сошлись люди без числа и плакали по нем — бояре как по заступнике страны, бедные же как о своем заступнике и кормителе. И положили в гроб мраморный, похоронили тело его, блаженного князя, с плачем»[101].

Зачем нужно было «таить» тело Владимира, если церемония продолжилась торжественным погребением в мраморном саркофаге в Десятинной церкви при стечении плачущего народа? Этнограф Дмитрий Николаевич Анучин (1843–1923) в классической работе, посвященной древнерусскому погребальному обряду, предположил, что термин «потаиша» означает в летописном контексте ритуал обряжения — заворачивания в ковер, тем более что в древнерусских текстах этот ритуал передавался глаголом «спрятывати» (убирать)[102]. Впрочем, читатель помнит, как хранилась в тайне смерть Фрейра и Цинь Шихуанди. Скорее всего, смерть Владимира скрывали от Святополка. Возможно, приближенные почившего князя решились на вынос тела ночью, что никак не соотносится с традиционной обрядностью (как христианской, так и дохристианской, описанной Ибн-Фадланом), чтобы выиграть время, не извещая Святополка о смерти Владимира. «Сказание о Борисе и Глебе» приписывает Святополку организацию тайных похорон, и он был, безусловно, заинтересован в сокрытии смерти князя от братьев — претендентов на престол. Но начальный ход погребальной церемонии озадачивает не меньше, чем поведение организаторов ритуала. Ночную церемонию, заворачивание тела в ковер — аксессуар княжеского быта — и особенно помещение тела (летом!) на сани можно объяснить лишь частично. Так, сани напоминают архаическую бесколесную повозку в Древней Руси, на которой было принято не только хоронить, но и везти на свадебную церемонию — иной семейный «обряд перехода».

Миниатюра из Радзивилловской летописи: тайное погребение Владимира Святославича.

Библиотека Российской академии наук

При этом вынесение обернутого в ковер «блаженного князя» через пролом в стене нельзя списать просто на церемониальную архаику. Этот обычай имеет скандинавские параллели, но вынос необычным путем — сквозь специально проделанный выход — свидетельствует, что покойника опасались в большей мере, чем при обычной церемонии. Напомню, что сохраняющийся обычай выносить умершего ногами вперед связан со стремлением предотвратить его (и смерти) возвращение в дом. Вспомним и историю смерти Скаллагрима (рассказанную в главе 9), которого пришлось выносить через пролом в стене, перевозить на корабле через пролив и там насыпать над опасным мертвецом курган. Не менее показателен обряд, предотвращающий превращение умершей в упыря, описанный в уже приведенной ранее сказке № 363 из сборника Афанасьева: умершую после общения с упырем вынесли через яму, вырытую под порогом.

Один из центральных сюжетов «Слова о полку Игореве» — вещий сон киевского князя Святослава, предвещающий поражение Игоря от половцев. В своем златоверхом тереме князь видит кровлю без потолочной балки — матицы: именно так разбирали часть жилища, чтобы дать выход душе в загробный мир. Святославу при длительной агонии видится, что его одевают в черную паполому (погребальное одеяние в греческом православном обряде), а из колчанов «поганых» половцев сыплют на него жемчуг. Вещий сон представляет собой описание погребального обряда: он включает и ночное карканье («граянье») зловещих воронов, предвещающих погибель «соколов» — вождей русского войска, и осыпание жемчугом, которое направлено против потенциально вредоносного мертвеца. Согласно распространенным верованиям, умерший, который намеревается выйти из могилы, примется пересчитывать жемчуг, зерно и прочие сыпучие предметы и забудет о кознях.

Владимир Святославич немало нагрешил, пока был язычником, но спасся от адских мук, обратившись к Христу, и не давал видимого повода опасаться, что после смерти он станет упырем. Впрочем, начальному летописанию (сказаниям о первых князьях) свойственна констатация необычной смерти правителей: достаточно вспомнить прямых предков Владимира — Игоря (казненного восставшими древлянами) и Святослава (из черепа которого печенежский хан сделал пиршественную чашу). Даже упомянутое христианское погребение Ольги, заповедавшей «не творити трызны над собою», описывается как некий казус. Специфика этих казусов роднит летописные сюжеты с историями смерти скандинавских правителей в «Саге об Инглингах» и с вещим сном в «Слове о полку Игореве». Может быть, составитель «Повести временных лет», писавший под диктовку любимца Ярослава, киевского князя Всеволода, желал еще раз продемонстрировать историческую правоту Ярослава? Недаром он подчеркивал, что смерть Владимира свидетельствовала о Божием покровительстве, данном Ярославу. Отвратительная смерть братоубийцы Святополка Окаянного (историческое «эхо» смерти Владимира), погибшего в некоей «пустыне между чехами и ляхами», где его могила продолжала источать зловоние[103], выражает ту же тенденцию прославления Ярослава. Святополк не был похоронен с сородичами — членами княжеского рода в основанной Владимиром Десятинной церкви. Кстати, на радзивилловской миниатюре погребенный под курганом Святополк изображен в позе неупокоенного — с раскинутыми руками[104].

Миниатюра из Радзивилловской летописи: погребенный Святополк.

Библиотека Российской академии наук

В русской истории известны и другие случаи с похоронами правителей, напоминающие прецедент с выносом тела Владимира. Гиганта Петра Великого, умершего после болезни и не оставившего завещания, смогли вынести лишь через окно Зимнего дворца. А гроб его, согласно древнерусской традиции (хоть император и отринул наследие Древней Руси), положили на сани и повезли через скованную льдом Неву по специально проложенному мосту к Петропавловской крепости. Церемония укладывалась в формирующиеся фольклорные стереотипы восприятия Петра. Историк Евгений Викторович Анисимов усматривает в ней исток сюжета распространенного лубка «Как мыши кота хоронили», где сани усатого гиганта вместо коней тащат восемь мышей[105]. Конечно, в народном сознании вынос тела через окно также воспринимался как похороны опасного мертвеца[106] и «Антихриста». Замечу, что лапы кота на лубке связаны «ужами» (так спускали на погребальные сани Владимира).

«Технические» сложности, связанные с похоронами первого императора, человека великанского роста, явно не волновали народ, который около столетия назад стал свидетелем гибели другого правителя, чья ориентация на западные ценности заставляла видеть и в нем губителя православия. Это был Лжедмитрий I, который сам выпрыгнул из окна, спасаясь от преследователей, но был убит, выволочен нагим из Кремля и оставлен непогребенным на площади «для позора». По Москве, однако, пошли слухи о «чудесных знамениях», творящихся возле трупа, например самостоятельно возгоравшихся вблизи свечах. Пришлось оттащить тело в скудельницу и бросить там в общую могилу. Во время переноса «поднялся по всему городу страшный вихрь, сорвавший кровли с нескольких церквей и башни с городских стен» — согласно слухам, строения крушила сверхъестественная сила мертвеца-еретика. А чудеса продолжились: труп вновь оказался на поверхности вдали от могилы. Жителям стало ясно, что они имеют дело не просто с еретиком, а с колдуном. Пришлось прибегнуть к радикальной мере избавления от беспокойного мертвеца: самозванца сожгли, а прах развеяли.

«Похороны» Лжедмитрия действительно относятся к типичным для народной традиции похоронам колдуна или «заложного» покойника, тело которого не приемлет земля, а душа рвется из трупа в виде вихря, срывающего крыши строений — особенно с башен над воротами. Дмитрий Константинович Зеленин, специально изучавший тему «заложных» покойников[107], не решался напрямую связывать эти представления с дохристианской «языческой» эпохой, хотя универсальное распространение верований о вредоносных мертвецах у разных народов имело схожие обрядовые действия, призванные воспрепятствовать их возвращению в мир живых. Пролом в стене для выноса трупа известен не только скандинавам и восточным славянам, но и славянам южным. У болгар умершего в опасное время — например, в пост на Тодоровой неделе, так как сам святой Тодор (Феодор) считался «святым вампиром», воплощением первой недели Великого поста, — нужно было хоронить в выгребной яме, минуя церковь, а из дома выносить через пролом в стене. Показательно, что в славянском ареале в дохристианскую эпоху (VII–X вв.) наблюдается «зеркальное» отражение этого обычая в погребальном обряде. В ту пору у всех славян господствовала кремация, но кремированные останки помещали в погребальную камеру — имитацию загробного жилища под курганом, — а одну из стен камеры оставляли разобранной.

Еще раз напомню, что умерший до упокоения в могиле представлял угрозу для живых, поэтому совершались многочисленные обряды, призванные препятствовать возвращению смерти в мир живых. Это касается не только простонародных суеверий. «Хтоническим» был и культ античных героев, жертвы которым приносились на их могилах ночью (время выноса тела Владимира), чтобы загробный покровитель не превратился в упыря. Тем не менее сюжет похорон князя Владимира нельзя свести к «общему месту» традиционной обрядности: этот летописный случай был явно индивидуальным, а смерть Владимира вселяла страх в окружение правителя. Неизвестно, способствовали ли этому физиологические обстоятельства, например тяжелая агония или болезнь, когда требовалось создавать специальные проходы для облегчения расставания с душой, но сама ситуация распри внутри только что принявшего крещение княжеского рода приводила к обрядовому конфликту, стремлению предотвратить ссору между живыми и мертвыми. Торжественное погребение Владимира Святославича в Десятинной церкви должно было уменьшить страх, обычно поглощающий общество в момент кончины правителя. Летописцу и следовавшим ему церковным историкам — вплоть до церковного историка Нового времени митрополита Макария — оставалось лишь сетовать на «малое потщанье» новых русских христиан, которое не позволило посмертно прославить чудесами «нового Константина», крестившего Русскую землю. На миниатюре Радзивилловской летописи, созданной в XV веке, Владимир закономерно изображен с нимбом.

Впрочем, неканоническое обращение с покойниками, подозреваемыми в «нечистой» кончине, еще долго вызывало возмущение средневековых православных книжников. Так, Серапион Владимирский уже в XIII веке обличал в маловерии тех, кто винил самоубийц и утопленников в стихийных бедствиях и выкапывал их из могил для посмертной расправы.

Кризис власти и смерть правителя: похороны Вильгельма Завоевателя

Отношение к умершим правителям с современной точки зрения представляется парадоксальным не только в связи с похоронами князя Владимира Святославича. Историк-медиевист Михаил Анатольевич Бойцов обнаружил кажущееся непочтительным поведение в отношении князей церкви, епископов, пап и светских правителей в Средние века[108]. Так, Вильгельм Завоеватель, подчинивший Англию в 1066 году, слег в постель и умер в родной Нормандии в монастыре у стен Руана в 1087 году во время войны против французского короля. По некоторым сведениям, он был ранен из-за споткнувшегося коня, что напоминает о роли этого животного как проводника на тот свет. Его старший сын и наследник тем временем находился при дворе французского короля, почти как в распре между князем Владимиром и сыновьями. Вильгельм упокоился, вручая душу Деве Марии (Владимир был похоронен в церкви Богородицы), но погрести его было некому, так как знать бросилась в свои владения, чтобы не потерять их в грядущей усобице, а дворня грабила «выморочное» имущество, пока покойный нагим лежал на полу.

Раненый Вильгельм Завоеватель. Гравюра по рисунку Пауля Преча, 1860 г.

Albertina, Wien

Панические настроения охватили весь Руан, и, хотя клир смог организовать погребальную церемонию в монастыре, епископ Руана заявил, что тело следует отправить для похорон в Кан на лодке. Благочестивый рыцарь оплатил последний путь короля, но в Кане процессию поджидало стихийное бедствие — пожар. Горстке монахов удалось завершить погребение в аббатстве Сен-Стефан, но препятствием для церемонии стал феодализм — тот самый строй, который умерший насаждал на всем завоеванном пространстве. Некий феодал прервал похороны, заявив претензию на ту землю, которая была присвоена королем для строительства аббатства. Для продолжения церемонии с владельцем земли пришлось расплатиться, а дальше в силу вступили естественные обстоятельства: труп распух и начал разлагаться. Вильгельма едва смогли уместить в каменный саркофаг, и обряд был совершен наспех из-за зловония. Отмечу, что финал жизни Вильгельма Завоевателя очень напоминает летописный рассказ о смерти Святополка Окаянного, инициатора распрей после кончины Владимира Святославича: князь-братоубийца тоже умер в изгнании и его могила источала смрад.

Деяния Вильгельма описал английский хронист конца XI — первой трети XII века Ордерик Виталий (современник составителя «Повести временных лет»). Они частично вошли в его «Церковную историю», и комментарий к описанию похорон правителя вполне каноничен: «Каким вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, и ничего не возьмут от труда своего, что мог бы он понесть в руке своей» (Еккл. 5:14). В итоге для упокоения основателя целой «империи» не нашлось и клочка земли. Английский хронист, признавая величие Вильгельма как справедливого и благочестивого правителя, не мог простить ему смерти тысяч людей, обличая преступления его норманнов, гордившихся своими злодеяниями и считавших себя вне закона. Ему вторили и другие европейские хронисты, считавшие Вильгельма тираном[109].

Михаил Анатольевич Бойцов, анализируя схожие парадоксы в отношении похорон светских и духовных правителей, приводит разные историографические объяснения этой парадоксальной ситуации, например поведение совершавших обряд зависело от конкретных исторических условий. В главке «Похороны правителя» говорилось о ритуализованном хаосе, в который погружалось общество при известии о смерти правителя. При этом великий английский археолог Гордон Чайлд отмечал: «С прогрессом цивилизации обряды и сооружения поглощают все меньшее количество энергии и ресурсов общества… У некоторых обществ на поздних стадиях варварства и в начале цивилизации строительство гробниц и подготовка к погребальным церемониям были главной целью накопления и расходования индивидуального богатства. В дальнейшем положение меняется коренным образом. Это, однако, не означает убавления родительской или сыновней любви. Если бы археология была в состоянии измерить это чувство, она, без сомнения, доказала бы, что оно возросло и что более экономные средства его проявления, видимо, могут быть поставлены в связь с более возвышенной идеологий»[110]. Если стремиться обнаружить свидетельства такого «прогресса» в отношении к похоронам правителя, то можно понять дворню, растаскивающую инвентарь своего почившего господина и не желавшую самой становиться погребальными инвентарем, то есть сопровождать покойника в могилу.

Послесловие: загробный юмор

Смех и смерть считаются несовместимыми в современной культуре. Запрет на смех был известен и культурам архаичным: полинезийский герой Мауи не смог одолеть старуху-смерть из-за того, что птичка рассмеялась, заметив его потуги. Вещая птица демонстрировала в мифе, что смерть непреодолима. Смех присущ миру живых, мертвые же могут лишь скорбеть о своей участи, и даже райское блаженство лишено радостного смеха, ведь сподобившиеся этого блаженства должны молить о спасении грешников.

Начало человеческой культуры было тесно связано с ритуальными опытами преодоления смерти — а именно той угрозы, которую она создавала, разрушая единство человеческого коллектива. Более «оптимистичный» ритуал в народной обрядовой культуре вводил смерть в мир живых в облике ряженых, представлявших существ иного мира не страшными, а скорее смешными, ведь ряженые покойники могли воскресать. Эта традиция «сельских» календарных праздников трансформировалась в карнавальную культуру европейского города эпохи Ренессанса, исследованную русским мыслителем Михаилом Михайловичем Бахтиным. Во время карнавала сама смерть выступала не только смеющейся, но и беременной — чреватой новой жизнью. Ряженый покойник во время славянских календарных обрядов также наделялся сексуальными способностями, отличавшими его от угрожавших всему сущему «живых мертвецов» исландских саг.

Впрочем, традиции исландских саг тоже был не чужд специфический загробный «юмор», выручивший находчивого исландца, едва не попавшего в лапы выходца с того света. Этому сюжету исландской «Пряди[111] о Торстейне Мороз по коже» посвящена специальная работа знаменитого медиевиста и культуролога Арона Яковлевича Гуревича[112]. Дружинник норвежского конунга-христианина Олава Трюггвасона исландец Торстейн, вопреки предостережению конунга, в одиночку пошел в отхожее место. В этом нечистом пространстве ему повстречался выходец из преисподней. Обреченного дружинника спасла фольклорная находчивость: он принялся заговаривать зубы мертвецу. Так герои русских сказок просят Бабу-ягу показать им, как нужно правильно садиться на лопату, чтобы отправить в топку наивную колдунью. Исландец же стал расспрашивать мертвеца о загробных судьбах героев древнего эпоса — о Сигурде и его эпическом сопернике Старкаде. В соответствии с архаическими представлениями о всезнании выходцев с того света мертвец начал изображать, как вопят герои былых времен в муках адского пламени. При этом он тут же добавил, что Сигурд ведет себя достойно эпического героя и сам подносит топливо к печи. Однако инфернальный «юмор» этого рассказа состоит в том, что Сигурд как раз и является этим топливом.

Возможно, здесь имеет место христианская интерпретация древнего обряда кремации: с индоевропейских (ведийских) времен она воспринималась как «приготовление» умершего к вечной жизни, недаром Баба-яга норовила пристроить гостей на лопату для сожжения в печи. Но в цитируемой «Пряди» этот «обряд перехода» воспринимается уже как адская мука.

Громче всех, по словам выходца с того света, стенал чудовищный великан Старкад, и, передразнивая его, мертвец разбудил конунга Олава. Тот понял, что нечистая сила угрожает его дружиннику, и ударил в церковный колокол. Колокольный звон заставил нечистого провалиться в преисподнюю, ведь отхожее место служило входом в нее (ср. источавших зловоние нечестивцев и тиранов Святополка Окаянного, Ивана Грозного и пр.). Так исландец Торстейн был спасен, но прозвище «Мороз по коже» осталось за ним в фольклорной памяти исландцев. И конечно, они не видели в этом сюжете ничего юмористического (как и в рассказе о Дисе, замерзшей насмерть при справлении нужды).

История о хитроумном Торстейне относится к распространенному в мировом фольклоре сюжету о «глупом черте», которого обманывает находчивый одиночка. Например, явившегося ночью мертвеца можно было заговорить до рассвета длинным рассказом о «житии» растений (упомянутом в главе 7). Сам сюжет перекликается с рассказами о хитроумном солдате (им и является дружинник Торстейн), способном обмануть смерть и самого Сатану.

Впрочем, хитрость солдата, обманувшего смерть и заманившего ее в гроб, не находит сочувствия у Всевышнего: обман не может быть признан правдой на небесах. Вариант подобной русской сказки сохранился в фольклоре почти исчезнувшего прибалтийско-финского народа водь. В ней солдат Кузьма также не мирится с жизнью в рае и аде, где не дают понюшки табака, а любопытную смерть, желающую нюхнуть зелья, заманивает в табакерку. Много лет он носит ее с собой как пленницу. Пока наконец не вмешивается Господь, видящий, что люди перестали умирать, и не восстанавливает первопорядок. Освобожденной смерти Бог завещает: «Ты должна делать все по правде… убивать всех по порядку, бедных и богатых, кого Бог отправил убивать»[113].

Постепенно человечество отказалось от попыток магического преодоления смерти, но не прекратило мечтать о бессмертии. Древний призрак эйнхериев, презирающих смерть и жаждущих воинской славы, возродился на полях сражений во время Наполеоновских войн, и орлы украсили памятники героев, установленные на местах битв. С древних времен античный мир страшили дружины германцев и кельтов, не боящихся смерти, ведь их ждала посмертная слава, а души отлетали в воинский рай. Они могли разрушить оплоты древних цивилизаций, угрожая Риму и Константинополю, но построить ничего подобного у них не получилось. От этих племен остались песни, вроде «Песни о нибелунгах», — и современный читатель не может понять, что движет их героями, будто стремящимися к самоуничтожению.

В славянских поверьях грешники оставались после смерти неприкаянными душами на земле и в виде ходячих мертвецов угрожали жизни живых. В нынешнюю же эпоху коммерческой погребальной индустрии и информационных технологий сформировался техногенный миф о неистребимости той информации, которую накопил каждый индивид. И это стало проблемой для православных теологов, поскольку вместе с информацией в каком-то смысле сохраняются и грехи, совершенные человеком при жизни. Обрекает ли это души покойных на вечные муки? Католическое учение о чистилище призвано отчасти ответить на этот вопрос: покоящиеся в могилах могут надеяться на молитвы и благочестивые приношения живых, но окончательное решение зависит от Страшного суда.

Возможно, отсюда проистекают отмечаемые современными исследователями отсутствие выраженного культа мертвых в Европе до XIX века и «революция чувств» в отношении темы смерти и погребений в новой истории, по большей части не ориентированной на религиозный канон (вспомним о перезахоронении Наполеона)[114]. Глобально изучавший отношение к бессмертию в традиционных культурах Джеймс Фрэзер не решился дать однозначный ответ на этот вопрос[115]. Мыслители Новейшего времени в поисках его решения обращались к древним метафорам о перевоплощении душ в божественном космическом теле (Н. О. Лосский) и даже планировали физическое возрождение предков средствами современной науки и их расселение в космическом пространстве (Н. Ф. Федоров, К. Э. Циолковский). В связи с этим хотелось бы напомнить библейский миф о происхождении смерти: человек стал смертным, вкусив плоды с древа познания. Оптимистичнее звучит приписанная Мефистофелю максима Гёте. Она адресована Фаусту, знаменитому искателю физического бессмертия:

Суха, мой друг, теория везде,

А древо жизни пышно зеленеет!

Список рекомендованной литературы

Беляев Л. А. Древнерусское надгробие: мир семантических загадок // Живая старина. 1996. № 3. С. 36–39.

Беляев Л. А. Русское средневековое надгробие. Белокаменные плиты Москвы и Северо-Восточной Руси XIII–XVII вв. М.: Модус-Граффити, 1996.

Дэвис Д. Смерть, ритуал и вера. Риторика погребальных обрядов / пер. с англ. К. Колтуновой. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Исследования в области балто-славянской духовной культуры. Погребальный обряд / отв. ред. В. В. Иванов, Л. Г. Невская. М.: Наука, 1990.

Мари Б. Пляска смерти, или История кладбищ / пер. с фр. Е. Гусаковой. М.: Колибри, 2024.

Мариньи Ж. Дракула и вампиры. М.: Астрель, 2002.

Мерридейл К. Каменная ночь. Смерть и память в России ХХ века / пер. с англ. К. Полуэктовой-Кример. М.: Corpus, 2019.

Мохов С. Рождение и смерть похоронной индустрии. От средневековых погостов до цифрового бессмертия. М.: Common place, 2020.

Седакова О. А. Поэтика обряда. Погребальная обрядность восточных и южных славян. М.: Индрик, 2004.

Смирнов Ю. А. Лабиринт. Морфология преднамеренного погребения. Исследование, тексты, словарь. М.: Восточная литература, 1997.

Соколова А. Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Сурикова О. Д., Толстая С. М. «Причитанья Северного края» Е. В. Барсова. Исследования и материалы к словарю. М.: Индрик, 2024.

Умершие в мире живых. Европейские исследования / под ред. С. В. Соколовского. М.: Альма-Матер, 2024.

Югай Е. Ф. Челобитная на тот свет. Вологодские причитания в XX веке. М.: Индрик, 2019.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Иллюстрации на авантитуле и фронтисписе The Metropolitan Museum of Art

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Литературный редактор Елена Гурьева

Арт-директор Максим Гранько

Бильд-редакторы Мария Мирон

Корректоры Екатерина Васильева, Елена Гурьева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

См. переиздание книги: Токарев С. А. Ранние формы религии / под общ. ред. В. П. Алексеева. М., 1990. О современных исследованиях в западной культурной антропологии и танатологии см.: Дэвис Д. Смерть, ритуал и вера. Риторика погребальных обрядов / пер. с англ. К. Колтуновой. М., 2022.

2

В волшебной сказке, имеющей чрезвычайно архаичные истоки, шкура необходима для перемещения в иной мир. См.: Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 203–210. Использованные в книге ссылки на мотивы волшебных сказок основываются на этой классической работе знаменитого отечественного фольклориста.

3

Схожие обычаи очищения костей от разлагающейся плоти (вторичное погребение) сохранялись у многих народов, в том числе славян на Балканах. См. обстоятельный современный обзор погребальных обрядов: Дэвис Д. Указ. соч.; о славянах: Толстая С. М. Погребение вторичное // Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. Т. 4. М., 2008. С. 92–95.

4

Сравните размышления современного культурного антрополога (Буайе П. Объясняя религию. Природа религиозного мышления / пер. М. Десятовой. М., 2017. С. 275–308) и позицию археолога (Смирнов Ю. А. Лабиринт. Морфология преднамеренного погребения. Исследование, тексты, словарь. М., 1997). Полемику о ритуалах неандертальцев см.: Алёкшин В. А. Неандерталь, Крапина, Монте Чирчео. Ритуалы в среднем палеолите // Археологический вестник. 1998. № 5. С. 242–249.

5

См.: Толстая С. М. Образ мира в тексте и ритуале. М., 2015. С. 422. Сюжеты, относящиеся к архаической славянской (в том числе полесской) традиции, рассматриваются на основе разработок, представленных в этой книге С. М. Толстой и на основе редактируемого ею фундаментального этнолингвистического словаря «Славянские древности» (под общ. ред. Н. И. Толстого. Т. 1–5. М., 1995–2012).

6

Библейские легенды изложены в книге: Грейвс Р., Патай Р. Иудейские мифы / пер. с англ. Л. Володарской. М., 2008.

7

См.: Мелетинский Е. М. Палеоазиатский мифологический эпос. Цикл ворона. М., 1979.

8

Грейвс Р., Патай Р. Указ. соч. С. 135–136.

9

Слова константинопольского патриарха Германа (VIII в.) цитируются по: Штендер Г. М. К вопросу об архитектуре малых форм Софии Новгородской // Древнерусское искусство. Художественная культура Новгорода / ответ. ред. В. Н. Лазарев, О. И. Подобедова, В. В. Косточкин. М., 1968. С. 87.

10

Архиепископ Иларион (Алфеев). Христос — Победитель ада. Тема сошествия во ад в восточно-христианской традиции. СПб., 2001. С. 358.

11

«Народная Библия». Восточнославянские этиологические легенды / сост. О. В. Белова. М., 2004. С. 366–373.

12

Эйнхерии — мертвые воины, павшие смертью храбрых и присоединившиеся в Вальхалле к дружине Одина.

13

См. комментированное издание: Упанишады / пер. А. Я. Сыркина. М., 2000.

14

См. о схожих представлениях в Древней Индии: Маламуд Ш. Испечь мир. Ритуал и мысль в Древней Индии / пер. В. Г. Лысенко. М., 2005.

15

Одним из прижизненных подвигов Геракла было пленение адского пса Кербера, которого герой смог вывести из Аида. О роли собак как проводников на тот свет и сторожей преисподней см.: Петрухин В. Мифы о мире мертвых. От Осириса и Хель до Персефоны и «Божественной комедии». М., 2025. В русской легенде проводником на тот свет оказывается кошка: тем, кто ласково с ней обращался, кошка показывает путь, жестоких — царапает и кусает.

16

«Атхарваведа» — древний индийский текст, собрание заклинаний и заговоров. Это единственная веда, которая описывает не богов и их подвиги, а все стороны жизни человека: устройство жилища, спасение урожая, любовь, лечение болезней, войны, смерть.

17

Под «спиной небосвода» подразумевается центр мироздания — точка, где сложен погребальный костер. Оттуда открывается кратчайший путь на небеса.

18

См.: Пандей Р. Б. Древнеиндийские домашние обряды / пер. с англ. А. А. Вигасина. М., 1990. С. 213 и сл.

19

Бодхисаттва ада. Сутра основных обетов бодхисаттвы Кшитигарбхи / пер. с кит. Д. В. Поповцева. СПб., 2002. С. 15–16.

20

Онианс Р. На коленях богов / пер. Л. Б. Сумм. М., 1999. С. 252–266.

21

Что характерно, у украинцев и белорусов поминальные праздники назывались «дедами».

22

Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества. Т. 2. М., 1913. С. 60.

23

Васильев Л. С. Культы, религии, традиции в Китае. М., 1970. С. 265.

24

Зеленин Д. К. Избранные труды. Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки. М., 1995.

25

Перевод Е. В. Тюлиной.

26

Апотропей (от греч. apotropaios — отвращающий беду) — оберег, защищающий от сил зла.

27

Керы — дети богини Никты-Ночи, духи преисподней, несущие людям беды и смерть.

28

Топоров В. Н. Заметки о балто-славянской похоронной обрядности // Балто-славянские исследования. 1985. М., 1987. С. 10–52.

29

Матузова В. И. Английские средневековые источники. М., 1979. С. 26.

30

Повесть временных лет. Изд. 2-е. СПб., 1996. С. 11.

31

Старославянское обозначение погребального костра «крада» родственно литовскому слову «печь».

32

Мохов С. Рождение и смерть похоронной индустрии. От средневековых погостов до цифрового бессмертия. М., 2020.

33

Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире / пер. с фр. С. Г. Карпюка. М., 2001. С. 166–167.

34

Перевод Н. И. Гнедича.

35

Оссуарий (от лат. ossis — кость) — сосуд, ларец или ящик для костей.

36

Предполагают, что Бран был божеством кельтской мифологии. См.: Мабиногион. Легенды средневекового Уэльса / пер. с вал. В. Эрлихмана. М., 2002. С. 38, 169.

37

См. издание: Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956.

38

См. классическую работу: Де Гроот Я. Я. М. Демонология Древнего Китая / пер. Р. В. Котенко. СПб., 2019. С. 94–95.

39

Толстой Н. И. Язык и народная культура. М., 1995. С. 193–194.

40

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1: (I–VI вв.). М., 1994. С. 369.

41

Переводится как «Победа».

42

Грейвс Р. Мифы Древней Греции / пер. с англ. К. П. Лукьяненко. М., 1992. С. 27.

43

Рифтин Б. Л. От мифа к роману. Эволюция изображения персонажа в китайской литературе. М., 1979. С. 89–90.

44

Ковалевский А. П. Указ. соч. С. 146–147.

45

Уваров П. Ю., Рябинин А. Л. Китай в средневековом мире. М., 2017. С. 45–48.

46

В полесской обрядности запрещалось завязывать обувь на покойнике, так как считалось, что он будет выходить из могилы. По той же причине к обуви умершей ведьмы привешивали замок.

47

Прайс Н. История викингов. Дети Ясеня и Вяза / пер с. англ. В. В. Степановой. М., 2021. С. 252.

48

Игры, в том числе бои гладиаторов, приурочивали к похоронам и римляне. См. о связи спортивных состязаний с погребальными обрядами: Топоров В. Н. Конные состязания на похоронах // Исследования в области балто-славянской духовной культуры. Погребальный обряд. М., 1990. С. 12–47.

49

Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное / пер. с фр. С. Н. Зенкина. М., 2003. С. 184 и сл.

50

Гирц К. Интерпретация культур / пер. с англ. О. В. Барсукова и др. М., 2004. С. 179–200.

51

Повесть временных лет / подгот. текста, пер., коммент. Д. С. Лихачева; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. Изд. 2-е. СПб., 1996. С. 27–28.

52

Михайлова Т. А. Знамения смерти в кельтской эпической и фольклорной традиции // Представления о смерти и локализации Иного мира у древних кельтов и германцев. М., 2002. С. 253–314.

53

Рифтин Б. Л. Указ соч. С. 209–210. Сходным образом на памятнике «Тысячелетие России», поставленном в Новгороде в 1862 году, не оказалось места для Ивана Грозного.

54

Перевод Т. Я. Елизаренковой.

55

Подробнее о том, как распространялись представления о невидимости мертвецов в мире живых и живых на том свете, см.: Толстой Н. И. Указ. соч. С. 185–205. Ср. в других традициях: Неклюдов С. Ю., Новик Е. С. Невидимый и нежеланный гость // Исследования по лингвистике и семиотике: сб. ст. к юбилею Вяч. Вс. Иванова / отв. ред. Т. М. Николаева. М., 2010. С. 392–408.

56

Повесть временных лет. С. 20.

57

«Прославлять себя победой — это значит радоваться убийству людей. <…> Если убивают многих людей, то об этом нужно горько плакать. Победу следует отмечать похоронной процессией» («Дао дэ цзин», глава 31).

58

Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. М., 2000. С. 81–123.

59

Толстая С. М. «Житие» растений и предметов // Славянские древности. Т. 2. М., 1999. С. 220–222.

60

Перевод С. Я. Маршака.

61

Фольклорный театр / сост., вступ. ст., коммент. А. Ф. Некрыловой, Н. И. Савушкиной. М., 1988. С. 48–51.

62

Гусев В. Е. От обряда к народному театру. Эволюция святочных игр в покойника // Фольклор и этнография. Обряды и обрядовый фольклор / отв. ред. Б. Н. Путилов. Л., 1974. С. 49–59.

63

Путилов Б. Н. Миф — обряд — песня Новой Гвинеи. М., 1980. С. 285–286.

64

Плутарх. Исида и Осирис / пер. с др. — греч. Н. Н. Трухиной. Киев, 1996. С. 14–19.

65

См.: Толстая С. М. Обмирание // Славянские древности. Т. 4. С. 462–464.

66

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. С. 147–149.

67

Гань Бао. Записки о поисках духов / пер. с др. — кит. Л. Меньшикова. М., 2004. С. 14–15.

68

Ло Гуань-Чжун. Троецарствие. Т. 1 / пер. с кит. В. А. Панасюка. М., 1954. С. 398. В Средние века правители Китая стремились отказаться от варварских обычаев. Так, Ин-цзун в XI веке запретил обряд, введенный монгольскими завоевателями, — хоронить наложниц вместе с почившим императором (Уваров П. Ю., Рябинин А. Л. Китай в средневековом мире. С. 198, 210).

69

Васильев Л. С. Культы, религии и традиции в Китае. М., 1970. С. 63.

70

Заклятие даоса. Китайские повести XVII века / пер., предисл. и коммент. Д. Н. Воскресенского. М., 1982. С. 114–119.

71

Ло Гуань-Чжун. Троецарствие. Т. 2. С. 118.

72

Волшебный мертвец. Монгольско-ойратские сказки / пер. Б. Я. Владимирцова. М., 1958.

73

Пу Сунлин. Монахи-волшебники. Рассказы о людях необычайных / предисл. и коммент. В. М. Алексеева. М., 1988. С. 328–329. Строительство моста во многих традициях считалось важным свершением. На скандинавских поминальных рунических камнях XI века специально отмечалась эта заслуга, способствующая спасению души.

74

Цзи Юнь. Записки из хижины «Великое в малом» / сост. Т. И. Виноградова. СПб., 2003. С. 259.

75

Проделки Праздного Дракона. Двадцать пять повестей XVI–XVII веков / пер. с кит. Д. Воскресенского. М., 1989. С. 334–353.

76

Оборотням посвящена обширная глава в цитированной книге Я. Я. М. де Гроота.

77

Рассказы у светильника. Китайская новелла XI–XVI веков / пер. К. И. Голыгиной. М., 1988. С. 218–226. Призраки могли получать и телесные наказания палочными ударами (Де Гроот Я. Я. М. Указ соч. С. 321 и сл.).

78

См. вступительную статью О. Л. Фишман к собранию рассказов о нечисти: Цзи Юнь. Записки из хижины «Великое в малом». СПб., 2003.

79

Визионер — человек, способный видеть картины будущего, духовидец.

80

Корабль призраков. Исландские истории о привидениях / пер. с исл. О. Маркеловой. М., 2009. С. 57–64.

81

Гань Бао. Записки о поисках духов. С. 221–222.

82

Путь к заоблачным вратам. Старинная проза Китая / сост. И. Смирнов. М., 1989. С. 49–51, 80.

83

Псевдоэпиграф — в духовной литературе текст, приписываемый какому-либо лицу, не являющемуся настоящим автором (как правило, известному ритору, церковному либо общественному деятелю).

84

Плутарх. Исида и Осирис. М., 2006. С. 14.

85

Отто В. Греческие боги / пер. с нем. О. С. Ракитянской. СПб., 2019. С. 313.

86

Михайлова Т. А. Указ. соч.

87

Виноградова Л. Н. Мифологический аспект славянской фольклорной традиции. М., 2016. С. 165–171.

88

«Слово» продолжает список почитаемых объектов, заключая его упоминанием «дров» — деревьев. Ср.: Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981. С. 16.

89

Толстой Н. И. Указ. соч. С. 138–140.

90

Повесть временных лет. С. 229.

91

О схожих обычаях в Китае и других регионах см.: Кайуа Р. Указ. соч. С. 231 и сл.

92

Пандей Р. Б. Указ. соч. С. 194.

93

Первая песнь о Гудрун // Старшая Эдда / пер. А. И. Корсуна. М.; Л., 1963. С. 117.

94

Эпос о Гильгамеше / пер. с аккад. И. М. Дьяконова. М.; Л., 1961. С. 86–87.

95

Югай Е. Ф. Челобитная на тот свет. Вологодские причитания в XX веке. М., 2019.

96

Причитания / вступ. ст., примеч. К. В. Чистова; подгот. текста Е. Б. Чистовой, К. В. Чистова. Л., 1960. С. 59–62.

97

См.: Михайлова Т. А. Указ. соч. С. 96–173.

98

«Слово» цитируется по критическому изданию: Зализняк А. А. «Слово о полку Игореве». Взгляд лингвиста. М., 2004. С. 437, 444, 447. Неслучайно беда, настигающая русское войско, «географически» привязывается к символическим для фольклора рекам — Дунаю и неведомой Каяле (Калке?). В европейском фольклоре горестную весть обычно передает вещая дева, сидящая на берегу потока.

99

Ср.: о мировом древе, горе и дороге на тот свет в причитаниях: Невская Л. Г. Балто-славянское причитание. Реконструкция семантической структуры. М., 1993.

100

Причитания. С. 109–113.

101

Повесть временных лет. С. 195.

102

Анучин Д. Н. Сани, ладья и кони как принадлежности похоронного обряда // Древности. Труды императорского Московского археологического общества. Т. 14. М., 1890. С. 81–226.

103

Шведский дипломат Петр Петрей схожим образом описывает кончину Ивана Грозного: испускаемый его телом ядовитый дух заставил разбежаться свидетелей кончины. Более того, он передает слух, что само тело царя пропало и не было погребено.

104

Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 17.

105

Анисимов Е. В. Россия без Петра: 1725–1740. СПб., 1994. С. 52–55.

106

О выносе через окно см.: Толстая С. М. Образ мира в тексте и ритуале. С. 392.

107

Зеленин Д. К. Указ. соч.

108

Бойцов М. А. Ограбление мертвых государей как всеобщее увлечение // Казус 2002. Индивидуальное и уникальное в истории. М., 2002. С. 137–200. Бойцов упоминает архаичные истоки обычая бесчинств и грабежей при похоронах как объект культурной антропологии. См. о «социальных кощунствах при смерти царя»: Кайуа Р. Указ. соч. С. 234–235.

109

Моррис М. Нормандское завоевание. Битва при Гастингсе и падение англосаксонской Англии. М., 2024. С. 350–357.

110

Чайлд Г. Прогресс и археология / пер. с англ. М. Б. Граковой-Свиридовой; предисл. А. В. Арциховского. М., 1949. С. 169.

111

«Пряди» — короткие рассказы об исландцах, включенные в саги о норвежских конунгах.

112

См. переиздание в сборнике работ: Гуревич А. Я. История — нескончаемый спор. М., 2005. С. 161–169.

113

Агранат Т. Б. Водская сказка «Святой Кузьма» // Родной язык. 2016. № 2 (5). С. 145–170.

114

Мари Б. Пляска смерти, или История кладбищ / пер. с фр. Е. Гусаковой. М., 2024. С. 90–109.

115

Фрэзер Дж. Дж. Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества / пер. с англ. С. Бранд, В. Фролова. М., 2024.

Content

Владимир Петрухин
Погребальные обряды и культ предков. От завета Одина и некромантии до упырей и похорон Ярилы

Информация от издательства

Введение

Глава 1. Происхождение погребальных обрядов

Глава 2. Кремация: путь на тот свет и культ предков

Глава 3. Культ черепов и происхождение портрета

Глава 4. Смерть и жертвоприношение. Путь в иной мир: погребальная ладья и жизнь под курганом

Глава 5. Тризна и происхождение спортивных состязаний

Глава 6. Первый умерший и его обитель

Глава 7. Похороны Ярилы и Костромы: обрядовый театр, воскресающий бог и возрождение природы

Глава 8. Похороны Бальдра и стремление вернуть умершего

Глава 9. Выходцы с того света и встающие из могил

Глава 10. Упыри и берегини: к истории славянского язычества

Глава 11. Проводы покойника

Послесловие: загробный юмор

Список рекомендованной литературы

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания