Марк Принс

Латинист

Каждая прочитанная книга становится частью твоей жизни.

Иногда даже слишком буквально. Вслед за Дафной, убегающей от Аполлона, ты обрастаешь корой и листьями — завистью, предательством, сделками с собственной совестью. Все это оправданно, ведь вершится во имя любви. Любовь заставит тебя раскопать могилу древнего поэта, чтобы раскрыть тайну его хромых ямбов.

Любовь заставит тебя совершить подлость, потому что Аполлону все можно. Любовь поведет тебя своим тернистым путем, на каждом повороте возвращая к древнему мифу, потому что он не просто вечен — он вошел в твою жизнь и спасет тебя или погубит.

Особенно если ты латинист. Или латинистка.

Александра Глебовская, переводчик

ЧАСТЬ I

Сильна твоя любовь, раз не преминул

Меня в древесный облик заточить.

Марий

Перевод Флоренс Хеншоу

Кабинет Кристофера Эклса в колледже Вестфалинг нависал над аркадой, под которой Тесса иногда проводила индивидуальные консультации, если погода стояла подходящая, вот и сейчас, пока она слушала, как студентка зачитывает фрагмент своей работы про «Метаморфозы» Овидия и их сквозную тему — боги используют смертных в своих целях, — прямо во дворик, в паре метрах от них, упал окурок, да так и остался лежать на траве, использованный, дымящийся. Крис презирал все попытки пенять ему за его привычку, и все же до сих пор Тесса еще не видела, чтобы он использовал травянистый дворик вместо пепельницы. В колледже штрафовали за окурки, брошенные на дорожку, а уж на траву и подавно, а за курение в помещениях тем более, и не так уж сложно было вообразить себе красную точку у Криса в пальцах — сигарета трещит от последней беззаконной затяжки, а потом вылетает в створчатое окно.

— Соответственно, в воображении римлян общественное положение концептуализировалось через иерархию бог — полубог — смертный, — продолжала Флоренс, зарывшись носом в свои бумаги, — и, по всей видимости, во многих случаях обоснованием этому служил естественный порядок вещей. — Флоренс подняла глаза на Тессу. — Извините, — сказала она. — Это полная чушь, да? Слишком абстрактно?

Полет сигареты она проморгала.

— Вы ознакомились с литературой? — спросила Тесса, не отводя взгляда от дурацкого огонечка, все еще мерцавшего на конце фильтра. — Вам следовало бы задаться вопросом: Овидий пытается придать вес этой идеологии или развенчивает ее как…

— Там что, окурок на траве? — прервала ее Флоренс.

Тесса умолкла. Ей совсем не хотелось придумывать оправдания, почему ее ментор, почтенный глава кафедры античной литературы Вестфалинга, кидает мусор в неприкосновенное святилище — оксфордский дворик.

— Охренеть, — продолжала Флоренс. — То еще нарушение этикета. — Она отложила свои бумажки и встала.

— Вы куда собрались? — спросила Тесса.

— Хочу его в урну выбросить, — сказала Флоренс.

— Это не ваша обязанность, — заметила Тесса. Она пока не понимала, как лучше поступить, но чего она всяко не потерпит — чтобы Флоренс выгребала за Крисом окурки. — Совершенно не ваша обязанность.

Она вспомнила, как разглядывала тлеющий шерстяной носок, от которого в кабинете у Криса сработала пожарная сигнализация. «Пользуюсь пятой поправкой», — заявил он. Крис любил в ее присутствии вставлять в речь американизмы. Одна из их дежурных шуток. «Да ну тебя вообще», — откликнулась она.

Флоренс застыла в нерешительности под сенью аркады.

— Если Макс увидит, у него крышу снесет, — заявила она.

Максом звали портера[1]. Флоренс вышла из-под аркады, прищурилась на солнце, обвела взглядом окна Седьмой лестницы, потом шагнула обратно под арку, радостно улыбаясь при мысли о том, что только что прямо у нее на глазах взрослый, да еще и очень авторитетный человек нарушил правила.

— У Криса окно открыто, — прошептала она. — Скажем Максу?

На миг Тесса позавидовала Флоренс, в мироустройстве которой Макс был главнее Криса.

— А что такое «естественный порядок вещей»? — спросила она.

— Что-что?

— Вы говорили про богов, полубогов, смертных…

— Боги, полубоги, смертные, животные, растения, камни. — Как вы думаете, в Оксфорде схожая иерархия?

Флоренс уставилась на дымящийся окурок.

— Макс ничего не сможет сделать, — продолжала Тесса. — В лучшем случае уберет эту штуку в надежде, что ректор не заметит, потому что, если заметит, Максу же и влетит.

— Можно я его подберу? — спросила Флоренс.

— Да оставьте вы его в покое, — ответила Тесса. — Мы еще даже не добрались до Аполлона и Дафны. Втиснуть две тысячи лет изучения текста в пятиминутный разговор возможно только при условии, если у вас есть пять минут на эту попытку.

Послышалось шуршание бумаги — Флоренс отыскивала нужное место в своей работе. Мимо них по дорожке безмятежно проходили другие студенты. Последняя струйка дыма уплыла вдаль. Тесса не стала вчера говорить об этом Крису, но на деле именно их спор во вторник стал катализатором ее разрыва с Беном. А после этого она сегодня утром проснулась у Криса дома — и зря. Ей и раньше случалось спать у Криса на диване — тут, по крайней мере, имелся прецедент, — но это было до того, как от него ушла Диана.

Скрипнула дверь, ведущая на лестницу, появился Крис собственной персоной и тут же целеустремленно зашагал прочь от Тессы и Флоренс.

— Когда боги у Овидия встречаются с людьми, — продолжила Флоренс, не отрывая глаз от последней страницы, — они их, как правило, калечат, убивают или превращают в нечто бездушное или безгласное, руководствуясь при этом произвольными и эгоистическими соображениями…

В руке у Криса появилась новая сигарета, вспыхнуло пламя, заклубился дым. Огибая угол двора — направлялся он к домику портера, — Крис заметил Тессу и Флоренс на скамье в аркаде, остановился, постоял, потом повернулся и двинулся к ним. Подходил медленно, не сводя с Тессы глаз, всматриваясь.

— Это ты, — сказал он.

Флоренс прервала чтение.

— Совершенно верно, — откликнулась Тесса. У него не было привычки прерывать занятия. Любого другого она бы одернула и приструнила, но для Криса решила сделать исключение.

— Дашь мне свой мобильник? — спросил Крис. — Я не стал бы просить, но дело довольно срочное. А свой я дома оставил.

— Попробуй, — сказала Тесса. — Там зарядка почти на нуле. — Она порылась в сумке и протянула ему телефон. — Да, кстати, Крис. — Она кивнула на окурок в траве.

Голова его дернулась в том направлении, но он почти мгновенно переключился на телефон, начал тыкать пальцем в экран.

— Ну да, конечно, еще бы. Газоны пеплом не посыпать. Лучший газон в Оксфорде, а значит, и во всем мире. Какой у тебя пароль? — спросил он.

В этом весь Крис. «Какой у тебя пароль?» Она даже Бену не говорила свой пароль. Тесса взяла телефон, ввела пароль, гадая, куда это Крису понадобилось так срочно позвонить. Она знала, что у него болеет мать.

— Вряд ли ты много наговоришь, — добавила она. — Там один процент.

— Могу вам дать свой, профессор Эклс, — вызвалась Флоренс. — Я его только что зарядила.

Крис отвернулся, как будто не услышав.

— В любом случае… — начала Тесса, но Крис повернулся обратно.

Накануне вечером он сказал ей, что все образуется: ее заявки, Бен, вся ее жизнь, — и ей от этого полегчало. Но сейчас лицо его выглядело осунувшимся, влажным. Видимо, он выпил даже больше, чем она. От рубашки пахло табаком, даже с расстояния в метр с лишним. Не могла она так пропахнуть за одно утро: видимо, не попала в стирку.

— Все в порядке? — спросила Тесса.

— Нет, — ответил он. — Маме хуже. Все, отключился. — Он вернул Тессе телефон.

— Можете все-таки взять мой, — снова предложила Флоренс.

Но он уже поднимался назад по Седьмой лестнице.

— Что-то он не в себе, — заметила Флоренс. — И окурок так и не поднял.

Крис, похоже, и правда был не в себе, но Тессе хватало собственных забот.

В одиннадцать она закончила консультацию, похвалив Флоренс за работу и порекомендовав рассмотреть Каллисто, Семелу и Ио, если она хочет дотянуть до формата полноценной статьи, которую обязательно нужно написать на следующем курсе.

— А еще считаю своим долгом сообщить, что у нас здесь в самом конце каникул будет конференция. Вдруг вам надоест в Дорсете или очень захочется узнать соображения своего тьютора по поводу одного малоизвестного автора — приходите.

— Вы про Мария, да? — уточнила Флоренс. — Я видела программу конференции. «Малые поэты и…»

Тесса призадумалась: название у конференции было замысловатое, она, к стыду своему, его не помнила.

— «Малые поэты и псевдоэпиграфика: новые прочтения»?

— «Подходы».

— «Подходы к старым проблемам…»

— «В неканонических текстах», — закончила Флоренс.

— Рекламщик из меня что надо, — сказала Тесса.

Флоренс засмеялась и подала ей свое задание на перевод. — Постараюсь поприсутствовать.

Довольная Тесса пожелала Флоренс счастливого отдыха — на дворе был последний четверг перед пасхальными каникулами. Когда Флоренс ушла, Тесса еще чуть-чуть посмотрела на обкуренный фильтр, валявшийся в коротко подстриженной траве. На консультацию она пришла прямо из дома Криса, не успела даже переодеться. От вчерашней водки с тоником гудело в висках, хотя вообще-то в своей головной боли она винила Бена. Просто убить его хотелось за то, что он выбрал такой неподходящий момент. У нее через неделю защита диссертации. Она прошла три собеседования по скайпу по поводу работы на будущий год — не перезвонили ни разу. Что-то этот окурок символизировал, но ей было никак не сообразить, что именно. Может, он повествовал о невеселой истине, пятнавшей этот весенний денек: что после шести лет безоглядной приверженности жизни на высотах духа, в канун официального получения докторской степени, она вдруг выяснила, что все двенадцать университетов, куда она обратилась в поисках работы, разом ушли с радаров, все, за исключением Вестфалинга, который сварганил какие-то преподавательские полставки, — выходила чертова дюжина отказов, что ей совсем недавно казалось просто непредставимым в свете ее научной работы, ее монографии, которая лежала на рассмотрении в «Оксфорд юниверсити пресс», первой ее статьи, которую приняли в американский «Клэссикал джорнал» (наконец-то можно добавить «в печати» к своей библиографии) и рекомендательного письма от титана в их области, Криса, где он наверняка расточал ей похвалы.

В такой неопределенности Тесса раньше оказывалась только раз, в год смерти отца, а тому уже восемь лет. Пока папа был здоров, он оставался блистательным остолопом со вспыльчивым нравом: в тех редких случаях, когда папа соизволял поехать вместе с семьей на пляж Нептун, он сидел в широкополой панаме, погрузившись в «Ланцет», вытянув бледные ноги под раскидистым зонтиком. Ему сходили с рук его рассеянность и откровенные насмешки над филологическими замашками Тессы («вместо „анастезии“ нужно использовать латинское слово»), потому что Шерил тоже была врачом, а Клэр собиралась им стать. Тессу как раз приняли в Корнель, равно как и в Университет Флориды (ее страховочный вариант), — и тут семейство огорошили его диагнозом. Она восемнадцать лет мечтала сбежать из Флориды, но вдруг оказалось, что Корнель — это очень далеко и очень дорого. Ей дали понять, что отъезд ее станет верхом эгоизма, поскольку Дин при смерти, а Шерил перегружена работой. Во всех этих разговорах, которые велись вполголоса, постоянно сквозила мысль, что мечты Тессы куда менее значимы, чем мечты Клэр: она почти сняла жилье в Энн-Арборе, и нельзя ставить под удар ее будущее на медицинском поприще.

Когда Дин умер, Тесса вдруг поняла, что у нее не осталось ни личного, ни эмоционального ресурса, чтобы вступать в самостоятельную жизнь. Ей исполнилось двадцать, последние два года она только и делала, что возила Дина по врачам, толкла обезболивающие таблетки, поддерживала его в минуты уныния, смотрела, как он умирает, смотрела, как он смотрит, как умирает. Слезы сестры и матери на похоронах она восприняла как личное оскорбление, каждая капля кислотой прожигала ткань ее бытия, сама же она хранила угрюмое сдержанное молчание. Оценки она получала так себе, на личную жизнь забила, сестра вот-вот опубликует первую собственную статью (о чем она успела сообщить Дину перед самой его кончиной), а череп его матово белел сквозь поредевшие волосы, кожа стала прозрачной, и всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы чего-то достичь, но так до конца и не достиг, ее жертвенность не оценил, хотя она и была его любящей дочерью, его безропотной сиделкой, свидетельницей самых тягостных для него мгновений, по сути его матерью, — все это опустошило ее окончательно.

Будущее просматривалось смутно. За этот год она успела перевести несколько пространных фрагментов «Энеиды», сидя в круглосуточной забегаловке рядом с трассой Гейнсвил — Джексонвил, но в кампус пока не переехала, хотя от мысли, что она так и останется дома, земля уходила из-под ног. Дин, пока был жив, по сути, ничего не взращивал ни в доме, ни за его пределами, и сама неотличимость окружающего до от после причиняла Тессе невыразимую боль, причем единственным выходом ей представлялись картофельные оладьи и бездонные чашки кофе в забегаловке для дальнобойщиков рядом с 301-й дорогой, блаженная анонимность тамошнего вечного синготического дневного света, а также миф о происхождении Римской империи, изложенный в двенадцатой книге Вергилия. Она напрочь утратила понимание того, что после окончания университета в жизни ее на полных к тому основаниях будут присутствовать Вергилий или Овидий, — Дин в один из дней что-то пробормотал про юридический факультет, так что часы, проведенные за записью перевода, представлялись ей способом перечеркнуть саму идею того, что у нее есть будущее. Из этих ночных бдений родилась статья о богобоязненности и ее взаимосвязи с основным сюжетом, которую заметил Крис и мгновенно раздобыл стипендию, чтобы вытащить автора из этого ее американского захолустья — до приезда Тессы он слыхом не слыхивал о Джексонвиле, по крайней мере по его собственным словам.

И тут началась жизнь. В Оксфорде Тесса пламенно предалась своей страсти, без всяких извинений, невзирая на отношения с Беном и даже на смерть его отца — похороны в прошлом месяце пришлись на тот день, когда она должна была сделать вполне себе эпохальный доклад на конференции Ассоциации классических исследований в Эдинбурге. Рука Бена, лежавшая в ее руке, когда он попросил ее не уезжать, показалась ей последней нитью, привязывавшей ее к земле, но она все-таки решила не оставаться, а теперь и Бен решил не оставаться тоже.

Она-то думала, что он ее простил, но на деле просто затаил обиду. Вчера вечером она слишком поздно вернулась домой и не успела приготовить ужин. Бену через день нужно было уезжать на Северное море, а еще он уже и так готовил два вечера подряд. В этот вечер он решил проявить характер, о чем Тесса узнала почти сразу после того, как влетела к себе в квартиру, запыхавшаяся и вспотевшая под кардиганом. На работе она долго спорила с Крисом по поводу выдвинутого ей требования добавить ссылку в уходившую в печать статью. Один из рецензентов настаивал, чтобы Тесса подчеркнула, что «любовь» Аполлона к Дафне не всегда трактуется в ироническом ключе.

Это не имело отношения к основной теме статьи, однако уступать Тесса не собиралась.

— Прости, пожалуйста! — выкрикнула она еще из прихожей, уже почувствовав запах соуса маринара и услышав, как кипит вода. — Все из-за Криса, мы с ним поспорили!

В кухне, она же гостиная и столовая, Бен, стоявший у стола для готовки, смерил ее неоднозначным взглядом. Она поцеловала его в щеку и, переодеваясь в спальне, стала объясняться дальше:

— Крис вцепился — не оторвешь: показан ли amor в сюжете Дафны и Аполлона с иронией или нет. У меня написано, что слово «любовь» употреблено в ироническом смысле, Аполлон — великий стрелок из лука, который спас мир от Питона, — вызывает Купидона на состязание в стрельбе, и Купидон пускает в него стрелу, отчего Аполлон влюбляется в Дафну, которую преследует с упорством матерого насильника, так что она просит отца превратить ее во что-нибудь такое, что Аполлон уже не сможет трахнуть, — и он превращает ее в лавр. — Тесса пригнулась под наклонным потолком, перекрикивая бульканье кипящей воды: — В Риме есть прекрасная статуя Бернини: Аполлон обвил Дафну рукой, а ее кожа превращается в кору, из пальцев проклевываются листья. Ты помнишь, что такое лавр? Метонимически — трофей. В первой книге даже есть эпизод, когда по ходу состязания в стрельбе из лука возникает затруднение, какие кому вручить трофеи или награды, потому что лавров еще не существует. Ну, в общем, «любовь» Аполлона к Дафне, безусловно, задумана с ироническим подтекстом. Типа, глядите, до чего довела Дафну его любовь. Притом что Аполлон-то остался Аполлоном, без всяких последствий.

Тесса вернулась на кухню, шагнула к Бену. Брусок пармезана почти исчез: похоже, Бен вознамерился полностью его уничтожить.

— Может, нам этого хватит? — спросила она.

— И это все из-за сноски? — уточнил он.

— Ну, в определенном смысле да.

Бен продолжал натирать сыр.

— Вот так и будешь тереть? Ты за что-то на меня сердишься?

— Да боже ж мой. Я опять готовлю ужин, потому что ты не явилась…

— Прости меня, пожалуйста.

— А ты мне талдычишь о какой-то сноске.

Тесса сосредоточилась на том, чтобы отпустить свой гнев. Пусть останется в Вестфалинге.

— А ты чего ждала? — не унимался Бен. — Суси-пуси? Положить тебе вкусненького? Я завтра уезжаю, нам даже скандалить некогда.

— Зачем тогда скандалишь? — огрызнулась Тесса.

И вот сейчас она сжала белый кончик фильтра — он еще не остыл — между двумя пальцами и выбросила в ближайшую урну. Дошла до Седьмой лестницы, где провела львиную долю двух последних лет — осваивала под руководством Криса преподавательские обязанности, прошагала мимо его двери — она была закрыта — в кабинет, который делила с Энни, писавшей докторскую по истории и географии. Повернула ключ, дверь прикрывать не стала. Кожаная куртка Энни трупом убитого зверя валялась на оттоманке. Между стеной и их общим дубовым столом скособочились два зонтика. В воздухе висел невнятный запах дождя, в стрельчатые окна вливался свет. Тесса вытащила из сумки ноутбук, гадая по ходу дела, не прислал ли ей Бен со вчерашнего дня хоть какое сообщение. Например, он что-то забыл. Кроме нее. Она проверила почту. Просмотрела сообщение от «Эппл» — бэкап завершен, убедилась, что нет писем ни из Лондонского университетского колледжа, ни из Брейзноуза, ни из Сент-Эндрюса, Кейс-Вестерна, Калифорнийского университета и прочих мест, от которых зависело ее некогда многообещающее будущее, и открыла послание с хотмейловского адреса, которое очень напоминало фишинг.

Не советую Вам в будущем просить у Кристофера Эклса рекомендательные письма.

Ниже был прикреплен файл с фотографией. Тесса тут же вспомнила, что за спиной у нее — открытая дверь. Закрыла ее и только потом щелкнула по иконке. Снимок письма Криса, написанного на бланке Вестфалинга. Рекомендательное письмо. Текст она перечитала дважды.

Рекомендательное письмо

Тессу Темплтон я знаю с 2006 года, в указанном году она поступила в магистратуру по классической филологии, где обучалась под моим руководством. В первый год ее учебы в Оксфорде сотрудничество наше было минимальным, однако мне известно, что она хорошо проявила себя на семинаре по методике научной работы, а на весенних экзаменах, известных как переходные, получила оценки выше среднего.

Несмотря на малообещающее начало научной деятельности, Тесса многого добилась на пути к получению докторской степени. Как и многие кандидаты, еще не освоившие приемов самостоятельной работы, необходимых для профессиональных научных изысканий, она слабо справляется с изучением источников и подготовкой собственных статей, поэтому в первый год обучения мы встречались с ней чаще, чем я обычно встречаюсь со студентами, работой которых руковожу. Определенную проблему представляет и ее склонность вступать в дискуссии, что не всегда подкрепляется должной сдержанностью. Тем не менее за три года моего научного руководства и поощрения она значительно повысила уровень профессиональной этики, стала рациональнее распределять свое время — в результате, полагаю, весной ей удастся с успехом защитить докторскую диссертацию.

Я уверен, что Тесса готова учиться и дальше, и поддерживаю ее решение продолжить карьеру в нашей области. В случае, если у вас появятся дополнительные вопросы касательно квалификации, пожалуйста, свяжитесь со мной по указанным ниже телефону или электронному адресу.

Искренне ваш

профессор Кристофер Эклс.

Колледж Вестфалинг, Оксфордский университет

* * *

Прочитав первый раз, Тесса расхохоталась над остроумием автора этой подделки, хотя кое-чего он и не учел: не потрудился ознакомиться с ее резюме (имеется в открытом доступе) — в письме не упомянуто, что она лучше всех сдала переходный экзамен, получила стипендию О’Нила, сделала в Эдинбурге доклад про Дафну и Аполлона; имеются и другие лакуны. Ее впечатлили синтаксис и подбор слов — нельзя не признать, вполне ловкая имитация стиля Криса; впечатлило и использование бланка колледжа, а также шрифта «гарамон» — Крис предпочитал его всем остальным в бумажной переписке. В голову незвано вплыли имена подозреваемых: Лукреция Пагани, Лиам Синклер-Студемайр, сестра Клэр. Еще какая-то смутная фигура — стоп, это Дин Темплтон, ее отец, который в первый момент представился ей самым правдоподобным претендентом, ибо уж он-то точно не считал классическую филологию серьезным занятием. На самом краю ряда стоял, скалясь, Бен — но нет, это невозможно. Во-первых, у него цифровая безграмотность. А еще, если разложить по времени, выходит полная безвкусица, и хотя Бен любитель розыгрышей, он слишком великодушен, чтобы напоследок запустить в интернет такую вот гранату.

С одной из многочисленных ручек, стоявших в стаканчике, свешивался брелок в форме тендерайзера; он служил намеком не только на то, что Бен едва ли не каждый вечер чесал ей спинку, но и на его любимую шутку: он, мол, очень хочет Тессу съесть, и если бы не любил так сильно, давно бы полакомился ее дивными предплечьями, так что спинку он ей чешет не только из бескорыстной приязни, но и в целях подготовки ее, такого лакомого кусочка, к тому моменту, когда он все-таки утратит над собой контроль, — и хотя сама-то Тесса думает, что впервые увидела его и заговорила с ним на крытом рынке, он на самом деле заприметил ее еще раньше, и у него сразу же проснулся аппетит к белокурым ученым американкам. Строго говоря, в качестве брелка для ключей штуковина была великовата. Размером с наперсток, довольно громоздкая, похожая в одном из ракурсов на молоток, а в другом на нечто совершенно другое. Тесса незаметно переселила брелочек к себе в кабинет, чтобы озадачивать всех, кто потрудится его заметить. Загадку его разгадал только Крис.

— От Бена, да?

— Кто тебе сказал?

— Никто не говорил. Просто страшноватая штуковина. Наводит на мысль о фаллическом насилии.

— Верно, — согласилась она. Вот только подозревать в чем-то таком Бена — полный абсурд. — Да, разумеется, мне пришла в голову и такая трактовка.

Не тревожься она из-за того, что баланс сил в их отношениях сильно сместился, причем в ее сторону, она бы, наверное, серьезнее отнеслась к мысли Криса. Пока же сердце ее будто бы сжалось вокруг этой дурацкой смыслонасыщенной безделушки, и оторвать от нее мысли удалось не без укола грусти.

Единственный, кого она ни под каким видом не могла заподозрить в написании этого письма, был его предполагаемый автор Крис. Крис неизменно содействовал ее профессиональному росту, как минимум с того момента, когда, несколько лет назад, она переключилась с Вергилия на Овидия, после довольно тяжелого начала учебы в Оксфорде. С тех пор ее научная деятельность цвела, колосилась, плодоносила, пускала корни — называйте как хотите: Тесса не только удостоилась заслуженных акколад (грядущая публикация, грант на поездки, выступление в Эдинбурге на одной конференции с Кольмом Фини!), но и лучше прежнего разобралась в самой себе, в своих представлениях о литературе, понятиях о мироздании и собственном месте в нем, причем ничего этого она бы не достигла, если бы постоянно топталась в том интеллектуальном пространстве, в котором Крис ее обнаружил, на выморочных Вергилиевых полях, вокруг обглоданного трупа реакционной науки, из которой она давно высосала все соки. Крис спас ее — лучшего слова не подберешь — от всего, что заключало в себе… взгляд ее снова упал на экран… «малообещающее начало научной деятельности». Не смешно, заключила Тесса, и тоненькое лезвие гнева рассекло ее мысли. Ладно, нужно позвонить Лукреции. Поздравить ее со столь удачной подделкой и объяснить, насколько все это не вовремя, в свете волны отказов и оглушительного молчания многочисленных заведений, которые еще несколько недель назад она считала не вполне себя достойными. Не говоря уж о том, что бойфренд, с которым она провела два года, бросил ее, даже без нормального прощания, без этого самого, чтоб его, последнего разговора и всего в таком духе.

Тесса вытащила из сумки телефон и тут вспомнила, что час назад он умер у Криса в руке. Поставила на зарядку; в окно лился смех. Тут ее вдруг одолели сомнения: вряд ли Лукреция сумела бы так точно сымитировать письменный стиль Криса, а вот Лиам бы, наверное, сумел, и она тут же заподозрила их в сообщничестве. Плюс этот бланк. Лиам, еще один аспирант Криса, запросто мог бы разжиться таким листочком и состряпать подобное письмо, более того, он даже был в курсе этого самого «малообещающего начала». Но Лиам, долговязый нескладный Лиам, этот, как Тесса его однажды обозвала, «славный-но-связанный» Лиам на розыгрыши был способен не больше, чем королевский гвардеец, — по крайней мере, если речь шла о других женщинах, а не о его жене: добрый-старый-добродушный, добродушно-ностальгирующий-по-империи Лиам. К нему почему-то так и липли дефисы, возможно, потому что он был первым мужчиной через дефис, которого Тесса встретила в своей жизни, и вовсе он не взял фамилию своей жены, а действительно происходил из аристократического рода со всеми этими кюлотами и прочим: Лиам Синклер-Студемайр. Тесса время от времени чувствовала укол вины, заслышав через приоткрытую дверь в кабинет Криса его тяжелые шаги по ступеням Седьмой лестницы: они с Крисом яростно спорили о метафизике очередного текста или просто пороли всякую чушь, и она знала при этом, что Лиаму стоит большого труда заставить Криса хотя бы прочитать его электронное письмо. Лиам жалостно топтался снаружи, пытаясь оповестить о своем приходе, но Крис продолжал беседовать с ней четверть, а то и полчаса после назначенного Лиаму времени, делая вид, что попросту его не замечает. Тесса чувствовала бы себя еще гнуснее, если бы не верила в глубине души, что из них двоих она — лучший филолог-классик и принесла на этом поприще несравнимо больше жертв, а научное мышление Лиама удручающе неоригинально, пусть даже он очень хороший человек и не заслуживает, чтобы к нему относились как к ребенку-невидимке.

Загудел оживший телефон, Тесса быстренько отыскала номер Лукреции — хотелось покончить с этой загадкой. Не так она собиралась провести нынешний день. В половине второго у нее назначена встреча с Крисом, на следующей неделе нужно садиться за статью о поэте Марии, через неделю защита диссертации, а на терзания по поводу защиты, если не на подготовку к ней, нужно было выделить побольше времени.

Лукреция ответила после второго гудка.

— Тесса! — Тессе очень нравилось, как Лукреция произносит ее имя, удлиняя двойной консонант, будто нараспев: Тес-са. — Dimmi[2].

— Могла бы подождать до первого апреля, — заявила Тесса. На заднем плане кто-то ритмично стучал киркой. Тесса вообразила себе Лукрецию в некрополе Изола-Сакра: как она поджаривается на солнце среди красных кирпичных надгробий. Тесса там пока еще не бывала — ни одной из организаций не удалось отыскать на это денег.

— С чем подождать? — удивилась Лукреция. — С очередным вопросом, когда ты сюда приедешь?

— Это не от тебя электронное письмо? — спросила Тесса.

— Нет, — ответила Лукреция. — Какое письмо? Ты когда прилетишь?

— А когда на это деньги будут? — отвлеклась Тесса от темы. — Когда ты получишь новый грант на поездки.

— Или ты выцарапаешь у своего босса хоть пару грошиков.

— Столько фрагментов, столько надписей, столько предполагаемых текстов Мария.

— Все, вешаю трубку.

— Столько всего утрачено для потомков…

Тесса разъединилась и снова посмотрела на экран компьютера. Откинула волосы назад, ощутила между пальцами какую-то путаницу, пушистые обрывки серо-лавандовых ниток с обивки дивана Криса. То, что после бегства ее бойфренда Крис, помимо родовспоможения в ее научной карьере, оказался ответственным еще и за то, чтобы стряхнуть с нее всякую дрянь, — мысль несколько экстравагантная, но, по сути, свидетельствующая о глубинности их сродства, как интеллектуального, так и личного. Взять, например, ту встречу, когда она официально попросила у него рекомендательное письмо, — дело было в прошлом октябре. Сразу после того, как Тесса высказала свою просьбу, в приоткрытое окно кабинета Криса влетел красно-оранжевый лист.

— Вряд ли ты нуждаешься в моей помощи, — произнес Крис, переводя взгляд с нее на лист — Крис был дальтоником, хотя оттенки красного худо-бедно различал. Обычно Диана подбирала для него оливковый к серому, но в тот день он в своих уныло-монотонных брюках и рубашке напоминал ком глины. На тот момент уже стало ясно, что Диана от него ушла, и Тесса решила спросить, все ли у него в порядке.

Он не сразу понял подоплеку ее вопроса, а если и понял, то решил уклониться от ответа, более или менее педантично продемонстрировав свою ученость: посвятил ее в новые открытия касательно «Метаморфоз» I: 544–547, спорных строк, в которых Дафна взывает о помощи к некоей ипостаси своего отца, матери-земли или к обоим сразу.

— Этот молодой человек или девушка, — пожаловался Крис, указывая на тощую стопку листов, — похоже, он писал на них «слепую» рецензию. — Полагаю, что молодой. Молодежь напрочь игнорирует совпадающие ошибки в двух сохранившихся кодексах, Марцианском и Неаполитанском.

Марцианский кодекс — манускрипт конца XI века, хранящийся во Флоренции; Неаполитанский — XII века, хранится в Неаполе. Тесса приехала в Оксфорд с представлением, что тексты вроде «Илиады», «Энеиды» и «Метаморфоз» с момента создания и до настоящего времени не менялись никак, будто застыв во времени, — умом-то она понимала, что авторы их родились за тысячу с лишним лет до изобретения печатного станка, но недооценивала, какой урон пожары, мыши и плесень способны нанести рукописям, которых и так-то немного — ну у кого найдется время переписывать «Илиаду» от руки? А кто за водой на колодец ходить будет? У Тессы вон не хватает времени ответить на мейлы сестры, а у нее есть кран на кухне. Так что древнейший сохранившийся манускрипт «Метаморфоз» был создан примерно через тысячу лет после смерти Овидия, в нем есть расхождения с другими рукописями примерно того же периода. Может, существовало два авторских варианта? Или ранние переписчики просто решили приукрасить оригинал собственными виршами? Исследователи предлагали гипотетические генеалогии каждого манускрипта, часто на основании воспроизведенных в нем ошибок: например, в двух разных манускриптах было неверно написано одно и то же греческое имя, что говорило об их общем происхождении. Отсюда и «совпадающие ошибки».

Впрочем, на деле сильнее всего Тессу ошеломило не существование разных вариантов «Метаморфоз», а существование поэтов, причем великих, произведения которых до нас не дошли совсем или дошли фрагментарно. Одним из таких поэтов она считала Мария.

— Верхогляды, — согласилась Тесса.

В обычном случае она бы с пылкостью поддержала любой разговор, касающийся Аполлона и Дафны, но Крис пока не согласился написать ей рекомендательное письмо, и объяснить его небрежение она могла одним лишь внешним воздействием. Крахом семейной жизни. Она за него переживала. Ей почему-то было никак не отвязаться от воспоминания, что отец его покончил с собой.

— Велика ли вероятность, что сразу семь переписчиков, не сговариваясь, напишут вместо «Меланхаетес» «меланхатес» в списке собак Актеона? — продолжал Крис с характерным для него скрупулезным вниманием к мелким деталям. Меланхатесом (с маленькой буквы) он назвал свою собаку — черного лабрадора, намеренно написав имя со строчной даже в официальных собачьих документах, дабы восславить преемственность ошибки. — Я бы сказал, с гулькин нос.

— Крис, — прервала его Тесса. — У тебя все хорошо? — На этот раз она говорила многозначительнее.

Крис недоуменно наморщил лоб и отложил негодную работу на кофейный столик. Их объяло долгое молчание, которое Тесса упорно отказывалась прерывать. Крис, похоже, подумывал завернуть работу. Красный лист скользнул с подоконника на пол. Наконец Крис произнес:

— Это было только вопросом времени.

Когда в ноябре она вернулась к разговору о рекомендательном письме, Крис откликнулся с энтузиазмом, на который она рассчитывала с самого начала.

— Я твой горячий поклонник, — заметил он. — Так что мне трудно будет сохранить объективность.

— Ну и не сохраняй, — ответила она, испытывая облегчение, гадая, чего она там вообще тревожилась.

Взгляд Тессы залип на литере «д» в слове «рекомендательное» — слева она слегка прилипла к литере «н»: Крис терпеть не мог смотреть на «гарамон» в высоком разрешении, уж больно проработанные засечки, сливаются на экране. В электронных письмах он всегда использовал «джорджию». Интересно, подумала Тесса, а как Крис проанализирует это послание, какие откровения в нем обнаружит, ведь эта подделка, в определенном смысле, не так уж существенно отличается от всех этих стихотворных строк, привнесенных в поэму Овидия и прикидывающихся его собственными. Тесса увеличила изображение, распечатала. Одна из литературоведческих максим Криса звучала так: «Важнее всего не сами факты, а их отличительные особенности» — цитата из Эдгара По, и Тессе было отчасти любопытно, какие отличительные особенности он обнаружит в этом тексте. Можно, например, показать ему письмо при следующей встрече, хотя, наверное, не стоит. Пожалуй, утешительнее будет в буквальном смысле спустить его в унитаз или сжечь — заманчивые варианты избавления от гладкого листка бумаги, который она вытащила из лотка принтера и засунула в сумку по соседству с «Метаморфозами» в твердой зеленой обложке, серия «Оксфордская классика».

Тесса с воодушевлением провела последнюю в этом семестре консультацию прямо в саду, почти и не думая про письмо. Арнольд Коуэн и Эд Даффи читали вслух отрывки своих работ про Актеона — охотника, который, в Книге III случайно натыкается на купающуюся богиню Диану, в наказание она превращает его в оленя, которого потом разрывают его же собаки. Арнольд посетовал, что уже много месяцев не видел в кампусе меланхатеса, Тесса изобразила на лице озадаченную печаль, делая вид, что не в курсе: меланхатеса Диана забрала с собой. В конце часовой консультации Тесса попросила сдать задание — перевод на Мария; Эд вытащил несколько измятых страничек, содержащих — это она знала заранее — вымученные буквалистские варианты каждой строки, Арнольд же притих, точно гномик.

— Арнольд? — обратилась к нему Тесса.

— Просто… Ну ведь почти нулевой шанс, что он нам попадется на выпускном экзамене.

— Попросту нулевой, — подтвердил Эд, просто потому что это было правдой.

Тесса рявкнула в нежданном приступе раздражения:

— Получается, единственная причина что-то делать — сдать потом гребаный экзамен?

Арнольд с Эдом тут же встрепенулись.

— Какой тогда смысл делать вид, что вас интересует античная литература?

— Я завтра же вам закину в ящик, — торопливо вставил Арнольд.

— Премного благодарна, — ответила Тесса, осознавая собственную резкость. И все же какая наглость! А то она и сама не знает, что немногочисленные дошедшие до настоящего времени фрагменты работ Мария не вошли в основной научный обиход. Арнольд, похоже, решил себя не утруждать. Оба студента тихонько попрощались и побрели прочь по лужайке; Эд повернулся — ровно настолько, чтобы стало понятно: он что-то сказал, Арнольд в ответ влепил ему подзатыльник.

Тесса прижала кончики пальцев к виску. Арнольд сдался мгновенно. Она прекрасно знала, что вспышки ярости в семействе Темплтон случались и до нее. Она бы, может, предпочла, чтобы Арнольд ответил ей в том же духе. Могучий наплыв ярости прояснил бы ей голову и разогнал остатки похмелья. Острый язычок при правильном применении получше электролита — по крайней мере, не хуже. Ее отец, почтенный врач и ученый, часто шокировал посторонних тем, как говорил со своими дочерями, и Тесса просто не могла отказать себе в хлестком удовольствии от необузданного гнева, которому случалось отдавать приказы ее словам, покорным солдатикам.

Она провела последние занятия в этом семестре. Впереди вальяжно раскинулись полтора месяца каникул, вот только убедить бы себя в том, что ее устраивает полученное предложение: остаться на следующий год преподавать в Вестфалинге, — и что, такое уж это беспросветное будущее? Просто если бы ей предложили что-то получше, чем место внештатного лектора, все выглядело бы иначе. Опять нищенская зарплата и никакой надежности. Да, Крис не допустит ее увольнения, пока в бюджете есть хоть какие-то деньги, да только кто ж может сказать, как дальше будут финансировать классиков? Тесса затем и трудилась в поте лица, чтобы избежать вот этого: ходьбы по канату над пропастью безработицы, участи внештатницы, которая незавидна везде, даже в Оксфорде. Ее бесило, что она понятия не имеет, что там обсуждалось за закрытыми дверями, почему, ознакомившись с ее документами, ни один колледж даже не пригласил ее на собеседование — ни один, кроме университета Кейс-Вестерн-Резерв в промозглом Огайо. Можно, конечно, не заострять на этом внимания, но ее статья о Дафне и Аполлоне будет посодержательнее диссертаций многих ее сверстников. Причем это не ее личное мнение, почерпнутое из вакуума, доказательство — то, как ее доклад приняли в Эдинбурге. Там на нее будто бы надели корону.

Мир мерцал в невыразимой неопределенности, и Тесса вдруг ощутила недоверие к идиллическому покою парка, ласковому свету солнца. В «Метаморфозах» locus amoenus, или «приятное место», никогда не заслуживает доверия, и стоит Овидию начать описывать прелесть какой-нибудь тихой рощицы или гладкую поверхность спокойного пруда, ты сразу понимаешь: сейчас случится что-то нехорошее. Аполлон гонится за Дафной в долине Фессалии, брызги водопада поблескивают в кронах деревьев. По лесистой равнине неспешно течет река и все такое.

С места, где стояли три стула, Тесса ушла заблаговременно, до встречи с Крисом в половине второго оставалось изрядно времени; она совершенно бездумно прошла через арку в главный двор, занятая прежде всего тем, чтобы подавить желание проверить почту на предмет новостей от потенциальных работодателей или какого-нибудь примирительного жеста со стороны Бена. В главном дворе прямо по газонам шлепали первокурсники, направлявшиеся в Холл. Из домика портера застенчиво выпросталась пожилая парочка в мучнистых куртках — туристы. Рядом с ближайшим фасадом высилась, в виде статуи, Агнес Вестфалинг, с ней рядом ее супруг Хью и Карл I, правивший в момент основания колледжа. Благодаря Крису Тесса знала, что на Агнес Вестфалинг штуковина, которая называется фартингейл, а также, судя по всему, траурная вуаль и что Агнес Вестфалинг стала «верной душеприказчицей своего мужа» — занятная формулировка, которая, кстати говоря, содержит в подтексте не только праведность Агнес, но и семейные проблемы самого Криса; именно Агнес и основала Вестфалинг, исполняя последнюю волю мужа, причем для этого ей пришлось преодолеть сопротивление нечистых на руку стряпчих и алчных наследников, пытавшихся сломить ее женскую волю.

Почти все эти курьезные факты Тесса узнала от Криса, и вообще он стал источником почти всех ее познаний о Вестфалинге. А еще в определенном смысле она знала, что может безнаказанно рявкать на студентов, несмотря на свою молодость, принадлежность к женскому полу и низменное американское происхождение, поскольку является безоговорочной фавориткой Криса. Агнес, жившая в жестко патриархальной Англии, смогла добиться очень многого, однако при основании Вестфалинга вынуждена была полностью опираться на непререкаемый документ — завещание мужа. То есть, несмотря на завидную твердость характера, она как бы действовала по мужской доверенности. Тессу несколько смущало, что в качестве внештатницы она останется под крылом у Криса, — это в конечном счете означало своего рода рабство.

Из тени рядом с домиком портера вылепилась долговязая фигура, вывалилась на свет и застыла над каким-то листком белой бумаги. То был Лиам в форме для регби, столь же неподвижный, как и Агнес. Тесса тут же вспомнила про рекомендательное письмо, этот мелкий пасквиль, лежавший у нее в сумке, и с новообретенной решимостью обогнула угол двора.

— Лиам, — начала она, надеясь добиться чистосердечного признания.

Он глянул на нее — лицо совершенно непроницаемо, но Тессе было не до тонкостей, она тут же продолжила:

— Это ты мне прислал по почте? — Она полезла в сумочку. Тут на лице Лиама неожиданно засияла сногсшибательная улыбка, и Тесса буквально обмякла от облегчения. Выходит, все-таки он. Пошутил. Облегчение как раз перетекало в праведный гнев, и тут Лиам от души ее облапил — запахи пота, травы, мужчин, — а потом так же внезапно отпустил.

— По почте? — повторил он, улыбаясь даже шире прежнего. Тут она наконец-то заметила листок бумаги у него в руке, который он сразу же всучил ей; заметила она и лохмотья от поспешно вскрытого конверта.

С величайшим удовольствием… должность штатного тьютора и младшего преподавателя латинского языка и античной литературы… колледж Брейзноуз, Оксфорд…

По щекам у Тессы прокатилась жаркая волна, сползла к шее. Глубоко укорененное чувство приличия помогло ей убедительно изобразить радость и возобновить объятие, хотя на миг и показалось, что земля уходит из-под ног.

— Поздравляю, — выдохнула она.

— Охренеть можно, — откликнулся он. — Прямо слов нет.

— Вполне заслуженно, — услышала Тесса собственный голос; фразочка занятная, потому что на деле чувствовала она строго противоположное. Лиам очень милый, но у него ни одной публикации нет и не предвидится. Она вообразила себе, как компашка престарелых профессоров вслух читает его диссертацию, поддерживая небольшое пламя под останками ее статьи про Дафну и Аполлона. Ей куда больше нравился славный-но-связанный Лиам. Она пока не поняла, как следует относиться к этому новому таинственно-трудоустроенному Лиаму.

— Если честно, я здорово переживал, — он явственно понизил голос, — по поводу рекомендации Криса, но, похоже, старина все сделал как надо.

— Кстати, об этом, — подхватила Тесса, подозревая, что Лиам в победном упоении позабыл о собственной шутке. Ты прислал мне вот это совсем не смешное письмо?

Она пристально следила за его лицом, все еще омытом радостью, выискивая на нем признаки стыда или узнавания, а рука тем временем заползала под клапан сумки, нашаривала листок.

— А, да, письмо. Без понятия, — ответил он. — Какое это имеет отношение к Крису?

— Это? — переспросила Тесса. — Ты про какое «это»?

— В смысле — «ты про какое „это“?» Сама мне и скажи. — Он рассмеялся, потом наконец заметил, как омрачилось ее лицо. — У тебя что-то не так?

Явно не он, и Тесса вдруг отчетливо вообразила себе, какая разразится катастрофа, если она покажет ему письмо. Лиам — борец за справедливость, чего доброго, бросится ей помогать со всей дурацкой мочи. Но хуже того, они недостаточно близки, нет у нее к нему полного доверия. В горле встал комок.

— Так, ни про какое, — ответила она.

Он вгляделся ей в лицо, пытаясь понять, о чем речь, но она отчетливо ощутила его напор: взрывные побуждения Криса отпраздновать победу были куда сильнее ее собственных, расплывчатых и невнятных, и она решила просто положить конец разговору.

— Лара будет в восторге, — сказала она.

Он улыбнулся от уха до уха. Сразу видно, счастья полные штаны. Вежливо осведомился, есть ли у нее новости от работодателей, она выдавила на лицо улыбку и ответила:

— Да разве что из Брейзноуза, — после чего отправила его восвояси. Он зашагал назад к домику портера, а она не могла оторвать взгляда от разодранного конверта в его правой руке, собственные же ее пальцы так и стискивали письмо в сумке, вдавливали его в твердый брусок — «Метаморфозы» в оксфордском издании.

Тесса взглянула на экран телефона и поняла, что опаздывает: час тридцать две. Повернулась к Седьмой лестнице, ускорила шаг, плоские подошвы туфель постукивали по каменным плитам. Над двором пролетела тень — два облака растекались по небу, преобразуясь в некую странную зловещую фигуру. Пока опрос подозреваемых не дал результатов, а если это письмо не шутка, а попытка ее запугать, список придется значительно расширить. Возможно, она здесь вообще ни при чем: Тесса вдруг вспомнила про Джорджа Бейла. Он заведовал кафедрой в лондонском Университетском колледже, носил костюмы в мелкую крапинку и писал слегка снисходительные рецензии на монографии Криса. Крис Джорджа ненавидел, и, насколько ей было известно, чувство это было взаимным. Они с Джорджем встречались несколько раз, на конференциях и круглых столах, он всегда вел себя любезно и внешне приветливо, она же начинала чувствовать себя разменной пешкой, что было уж и вовсе неприятно. Джордж дружил с Дианой и, хуже того, входил в комитет по найму преподавателей Университета Лос-Анджелеса.

Уже на лестнице по телу пробежала незваная дрожь. Поговорить бы с Беном: ему она доверяет, а он существует за пределами инцестуальных кружков филологической элиты. Перед глазами мелькнул образ Бена в поезде: покачивается прижатая к оконному стеклу голова, глаза закрыты — он спит; она почувствовала себя по-новому разбитой.

Поднялась на один пролет — дверь в кабинет Криса была чуть приоткрыта, и когда Тесса тихо стукнула костяшками пальцев по косяку, он не оторвал глаз от книги, в которую погрузился. Тесса, дабы привлечь его внимание, постучала снова.

— Входи, входи, — сказал он, не поднимая головы.

Кабинет у него был славный, покойный. В открытые окна вливался солнечный свет. Ветерок лениво колыхал разрозненные листы бумаги на стеклянном кофейном столике. Чуть угадывался запах сигаретного дыма.

— Слышала про Лиама? — спросил Крис, когда Тесса сбросила сумку на широкий простор дорогого дивана, обитого красной кожей.

— Да, — ответила она. — И очень за него рада.

Взгляд Криса взметнулся навстречу ее взгляду. На лице заиграла озорная улыбка.

— А вот и нет.

— Он многое преодолел, — настаивала она с легким лукавством. — Например, пренебрежение собственного научного руководителя.

— Но не врожденную посредственность, — заметил Крис.

На сей раз она не сумела скрыть улыбку.

— Крис, он очень славный. И порядочный.

— Мой почтальон такой же, но это не значит, что он может преподавать в Оксфорде.

— Я однажды своими глазами видела, как Лиам переводит какую-то старушку через Терл-стрит, — сообщила Тесса, плюхаясь на диван рядом со своей сумкой. Она вдруг обнаружила, что устала.

— Да уж, движение там буйное.

— А еще он волонтерит — занимается по выходным боксом с больными Паркинсоном. Габриэль раньше к нему ходил.

— Габриэль?

— Отец Бена.

— А, понятно, — сказал Крис. Внимание его вновь обратилось на книгу.

— Лиам приходил на похороны, — добавила Тесса.

— Тебя это по-прежнему гнетет?

— Тогда наши с Беном проблемы и начались.

Крис поднялся. Видимо, заметил, как дрогнул ее голос.

— А ты тогда ошеломила весь мир, — произнес он.

Работы мне от этого не перепало, подумала Тесса.

— Ты еще молода, — заметил Крис, вышагивая по скрипучим половицам. — У тебя впереди еще множество похорон.

— Это внушает надежду. — Она угрюмо хмыкнула. — Спасибо, что напомнил.

Лицо Криса сморщилось в виноватом смешке. «Не хотел я подпускать мрачности», — говорила эта улыбка. Порой трудно было понять, какой именно смысл Крис вкладывает в свои слова, но он хотя бы умел над собой смеяться. Он уселся в кресло перед кофейным столиком, положил телефон поверх листов бумаги, трепыхавшихся на ветру.

— Пришлось переместить несколько пресс-папье домой, — сообщил Крис в порядке пояснения. — По причине мародерства моей жены. К другим новостям, — добавил он поспешно. — Мартин Уэмбли из колледжа Брейзноуз будет во вторник одним из твоих оппонентов.

Мысли Тессы на миг прилипли к телефону — почему именно, она так и не сумела постичь, Крис же еще глубже уселся в кресло.

— Тот, который взял Лиама на работу? — уточнила она.

— Да. Как ты догадываешься, упертый традиционалист. Напрочь лишен оригинальности. С такого станется взять на работу какого-то там Синклера-Студемайра.

Тесса принялась нашаривать в сумке листы бумаги — материалы к защите.

— Жаль, что они решили так его поощрить, — продолжал Крис. — Он из тех, кто ровно в пять уходит с работы. Будем надеяться, что в Брейзноузе его перевоспитают.

Последняя фраза странным образом отдалась у Тессы в ушах; одновременно она вытащила из портфеля сразу несколько листков бумаги, причем перед глазами у нее оказался не реферат диссертации, который она подготовила еще в начале недели, а распечатка поддельного рекомендательного письма. Она расправила его — самые незаслуженные оскорбления тут же всплыли в памяти, пока глаз блуждал по всем этим «она хорошо проявила себя на семинаре… на весенних экзаменах, известных как переходные, получила оценки выше среднего… малообещающее начало… в первый год обучения мы встречались с ней чаще, чем я обычно встречаюсь со студентами… склонность вступать в дискуссии…». Тут у Криса завибрировал телефон. Крис подался вперед, чтобы его угомонить. «За три года моей консультативной работы и поощрения она значительно повысила уровень профессиональной этики».

— Крис, я сегодня получила очень странное письмо, — сказала Тесса, продолжая буравить взглядом последнюю фразу. Помолчала, прочитала ее еще раз: «повысила уровень профессиональной этики».

— Письмо? — услышала она.

По щекам и шее разлился жар. Слишком уж удачно сымитирован в письме голос Криса. Тело ее опустилось, точнее, рухнуло в кресло. Между словами и человеком не наблюдалось соответствия — увещевающие глаза и ободряющая полуулыбка, нервический смех, который ей иногда казался неестественным, да, и даже несколько неуместным, — но о ее карьере он всегда высказывался исключительно с энтузиазмом. Античная литература была зоной их интеллектуального соприкосновения, точкой на графике, где сходились прямые их жизней, местом, где она неустанно восхищалась его научными способностями, а он неустанно пестовал ее таланты. Но пока Тесса в очередной раз выкладывала все свидетельства перед воображаемым жюри присяжных — Крис ведь знает о полученной ею стипендии О’Нила, и о докладе про Дафну и Аполлона, и о лучшем результате на переходных экзаменах, так зачем ему об этом умалчивать? Она принялась излагать все эти свидетельства, необходимые для верного толкования рассматриваемого документа — автор ну очень небрежно ознакомился с ее резюме, — смысл отсутствия этих подробностей, в сочетании с просчитанным вниманием к тому, что можно считать юридическим или этическим минимумом признанных достижений (оценки «выше среднего» на переходном экзамене), внезапно поразил ее тем, что ведь это типичная для Криса щепетильность. Суть состояла в следующем: если бы Кристофер Эклс надумал написать рекомендательное письмо, нацеленное на то, чтобы зарубить на корню ее карьеру, он включил бы в него именно такой подтекст — вплоть до снисходительной и такой маскулинной «склонности вступать в дискуссии», оценки ее профессиональной этики и утверждения, что в первый год обучения они встречались чаще обычного (это он может доказать с помощью чеков или выписок с кредитной карты об оплате счетов в отеле «Олд-Бэнк», где он бронировал им столик каждую неделю, даже если она не успевала закончить главу и не просила ничего отрецензировать), и до этих несчастных слипшихся «н» и «д» в слове «рекомендательное»: «гарамон».

— Тесса! — окликнул ее Крис. — Что-то не так?

Она посмотрела в его тревожно скривившееся лицо, потом быстро опустила глаза. Кожу головы покалывало, мысли неслись вскачь в поисках правдоподобного ответа.

— Налить тебе воды? — спросил он, поспешно вставая.

Тесса кивнула, Крис поспешил к небольшому холодильнику в дальнем, погруженном в тень уголке кабинета. Наполнил из графина чашечку — Тесса уже знала, что в воду наструган огурец. Сколько она всего знала об этом человеке! Крис снова пересек кабинет, вручил ей прохладный сосуд.

— Все в порядке, — выдавила она, пригубив огуречной воды.

— По твоему виду не скажешь, — возразил он. — Случилось что-то серьезное?

Тут все молекулы в кабинете будто задвигались, перестроились. Тесса поставила чашку на стопку бумаг рядом с телефоном Криса, встала, прижала пальцы к виску, с другой руки безвольно свисало письмо. Тесса протянула его Крису:

— Ты вот это мне написал в качестве рекомендации?

Крис углубился в чтение. В голове у нее постепенно складывался целостный нарратив.

— И поэтому никто не хочет брать меня на работу? — добавила она.

От его блейзера пахло табаком, на плечо осыпалась перхоть, и пока он читал, она прокручивала в уме первую их настоящую встречу — они этакой парочкой сидели на этом диване. Тесса вспомнила, как он склонился над ее работой, почесал темя, высвободил несколько фрагментов эпидермиса Кристофера Эклса, они порхнули на ее бедро в темных джинсах. Сквозь отвращение Тесса отчетливо ощущала почтительность и восхищение — и чувства эти унесла с собой, когда вышла из кабинета в ауре восторженной похвалы. Частички перхоти она не смахивала еще минут двадцать, а сама себе это объяснила тем, что, возможно, к ней таким образом пристала частичка его успеха; от этой мысли она тут же рассмеялась. Просто таким вот образом она надеялась и заключала свою надежду в игру слов, чтобы можно было самой над ней посмеяться. В противном случае надежда превращалась в слишком серьезную опасность, могла занести слишком высоко.

— Боюсь, кто-то пытается над тобой подшутить, Тесса, — сказал Крис. — Причем довольно зло.

— «Повысила уровень профессиональной этики»? — недоуменно повторила Тесса. — Причем написано на бланке Вестфалинга. С твоей подписью. Да еще и «гарамоном», чтоб его. Крис, ты этого не писал?

— Я бы никогда не стал писать тебе такую рекомендацию, — ответил он. Попытался вернуть ей письмо, но она не взяла.

«Ты лжешь», — внезапно мелькнула у нее мысль.

— Не знаю, душа моя Тесс, нужно ли тебе, чтобы я в это вмешивался. — Крис положил листок бумаги обратно на кофейный столик и вернулся в свое кресло. — Если передать письмо в дисциплинарный комитет, они обязаны будут отнестись к нему серьезно. Возможно, речь идет о подлоге. И подпись мою, похоже, сгенерировали. — Он снял очки, протер их носовым платком, строго глядя на Тессу.

— Дело рук Джорджа Бейла, — выпалила она.

Крис вздрогнул.

— Ты хочешь сказать, к тебе это от него попало?

— Пришло по электронной почте.

— Откуда ты знаешь, что это именно Джордж Бейл?

Тесса помолчала.

— В каком смысле — откуда я знаю?

— Гм. — Крис снова схватил листок, уставился на него.

— В каком смысле — откуда я знаю? — Тесса уловила визгливую нотку в собственном голосе.

— Ну, в смысле, он прислал тебе это по электронной почте.

— Да, — подтвердила она.

— Ты имеешь в виду, это пришло с электронного адреса Джорджа Бейла?

— А что еще я могла иметь в виду, Крис?

— Просто хочу убедиться, что мне известны все факты.

— Но почему ты спрашиваешь, откуда я знаю, что это от Джорджа Бейла, если я только что внятно сказала, что получила это от него по электронной почте?

Крис помолчал, а потом, похоже, рассердился.

— Да потому что кто-то мог зарегистрировать левый адрес, типа «ДжорджБейл-хотмейл-ком», и отправить тебе…

— Оно пришло с его университетского адреса, — соврала Тесса.

— Более того, как оно вообще могло попасть к Джорджу Бейлу? Он даже не в комитете по найму преподавателей.

— Что могло попасть? Это? — Она выхватила листок.

Взгляд Криса метнулся к стене, потом снова сосредоточился на ней.

— Тесса, ты искажаешь мои слова. Я всего лишь пытаюсь указать на пробелы в твоей логике, а она достаточно пориста. А еще, если совсем уж честно, я, конечно, расстроен, что ты не преуспела в поиске работы, меня это озадачивает, но одновременно я потрясен тем, что ты вот так вот пытаешься возложить вину на меня…

Тесса отвернулась. Это замечание крепко ее ужалило. Крис умолк, явно сознавая, что сделал ей больно.

— Тем более что у тебя есть более чем приемлемое предложение продолжить работу здесь. Меня удивляет, что ты так легко поверила в эту мерзкую фальшивку.

Ее задел намек на то, что она пытается переложить на чужие плечи вину за собственный провал; но на то оно было похоже.

— Понимаю, тебе сейчас тяжело, — продолжал Крис. — Бен тебя бросил…

— Крис, ты это написал или нет? — прервала она его, пытаясь собраться с мыслями.

— Нет! — с негодованием отрубил Крис. — И мне не нравится, что ты явилась сюда и предъявляешь мне обвинения.

— Ладно…

— Ничего не ладно. Просто позвони Джорджу и задай ему прямой вопрос. Если хочешь прочитать мое рекомендательное письмо, я тебе его покажу. А у меня в связи с этой историей возникает вопрос, как я выгляжу в твоих глазах, мне этот вопрос не нравится, а тебя выставляет в неприглядном виде. — Он обошел вокруг стола, оказавшись на одной с Тессой стороне. — Я считаю, тебе стоит позвонить Джорджу прямо сейчас.

Тесса выставила вперед ладони:

— Погоди.

— Я считаю, тебе стоит позвонить ему, прежде чем мы продолжим обсуждение. А я, если уж совсем честно, вообще не хочу ничего об этом знать. Запредельный бред. Ты же прекрасно понимаешь: даже если бы все это было правдой, делиться этим с тобой крайне неэтично с его стороны. Знаешь, позвони-ка Джорджу прямо сейчас. Давай вместе. У меня наверняка есть его номер.

Крис взял с груды бумаг свой телефон. Мысли у Тессы неслись вскачь — ситуация вышла из-под контроля. Она же не знает наверняка, Крис это написал или нет. Желание извиниться, отвращение к самой себе так и вздымались внутри, а теперь во все это втянут еще и Джорджа Бейла.

— Полагаю, ты сама хочешь с ним поговорить? — Крис протянул ей телефон.

Тесса посмотрела на матово-черный аппаратик в его ладони — что-то ей в этом почудилось странное. Крис не отступался.

— Так ты не забыл телефон, — сказала она тихо, и пока звучали эти слова, она все отчетливее осознавала запредельность всей ситуации.

— Что?

— Два часа назад ты просил у меня телефон, потому что свой оставил дома, но вот же он, здесь.

Крис снова скривился. Одним движением смахнул все бумаги с кофейного столика, чашка из-под огуречной воды громко звякнула о твердую половицу. Тесса инстинктивно отшатнулась — спина выгнута, сердце стучит в горле.

— Какое мой телефон имеет отношение к этой твоей распечатке?

По коже у Тессы побежали первые мурашки страха. Однако ярость оказалась сильнее страха — Крис попытался воздействовать на нее физически, и тем сильнее вероятность, что он лжет. Тесса попятилась к закрытой двери. Крис не смотрел ей в глаза.

— То есть ты не хочешь звонить Джорджу Бейлу, — заключил он.

— Ты уходишь от сути, — стояла она на своем. — Зачем ты просил у меня телефон, если у тебя был свой? Почему сказал, что забыл его дома?

— Я перепутал. Он все время лежал здесь. Просто потерялся.

— Крис, прости, что я… Прости, но почему ты мне врешь? Что происходит?

Крис устремил глаза в потолок и глубоко вздохнул.

— Мы собирались обсуждать сноску. И твое выступление на защите.

— А, вот как, сноску? Крис, я уверена, что ты мне лжешь. Если я выясню, что это и есть то письмо, которое ты про меня написал, — не сомневайся, я это выясню, — а ты будешь и дальше все отрицать… Короче, сам сложи два и два, мать твою.

Он обошел вокруг кофейного столика, встал с ней совсем рядом. Она чуть попятилась. Но он шагнул к двери, распахнул ее, указал на пустую лестницу.

— Если на этом у тебя все, — сказал он.

Тесса взяла письмо с письменного стола, засунула в сумку, проследовала мимо Криса — сердце стучало отчаянно — на безмолвную Седьмую лестницу. Она как можно быстрее покинула территорию колледжа — прошла мимо Лидии и Талли в поварских халатах, которые курили перед столовой, мимо Макса в домике портера, который кивнул ей со смурным видом, уклонилась от туристов в бейсболках, которые вползали в калитку. Вспышка, что позволил себе Крис, окончательно убедила Тессу в том, что именно он автор письма. Именно из-за него ей не предложили на следующий год ни одного места работы за пределами Вестфалинга, даже не позвали ни на одно собеседование.

Может, это письмо лишь плод ее воображения? Она вообразила себе сдержанно-одобрительное послание, в котором Крис, не проявляя, как всегда, никаких эмоций, выполняет свой долг, отмечает ее способности и добродетельно умалчивает о собственных к ней чувствах, а точнее, никак не выпячивает эти чувства. Она, надо сказать, рассчитывала на некоторое выпячивание, на подробное перечисление всех ее заслуг, отнюдь не ничтожных. Если писал все-таки Крис, остается лишь изумляться его беспечности и безоглядному нахальству. Но так ли она в этом уверена? Не осталось никаких сомнений? То, что автор письма именно Крис, — гипотеза, а не вывод, смешивать их совершенно безнравственно. Тесса Неверующая — так ее иногда называл Крис, не без толики восхищения, и что верно, то верно: в науке несгибаемый скепсис до сих пор шел ей только на пользу, сказывалось то, что она выросла в семье двух врачей, для которых доказательные гипотезы и сбор данных были вещами едва ли не сакральными. Чтобы доказать, что это дело рук Криса, придется запросить на одной из кафедр полученное от него письмо. В голову тут же полезли имена ученых-классиков, которые могут официально или неофициально получить к этим письмам доступ, — Синклер? Оттаманелли? Соня? Алистер? Вот только все они либо слишком далеки от комитетов по найму преподавателей, либо слишком близки к Крису. Хиггинс? Хиггинс — они с Фиби Хиггинс засиделись до трех утра на конференции в Эдинбурге, пили кларет и разговаривали про своих матерей. После конференции обменялись вежливыми письмами. Хиггинс входит в состав комитета в Лос-Анджелесе, именно там Тессу все-таки пригласили на одно из немногочисленных собеседований, в формате видеоконференции, три недели назад, — за ним последовал письменный отказ. Хиггинс никак не отреагировала, боль от отказа еще не прошла, но Фиби в свое время сама предложила, если понадобится, помочь Тессе. С Хиггинс она едва знакома, но почему-то чувствует, что той можно доверять. Впрочем, может ли Тесса доверять хоть кому-то? И какие еще у нее есть варианты?

Дейрдре Девинтер, научный руководитель ее дипломной работы. Та не входит ни в какие комитеты по найму, но наверняка знает кого-то из их членов и вряд ли откажется порасспрашивать исподтишка, если ее попросить. Вроде бы самый логичный путь. Дейрдре Девинтер, которая, когда Тесса поступила в Оксфорд, сказала, что звонить ей можно в любую рань. Тесса представила ее себе сейчас, в голубой куртке, прямо на заре она выходит на пробежку с двумя своими терьерами, Русским и Домиником, разговаривает по телефону с мужем, археологом-антропологом, специалистом по ранней этрусской керамике, — большую часть года он проводит на раскопках в восточной части Средиземноморья; в ушах у Дейрдре наушники, вокруг клубится туман. Дейрдре в последнее время держалась отстраненно, а еще она педант по части всяческих правил, и все же. Тесса еще зимой рассказала ей, что собирается искать работу, и Дейрдре ответила коротко, но сердечно: «Вы сильный кандидат. Удачи». Можно попросить ее об одолжении. Можно позвонить прямо сейчас — на востоке Штатов страшная рань, но только не для Дейрдре.

Тесса пошла по Брод-стрит в сторону Тринити, набрала номер, попала прямиком на автоответчик: «Здравствуйте, ваш звонок перенаправлен на голосовой ящик Дейрдре Девинтер…» Тесса разъединилась. Залезла к себе в почту, вполглаза просмотрела письмо от Лукреции Пагани, тема: «Приедешь?» Начала писать письмо Фиби Хиггинс: «Дорогая Фиби… у меня нет номера Вашего телефона… хочу задать один вопрос… с восторгом вспоминаю нашу встречу в Эдинбурге… уверяю Вас, это никак не связано с вакансией в Университете Лос-Анджелеса… совершенно по иному поводу… Буду искренне признательна». В конце Тесса указала свой телефон.

* * *

Тесса лежала на диване, втиснув лицо в подушку; ноги, все еще в носках, свисали с другого конца. И чем не спящая богиня? Может, ему стоило отправить ее к себе в спальню, но это было бы слишком уж откровенно. Не нужно наталкивать ее не на те мысли. В диване есть нечто целомудренное; наверняка молодой женщине будет очень утешительно проснуться — одетой и укутанной в плед — на знакомом диване после доброй дозы выпивки накануне. Не исключено, что она даже скажет спасибо за заботу. Что-то поблескивает у нее на коже. Наверное, пот. Выпот водки из водки с тоником, которую она пила накануне. Впрочем, она всегда светилась. Одна рука подсунута под подушку, другая сжимает плед, удерживает, чтобы скрыть ключицы и шею; на миг он припал взглядом к нежному пушку у нее на предплечье. Раньше он его никогда не замечал, видимо, потому что не выдавалось минутки посмотреть, не отвлекаясь, а ведь он там есть. Он, сам того не желая, увидел в ней выросшую Анну — Анну из Саут-Даунс, с которой виделся во время весенних поездок в дядин домик, Анну, на зарумянившихся щеках которой в угасающем сумеречном свете появлялся такой же персиковый пушок — когда они вместе бегали у гравиевых карьеров и поднимали на крыло береговых стрижей.

Крис тихонько вышел, душа пела. Проскользнул к себе в спальню, потом в уборную — почистить зубы. На протяжении последнего полугода он каждый раз, открыв ящичек в ванной, обнаруживал там свою зубную щетку, красно-оранжевую, с ослепительными щетинками, как бы предвещавшими новенькую белую улыбку, а рядом щетку Дианы из прозрачной бесцветной пластмассы с простой белой мягкой щетиной — у нее таких было несколько десятков, оставила же она только одну. Похоже, выгребая из дома свои вещи, она пропустила один только шкафчик в ванной, а так даже брусок мыла из душа и то забрала. И вот он соскреб с десен всю грязь и сплюнул в раковину под струю воды, а потом схватил с полки Дианину щетку и швырнул в мусорную корзину, стоявшую у самых ног. Сполоснул собственную щетку, поставил на место за зеркало, вгляделся в свое отражение. Что-то щеки сильно обвисли, да и волосы не в лучшем виде. Загрязнившись, они распадались не в те стороны, череп просвечивал сильнее, чем Крису бы хотелось. Не помешало бы принять душ, вот только хотелось разбудить Тессу чаем и легкой закуской — сухариком, чтобы желудок не извергнул обратно таблетку парацетамола. Пошевелил волосы. Не совсем Аполлон, но… Тесса теперь без друга, он без Дианы, более благоприятных обстоятельств не придумаешь. Еще лучше, конечно, было бы, если бы зеркало висело для него низковато, а он бы к нему нагибался с высоты своего роста. Всегда мечтал о такой проблеме.

Когда Крис снова спустился, побрякивая пузырьком с парацетамолом, Тесса сидела опустив голову на колени и обхватив ее обеими руками.

— Таблеточку? — предложил он, подходя.

— Да, спасибо.

Он вышел на кухню, налил воды в стакан.

— Прости, что так опозорилась, — крикнула она ему вслед. Он подал ей воды. Она вздохнула, закинула в рот две таблетки. — Мне кажется, обстоятельства располагали к некоторым эксцессам. — Он присел на оттоманку совсем рядом с ней.

— Мне очень стыдно. Могла бы добраться до дома.

— Разве что на тележке.

Она не рассмеялась, даже не улыбнулась.

— Где моя сумка? — спросила Тесса. — Ты знаешь? — Она разгладила джинсы на бедрах, прижала пальцы к вискам, огляделась.

Крис невозмутимо осведомился:

— А у тебя была сумка?

— Да.

Он рассмеялся.

— Видела бы ты свое лицо. Я ее положил в прихожей.

Тесса поднялась, откинула плед на спинку дивана.

— У тебя исключительный дар проявлять чувство юмора в самые подходящие моменты.

Гневный спазм стиснул Крису горло, потом отпустил. Он отпил воды из того самого стакана. Кисточки на кайме пледа качались. Углубление от тела Тессы, оставшееся на обивке дивана, разглаживалось, все возвращалось в исходное состояние. Она снова появилась на пороге комнаты.

— Налить тебе чаю? — предложил он.

— Мне кажется, я и так здорово злоупотребила твоим гостеприимством.

— Ты в этом доме не впервые.

— Впервые при таких обстоятельствах.

— Я бы тебя здесь не оставил, не будь я уверен, что это в твоих интересах, — сказал он.

— Честно говоря, я редко в последнее время замечаю подобное с твоей стороны.

— Неправда. Тесса, ты всего в полушаге.

— От чего? От жизни в одиночестве, потому что никто не в состоянии понять, как много все это для меня значит?

— Найдутся те, кто поймет, — посулил Крис. — И кто уже понял.

— Ты просто святой, что вот так вот со мной возишься, — сказала Тесса. — Но мне нужно подготовиться к консультации с Флоренс Хеншоу в десять часов.

Она добралась до входной двери, открыла ее, впустив снаружи столб солнечного света, который озарил и ее, и — снова — пушок у нее на предплечье. Она закрыла за собой дверь; его объяло молчание. Он вернулся наверх, чтобы отыскать свой ноутбук и проверить Тессину почту, по лестнице поднимался медленно, будто пытаясь вспомнить дорогу. Обвел кабинет взглядом, ноутбука не обнаружил, поискал в спальне, потом снова в кабинете, потом сходил в туалет, спустил воду, вымыл руки, увидел в мусорном ведре Дианину щетку, почувствовал головокружение. Опустил крышку унитаза, сел, попробовал собраться с мыслями.

Крис прекрасно знал, каково оно, когда тебя не понимают. Мать, мягко говоря, никогда не подталкивала его на научное поприще. Она носила одежду, связанную из грубой пряжи, из шерсти местных хэмпширских овец, сама обшивала Криса до тех пор, пока ему не исполнилось восемнадцать и его не унизили — далеко не впервые — щеголеватые выпускнички частных школ, студенты Тринити-колледжа в Кембридже. Мать Криса уважала тех, кто работает руками. Отец его всю жизнь ишачил в гравиевых карьерах, пока в семидесятые годы добыча гравия в промышленных целях не стала невыгодной, и тогда мать, отказавшись от мысли, что дети ее смогут выжить в новых экономических условиях, оставивших ее сорокапятилетнего мужа без работы, а всю семью — на милости государственных пособий, в очередной раз сделала ставку на тяжелый физический труд и попыталась отправить Криса в училище в Девоне, невзирая на его академические достижения, стипендию на обучение в Кембридже, невзирая на его откровенное презрение к собственному отцу, который попытался начать собственное дело, вложившись в лицензию на эксплуатацию тяжелой техники и купив экскаватор, — они в результате увязли в таких долгах, что Крису пришлось носить материнские вязаные шапки и шарфы и ею же сшитые рубашки, и он в результате чувствовал себя Томасом, мать его, Бекетом в этой его власянице, а щеголеватые однокурснички обзывали его мохнатым, а потом еще и мохнатым мамонтом по причине унизительного роста в метр семьдесят. Крис заранее попытался объяснить отцу, что та же логика, по которой карьерам не осталось места в современном мире, применима и к идиотской схеме с тяжелой техникой, — и оказался прав. Впрочем, отца он никогда ни в чем не винил, винил мать, потому что она-то была головастой, но не в меру сговорчивой, тогда как у отца имелся единственный порок: глупость. Когда схема с тяжелой техникой провалилась, отец устроился заместителем начальника отдела мяса и морепродуктов в местном «Марксе и Спенсере» и проработал там почти десять лет. В пятьдесят четыре года он напихал под ветровку шарикоподшипников, взял в Портсмуте скиф напрокат и проложил курс на Ла-Манш, к востоку от Солента. Вот только он не просчитал течения, а в июне, под влиянием теплых вод, они отклоняются к северу, и в результате, да, образуется глубинное течение, но одновременно еще одно, у самой поверхности, которое толкает судно обратно к берегу. Отца обнаружили на следующий же день, вместе с лодкой, целехонькой, а также с алкоголем, кодеином и ксилазином (транквилизатором для овец) в крови — на основании этого фирма, с которой он заключил договор о страховании жизни, непререкаемо заявила, что он сам повинен в собственной смерти.

Да, отец Криса был глупцом. В принципе, Крис ничего не имел против овцеводов как таковых. Он не считал, что овцеводы глупы все поголовно. Всего лишь считал, что отец его глуп. Или был глуп.

Но мать его знала историю своего края и насильно толкала сына к тому, чтобы он воспринял его традиции, давно канувшие в Лету. Она, как и Крис, отличалась разборчивостью. Восхваляла имя Эклсов и их родословную, никак не мифологизируя своих собственных предков, которых вроде как и не существовало вовсе — они обратились в туман, клубившийся над древними укреплениями.

И вот теперь мать его умирает, а жена сбежала. Он не ставил Диане в вину ее интрижку, удивляло лишь то, с кем она надумала ее завести. Он отследил местонахождение ее телефона — у канала, меньше чем в километре от дома. Первая его мысль, когда он взглянул на карту и увидел, что точка ее нахождения мигает у самой голубой полоски, заключалась в том, что она упала в воду, после чего он едва не припустил бегом. Но Диана обнаружилась в плавучем домике, вдвоем с флористом с Крытого рынка. Киль проскреб стенку канала, когда Крис шагнул на палубу, вокруг стояла вонь подгнивших водорослей. На стук Криса флорист вышел наружу. У флориста был брат-близнец, мясник с Крытого рынка, так что, хотя Крис и узнал в лицо человека, наставившего ему рога, он далеко не сразу сообразил, тот ли это, что продает ему колбасу, или тот, что прошлой весной предложил обзавестись геранью. Диана даже и не пыталась скрываться. Услышав голос мужа, она осведомилась из каютной темноты, что он тут делает.

Взломать Дианин телефон оказалось проще простого — пароль у них стоял один и тот же, а вот с Тессиным пришлось идти на всяческие уловки. Однажды особенно студеной ночью в прошлом ноябре, когда она отменила встречу по поводу своей диссертации, сославшись на нездоровье, он в освободившееся время уже попытался подобрать пароль к ее электронной почте. Сделал две попытки, понял, что ничего не выйдет. Зашел на портал электронных адресов Оксфордского университета, попробовал там, с тем же результатом. В «Забыли пароль» нужно было ввести адрес личной электронной почты, чтобы туда прислали ссылку на смену пароля. С досады Крис полез в облачный бэкап сайта. В качестве имени пользователя нужно было просто ввести адрес электронной почты, он ввел ее адрес, щелкнул на «забыли пароль» — выскочило предложение либо сменить пароль, либо ответить на контрольные вопросы. Он выбрал вопросы. Все еще ошарашенный ее предательством — она посмела ему перечить, — ввел дату ее рождения, отыскал девичью фамилию ее бабушки на ancestry.com, записал на листке бумаги: «имя лучшего друга детства». Подумал, как выудить у нее это имя по ходу невинной беседы.

Через неделю он проник в ее почтовый ящик. Бен, Тессин бойфренд, убедил ее не отмечать вторую годовщину отношений — они кокетливо препирались по поводу точной даты. Что полагается отметить — первое свидание? День знакомства? Крис впал в ярость. Бен был неотесанным парнюгой самой что ни на есть непримечательной внешности, работал водолазом на Северном море. Они — три мужика, телевизор и пазлы — сидели в подводной камере по двадцать восемь дней кряду, чтобы не проходить декомпрессию после каждого погружения. Двадцать восемь дней кряду в долбаном батискафе. И четыре дня в волглой цистерне, чтобы нормализовать давление! Да, есть в этом свой шик — разгуливаешь по дну морскому, — но Крис бы точно свихнулся от скуки. Да еще, небось, и двух слов связать не может, думал Крис.

Но теперь Бена больше нет на горизонте. Свалил. Вчера вечером Крис с большим воодушевлением воспринял эту новость. Тогда, всего часа через три после встречи, на которой они обсуждали сноску из ее статьи, он снова увидел Тессу: она — большая редкость — курила за пределами колледжа.

— И что за повод? — осведомился он.

В смутном свете уличного фонаря она выглядела смурной, растрепанной, уязвимой.

— Нервничаю. Никаких откликов из Кейс-Вестерна, Кембриджа, Уэйк-Фореста, Лос-Анджелеса, Сент-Эндрюса. Хоть бы написали, что я им не подхожу, и я бы выбросила их из головы. Да еще Бен съехал, так что у нас все.

— Бен? Съехал?

Крис убедил Тессу в том, что ей нужно выговориться. От красного вина они перешли к водке с тоником. Шагали по Сен-Джайлс прямо к ее дому на Лекфорд-роуд, но она совершенно неожиданно свернула на Литтл-Кларендон к его жилищу. Она явно перебрала, он донес ее сумку, предложил свой диван.

Сумку-то он донес, а где его вещи?

Ноутбук… А, вот где. Он все оставил в Вестфалинге. Крис поднялся, довольный тем, что сумел решить загадку и даже не понадобилось перерывать весь дом. После отъезда Дианы дом из неуютного стал голым. Пустые полки, неприукрашенные стены, в коридорах ни следа вертлявого присутствия меланхатеса, ни следа его безоглядной прилипчивой любви. Его поилку Крис убирать не стал. Посмотрел на часы: если выедет сейчас, попадет в колледж раньше десяти.

Крис зашагал по улице, по кирпичной набережной на Джерихо — утро для начала марта выдалось несуразно теплым. Нежданное бегство Бена придало ему бодрости духа: все происходило даже стремительнее, чем он мог ожидать. Он переживал, что, если удастся задержать Тессу в Вестфалинге на следующий год, это только укрепит ее отношения с Беном; место в американском университете положило бы конец комбинации Тесса и Бен, но заодно и комбинации Тесса и Крис. Вестфалинг — и точка, и до настоящего момента его рекомендательное письмо, как казалось, безотказно обезвреживало все эти притязания на должность лектора, младшего преподавателя и приглашенного преподавателя, на которые она так рвалась.

На Брод-стрит он попал, как раз когда на небо набежало облако. Велосипедисты и гуляки по магазинам на миг оказались в тени. Etiam si qua incidit cura, velut nubes / levis transit. Сенека. «И если одолеет его какая забота, подобно облаку / легко отлетит». Через открытые ворота он шагнул во двор Вестфалинга, проследовал мимо пустой аркады, вступил на лестницу, ведущую в его кабинет. Вот он, ноутбук, там, где Крис его и оставил, на письменном столе. Он открыл боковое окошко, запертое с осени. В кабинет хлынул свежий весенний воздух. Подключился. Нужно найти программу, с помощью которой можно создать на отдельном жестком диске бэкап из «яблочного» облака. Для этого достаточно один раз войти в аккаунт, и пока пароль к аккаунту не меняется, дело в шляпе. Облако, облако. Облачные данные постоянно закачиваются и выкачиваются, только хватай.

Сделав бэкап, Крис взглянул на часы. Десять минут одиннадцатого. В обычном случае Тесса и Флоренс уже прошли бы мимо его двери, чтобы начать консультацию, но он не слышал ни ту, ни другую. Просмотрел письма, которые начали появляться в ее ящике. Приглашение на свадьбу. Что-то там от сестры Клэр. Из университетов ничего.

И вдруг — послание с адреса, имеющего положительно дурацкий вид.

Qwerpoiuasdfl@hotmail.com. Послание из одной-единственной фразы.

Дорогая Тесса!

Не советую Вам в будущем просить у Кристофера Эклса рекомендательные письма.

А в прикрепленном файле — письмо на бланке Вестфалинга. Крис дважды щелкнул по иконке и, хотя содержание знал и так, все-таки перечитал снова. Рекомендательное письмо.

Сможет он это стереть? Нет, у него доступ только к бэкапу. Письмо прочитано. Захотелось запустить руку на «яблочный» сервис и выдрать его оттуда. Прямо из облака.

Сможет он отпереться? Что он ей теперь скажет? Он затворил, а потом и запер дверь кабинета. Пошарил в карманах в поисках сигареты, закурил. Как она будет с ним разбираться? Он будет делать вид, что ничего не случилось, а если что-то скажет… Да не сможет она ничего доказать. Если дойдет до прямого разговора, он просто покажет ей первое письмо, которое написал, настоящее. Ни один из факультетов, куда она подавала заявки, не выдаст копию рекомендательного письма. Придется ей опуститься до подкупа или какого-нибудь беззакония. Но если он собьет ее с толку, подготовится заранее — может быть, и прокатит. Альтернатива одна: сознаться, что именно это он и написал, и в таком случае — ну. У нее на следующий год один-единственный вариант — остаться в Вестфалинге, так что ей важно будет сохранить его доброе расположение, и, может, потом они все это как-нибудь разрулят. Нет, с ней этот номер не пройдет. Он и так сколько сил потратил, обхаживая ее. Талья у него на руках безнадежная. Он швырнул окурок в окно, за ним полетел сноп искр.

ЧАСТЬ II

Будь я глуха, моя любовь, как глух ныряльщик

К призывам птиц, ябнеснеслатакого

Марий

Перевод Флоренс Хеншоу

«Пожалуйста, давай поговорим».

Сообщение от Криса выплыло на экране, как раз когда Тесса закончила проверять работы. Она его смахнула, чтобы не отвлекаться. Двусмысленность роли Криса была ей невыносима, поэтому она выбросила его из головы и из чистой вредности сосредоточилась на Марии — Марии малом, или малом поэте, пустышке, если верить Крису. За столами и столиками в Нижнем читальном зале до этого часа, кроме Тессы, досидели еще душ двадцать. Тишина в Бодлианской библиотеке едва ли не обрела собственную плотность, и Тесса была ей признательна за эту способность обволакивать и изолировать.

На столе перед ней лежали «I Frammenti Completi di Publius Marius Scaeva», тоненькая книжечка в твердом переплете, составитель и комментатор — Серджо Конти, опубликована на итальянском в 1940 году. В нее вошли все пять сохранившихся стихотворений Мария. Тесса перевернула похрустывающие страницы, дошла до «Marius III» и стала сверять перевод Эда Даффи с латинским текстом. Эд был одним из лучших ее студентов, хотя переводы его и грешили буквализмом.

В то время, когда ты отсутствуешь, я слушаю и слышу твой голос,

он капает из фонтана и смешивается с волнами реки,

воркует с голубями, и действительно иногда мы присоединяемся к молчанию.

(Голос) говорит мне скрытые (вещи), с которыми ты знаком, интимные (вещи),

дивные (вещи), которые я никогда не доверю табличкам.

(Если бы) я была глуха к тебе, (моя) любовь, как к песням голубки — ныряльщик за сокровищами, я бы лишилась дыхания.

Грамматически все верно, что неудивительно. Латинское слово, которое Эд перевел как «ныряльщик за сокровищами», urinator, было довольно необычным; Тесса знала, что в Оксфордском словаре латинского языка дан перевод «ныряльщик». Эд нырнул на самое дно вокабуляра. Она поставила ему зачет, потом вернулась к тексту Конти, посмотреть на две последние строки на латыни:

ad te essem amorem surda, sicut ad cantus

turturis urinator, ukimam efflarem

Известно о Марии было совсем мало, его сохранившиеся стихи написаны размером, для латинских поэтов необычным, — холиямбом или хромым ямбом: ритм неловкий, обычно использовавшийся для разного рода инвектив; в употребление его ввел несколькими веками раньше греческий поэт по имени Гиппонакт, а на латыни им время от времени пользовался Катулл и некоторые другие поэты.

Суть хромого ямба состояла в следующем: во всех строках чередовались безударные и ударные слоги, но в последней ритм менялся: ударный — безударный или ударный — ударный. Писать ямбом на латыни было непросто, и Тесса подумала, что, видимо, Марий так часто прибегал к элизиям, именно чтобы вписаться в размер. Собственно, «te essem amorem» приходится читать как одно слово, два «е» в te и essem сливаются, а еще в essem не прочитывается «м»: «тессаморем». То же самое с «ultimam efflarem»: если учесть долгие гласные, получится «ултимафларем». Тесса как будто доказывала кому-то, что, если читать это вслух, придется набрать полную грудь воздуха для двух последних строк, чтобы не лишиться дыхания вслед за лирической героиней. Плюс нужно помнить про ономатопею, ибо стихотворение, на деле, посвящено слуху, в нем обыгрывается смысл слышанья как такового, и речь идет скорее о любви, чем об оскорблении. «Turtur», «голубка» на латыни, — само по себе ономатопический прием: с этим представлением Тесса столкнулась еще в детстве, когда думала, что голубки — это какие-то экзотические птички ярко-голубого цвета. Разочаровалась ли она, узнав, что они вовсе не голубые? Вовсе нет. А на латыни птичек этих называли «turtur», передавая звук их воркования, и им это, если вдуматься, подходило куда больше. Она рассказала про свое детское заблуждение Крису, он тут же взял синий карандаш и нарисовал эту самую голубую голубку, обращенную крупным птичьим глазом к зрителю. Это была одна из тех историй, в отношении к которым она так и не определилась: это как, очаровательно? Тогда она посмеялась. Или здесь сквозит снисходительность? «Портрет голубой голубки, — написал он ниже. — Тессе для ее птичника». Картинка так и лежит где-то в ящике ее стола.

Она открыла перевод Флоренс:

Когда тебя нет рядом, я слышу голос твой,

с фонтана он течет, волной потом бежит

к реке и тонет в голубином воркованье,

бывает, вместе мы молчим.

Он мне открыть готов твои секреты сокровенные,

я этих милых пустяков табличкам не доверю.

Будь я глуха, моя любовь, как глух ныряльщик

к призывам птиц ябнеснеслатакого

Тесса читала и смеялась. В конце Флоренс аж замахнулась на то, чтобы передать элизию. К сожалению, на выпускных экзаменах за поэтические вольности баллов не заработаешь. Занятно, однако, что Флоренс укоротила четвертую строчку на одну стопу, чтобы читатель, который ждет продолжения, почувствовал, как автор молчит после слова «молчим». Выделялись внутренние рифмы, размер же оставался ямбическим, но с некоторыми сбоями, как оно и положено в хромом ямбе. Занятно, шаловливо. Тесса поставила зачет, но снизу приписала: «Нужно обсудить».

Два года назад, впервые почитав Мария, Тесса долго мучилась над двумя последними строками этого стихотворения. Она тогда проверяла перекрестные ссылки в рукописи «Эллинистических дериватов в классической и позднеклассической римской поэзии», — редактором был Крис, и книга, кстати, недавно вышла в издательстве «Оксфорд юниверсити пресс»; механическая, но хорошо оплачиваемая работа: Тесса должна была прочитать рукопись до корректуры и убедиться, что все авторы статей правильно указали номера страниц и строк. Почему ныряльщик — urinator — глух к призывам птиц? — гадала она в заметках у себя на телефоне. Может, автор просто хочет сказать, что под водой птичьих криков не слышно? Тогда, видимо, речь идет о чайках, однако в тексте упомянуты голубки, уж всяко не приморские птицы. Тесса спросила у Бена, что он об этом думает — их профессиональные поприща пересекались крайне редко, — но он тоже ничего не понял. Может, пришло в голову Тессе, Марий действительно был со странностями.

В Бодлианской библиотеке она открыла комментарий Конти и отыскала случайную подробность, которая и вывела ее на Лукрецию: «si pensava che fosse morto a Isola Sacra». «Считается, что он скончался на Изола-Сакра». Что и по сей день звучало забавно, потому что она до конца просмотрела страницу на итальянском и не нашла ничего, что подкрепляло бы версию о месте кончины Мария, — были лишь новые предположения касательно смысла отдельных строк текста, рассуждения о грамматике и ряд отступлений, которыми Конти был знаменит. Какой же козел этот Конти — и какое чудо эта написанная им бредовая невнятица, ибо когда через несколько месяцев Тесса узнала, что Лукреция Пагани будет руководить раскопками некрополя на Изола-Сакра, из памяти почему-то всплыл этот бриллиантик.

Тесса, пожалуй, слишком экспансивно вела себя на первой встрече с Лукрецией. Однако время почти полностью поглотило все тексты Мария, и даже ради самых крошечных крупиц информации Тесса была готова напрочь отказаться от светского лоска. Эти самые пять стихотворений от забвения спас Кодекс Салмасианус — антология малоизвестной поэзии на латыни, в которой творчество Мария датировалось II веком нашей эры. Единственным помимо этого древним источником, подтверждавшим, что Марий действительно существовал, была «Суда», византийская энциклопедия X века, и краткую статью оттуда Тесса давно заучила наизусть: «Публий Марий Сцева. Поэт, писавший холиямбом. Был женат на Сульпиции». В «Суде» содержатся цитаты из многих утраченных источников, равно как и отсылки к ним, так что в некоторых случаях она оказывается уникальным связующим звеном с письменной историей Древнего мира. По просьбе Тессы они с Лукрецией встретились наспех на заре в кофейне рядом с железнодорожной станцией Глостер-Грин — Лукреция спешила на автобус в Хитроу. Тесса рассказала ей про Публия Мария Сцеву и про ссылку у Конти. Может, это все пустое, но про Мария известно так мало, что даже самое незначительное подтверждение, причем любого толка, будет очень кстати. Бежевый чемодан с кожаной отделкой явно выказывал нетерпение, Лукреция же внимала в царственном молчании. Отсутствие дополнительных доказательств у Конти не произвело на нее никакого впечатления. Она не то чтобы вела себя недружелюбно, такого за ней не водилось, но от нее просто исходил дух дорогой неприступности. Кончилось дело тем, что Лукреция сообщила Тессе: ей пора, иначе она опоздает на самолет; пора быстренько сворачивать разговор. Тессе тут же пришли в голову два полезных вопроса: к какому веку относятся захоронения на Изола-Сакра? И каков был классовый состав погребенных?

— А можешь придумать вескую причину того, что ныряльщик не слышит крика птиц? — сказала вместо этого Тесса. Тут Лукреция вдруг улыбнулась, как будто Тесса выпустила ее из темницы очень скучного разговора.

— Просто изумительный вопрос, — похвалила она. — Ныряльщик — в смысле, urinator? Тот, что доставал вещи из воды?

— Да, — кивнула Тесса, подметив, как изменилось поведение ее собеседницы.

Тут Лукреция пустилась в рассуждения, которые поначалу показались не относящимися к делу: известно ли Тессе, что Назаре, древняя рыбачья деревушка в Португалии, — мекка серферов? У самого берега пролегает подводный каньон, он сжимает водные пласты в огромные вздымающиеся валы. Со старого маяка на берегу можно наблюдать, как мужские и женские фигуры точками мелькают на гребнях волн высотой в двадцать с лишним метров. Именно ради этой подводной аномалии в Назаре слетаются серферы со всего мира, да и там их живет немало. Обо всем этом Лукреция узнала из беседы с врачом-лором, который там живет.

Археологи, работавшие на Изола-Сакра, поначалу не обратили особого внимания на миллиметровые утолщения в ушных каналах некоторых черепов из некрополя. Вроде бы мелочь, скорее всего просто дефекты строения кости — так они подумали. Вот только наросты эти попадались снова и снова, причем исключительно в мужских черепах. Уже набралось шестьдесят семь, но это еще не конец.

— Генетические аномалии становятся более частотными в изолированных сообществах, в которых все… Ну, сама понимаешь. — Лукреция не сразу подобрала английский эвфемизм.

— Спят с сородичами? — выпалила Тесса, тоже не придумав лучшего способа обозначить инцест.

— Ага. — Лукреция рассмеялась. — Можно и так сказать. Однако на Изола-Сакра был крупный порт. Это тебе не Папуа — Новая Гвинея. И не британская аристократия.

Лукреция попыталась разобраться и выяснила, что «выпирающие ушные экзостозы» обнаруживали и другие археологи, а в современном мире они встречаются у серферов и спасателей на воде.

— И называется это «ухо серфера».

Ей дали контакты врача-лора из Назаре, специалиста по удалению этих самых экзостозов. Он постоянно обнаруживал их у профессиональных серферов. Длительное нахождение в холодной воде вызывало раздражение мягких тканей в слуховых каналах, а потом образовывались костные наросты. Со временем они, по сути, перекрывали слуховые каналы.

— Мой босс, похоже, считает, что причина их происхождения — термы, бани.

— А у тех, кто не живет на побережье, бывают ушные экзостозы? — спросила Тесса.

— Так я о том и говорю.

— Образ жизни ныряльщиков во многом был похож на образ жизни серферов, — заметила Тесса.

— Вот именно! Я имею в виду длительное пребывание в холодной воде — а кому еще чинить подводные фундаменты? Кому доставать тонны ценного груза, после того как в гавани затонет судно?

Тесса проводила Лукрецию до самого перрона — та все еще говорила.

— Более того, все черепа, в которых обнаружены эти наросты, принадлежат телам, которые легко идентифицируются как мужские. Скелеты до определенной степени обладают половым диморфизмом, если говорить о периоде после пубертата, но уши? Я тебя умоляю.

Лукреция отдала водителю автобуса свой щегольской чемодан, чтобы он положил его в багажник, потребовала в будущем продолжения разговора, поцеловала Тессу в обе щеки, пригласила приехать на Изола-Сакра и прошествовала в салон. Размытая фигура проплыла по проходу, добралась до своего места. Лукреция постучала по оконному стеклу. Тесса помахала рукой. Лукреция попыталась ей что-то сказать, шевелила губами. Тесса шагнула ближе, указала на свое ухо. Судя по движениям губ, Лукреция говорила: ты меня слышишь?

Тесса покачала головой и произнесла:

— Нет.

Лукреция рассмеялась и подняла большие пальцы.

За следующий год они сильно сдружились, обменивались электронными письмами про Мария и Изола-Сакра, встречались за кофе, если Лукрецию заносило в Оксфорд. Лукреция пообещала докладывать Тессе все новости касательно urinatores из некрополя, а также касательно самого Мария — хотя какие именно о нем могли быть новости, оставалось вопросом непроясненным.

За окнами Бодлианской библиотеки сгущались сумерки. Тесс засунула неопрятную стопку проверенных работ в сумку, открыла ноутбук, прочитала письмо от Лукреции с темой: «Приедешь?» Подобные записки приходили довольно регулярно. В этой Лукреция укоряла Тессу за то, что во время предыдущего разговора она бросила трубку, сообщала, что ее сотрудники обнаружили несколько любопытных надписей. Повторяла, что Тессе придется самой заплатить за билеты, а заканчивала своего рода угрозой:

Поторопись с решением, в противном случае мне придется спросить про эти надписи у другого латиниста!

a presto

Л.

Что, Лукреции нужна бесплатная консультация? Она постоянно ссылалась на безденежье, когда речь заходила о том, чтобы купить Тессе билет на раскопки, в этом и состояла сложность. Запускать руку в казну Вестфалинга Крис не собирался, а у самой Тессы денег на самолет не было — на карточке вечно минус. Да и вообще, во вторник у нее защита диссертации. Она закрыла компьютер, засунула в сумку. Раньше Лукреция никогда не грозила втянуть в дело кого-то еще; может, стоит попросить фотографии надписей? Тесса открыла телефон, уже составляя в уме сообщение: «Может, пришлешь мне снимки этих…»

На экране висело уведомление о двух пропущенных звонках с незнакомого номера — двадцать девять и двадцать восемь минут назад. Тесса закинула сумку на плечо, ввела пароль, вышла из своего аккаунта в Нижнем читальном зале. 323 — код Калифорнии, уведомил ее телефон. Фиби? Пульс у Тессы ускорился, она рванула к выходу, под тихие своды Просхолия, на ходу набирая номер. В квадратном мощеном дворе эхом отдавались от каменных стен приглушенные голоса. «Ваш звонок перенаправлен на голосовой ящик Фиби Хиггинс».

Тесса оставила Фиби короткое сообщение и двинулась домой, отчаянно себя ругая за пропущенный звонок. То, что Фиби перезвонила так быстро, вроде как подкрепляло ее подозрения. Тесса стремительно лавировала в густой толпе, блекнущий желтый свет еще мерцал над крышами, башнями и зубчатыми стенами, к ярости и невнятной печали примешивалось предвкушение. Оказавшись у скрипучей железной калитки трехэтажного дома, где она снимала квартиру, Тесса вдруг почувствовала себя несчастной и одинокой. Налетел студеный ветер, тень облака заволокла тихий дворик, где не было ни цветочка, только чахлый лавр карабкался по фасаду. Корни лавра, как выяснилось, проросли сквозь камень и расшатывали фундамент. Время от времени управляющая компания вывешивала объявления, что дерево приедут корчевать, однако пока этого так и не произошло.

Тесса поднялась в свою квартирку на верхнем этаже, посмотрела на экран телефона — не было ли обратного звонка, хотя телефон всю дорогу сжимала в руке. На Лекфорд-роуд стояла тишина, только окно в ее спальне дребезжало с каждым порывом ветра. Та же история случилось и в прошлом году, когда потеплело: рама рассохлась, перестала держать стекло. Тогда Бен все починил.

Телефон завибрировал в руке. Звонила Фиби.

* * *

«Пожалуйста, давай поговорим».

Он не нажал на «отправить». Вместо этого закрыл дверь кабинета, уселся на кожаный диван. Во рту пересохло. Нужно утолить жажду. В холодильнике стоял тоник, он налил его в стакан со льдом, добавил дольку лимона. Решил, что с огурцом будет вкуснее. Выплеснул содержимое стакана в окно, достал из холодильника огурец. Нарезал потоньше, взял три ломтика, положил в стакан, бросил туда льда, добавил шипучки. Немного покачал стакан, распределяя привкус.

Диана быстро догадалась, что он за ней следит. Он и сам знал, что ее не надуешь. «Доверяй, но проверяй» — у них давно была такая общая любимая шутка, хотя они и имели в виду посторонних людей: Диана, безусловно, доверяла своей парикмахерше, и все равно Крис предложил проверить, точно ли тариф — тридцать фунтов за стрижку. «Я верю Эшлин», — сказал он про их риелторшу, которая все весенние банковские каникулы тянула резину по поводу договора на продажу их дивного домика в Джерихо. «Я ей доверяю». «Она никогда не давала тебе повода не доверять». «Она вроде как заслуживает доверия». «Ладно, на том и порешим — мы ей доверяем». «Разумеется». «И как мы это проверим?» — тут Диана всегда улыбалась. Дошло до того, что лишь один из них общался с доставщиком или, скажем, флористом, а второй исполнял роль безымянного анонима: проверял цену, пытался забронировать то же место на ту же дату, но по более высокой цене — все средства хороши, чтобы проверить лояльность, убедиться в неколебимости. Неколебимость стала у них своего рода пунктиком: кто ею наделен, а кто нет, когда, как и под каким давлением человек готов сломаться. Как вот Эшлин. Диана прикинулась покупательницей за наличку, без посредников. Эшлин не отреагировала. Диана подняла ставки, сказалась Мередит Пенковой, дочерью Владимира Пенкова, русского газового магната болгарского происхождения, — кстати, такой действительно существовал, — но Эшлин все равно не отреагировала. После банковских каникул выяснилось, что у Эшлин скоропостижно скончалась мать — в Котсволде, от остановки сердца. Дети ее страшно горевали. Крис неделю спустя встретил их вместе с матерью на Крытом рынке, и она все ему рассказала, глотая слезы, а потом заверила, что как раз сегодня с утра подготовила все документы. Близнецы, мальчик и девочка — имен их он не запомнил, девочка была в белых гольфах, свитер сполз с одного плеча, а брат ее так и не поднял головы все время, пока Эшлин сбивчиво оправдывалась и роняла продукты из пакета, — возвращались к жизни. Доверяй, но проверяй. Крис не чувствовал за собой вины — вспомнить хотя бы, как сестра Дианы встречалась с лондонским банкиром, который жил между Англией и Гонконгом. Да ладно, Алистер, кого ты хотел надуть. Вот только как сказать Даниэль, что он женат и у него ребенок с умственными отклонениями.

Они никогда этого не обсуждали, но, разумеется, через какое-то время начали проверять и друг друга. Крис потом пришел к выводу, что Диана это делала с самого начала, вернее, почти пришел к выводу, что с самого начала. Когда у него возникли подозрения, что Диана ему изменяет, ему приснился сон: он поднимался, выслеживая ее, по винтовой лестнице на башню и обнаружил ее там — ну надо же! — с Чарльзом Парнеллом. Именно Диана и оказалась той самой замужней женщиной, с которой Парнелл завел роман, и вот Крис все выяснил, и ему почему-то даже польстило, что Парнелл рискнул не только собственной жизнью и браком — он рискнул всей Ирландией ради того, чтобы быть с Дианой. Крис мечтал, чтобы и наяву все оказалось именно так, он с таким упорством предавался фантазиям касательно разных мужчин, которых она могла выбрать, что тогда, обнаружив ее на той лодке, готов был из чистого разочарования закатить ей пощечину. Крис, ни разу Диану пальцем не тронувший и даже думать не думавший, что такое возможно, никогда не был так близок к рукоприкладству. Хотелось убедить себя: дело просто в том, что он поймал жену на измене, что он отреагировал бы точно так же, если бы, вопреки всем законам мироздания, застукал ее с Чарльзом Парнеллом или Парисом, сыном Приама, но глаза застило исступление, с которым он поднимался во сне на башню, и он знал, в чем дело: он обнаружил ее под волосатым прилавком мясникова живота — значит, ничего лучше ей не обломилось.

Да, Диана была в курсе, что он лазает к ней в мобильник, даже упомянула об этом во время их последнего разговора. Однако никогда еще, насколько ему было известно, закон о злоупотреблении компьютерной техникой не использовался применительно к супружеским парам. С Тессой, разумеется, все было совсем иначе. Когда немного унялась радость оттого, что он впервые скачал себе на жесткий диск содержимое ее телефона, Крис как-то поздним вечером уселся читать законы и судебные прецеденты, связанные с несанкционированным доступом. Наказывали за это обычно принудительными работами. Он увидел самого себя на обочине дороги к северу от Бэндери, в светоотражающем жилете и оранжевых перчатках, с мешком для мусора в руках. Но куда сильнее пугало то, что о его самоуправстве проведает Тесса — страх навеки попасть к ней в немилость был куда более насущным и нутряным. С другой стороны, ужасно хотелось узнать, как она отреагирует. Простит? Вдруг окажется, что любовь ее очень сильна, и она все-таки простит? Это тоже доводило до исступления. Так для него выглядел единственный путь к внутренней цельности: она должна рано или поздно узнать про него все. Вот только не сейчас, пока все так хрупко.

С другой стороны, ну, соврал он ей — и что она удивляется? Он сколько раз повторял, что цивилизация — лишь тонкий слой льда, сковывающий океан тьмы и хаоса, — слова эти якобы принадлежат Вернеру Херцогу. Экстраполируйте, милая студенточка. Иногда в качестве мысленного эксперимента он пытался представить, как бы относился к ней, не будь она столь бесподобна. Воображал себе ее лицо, менял нос на вздернутый, добавлял прыщик, кривой зуб, неопрятную прядь седых волос, лопоухость. Но это ничего не меняло. Чтобы прошла его к ней тяга, она должна измениться до неузнаваемости. Да и тогда пусть лицо ее исказится полностью, ему хватит часа в присутствии этого неведомого существа — он узнает знакомые жесты и интонацию и влюбится в нее снова.

Его очень удивило, что Тесса вот так вот сразу вышла на прямой разговор, даже не проверив вводные. Он покрутил огурец в стакане, раздробил зубами кубик льда. Нужно будет все-таки сознаться в авторстве рекомендательного письма. Эту историю он считал лишь легкой зыбью на гладкой дуге их общего будущего. Дуги — они повсюду. Считается, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками. Чушь. Верьте геодезистам. Пространство искривлено. Как и земная поверхность. Не может между двумя точками быть прямой линии — ее вообще не может быть между никем и ничем. Все изогнуто или, если хотите, искривлено. Нет иного пути к единению. Нет иного способа описать его к ней любовь.

Сможет ли она выяснить, что письмо подлинное? Возможно. Такова жизнь. Непредсказуема. У Криса лежало двенадцать студенческих работ, в которые он еще и не заглядывал, две заявки на финансирование, из которых нужно было выбрать одну, лекция о Персее, которую он не дописал, и несколько собственных статей, к каждой из которых требовался лабиринт ссылок, примечаний и умственных усилий, а тут еще собрание комитета по обслуживанию зданий — он его прогуливал прямо сейчас, и встреча с попечителем вечером, вообще неведомо зачем. Всякий официальный хлам громоздился на столе, однако Крис прекрасно знал, что где лежит: он был наделен пространственным воображением и отменным умением ориентироваться, а также мог с почти фотографической точностью вспомнить если не каждый отдельный текст, то место, где этот текст находится в книге, как расположен на странице, — свойство, которое, по его собственному мнению, делало его отличным, но не выдающимся ученым. Выдающийся ученый вспомнил бы сам текст, Крису жилось бы куда проще, если бы он умел цитировать стих и номера строк по памяти. В этом смысле ему часто пригождалась Тесса. Он мог, к примеру, сказать: эта цитата про Персея из пролога о Парнасе? Даже если ей и не удавалось с ходу вспомнить латинскую цитату, она успевала ее найти, пока он сидел и продолжал расспросы, — то есть самому ему не приходилось отвлекаться. Очень, черт побери, полезно. Тесса всегда знала, какую строку он имеет в виду. Никто из студентов никогда не читал его мысли так, как Тесса. Просто телепатка. Тессапатка — так он начал ее называть. Он уже задействовал ее в написании целых трех статей.

Так, в половине третьего придет Лиам, еще один его докторант. У Криса двенадцать минут на то, чтобы придумать отмазку и смыться.

«Лиам, приношу свои извинения, возникли непредвиденные обстоятельства. Можем перенести встречу? Ответьте по мейлу». Это он нацарапал на листе бумаги. Подумав, добавил: «МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ». Оторвал кусок скотча, приклеил записку к наружной стороне двери, собрал вещи и вышел в коридор. Запирая дверь, услышал шаги на лестнице.

— Я перепутал время? — спросил Лиам, мотая крупной головой. — Или пойдем на улицу? — Длинной белесой ручищей он придерживал замшевую сумку с никелированными пряжками — происхождение ее Крис без труда отследил: «Уолтерс» на Турл-стрит — какая оригинальная вещь, Лиам. Как занимательно.

Крис указал на записку на двери, потом себе на горло — мол, я заболел. Прошелестел:

— Голоса нет. — А потом сложил под щекой ладони, изображая сон.

— Очень сочувствую, Крис, — откликнулся Лиам; он успел подняться на лестничную площадку и теперь возвышался над Крисом на целую голову.

Крис похлопал его по плечу и зашагал вниз. Решил, что отыщет первое рекомендательное письмо, которое написал для Тессы, настоящее, его ей и предъявит. Надавит на Мартези, заведующего редакцией монографий «Оксфорд юниверсити пресс». Главное, доказать, что в Вестфалинге ей будет лучше всего, — тогда рекомендательное письмо утратит всяческое значение. И не станет она устраивать никаких разборок. Жизнь заскрипит в прежней колее, как всегда бывает, и прошлое останется в прошлом.

Во дворике ощущались полуденное тепло и покой. Крис чувствовал, как от вымощенной камнем дорожки поднимается теплый воздух. Бетани и Пол, в поварских халатах, болтали у входа в столовую, они помахали ему, изобразив на лицах бодрое довольство. Крис повернулся, вытащил сигарету и шагнул к Бетани, поварихе — она, как и он, была родом из Хэмпшира, — спросил, ездила ли она этой весной на родину.

— Пока нет, — ответила она. На лбу при этом появилась морщина, которой он раньше не замечал. — На Пасху собираюсь. В семействе большой обед наметили. И кто будет готовить, как вы думаете? — Она кивнула в сторону столовой, протянула Крису зажигалку. — Не любит мать, чтобы я без дела болталась.

Крис попытался вспомнить подходящую к случаю поговорку, но ничего не вышло. Вечный слуга? Что-нибудь про матерей? Дети таких-то? Скромное предложение?

— Ясно. А у меня, когда домой приезжаю, все наоборот.

— Оно и понятно.

— Мама болеет.

— Ох, бедняжка.

— Зато на побережье в этом году наверняка будет красиво, — добавил он.

Тут из дверей вышел Лиам и, улыбаясь, посмотрел, как Крис ведет беседу. Блин горелый. Бетани начала что-то отвечать, но Крис отвернулся и заспешил к выходу.

Вышел с территории колледжа, потом по Брод-стрит, оставил в стороне Крытый рынок, где царили на своих малых тронах мясник и флорист, и двинулся к дому под удлиняющимися послеполуденными тенями. Продуктивный день! Слишком он часто линяет от своих обязанностей, это уже становится небезопасно. Ведь Лиам далеко не первый. Тем не менее Крис чувствовал особую легкость, свободу от бремени повседневных преподавательских и административных забот. Бодро вышагивал по Ботли-роуд, будто проглотил тонизирующую таблетку. Купил в «Баттери» сэндвич, съел его, добравшись до дома, — вощеная обертка в жирных пятнах от майонеза шуршала в пальцах. Открыл окно, как всегда порадовавшись, что в раму вставлен свинцовый противовес, — тем же самым для него поначалу была и Диана — противовесом, который тянул вверх его работы, помыслы, стремления, а потом — это-то он понимал — ему полагалось стать противовесом, вот только Диану он потащил не вверх, а вниз, точно карман, набитый камнями, или жилет с шарикоподшипниками.

Похоже, теперь он проделывает то же самое с Тессой — прикладывает к ней силу, направленную вниз. Нет, Крис не согласен с подобным суждением. Марий и в антологиях малых поэтов-то почти не представлен; стишки средненькие, да еще и написаны почему-то хромым ямбом, а в корпусе сплошные пропуски и лакуны. От Вергилия и Овидия сохранились десятки тысяч строк, от Мария хорошо если сто пятьдесят. Тесса полагала, что один из его фрагментов — это первый литературный отклик на тему Дафны и Аполлона у Овидия, монолог, написанный, по всей видимости, от лица Дафны. Крис же видел тому единственное доказательство: ее собственную предвзятость. Кстати, в телефоне у Тессы был отдельный документ, где она записывала собственные впечатления от Дафны и Аполлона, очень личные гипотезы касательно того, почему ее так поразила эта сюжетная линия, что для нее значил этот отрывок, как он ее изменил, когда она впервые прочла его в подростковом возрасте. Год за годом она добавляла новые толкования, но не в жанре научных дебатов, а в форме летописи своего личного восприятия этого фрагмента в каждый отдельный период своей жизни. Перелистывая эти заметки, можно было отследить собственный ее психологический рост, развернутый во времени. Разумеется, если первое прочтение некоего отрывка так разбередило человеку душу, он заинтересуется первым литературным откликом на этот отрывок, буде такой существует. Отсюда ее интерес к Марию. А теперь она пришла к убеждению, что все его стихи просто блеск (включая совсем нечитабельную бредятину), и, более того, она мысленно связывала его с древним римским портовым городом Остией.

Крис ничего этого не видел. Доказательства неубедительные. А человеку вроде Тессы, с хрупкой психикой — никогда он не забудет, как она тряслась в щитовой в Эдинбурге за несколько секунд до того, как произвести настоящий фурор, — сквозь всю эту мешанину из ачтоесли и вдругможет недолго скатиться в бездну серьезных психологических проблем. Когда у тебя на руках этакие низкопробные малопонятные фрагменты стихотворений, чем больше ты над ними сидишь, тем старательнее вычитываешь в них несуществующий смысл. Крис уже видел такое, когда учился в аспирантуре в Кембридже. Джордж Бейл, который тогда был его близким другом и тоже обладал хрупкой психикой, зациклился на стихотворении «Culex», какой-то невнятице из «Appendix Virgiliana», подлинное авторство неизвестно. Давший стихотворению название culex, «муравей» на латыни, представлял собой насекомое, случайно убитое крестьянином и являющееся ему потом из загробного мира. Разумеется, не этот стишок довел Джорджа до нервного срыва, он скорее стал внешним проявлением внутреннего сбоя, потенциальным инструментом умственного распада, но Крис впоследствии корил себя за то, что так или иначе содействовал этому процессу. Джордж попытался покончить с собой. Теперь все с ним, понятное дело, в полном порядке. Выдающийся литератор. А что до «Culex», то на него, насколько Крису известно, Джордж больше ни разу и не взглянул. И все же воспоминание о разлапистом пятне крови на половице кембриджской квартиры Джорджа — Крис помогал его родителям вывезти вещи, пока тот отлеживался в больнице, — так и стояло перед глазами.

Подул ветерок, разметал несколько страниц по гостиной, хотя основные свои труды Крис, как правило, утяжелял кружками и блюдцами — все пресс-папье умыкнула Диана. Нет, несколько штук еще здесь. Аполлон и Дафна — подарок от Тессы, привезенный с летних каникул в Риме, когда он выбил для нее грант на поездки, к большому огорчению Лиама. Эта статуэтка удерживала на месте пачку переписки с библиотечным комитетом — Крис прекрасно знал, что директору Бодлианы решительно наплевать на его мнение. Накопившиеся протоколы заседаний, резолюции, неоднозначные предложения младших преподавателей Крису отсылали как председателю комитета, и они лежали под спудом, не требуя решительно никакого его внимания. Он был мастером по части нахождения синекур — еще одно качество, необходимое отличному, но не выдающемуся ученому. У выдающихся не было нужды гоняться за синекурами, они отказывались входить в комитеты и жили своей жизнью, и никто к ним с этим не приставал. Крис заметил, что на лбу, овеваемом ветерком, образовалась пленка пота, и вспомнил, что именно он ищет: настоящее рекомендательное письмо для Тессы.

Он поднялся к себе в кабинет, подошел к шкафу. Пальцы, все еще жирные от сэндвича, не сразу повернули ключ, никогда не покидавший замочной скважины, однако со второго раза замок открылся, и Крис начал просматривать досье Тессы. Нашел первое письмо, посмотрел на телефон. «Пожалуйста, давай поговорим». Он нажал на «отправить».

* * *

— Профессор Хиггинс? — произнесла в трубку Тесса.

— Да нет, Фиби.

Тесса узнала голос, одновременно высокий и хрипловатый — такой шершавый велюр.

— Фиби, — повторила Тесса. — Простите, что беспокою. — Нужно было продолжить расследование, не поставив при этом под удар свое будущее. — Спасибо, что перезвонили, — добавила она. — Мне так было хорошо с вами в Эдинбурге, я все собиралась выйти на связь, ну а потом, как вы, наверное, знаете, подала заявление в ваш университет и побоялась показаться навязчивой.

— Разумеется, — откликнулась Фиби. — Как жизнь?

Голос звучал приязненно. После всех сегодняшних событий приятно было услышать такой вопрос. В мансардное окно просачивались сквозь ветки лавра лучи света.

— Если честно, могло быть лучше.

— Понятно, — ответила Фиби. — Понимаю, такое со всеми бывает.

Тесса, воодушевленная этой загадочной фразой, решила внести ясность в беседу.

— Ну, как бы лучше сказать, — начала она. — Я тут выяснила одну вещь, которая может иметь самое непосредственное отношение к тому, получу ли я работу на следующий учебный год, когда защищу диссертацию.

— «Может иметь» — это как?

— Ну, может, потому что у меня нет способа получить точные доказательства, зато есть подозрения, — ответила Тесса.

— Вот как, — произнесла Хиггинс, без знака вопроса, скорее как подтверждение, дожидаясь подтверждения и со стороны Тессы.

Тесса, почувствовав себя увереннее, продолжила:

— Мои подозрения связаны с рекомендательным письмом от моего научного руководителя.

— Вот как, — повторила Хиггинс.

— Учитывая, что вы в комитете по найму, а мою кандидатуру уже отвергли, можете сказать: эти письма не подлежат разглашению?

— Да, боюсь, что не подлежат, — подтвердила Фиби.

У Тессы затряслась нога. Она, к собственному удивлению, сообразила, что нуждается в дополнительных доказательствах.

— Простите, вы, наверное, сочтете это за наглость, но могу я вас попросить процитировать хоть слово или предложение из этого письма, если вспомните?

— Мне запомнилось «склонность вступать в дискуссии». — Голос Фиби зазвучал отрывисто. — И еще что-то там «малообещающее» и «слабо справляется». Ничто из этого не бьется с высшим результатом на экзаменах, стипендией О’Нила и вашим докладом в Эдинбурге, да и с вами самой, если я хоть что-то в чем-то понимаю.

Тесса вернула голову в нужное положение. Груз невыносимой реальности обрушился на нее с нежданной силой, и несколько минут не существовало ничего, кроме голой лампочки на скошенном потолке мансарды. Тесса вся ушла в нее: изгиб стекла, холодная спираль внутри. Потолок выписывал пируэты.

— Простите, — продолжала Фиби. — Я со своей стороны ничего не могла поделать. Будь на то моя воля, я бы вас взяла, но меня почти никто не поддержал. Кстати, я позвонила вашему научному руководителю, поговорила с ним. Судя по всему, он упорно преследует какую-то собственную цель. Я за вас переживаю. Если могу что-то сделать, чем-то помочь… А как вы про это узнали?

— Так это не вы переслали мне письмо? — спросила Тесса. Она медленно приходила в себя, снова слышала голос Фиби. Сердце, сжимаясь, пыталось постичь то, что уже осознал разум.

Фиби тихо рассмеялась:

— Выходит, не я одна обалдела. Нет, я ничего не пересылала.

— Как вы думаете, меня куда-то возьмут? — спросила Тесса.

— Сложный вопрос; если хоть у кого-то из членов комитета будут предпочтения относительно другого кандидата, письмо сработает против вас, даже при всей его сомнительности. Как вы знаете, в нашей области большая конкуренция. И у многих есть любимчики.

— Фиби, я даже не знаю, как вас благодарить, — с трудом выдавила Тесса.

Фиби спросила, останется ли эта беседа между ними, Тесса это с готовностью подтвердила.

— Ну, у меня уже несколько минут как идет занятие, — призналась Фиби, и разговор закончился так же стремительно, как и начался.

Тесса несколько минут просидела без движения на кровати. В новоявленную реальность трудно было поверить. Тем не менее мотив сомнений не вызывал: Крис с самого начала принял решение удержать ее в Вестфалинге. Отсюда и его уклончивость касательно этого самого письма. То ли он ее недолюбливает, то ли любит, то ли думает, что любит, а может, и то, и другое, и третье. В конце концов, неважно: главное, ей теперь от него вырваться. Ситуация на деле-то совершенно прозрачная, и несколько секунд Тессу обуревала самая обыкновенная ненависть. Восковые листья лавра стучали в мансардное окно. Похоже, оба они обречены. В невеселой участи дерева она разглядела и собственную участь: метаться между выживанием и уничтожением. Теперь она знает про гнусный поступок Криса и все равно вынуждена будет согласиться на работу в Вестфалинге. Осознание этого ее обездвижило, и она тут же принялась придумывать, как бы от этого осознания уйти, смягчить вину Криса.

Тесса перебралась в кухню, взяла со стола яблоко, принялась чистить его острым ножичком, чтобы хоть чем-то занять руки. Привести в порядок чувства не удавалось. Да, Крис склонен всех контролировать. Когда Тесса впервые задумалась о том, чтобы заняться изучением Мария, Крис ее попросту высмеял. И даже совсем недавно, увидев, что она собирается сделать доклад о Марии на апрельской конференции в Оксфорде, он прилюдно посетовал, что с таким выпускают на трибуну.

Но кто бы мог подумать, что Крис докатится до такой низости. Это уже ни в какие ворота, и ее, с одной стороны, обуревало нездоровое любопытство — какова на самом деле подоплека всего этого, что это говорит о его истинных к ней чувствах, а с другой — мотивы его ее совершенно не интересовали. Это ни больше ни меньше чем попытка совершить над ней летальную метаморфозу, превратить ее в нечто куда более малозначительное, чем есть на самом деле…

Тесса вскрикнула — палец кольнула острая боль. Она задела его ножичком. Хлынула кровь, запетляла ручейком по ладони. Тесса дала ей стечь по складке на запястье, вспоминая по ходу дела, как в детстве Клэр бинтовала ей порезы и синяки. Не хотелось ее втягивать, но, похоже, придется. Тессе просто необходимо было с кем-то поговорить, хотя ее заранее мутило от многозначительного молчания, которое последует за рассказом про письмо. Клэр наверняка начнет громко возмущаться поведением Криса, тем более что уж сама-то она точно никогда не попала бы в подобную ситуацию. Весь прошлый год, стоило Тессе заговорить про их с Крисом совместную работу, Клэр тут же умолкала.

— Он женат, — однажды добавила Тесса.

— А я ничего и не говорю, — ответила Клэр. Она послала сестре эсэмэску: «Позвони».

В аптечке за зеркалом отыскала пластырь, потом вздрогнула, услышав стук во входную дверь. Два отрывистых удара. Пластырь она оставила на раковине.

— Кто там? — крикнула Тесса. Вышла в гостиную. Домофон в квартире сломался еще зимой. Но даже чтобы попасть на лестничную клетку, нужно было иметь ключ или знать код.

— Тесса! — кротко и приглушенно прозвучал за дверью голос Криса. — Пожалуйста, давай поговорим.

Тесса замерла. Сердечный ритм участился. Такое случалось — Крис материализовывался из воздуха. Много лет Тессу это умиляло.

— Крис, — произнесла она, подходя к двери. — Как ты попал в дом?

— Твоя соседка уходила, — пояснил он. — Прости за вторжение. Ты на звонки не отвечаешь.

Тесса ждала, что он скажет, чтобы вынудить ее впустить его. Он прокашлялся. Видимо, был уверен, что она и так откроет.

— Можно войти? — спросил он.

— У меня есть вопрос, — предупредила Тесса. — И если не собираешься отвечать, то, пожалуйста, уходи.

Молчание.

— Ты написал это письмо?

— Настоящее у меня с собой, — ответил он.

— Настоящее письмо?

— Прошу, впусти меня.

— Можешь просунуть его под дверь.

— Тесса, ну пожалуйста, это как-то унизительно.

— Тогда я пошла, — пригрозила она.

— Погоди.

Два листка бумаги шелестнули в щель и слегка свернулись у ног. Тесса взяла их в левую руку — с правой так и капала кровь. «Гарамон». Без логотипа Вестфалинга. Текст на обычной бумаге.

Глубокоуважаемые члены комитета по найму!

Она читала, стоя у двери.

Без малейших оговорок рекомендую мисс Тессу Темплтон на должность… в…. С мисс Темплтон я знаком с 2006 года, когда она поступила в магистратуру по специальности «Греческий и латинский языки», а я стал ее научным руководителем. Впрочем, впервые внимание на мисс Темплтон я обратил за несколько месяцев до того, в связи со статьей, написанной ею в рамках бакалавриата по греческому и латыни. Статья свидетельствовала о блистательном критическом мышлении, в особенности с учетом того, что мисс Темплтон еще не приступала к обучению в Оксфорде.

О достижениях мисс Темплтон говорят лучший результат на переходных экзаменах; стипендия К. О’Нила за исследование латинской поэзии, которую она выиграла в 2008 году; интерес редакции монографий издательства «Оксфорд юниверсити пресс» к ее диссертации; доклад о Дафне и Аполлоне, который она намеревается сделать весной на конференции Ассоциации исследователей античной литературы в Эдинбурге; необычайно высокие результаты ее учеников на промежуточных и итоговых экзаменах — мисс Темплтон образцовый преподаватель и наставник, первоклассный специалист по Античности, она обладает особым талантом к изучению языков и блестящим умом: ее отличают скрупулезность, способность параллельно осмыслять разные идеи, подходы и точки зрения.

Душераздирающе. Особенно если подумать, что именно это письмо могло быть приложено к ее заявлениям… и не было. Оставалось дочитать два абзаца; Тесса открыла Крису дверь и продолжила, он же подошел к обеденному столу.

— У тебя на руке… — начал он, но она отмахнулась.

Я лично участвовал в выборе темы ее диссертации, которая отличается недюжинной амбициозностью. Все началось с комментариев, касающихся природы власти и злоупотреблений ею в «Метаморфозах» Овидия, и выросло в разбор практически всего этого пространного текста. Речь идет об оригинальном исследовании взаимосвязи власти и традиции, — у этого проекта блистательное будущее, для его осуществления необходимы отличные профессиональные навыки и научный склад ума, которыми мисс Темплтон, безусловно, обладает; полагаю, работа ее станет важным шагом к осмыслению темы злоупотреблений в произведениях Овидия и позволит по-иному взглянуть на историю его изгнания.

Мисс Темплтон часто первой узнает о новых открытиях в нашей научной области. Помимо остроумия и целеустремленности, она обладает прекрасным характером и удивительным обаянием. Она станет ценнейшим приобретением для любой кафедры. Она последовательна, упорна и, насколько мне известно, верна избранному поприщу. Я числю ее среди лучших своих коллег — она талантливый педагог и замечательный ученый.

От всей души рекомендую вам мисс Темплтон.

Искренне ваш

Кристофер Эклс.

Колледж Вестфалинг,

Оксфордский университет

Тесса осела на стул у обеденного стола, оставив распечатку на столешнице. Крис маячил неподалеку, руки у него подергивались.

— Пожалуйста, не кури здесь, — опередила она его.

— У тебя кровь идет, — не отставал он. — Дай мне… У тебя есть пластырь?

Крис довольно неуверенно продвинулся в глубь комнаты, а она вспомнила, как он нынче утром нянчил ее, похмельную, как позвякивал в баночке тайленол. Он думал, что тем самым ей помогает? Он и сам выглядел не лучшим образом — невыспавшийся, под глазами темные мешки.

— Крис, — сказала она. — Я знаю, что ты этого не писал.

— Это написал я.

— Правда? Сегодня днем? Вернулся к себе в кабинет и быстренько настрочил? В университеты, куда я подавала заявление, ты отправил совсем другое!

— Именно это я и хотел тебе сказать, — произнес он.

— Зачем ты так поступил?

— Потому что… — Он осекся, отвел глаза. — Слушай, я вообще-то хотел поговорить про ту сноску к статье, про то, что слово «любовь» все-таки употреблено в ироническом смысле…

— Слушай, сядь, пожалуйста, — попросила она срывающимся голосом. Увидела, как он дернулся. Не привык, чтобы ему отдавали приказы. Она постаралась говорить тише. — И перестань, ради бога, уходить от темы. — Эти слова она произнесла едва ли не нежно. — Вопрос-то простой.

Она проследила, как он делает шаг к столу, садится напротив.

— Потому что ты пока не готова, душенька Тесс, — выговорил он наконец, посмотрев ей в глаза. — Ты написала только десять из двенадцати глав своей диссертации, и даже эти десять требуют доработки. Ты слишком спешишь. Тебе нужно было четыре года для получения степени, а ты решила управиться за три. Я знаю, что в Принстонском, Калифорнийском и Лос-Анджелесском университетах ты не сможешь на основании диссертации написать книгу.

— И ты решил взять на себя…

— А заодно убедить Мартези, чтобы он принял ее для публикации в «Оксфорд юниверсити пресс», — перебил ее Крис, — но он говорит, что, пока не увидит текст нужного объема, откуда ему знать, насколько блистательно ты там все выстроишь. Я пытался ему объяснить, но он не стал слушать: хочет все услышать от тебя лично. Почитать с тобой вместе. Пойдем с нами в среду на коктейль в издательство. Или приходи ко мне за профессорский стол. Я его туда пригласил.

— Мне кажется, ты совсем уже краев не видишь, — ответила Тесса. Руку дергала боль, видимо, кровь так и не унялась. — И в результате совершил непростительный поступок.

— Непростительный? Почему?

Тесса на миг лишилась дара речи, потом осознала, что хватается за листки на столе как за последние приметы здравомыслия.

— Ты, — сказала она, вставая и сжимая письмо в кулаке, — единственный человек, в обязанности которого входит блюсти мои профессиональные интересы и способствовать моему научному росту, и ты свел на нет мои попытки найти работу, а ведь я рассчитывала на то, что ты объективно опишешь мои способности, я даже отказалась от своего права прочитать письмо, ты же воткнул мне нож в спину, а потом день за днем смотрел на меня так, будто ничего не случилось, а мне пришлось самой выяснять, до какого паскудства ты докатился.

Крис тоже встал.

— Я знаю, что для тебя лучше… — произнес он умиротворяюще.

— Ничего ты не знаешь! Ты псих!

— Вот уж чего нет, того нет. Тесса, пожалуйста, ну неужели ты не видишь, как прекрасно все для тебя складывается? Не надо этих «непростительных».

— А почему днем ты отпирался?

— Потому что… боялся, что ты неправильно поймешь.

— А кто-то понял бы такое правильно?

— Я испугался, что, все узнав, ты откажешься от нашего проекта.

— То есть ты собирался бросить меня одну бултыхаться в этом аду бесконечных отказов!

— Ну, в Вестфалинг тебя бы приняли, я вообще не понимаю, что тебе еще нужно кроме этого.

Тесса умолкла. Крис сделал шаг в ее сторону, но она только сильнее рассвирепела и отвернулась от него.

— Пожалуйста, не произноси этого слова — «непростительный», — сказал Крис, снова двинувшись к ней навстречу. — Ты сможешь простить меня?

Тесса разжала кулак, разгладила смятые листы.

— А у меня есть выбор? — спросила она, проходя мимо него в кухню. Засунула листы под чайник.

— Не надо, — сказал он.

Тесса все не могла поверить, что Крис действительно так поступил, зашел в своем понимании границ дозволенного в такие дебри, каких ей и не представить. Тессе все так же хотелось причинить ему боль, причем она не могла описать словами, как именно, — идея проклевывалась, но не принимала окончательной формы.

— Не думала, что ты до такого опустишься, — сказала Тесса, возвращаясь к обеденному столу.

— Пожалуйста, постарайся меня понять. Наверное, тебе стоит немного передохнуть. День выдался длинный. Что ты сделала с письмом?

Она перегородила ему путь на кухню.

— Я хочу его оставить себе.

— Я тебе принесу другой экземпляр… Пришлю. — Такое Крис говорил очень часто. И никогда ничего не присылал.

— Мне мучительно… Мучительно вспоминать про то, второе, письмо, — сказала Тесса.

— Ну так давай я тебе пришлю копию.

— Нет, — стояла на своем Тесса. — Мне нужна именно эта. Для меня это важно. Как подтверждение того, что ты думаешь на самом деле.

* * *

Крис ехал домой, дождевая морось оседала на лобовом стекле такси. Да, день обернулся пирровой победой. Столько напряжения. Утрачены важные позиции. Он облизал пересохшие губы, почувствовал соленый вкус пота. И все же победа. Проблема решена — как минимум на какое-то время. Он шагнул наружу, дождь закапал на залысины на висках, вода, смешавшаяся все с тем же засохшим потом, потекла по надгубью. Он вошел внутрь, почувствовал сильнейшее искушение залезть в почтовый ящик Тессы и посмотреть, не пришло ли за вторую половину дня каких писем, потом решил не нарушать ее личных границ. Может, получится начать жизнь с начала. Между ними возникло новое взаимопонимание, и он испытывал легкую эйфорию. Они сказали друг другу правду. Их связывает доверие. Когда она попросила разрешения оставить себе письмо, он едва не выпалил: «Это наводит на мысль, что ты собираешься использовать этот документ как свидетельство против меня, если решишь, что с тобой обошлись несправедливо, и вздумаешь дать делу официальный ход», однако не выпалил, потому что ему в некотором смысле было важно, чтобы у нее остался экземпляр подлинного письма, пусть это и повышало его уязвимость. Но ведь уязвимость — неотъемлемая часть доверия. А доверие — неотъемлемая часть любви.

Так что в этот вечер он не полез в телефон Тессы, вместо этого налил себе виски на один палец, выкурил сигарету на заднем дворе, среди ранних примул и нарциссов, — дождь шелестел по листьям, вдалеке сгущался туман, баловался с огнями, которые еще горели в окнах у соседей. Тонкая прохладная завеса тумана колыхалась на легком ветерке, Крис добавлял к ней клубы дыма. И тут, среди нежданной безмятежности сырого вечера, раздался телефонный звонок.

— Кристофер Эклс, — произнес женский голос.

— Да, — откликнулся он.

— Это Элизабет из хэмпширского хосписа. Ваша мама упала…

ЧАСТЬ III

Сильна твоя любовь, раз не преминул

меня в древесный облик заточить.

Марий

Перевод Флоренс Хеншоу

На следующий день Тесса проснулась на заре, с мыслями о Клэр. Сквозь муслиновую занавеску пробивался дневной свет. Рука озябла на медной эмалированной спинке кровати, пока она вылезала из-под одеяла. Стоя под горячим душем, Тесса думала про сестру: может, та заработалась за полночь в своей лаборатории в Мерке; потом стала соображать, что сегодня наденет, в связи с чем мысли снова вернулись к Клэр: это Клэр подарила ей на Рождество шерстяной вязаный свитер, бежевую штуковину, лишенную всякого силуэта, — сама Клэр очень любила такие свитера. Тесса его примерила и собралась было оставить в Штатах. Но потом передумала и надела свитер в самолет. На праздновании Рождества Клэр сообщила сестре, что получила повышение — она теперь зарабатывает, пожалуй, в пять раз больше, чем Тесса, а вот на одежду тратит меньше — мама их все подшучивает над этим фактом. Тесса уже двадцать семь лет как была младшей сестрой Клэр, но так и не смогла сообразить, стоит ли за этим подарком какой-то подтекст, и если стоит, то какой именно. «Пореже привлекай к себе внимание» — возможно, такой. Или вот: «Прелесть же, если мы станем выглядеть одинаково». Но вернее всего такой: «Мне некогда было заморачиваться».

Тесса вышла из душа и, следуя за облачком пара, вернулась в спальню, воздух покалывал кожу. Достала из груды одежды, валявшейся на полу, черные джинсы, отыскала под матрасом завалившиеся туда носки. Пока она одевалась, взгляд вернулся к медному каркасу кровати, к облупившейся эмали на круглом навершии, которое туда приварил Бен. Официально к ней переехав, Бен подточил балясины в изножье, чтобы они не торчали из-под матраса, а он мог вытягиваться во весь рост, а потом приделал к ним кругляшки, которые где-то выкопал.

Выполнять такие вот ремонтные работы на глубине в сто метров было его повседневным занятием: Бен был музыкантом и, по собственным словам, водолазом, хотя с тех пор, как заболел его отец, на погружения он уезжал гораздо реже, а чтобы залатать дыру в бюджете, устроился на полставки продавать фрукты и овощи на Крытом рынке. Тесса поначалу влюбилась в него на расстоянии, на свидании, которое подстроил Лиам, в «02 Академия», где Бен выступал первым номером. После концерта она еще три дня не снимала зеленый браслет, который ей надели на входе, носила его на виду, когда ходила за покупками на Крытый рынок, смеялась про себя, разглядывая пирамиду ярко-красных гранатов — плодов из царства теней, отведав которые Прозерпина до скончания дней обречена была проводить зимы в аду. Крис предложил ей почитать об этом в книге 1919 года издания, на немецком, и Тесса туда погрузилась. Ушла под воду.

Он пробил ей на кассе два огурца для Криса и несколько яблок для нее, потом заметил:

— А вы улыбались моим гранатам.

У него были крупные пухлые губы, сам долговязый, сутулый.

— А это запрещено?

— Поулыбались и ни одного не взяли. — Он выдал чек, задержав на ней взгляд.

— Вот уж не думала, что у вас сиротский приют для фруктов, — хмыкнула она.

Он рассмеялся. А потом сказал:

— «Брэмли» вам не пойдет, — указывая на одно из выбранных ею яблок. — Возьмите «брэберн». Они посвежее. И ведут себя лучше.

Потом у нее вошло в привычку останавливаться у лотка с фруктами и овощами по пути домой из библиотеки. Бен обычно что-нибудь тихо напевал, повествуя нараспев, чем нынче занимался, киви перекладывал, ла-да-да-ди-да. Всегда один и тот же фартук, каждый раз новый свитер. У Терезы после десяти часов в Бодлиане — покрасневшие глаза и остекленевший взгляд. Приятно было поболтать с Беном и провести пальцами по ершистой шкурке персика.

Случалось, они потом брели к квартире Тессы, нагрузившись подгнившими фруктами, и метали их в заброшенный катер в Порт-Медоу. Бену, похоже, нравилось ее размягчать, доводить до смеха, — он, импровизируя, сочинял песни, где она была героиней, совершавшей эпическое странствие в страну «Профессор античной литературы». Она иногда спрашивала, как там его отец, он отвечал: нормально; бывало и лучше; не очень; сегодня очень ничего. Он стал ее убежищем от работы, она — его убежищем от домашних невзгод.

Потом Тесса пригласила его наверх, и он остался на целую неделю. «Я у него одна из скольких?» — гадала она. С ним такое наверняка постоянно происходит. И кстати, ему наверняка неудобно в моей кровати: пухлый матрас коротковат, ноги упираются в полукруглую спинку. Она утром уходила в библиотеку, а он лежал, по-детски свернувшись клубочком, или ступни торчали между медными балясинами — и она прекрасно знала, что они совсем заледенели (у него было плохое кровообращение). Случалось, что он обматывал ступни краем одеяла и просовывал наружу всю эту конструкцию. И хотя она в результате порой оставалась раскрытой, ей все равно не хотелось, чтобы ему становилось уж слишком уютно. Не было у нее ни времени, ни желания, ни внутренней готовности вступать в серьезные отношения, а то, что познакомились они без всякого официального протокола, позволило им провести следующие несколько месяцев в таком вот вольготном состоянии. Но на седьмом месяце начались разговоры.

— Мне не нравится твоя кровать, — признался он.

— Изножье?

Кивок.

— Хочешь сказать, она тебя расхолаживает.

— Именно. В буквальном смысле.

— Не в фигуральном.

— Не в нем.

В итоге кровать стала удобной для них обоих, триумф подхода «сделай сам», но постепенно выяснилось, что один из болтов проржавел, пришлось пилить, весь день в доме лязгала расчленяемая медь, это было как бы отражением тревог Тессы по поводу нового домашнего уклада, в котором чувствовался смутный намек на деформацию. Запахи канифоли и медных опилок висели в воздухе еще неделю, да и теперь ей еще случалось их уловить, особенно с сильной усталости.

Клэр перезвонила в одиннадцать утра по Оксфорду. В шесть по Нью-Джерси.

— Тесса.

— Клэр.

Тесса отметила, где прервала чтение безобразного перевода, отложила его на обеденный стол. С другого конца провода донеслись звуки готовки — гудел миксер.

— Завтрак готовишь? — поинтересовалась Тесса.

Клэр не сразу ответила — она знала, что Тесса знает, чем она занимается. Тесса так и видела, как она стоит над плитой, прижав телефон плечом к уху. Рядом бурчит кофеварка, лежат свежие фрукты. Обычно — дыня. У Тессы были и другие знакомые, которые вот так готовили завтрак, но только Клэр умела совмещать сразу несколько занятий. Тесса не переживала, что внимание сестры сосредоточено не только на ней. Иногда Клэр соображала даже лучше, когда делала семь вещей одновременно.

— Что там у тебя? — осведомилась Клэр.

— Как поживаешь? — поинтересовалась Тесса.

— Ну, вчера весь вечер провели с родителями Стэна.

— И как… Клод и Лоррейн? — Тесса запомнила их имена на свадьбе.

— Нормально, — ответила Клэр. — Похоже, очень хотят внуков. Ну то есть очень хотят. Стэн признался, что Лоррейн прислала ему кучу брошюр про криосохранение. У нее в глазах так зиготы и прыгают. Они приезжали только на вечер, поужинать. А ты как?

— Нормально, — соврала Тесса. Хотелось постепенно подвести Клэр к сути. — Как тебе новая должность?

— Ты просто поболтать позвонила? — Клэр рассмеялась. — Мы тут видим всякие отклонения, они, очевидно, что-то означают, но мы не знаем, что именно. У меня под началом трое исследователей, и это просто дар божий. Все, чего мы достигнем, моему бескорыстному работодателю придется записать в статью расходов, но уж такова жизнь. Вот такие тут дела. У тебя когда защита? Как Бен? И уж заодно рискну спросить, как там с устройством на работу.

Провал по всем статьям — как будто Тесса огородила забором все свои невзгоды, и куча внутри все росла.

— Бен на Северном море, — сказала она, ограничившись полуправдой. Не надо вываливать все сразу. — Защита? Она во вторник. — По крайней мере, на этом фронте все в порядке. — Мне предложили место лектора в Вестфалинге, по гранту. — Она услышала, что Клэр что-то нарезает — стук-стук, а еще что-то скворчит на сковороде. — В следующем месяце буду здесь на конференции делать доклад про Мария; в этом смысле работа идет очень хорошо.

— Прости, я забыла, кто такой Марий.

— Я его как-то упоминала, поэт, писавший ямбом, второго века… — Тесса умолкла. Попытки пробудить в Клэр страсть к античной литературе ее всегда изнуряли. — Дело, если серьезно, вот в чем. У меня неприятности с Крисом.

Клэр ничего не ответила, но стук ножа ненадолго умолк — ритм явственно сбился, — а потом возобновился.

— Да? Какие именно? — Голос ее изменился, стал расслабленнее, но при этом напористее.

— Ну, я тебе об этом не говорила, но он еще осенью все увиливал от вопроса про рекомендательные письма в другие университеты. — На другом конце как будто нарастало молчание. Тесса крепче стиснула телефон. — Потом все-таки написал, и вроде все было в порядке. И вот на днях я получаю анонимный мейл с его рекомендательным письмом, и это просто полная катастрофа. Если вкратце, читается без вариантов: он сделал все, чтобы меня никуда не взяли.

— Блин! — ахнула сестра. — Ты шутишь, да?

Что до самой Клэр, всем было решительно наплевать, что бы там про нее написал научный руководитель: она разобралась, как устроен некий процесс деления клеток, благодаря чему у пациентов с резистентностью к лекарственным препаратам больше не было этой резистентности. Клэр бы любой взял на работу. Несмотря на малообещающее начало научной деятельности, Тесса многого добилась на пути к получению докторской степени.

— Когда бы.

Клэр умолкла. Обе умели слетать с катушек, но Клэр всегда проявляла при этом тонкий расчет, отчего все делалось только страшнее.

— Тесса, ужас какой. Так. — Что-то зашипело, а потом Клэр принялась вытягивать из сестры подробности: что она имеет в виду под анонимным мейлом, поговорила ли она с Крисом начистоту, из каких еще университетов ей прислали ответ.

— То есть он хочет, чтобы ты осталась в Вестфалинге?

— Да. — Произнести это без сарказма не удалось. То, что она получила предложение работы от человека, который написал ей уничтожающее рекомендательное письмо, казалось полным извращением.

— А он как-то к тебе подкатывал? — спросила Клэр.

— Нет, — ответила Тесса.

— Ты не думаешь, что в этом есть… романтическая составляющая?

— Я не могу этого полностью исключить, — ответила Тесса. — Мне кажется, тебе нужно срочно сваливать, а потом дать ему по ушам. Лучший способ — подать жалобу.

— Я уже об этом подумала, но тут есть свои сложности. В письме сказано: «В первый год обучения мы встречались с ней чаще, чем я обычно встречаюсь со студентами, работой которых руковожу». Это абсолютно верно, но он все как будто перекручивает, давая понять, что меня здорово пришлось подтягивать. А на деле мы часто встречались, потому что он интересовался моей работой. Там еще сказано: «Тесса готова учиться и дальше». В рекомендательном письме звучит так, будто он писал под дулом пистолета, но объективно-то это правда.

Клэр спросила, может ли Тесса переслать ей письмо, та согласилась. Сообразив, что Клэр будет все это читать, она поневоле добавила, что видела и настоящее письмо, хвалебное донельзя.

— Вот это и напиши в жалобе, — буркнула Клэр.

— Это всего лишь текст на листе бумаги, ни подписи, ничего. Он запросто… Он может просто сказать, что видит его впервые в жизни.

Клэр промолчала.

— И даже если я выиграю дело в какой-нибудь там оксфордской дисциплинарной комиссии, где мне на следующий год работать?

— Да тут не в этом дело. Ты что, не понимаешь? Полный беспредел. По-моему, ты не сознаешь всей серьезности ситуации.

Тут Тесса вдруг озлилась:

— Уж поверь, я сознаю серьезность ситуации. Речь же о моей жизни. Я о том и толкую. Я думала, уж кто-кто, а ты-то поймешь, как мне сложно будет начинать карьеру, не имея вообще никакой университетской должности.

— Тесса, мой тебе совет: подай жалобу.

— А я тем временем должна в апреле делать на этой конференции доклад по Марию и искренне убеждена, что это очень многообещающая тема.

— Тесса, ты уверена, что сейчас время бросаться с головой в какой-то мелкий проект?

Тесса сжала телефон еще крепче, гнев ее нарастал. Клэр говорила про Мария в том же тоне, что и Крис.

— Ты позвонила только затем, чтобы выслушать мой совет и поступить наоборот? — осведомилась Клэр.

— Да нет, конечно.

— Что бы ты там ни задумала, я не стану тебя отговаривать. Тессу страшно злило, что Клэр не сказала: в итоге твоя работа и станет твоим оправданием. Впрочем, чтобы Клэр могла прийти к такому выводу, нужно было ей сообщить побольше. Тесса это понимала, но толку-то.

— В смысле, если я сужу превратно, так и скажи, — добавила Клэр.

— Нет, ты права. Я поговорю с одним человеком.

— И постарайся вынести это за пределы кафедры, а то пойдут чесать языками.

— Знаю.

— И держи меня в курсе.

Тесса повесила трубку. Где-то в спальне лежал справочник для аспирантов, она помнила, что там есть раздел о том, как подавать академическую жалобу. Клэр, безусловно, права. При этом она так и не разобралась в том, что такое латынь, как, собственно, и родители, хотя Клэр хотя бы пыталась.

Тесса вдруг вспомнила, что вчера не ответила Лукреции — хотела попросить фотографии надписей, но забыла, отвлекли пропущенные звонки от Фиби. Тесса отправила Лукреции письмо, а потом на несколько часов погрузилась в работу — проверила оставшиеся переводы из Мария. Нужно сегодня успеть разослать ответы. Перед самым уходом увидела новый мейл от Криса — реакция на то, что статью про Дафну и Аполлона приняли, тут же отзывы рецензентов, в том числе и тот, где предлагалось сделать сноску касательно тональности слова «любовь»: «Пока ответа не получено». Он, разумеется, имел в виду тональность слова «любовь», однако то же утверждение было справедливо и в другом: без ответа остались события вчерашнего дня, его паскудная попытка сделать вид, что все в порядке. Тесса вернулась мыслями к этому фрагменту, который лично ей никогда не казался печальным. Скорее трагическим, но в стиле высокой драмы — акробатическое изящество, с которым Овидий пишет о желании, скорее выглядит просто красиво, без всякой иронии: фрагмент столь сферически плотный, что когда-то именно он и вызвал к жизни первые зачатки ее «я». Теперь Тесса понимала, что текстуры того момента уже не вернешь. Материнские цветы поблекли, рябь на поверхности пруда стала просто рябью на поверхности пруда. Она так и будет постепенно забывать, что этот фрагмент для нее значил когда-то. Тесса инстинктивно потянулась к телефону, зашла в заметки, открыла документ, в котором долгие годы описывала свое восприятие Дафны и Аполлона, и тут замерла. Курсор мигал. Она всегда считала, что фрагмент заканчивается на неоднозначной ноте: Дафна, превращенная в дерево, «как будто» принимает свою участь лавра. «Свои сотворенные только что ветви, богу покорствуя, лавр склонил, как будто кивая» (непонятно, зачем переводчик добавил это «богу покорствуя»). Главное здесь — «как будто», в этом Тесса не сомневалась. И напечатала: «adnuit utque caput visa est agitasse cacumen».

На ответ Крису она потратила не больше секунды, чувствуя, как в груди что-то сжимается — тонкая ажурная решетка чувства, прутья которой все еще переплетались внутри.

* * *

Поездка по Саутгемптонскому шоссе прошла без происшествий. Он грезил за рулем, красный «фиат» вел себя безупречно, солнце, сиявшее на заре, постепенно скрылось за облаками, но продолжало мерцать, неизменно оставаясь слева, напоминая, что путь его лежит к югу. Назад туда, откуда он когда-то начинался.

Задача Криса состояла в том, чтобы забрать маму из больницы, куда ее перевели из хосписа после падения. Интересно, думал он, кто принимает такие решения — отправить на лечение человека, который уже и так в хосписе? Почти как отремонтировать комод, а потом пустить его на растопку. При этом Крис понимал, что в хосписе умирание окружено особой заботой. Там тебе, например, не дадут истечь кровью в игровой комнате. Да и скорость процесса просчитана до мелочей. Прямо как при посадке самолета.

На входе в Саутгемптонскую клинику было пусто; пусто до такой степени, что Крис, подойдя, встревожился. Может, это не клиника? Возле клиники должны блестеть мигалки, бегать санитары с носилками, ходить выписавшиеся пациенты. Крис хотел, чтобы клиника что-то ему сказала, но этот вход, этот рот хранил немоту, а сквозь тонированное стекло автоматической двери Крис с трудом разглядел регистратора. Слева шеренга инвалидных кресел в сложенном состоянии. Еще одна автоматическая дверь. За стойкой его приготовился слушать молодой человек в халате, с крашеными, намазанными гелем светлыми волосами.

— Дороти Эклс, — произнес Крис.

Полгода назад у матери обнаружили рак кишечника. Через неделю после начала осеннего семестра. В диагнозе оставались недомолвки: врачи не могли сказать, смогут ли удалить все пораженные ткани, не могли сказать, распространился ли рак за пределы мышечной стенки, не могли сказать ровным счетом ничего, а для прояснения ситуации требовалась операция. Продолжительностью часа три, полагали они, а Дороти и так была далеко не в лучшей форме. Она так полностью и не оправилась после операции по замене бедра несколькими годами раньше — жаловалась, что мысли путаются, что у нее от наркоза что-то случилось с головой. «Во мне будто бы поселился призрак», — призналась она Крису при их предыдущей встрече, когда был обнаружен рак. В шестьдесят с небольшим она уже справилась с раком груди. И не хотела еще одной операции или химиотерапии. Теперь ей было семьдесят шесть. Крис тогда подумал, что она приняла разумное решение. Однако все следующие недели его не покидало чувство физического дискомфорта, будто камешек попал в ботинок, будто в спине ощущался фантомный зуд, и он не понимал, в чем дело: в том, что мать его умирает, или в том, что она сама хочет умереть. То, что о своем решении она объявила ему без всяких обиняков, странно подействовало ему на нервы. Это ведь означало, что она его бросит. То, что она решилась произнести эти слова глядя ему прямо в глаза, сильно его взбесило.

— Мам, решай сама. — сказал он. — Тебе не обязательно ради нас геройствовать.

Врачи предсказывали стремительное ухудшение, но ошиблись. Дороти продолжала жить как раньше: ухаживала за своими тремя овечками — Федди, Недди и Бетти, следила, чтобы виноградная лоза крепко цеплялась за решетку у стены за кухней, сажала в саду цветы, управлялась одна в доме, где на протяжении многих поколений обитали пастухи Эклсы. Крис подозревал, что операцию врачи предложили, потому что им не терпелось кого-нибудь разрезать. У одного из них, похоже, выдалась скучная смена. Врач этот обратился к нему с речью, которая напоминала тираду американского министра обороны по поводу вторжения в Ирак. «Существуют известные известные и известные неизвестные, — запомнились ему слова врача. — А еще существуют неизвестные неизвестные».

А потом, совершенно внезапно, это самое ухудшение случилось. У него вроде как не было четкой отправной точки, а если и была, Крис ее пропустил. Мама сильно похудела, у нее начались боли. С овечками она уже не справлялась, за ними теперь приглядывал сосед, дед Натли. Мама хотела воспользоваться услугой «хоспис на дому», но хэмпширский хоспис существовал только на пожертвования и не мог обеспечить ей круглосуточный уход, а переезжать к ней обратно Крис не собирался. Он тогда уже почувствовал, что мать реалистически оценивает свое состояние: ей хочется увидеть еще одну весну. Она всегда сажала нарциссы, гиацинты и тюльпаны, гамамелис, примулы и камелии. За годы после смерти отца в доме стало куда жизнерадостнее, этого Крис не мог отрицать: сад полнился благоуханием, как полнился и звуками, напоминавшими о торжестве жизни, — тихим чириканьем и щебетаньем. Но в конце концов ей пришлось переехать в хоспис еще до сезона нарциссов и гиацинтов.

Лифт брякнул на первом этаже, на третьем Крис вышел, зашагал по лабиринту коридоров, глядя на номера палат. Думал про Тезея в лабиринте, разматывающего за собой нить Ариадны, чтобы найти обратную дорогу после того, как он убьет Минотавра: Крис был сейчас Тезеем, и ему предстояло встретиться с существом не менее страшным — с той, что его родила. Как он из всего этого выпутается? В одной из палат он увидел врача — тот кому-то накладывал швы, похоже, на лоб. Симпатичная докторша диктовала что-то молодому человеку с клипбордом в руке. На тележке, наткнувшейся на один из порожков, задребезжало медицинское оборудование. Еще одна дверь, еще коридор, новые голоса. Пусть длится это странствие, подумал Крис. Хорошо бы никогда не добраться до конца.

Еще один поворот — и вот 372-я. Дверь открыта, от нее видно окно и табуретку с ним рядом, пустую. Остальную часть палаты из коридора не разглядеть. Крис медленно подошел, постучал по косяку. Ничего не услышав, перешагнул порог, увидел на больничной койке какую-то женщину.

Это могла быть любая женщина — такая у него в первый миг мелькнула мысль. Лица он не видел, оно запрокинулось к потолку. Тело накрыто белым одеялом — синтетическим, больничным. Мать терпеть не могла синтетику. Он увидел руку матери — датчик на пальце, гипс на запястье. Женщина напоминала схематический портрет Дороти Эклс, ее двойника. Как будто он пришел волонтерить в местный хоспис и его послали в произвольную палату. На стук мать не откликнулась; он сел в уголке, сердце дрогнуло, когда он увидел письмо от Тессы: «Не понимаю. Кто-то еще думает, что любовь там не в ироническом смысле?»

Если бы Крису дали в четверг хоть малейшую возможность, он бы прозрачно ей намекнул, что Уэмбли из Брейзноуза не только член диссертационного совета, но, скорее всего, еще и референт ее статьи. Пальцы тут же начали набирать ответ: «1955, Йелланд, Аполлон любит Дафну. 1972, Чеймберс, Стрела Купидона. 1980, Хой, Любовные векторы в латинской поэзии, дальше продолжать? Сразу говорю, без сноски это будет в публикации выглядеть неопрятно. Если ты неспособна это понять, как прикажешь продвигать твою работу?»

Отправил письмо, снова сосредоточился на матери. Заметил, что она открыла глаза, встал. Она следила за ним взглядом.

— Мам, — сказал он.

Она чуть заметно кивнула. Несколько хриплых вдохов. Дышала она не как раньше — он не мог понять, что изменилось. Слабенько и при этом с напряжением всех сил. Казалось, все ее существо сосредоточено на этом дыхании. Подойдя к кровати, Крис заметил, что зрачки у матери сероватые — он уже видел такой серый цвет у своего кембриджского ментора, страдавшего разлитием желчи. Для других — желтоватые. Крис родился без колбочек в сетчатке глаза, которые отвечают за короткие волны, и весь спектр цветов у него сдвигался к красному — к длинной волне. Он видел, по собственным словам, лишь тени оттенков.

Судя по всему, она его узнала, хотя и не вполне. Сильно похудела. Кожа плотно обтягивала череп. Рука ее шелохнулась, потянулась к нему, вместе с гипсом и датчиком кислорода. Он взял ее, встал на колени, убрал волосы с лица матери, всмотрелся в губы, совсем пересохшие. Дыхание ее участилось, потом замедлилось. Она обхватила двумя пальцами его палец. Потом наконец дыхание выровнялось.

— Я приехал, мам, — сказал он. — Это я, Крис.

В дверь постучали, Крис обернулся, увидел врача. Лет сорока с небольшим, в белом халате, на шее стетоскоп. В руке клипборд, на ногах ортопедические кроссовки.

— Добрый день. Я доктор Николс.

Доктор Николс жестом попросил Криса следовать за ним. Крис последовал за поскрипывающими кроссовками в коридор. Какая-то медсестра толкала мимо пустую каталку. Куда ни погляди, везде дребезг колес по чистым полам. На языке Крис ощущал вкус смерти.

— У вашей матери трещина ладьевидной кости, — сообщил врач. — Ей придется несколько недель провести в гипсе. Крис кивнул. Вряд ли мать доживет до полного заживления. — Вы знаете, как это случилось? — спросил он.

Доктор Николс пожал плечами. Крис отметил, что брови у него добродушные. Полезная черта при его роде занятий. Да и вообще по жизни. У Криса брови были густые, горизонтальные, без всякой выразительности, дугообразности. У этого брови мягко круглились, будто всхолмия. — Такое бывает, — сказал доктор. — Хоспис у них хороший, но они же не могут за всеми следить каждую минуту. Падения случаются. Могло, надо сказать, быть и хуже.

— У нее глаза… — начал было Крис.

Доктор Николс снова пожал плечами:

— Я ортопед.

— Они вроде как желтоватые, — не унимался Крис. — А онкологи вечно от меня бегают. Врачи в хосписе никогда… В смысле, их там, по сути, и вовсе нет. — Крис попытался посмотреть на доктора с мольбой. Ему хотелось знать, сколько еще осталось его матери.

— Ну, — начал доктор Николс, — у нее же рак кишечника, верно?

Крис кивнул.

— Рак кишечника часто распространяется в печень. Возможно, у нее разлитие желчи.

— То есть рак распространился?

Доктор Николс всплеснул руками:

— Я ортопед.

— Ясно, — ответил Крис. — Спасибо.

Он вернулся в палату 372, мучительно думая о том, как ему не хватает здесь Тессы.

* * *

— Начинается как спазм, но потом не проходит. Стискивает все внутренности. Их так и крутит. Будто кто схватил в кулак, только вместо пальцев ножи. Долго не отпускает.

И мне кажется, что, если как-то разобраться с дыханием — перевести дух, успокоить пульс, — так вроде и легче, оно разжимается, правда медленно, медленно.

Они ехали через Ли-Даун в сторону хосписа. С обеих сторон от дороги расстилались поля ржи. Повсюду тянулись высоковольтные столбы, взбирались по пологим холмам. Дороти сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к стеклу.

— Мам, затем морфин и нужен.

«Фиат» прыгнул на ухабе, Дороти стукнулась лбом о стекло. Поморщилась.

— Я вообще не понимаю, почему после падения тебя отправили в больницу. Ты как упала? Что делала?

— Сынок, давай мимо дома проедем, ладно?

Крису хватало хлопот доставить ее назад в хоспис. Не собирался он петлять пятнадцать километров по проселкам.

— Мам, не сегодня.

Она снова прижалась лбом к стеклу, опять стукнулась на ухабе. — Мам, не надо к окну прислоняться.

— Да о чем ты вообще говоришь.

Крис занес руку над ручкой переключения передач, потянул Дороти за плечо, чтобы голова ее оказалась на подголовнике. Подумал, что в саду, небось, полный разор, Дороти лучше этого не видеть. В детстве он любил угадывать, какого цвета цветок, а Дороти ему говорила, прав он или нет. Нарциссы наверняка уже зацвели. Может, даже и львиный зев — весна-то ранняя, теплая. Сад наверняка весь зарос сорной дрянью, как это называла мама, так что она только сильнее расстроится или, хуже того, попробует поднять грабли или вилы. Нет, незачем ее туда завозить. Он повел машину дальше, по тихой дороге, в ясном свете солнца. Машина вновь ухнула в ухаб, но на сей раз затылок Дороти лишь подпрыгнул на мягком подголовнике.

Крис въехал в знакомый двор хосписа, включил аварийку, помог маме выйти из «фиата». Внутри увидел за стойкой регистратуры Элизабет в форменной сине-белой рубашке хэмпширского хосписа и в очках. Он улыбнулся ей и повел Дороти в отсек, где находилась ее палата.

— Просто крылышко? — поинтересовалась Элизабет, взглянув на загипсованную руку.

— Трещина ладьевидной кости, — подтвердил Крис. — Говоря по-простому.

— Придется Крису помочь вам с вязанием, — обратилась Элизабет к Дороти.

— Домой, — откликнулась та. — Я хочу домой.

— Мам, ты еще не поправилась. В другой раз, — сказал Крис.

— Грустно мне чего-то.

Крис заметил Коннора, медбрата паллиативной службы, — тот приближался из дальнего конца отсека, толкая перед собой тележку с чистым постельным бельем.

— Ну что, подлечились? — с улыбкой обратился он к Дороти.

Она улыбнулась в ответ. Коннор — этакое воплощение компетентности — был кругловат, с козлиной бородкой и мягким голосом, исходившим с такого забавного и добродушного лица, что иногда приобретал почти мистические свойства.

— Ишь ты подишь ты, — продолжал Коннор. — К доктору она уехала. А мы тут скучали.

— Подумаешь, запястье, — сказала Дороти. — А так я целехонька.

Коннор взял ее за здоровую руку, оставив для этого тележку. Вгляделся в глаза.

— Болит что-нибудь, лапушка? — спросил он.

— Сейчас нет, — ответила она.

— Вот и хорошо, — обрадовался Коннор. — Пойдем-ка ляжем. Вперед. — А потом Крису: — Все с ней будет хорошо.

Коннор повел Дороти в палату, тихо ей что-то толкуя, положив ладонь ей на поясницу, — блузка натянулась, и Крис увидел не только выпирающие позвонки, но и то, как мало его мать занимает места. Тоска по Тессе усилилась, как будто пространство, более не заполненное телом Дороти, превратилось в тот же объем тяги к Тессе. Он знал, что это не ограничивается эротикой, он жаждет чего-то другого, иного, большего. Поди вырази в словах. Он просто нуждался в ней.

— Мистер Эклс! — донеслось до него.

На плечо легла чья-то рука. Элизабет.

— Переставьте, пожалуйста, машину, вы подъезд заблокировали.

— Хорошо, — произнес он рассеянно. И пошел к выходу.

— Мне нужно обсудить с вами одну вещь.

Крис переставил «фиат», вернулся. Элизабет отвела его в какую-то комнатку. Он думал, что она попытается оказать ему психологическую поддержку. Ей было лет тридцать — челка, цепкий взгляд, вишневая помада, очень подходящая к смуглой коже. Привлекательна донельзя. Видимо, у молодых и красивых это считается крутым — работать в хосписе.

— Крис, когда к нам поступают новые пациенты, мы составляем опись их документов, и ваша мама сказала при поступлении, что у нее есть медицинское завещание. Мы его, однако, так и не видели.

Крис кивнул.

— Рак кишечника часто распространяется в печень. Вы, возможно, заметили, что у нее желтоватые зрачки. Есть подозрение на закупорку желчного протока. Это грозит инфицированием. Сейчас она получает антибиотики в малых дозах, однако условия некоторых медицинских завещаний запрещают прием антибиотиков, равно как и других продлевающих жизнь препаратов. Нам нужно его увидеть, чтобы составить план дальнейшего лечения. — Элизабет потянулась через стол, накрыла его ладонь своей. — Крис, настало время его отыскать.

* * *

Собственного ключа от дома матери у Криса с собой не оказалось, но Дороти всегда держала запасной под одной из вазочек в саду, а если его там не окажется, можно будет попросить деда Натли о помощи. На парковке Крис выкурил долгожданную сигарету, стряхивав пепел в разросшийся вокруг нее кустарник. Вспомнил, как совсем недавно вечером застал Тессу с сигаретой, — курила она очень редко, с этой встречи, по ощущениям, и началась эта сумасшедшая неделя. Как обнадеживающе прозвучали тогда ее слова: «Он съехал».

Приятно похрустывая гравием, «фиат» докатил до центральных ворот хосписа, выбрался на подъездную дорожку. Подъездная дорожка с километр петляла по подъему, а выехав из лесополосы, Крис увидел укрепления на холмах к северу. Двигался он медленно. В каком живописном месте расположен хэмпширский хоспис! У самого подножия горы. Выглянуло солнце, свет сгустился на травянистом склоне. В детстве холм этот казался Крису выше Эвереста. А сейчас вроде как вздымался и еще выше. Иззубренный край — эрозия разъедает его постепенно, разъедает и разъедает, в итоге образуется смертоносный обрыв. Крис нажал на газ, въехал в следующую лесополосу. Дорога нырнула в холмы. Он разогнался на гребне, сердце екнуло.

Элизабет, положив руку ему на плечо, будто вызвала электрический разряд. По всему контуру побежал новый импульс влечения к Тессе. Кроме прочего, он радовался тому, что в четверг после их встречи не стал заглядывать в ее почту — в определенном смысле начал все с чистого листа. И похоже, Тесса, на его счастье, вынуждена будет остаться в Оксфорде еще на год, потому что других предложений ей пока не поступало. С другой стороны, все это было правдой только по состоянию на четверг, а кроме того, она пока не согласилась на преподавательскую ставку в Вестфалинге, что сильно его тревожило. Она наверняка не решится очертя голову свалить из Оксфорда и попытаться найти какую-нибудь почасовую работу. Сезон подачи заявлений на внештатные должности начинается позднее сезона штатных — он, по сути, еще впереди. Да, есть у нее такой вариант, если она пойдет на осознанное самоубийство. Долго работать почасовиком в Великобритании она не сможет: закончится студенческая виза, а новую без поддержки не получишь. Хотя почасовую ставку можно найти и в Штатах — эта мысль пришла Крису в голову только сейчас. Переживет ли он это? Ни одна система не порождает столько несбыточных надежд, сколько их порождает американская почасовая индустрия, она в некотором смысле даже зубастее всяких там микрозаймов, не говоря уж о том, что унизительнее, если посмотреть на вещи трезво. Может, Тесса и ищет такую работу, но тогда это наверняка всплывет у нее в почте, например в виде уведомлений, что электронное заявление получено. Крис почувствовал, что того и гляди сдастся и по возвращении домой залезет в Тессину почту.

Еще один крутой спуск. Следующий гребень венчала пастушья хижина. В глазах Криса она в своем уединении выглядела не благородно, а трагически. От холма к холму тянулся высоковольтный кабель, он крепился к цепочке стальных столбов. Там, где когда-то паслись овцы, теперь, насколько хватало глаз, выращивали с помощью машин будущие сухие завтраки. Крис поехал дальше по дороге, которая, по сути, уже не была дорогой, скорее проселком, одолел еще несколько холмов, проселок перестал быть проселком и превратился в двойную колею. Под колесами клубилась пыль. Крис свернул на обочину, чтобы дать проехать небольшому трактору. Еще километра через полтора началась никак не обозначенная дорожка с вязом-паралитиком, а еще через несколько сотен метров сквозь голые ветки трех шелковиц замаячил их старый домик из кирпича и гранита.

Крис отыскал под вазой ключ, вошел, слегка между делом тревожась, что дед Натли заметит его, не признает, шарахнет из дробовика. В нос ударил запах овчины. Очевидно, зимой Дороти забирала овечек в дом. В прихожей он миновал фотографию Сэмюэля Эклса с призовым саутдаунским бараном — 1926 год. Все самые важные документы Дороти держала в морозилке, исходя из того, что, если дом сгорит, они сохранятся. Крис в этом сомневался, зато теперь искать было несложно. В морозилке обнаружилась стопка бумаг, перевязанных бечевкой. Просматривая их, он услышал, как одна из овец блеет и бьется в ограду сада. «Бе-е-е-е», — без остановки. Недди? Федди?

«Решения, изложенные в данном документе, я принимаю в здравом уме и трезвой памяти», вот оно. Ее имя и подпись. Почерк уверенный. Крис подумал: интересно, она и сейчас может так писать? Она очень ослабела. Подпись — на настоящий момент уже реликт. Потом еще страница, где полагалось регулярно проставлять подтверждения принятого решения: еще четыре подписи, все с датами. Раз в месяц, до января. Может, она все-таки передумала? «Отказываюсь от любого медицинского вмешательства, нацеленного на продление моей жизни». Крис сообразил: вот почему мама хотела заехать домой. Может, не было это никакой метафорой. Может, не на цветочки она собиралась поглядеть. Просто хотела умереть, а соответствующие распоряжения за ее нотариально удостоверенной подписью были кратчайшим к этому путем.

Бе-е-е-е.

Или собиралась внести сюда поправки и жить дальше?

Он вышел наружу, все еще держа завещание в руке, и решил взглянуть на сад. Дивное благоухание, многослойное. Запах лигнина, который исходит от зеленых растений, а не от цветов. Едва ли не терпкий дух почвы — недавно прошел дождь. Потом он оказался в саду — и вот они, собственно цветы. Такие душистые. Если сосредоточиться, можно отделить один запах от другого. Настой нарциссов. Грушевый призвук в примуле. Гиацинты пока не пахнут: они поникли и едва видны под якобеей. Почти все заполонили сорняки. Чтобы их истребить, понадобится сильное химическое средство или очень крепкие руки.

Одна из овец перепрыгнула через каменную стену.

— Привет, Федди, — сказал он.

— Бе-е-е, — откликнулась Федди.

Недди и Бетти, немного опасливо, подошли тоже.

Голодные.

Крису захотелось скормить им листы бумаги, которые он так и держал в руке. Федди, самая бесстрашная, лизнула пальцы другой его руки. Он опустил бумагу пониже — схватит зубами или нет. Федди облизнулась, потянулась к бумаге мордой. Крис отдернул руку. Может, Федди подчиняется некоему древнему импульсу — защищает жизнь хозяйки? Продлевает ее.

Если он отвезет эти бумажки, матери перестанут давать антибиотики.

Крис вспомнил: а ведь сад тут был не всегда. Сначала — просто полянка между домом и сараем, на ней отец ставил только что купленный экскаватор, и Крис, собственно, сейчас удивлялся тому, сколько здесь всего можно вырастить — ведь тогда эта махина тромбовала все, по чему прокатывались ее тяжеленные колеса. С другой стороны, подумал Крис, меловая почва на луговинах в холмах такая плодородная, хоть батарейку брось под слой дерна, она и то даст ростки.

— Что делать, что делать, — бормотал он. А вдруг дед Натли потом обнаружит логотип Национальной службы здравоохранения в их жвачке? Он сложил листы бумаги, запихал во внутренний карман пальто, потом выкурил сигарету — овечки в это время обнюхивали листву.

* * *

Крис ехал обратно по А34, с трудом сохраняя присутствие духа. Ухудшение у мамы его перепугало. Кожа ее постепенно отслаивалась от костей. Гравитация брала свое. Это было видно по впадинам и бороздам, которые образовались на щеках и лбу, на предплечьях — было видно, когда она поднимала руки. Старость. Она неизбежна. Что он может сделать? Отец, пока был жив, растирал ей косточки на ноге.

На пассажирском месте лежало медицинское завещание. Он пока не решил, как с ним поступить.

Стемнело, фары освещали дорогу ровно настолько, чтобы можно было попасть на следующий участок асфальта, но что там со следующим участком, и со следующим? Темнота была бесконечно длиннее. Он слегка прибавил скорость, переключился на пятую передачу, прибавил еще. Двигатель гудел. Мимо пролетали разделительные полосы. Стрелка на спидометре добралась до ста тридцати километров, до ста сорока. Крис прикрыл глаза на секунду. Две, три.

Эклсы никогда не отличались мастерством самосохранения, да и не интересовались этим. Тем не менее Крис вон уже сколько прожил, причем не благодаря матери, подарившей ему жизнь.

Он поставил красный «фиат» за углом своего дома, на свободном месте у тротуара, быстро зашагал к входной двери. Сильно похолодало. Достал ключ, открыл, шагнул в прихожую, повесил на вешалку твидовое пальто. Сквозняк пошевелил несколько листов бумаги на полу. Похоже, он забыл закрыть окно. Он двинулся в кухню, убедился, что открыта не стеклянная дверь в сад, в каковом случае в дом мог забрести какой-нибудь олух, — нет, все в порядке. Видимо, какая-то рама наверху. Он собрал листы бумаги с паркета, включил кухонный свет: «Аполлон и Дафна», один из первых вариантов Тессиной статьи для «Клэссикал джорнал». Второй раздел написан под его руководством, он дважды заставлял ее все переделывать, и только потом статью отправили в «КД», где, как он это знал, ее будут рецензировать коллеги, говоря конкретно — Форкастер и Сидни, оба немного ку-ку по части фрагментов о любви, в которых упоминаются деревья, обоим решительно наплевать на все исследования по восприятию античного наследия. Вот, стала возлюбленная деревом — им этого совершенно достаточно. Форкастер написал целую монографию про Филемона и Бавкиду. Крис знал, что обоим понравится Тессина статья: превращение Дафны в лавр — такой основополагающий образ, а Тесса так прелестно разбирает этот фрагмент, да еще и излагает все очень внятным научным стилем. И тем не менее она понятия не имеет о том, сколько ему пришлось биться, чтобы ее приняли, как он пускал в ход свое влияние… Вот что сейчас важно — дать ей более точное представление о том, как он способствовал ее карьере, перечеркнуть подозрения, что он ей препятствовал.

Крис поднялся по темной лестнице на второй этаж, зашел в спальню, обнаружил, что окно приоткрыто. Вспомнил, что открыл его вечером в четверг, прежде чем лечь спать: снаружи было очень тепло. Крис с убедительным стуком захлопнул окно, задвинул шпингалет. Комната успела выстыть, в ней было темно. Крис вытащил из комода свитер, надел вместо водолазки. Он так пока и не пользовался второй половиной массивного комода, откуда Диана забрала свои принадлежности — носки, трусики, брюки, блузки, свитера. Были времена, когда их отсутствие вызвало бы у него определенные эмоции, но сейчас — ничего.

В кабинете он дождался перезагрузки ноутбука, прикинул, что еще нужно сделать перед завтрашней лекцией, подумал, как бы доказать Тессе свою полезность. В среду будет коктейль в «Оксфорд юниверсити пресс», на него придет Эдмонд Мартези. Крис проверил свою почту, досадливо скривился: в ящике скопилось штук пятьдесят непрочитанных писем, в основном от студентов, которые просили отзывы, разъяснения, советы, как прожить жизнь, — можно подумать, он в этом что-то понимает. На письма он отвечал только при крайней необходимости, а девяносто девять процентов переписки к таковой не относились. Письмо от Лиама с вопросом, можно ли перенести их встречу на понедельник, девятое, — черт, Крис об этом забыл начисто. Обычно в понедельник по утрам он был свободен, и Лиам об этом знал. Крис ответил одним словом: «Да», просмотрел остальные послания. Какая скука! «Профессор Эклс, я второкурсница из… Очень жду Вашего курса… Какую дополнительную литературу Вы можете порекомендовать к Вашему курсу „Избранные стихи к древнеримским императорам“ в следующем семестре?» Стираем. Будет он отвечать на весь этот вздор! Тесса обычно отвечала, и он приписывал это американской манере нянчиться со студентами. Аргумент несколько ущербный, но это же правда. Там преподаватели — товар, который ты выбираешь в магазине на полке, и студент всегда прав.

Крису нестерпимо захотелось залезть к Тессе в почту и выяснить, не получила ли она ответы из других университетов, но он напомнил себе: нужно сдерживаться, прекратить. Вместо этого он спустился вниз, откупорил бутылку виски, налил на два пальца. Новый порок вместо старого. Открыл стеклянную дверь, вышел в темноту сада с виски и фонариком, который прихватил из верхнего ящика в кухне. За сад он переживал. Нарциссам и гиацинтам, которые он посадил осенью, похоже, не хватает воды. А он постоянно отвлекается. Клумбы явно пересохли — но, с другой стороны, поди разбери в свете фонарика. Он вернулся в дом, допил виски, наполнил лейку под раковиной. Вид у цветочков был грустный, иссушенный, печальный и безутешный. Может, стоит и в лейку плеснуть виски.

Имеет, наверное, смысл послать эсэмэску Тессе, но для этого нужен повод. Ветер в саду пронизывал насквозь. Крис быстренько опорожнил лейку, вернулся в дом. Понял, что не стоит откладывать разговор с Мартези до этого коктейля в среду. Нужно сговориться с ним раньше.

* * *

«Привет, старина. — Эти слова Крис ранним утром следующего дня набрал на телефоне. — Будет сегодня свободная минутка?» Не хотелось, чтобы письмо отдавало высокомерием и неопределенностью, при этом он хотел, чтобы звучало оно высокомерно и неопределенно. «Будет сегодня свободная минутка, в удобное для тебя время?» — так вроде звучит помягче и не очень настырно, но все равно ясно, что речь идет именно о сегодня. Было еще довольно рано, меньше половины седьмого, но Крис хотел высказать свою просьбу как можно раньше. Он отправил письмо.

«Бодр-р-рей! Бодр-р-рей!» — донеслось снаружи. Капюшоновая древесница? День только занялся, солнце проглядывало из-за горизонта, но над ним пока не поднялось. Крис зажег лампу на конце стола, и день начался с ощущения, что нужно опять очень срочно что-то сделать. Матери он ничем не может помочь, размышлял Крис, стоя под душем в совмещенном санузле. А вот с Тессой еще не все потеряно. Хотя окно возможностей стремительно захлопывается. Собственно, он и сам понимал, что, на поверхностном уровне, написанное им рекомендательное письмо может несколько задеть. Утешался он тем, что речь идет о сиюминутном раздражении, а не о неискоренимой обиде.

Спустившись вниз, Крис достал продукты для завтрака: яйца, полоски бекона, масло, нарезанный лук в пластмассовом контейнере, миску, сковороду. Яйца разбил о край миски, вышло безупречно — тягучий белок и желток попали куда положено, выбросил скорлупки в мусор. Взял вилку и уже собирался все это смешать и взбить, как в дверь трижды крепко стукнули — так, что он вздрогнул. Крис подошел к двери, открыл. Снаружи, в теннисных шортах и синей ветровке, белых гольфах и белых кроссовках, высился, продолжая бежать на месте, Эдмонд Мартези.

— Прочитал вашу эсэмэску, — начал он, отдуваясь, — а день у меня забит под завязку. Так я подумал. Я ж все равно через Джерихо бегу. Присоединитесь?

Чтоб тебя, подумал Крис. Чего он совсем не хотел, так это присоединяться. Но знал, что как никогда нуждается в благорасположении Мартези. Снаружи здорово задувало. Мартези, похоже, не заметил, что волосы у Криса еще не просохли после душа.

— Я мигом, — сказал Крис.

— Великолепно.

Крис засунул бекон, масло и миску с яйцами в холодильник. Метнулся наверх, натянул пару свитеров, отыскал в недрах шкафа кроссовки.

— Порт-Медоу? — предложил Мартези.

— Самое то, — ответил Крис.

Они двинули по Уолтон-стрит к каналу. Народу вокруг было мало. Уныло кренился велосипед, прикованный цепью к сточной трубе. Где-то далеко позади хлопнула одинокая дверь. На узком тротуаре Уикем-Лейн они разделились, Крис побежал по мостовой, потом снова поравнялись, когда выбежали на дорожку вдоль канала.

— Пытаюсь вернуться в форму — хочу весной в парном турнире поучаствовать, — пропыхтел Мартези.

— В теннис играть собираетесь? А партнера уже нашли? — поинтересовался Крис.

— Вроде как с Хауардсом все складывается.

— Который из Крайст-Черча?

— Он самый, — подтвердил Мартези. Хлопнул Криса рукой по плечу. — Давненько мы с вами не видались!

Мартези откровенно запыхался. Они миновали калитку-вертушку, Крис сбавил темп. Потом свернули на луг, молча; Крис решил дать Мартези отдышаться.

Было дело, Крис сам играл с Мартези в паре на турнире гуманитарного отделения. Крис, при своей средней спортивной форме и росте ниже среднего, теннисистом был отличным, способным враз промахнуть весь корт на коротких, но проворных ногах, бил точно и коварно, отлично работал у сетки и подавал хитроумно, заставая соперника врасплох, но все это было на уровне, где половину очков ты зарабатывал только на бестолковости пожилых профессоров, с трудом державших ракетку. Крис, в отличие от большинства сверстников, обладал редкостной координацией. Мартези был его выше, у сетки играл недурно, но ни быстротой, ни ловкостью не вышел, так что с любым другим партнером, кроме Криса, шансы его в парном турнире стремились к нулю. Крис знал, что Мартези очень важна победа: тесть его входил в гребную сборную Кембриджа, брат жены год профессионально играл в регби, а Арианна возьми и выйди за него, хлюпика. Стараниями Криса Мартези удалось набрать очки не только в умственной деятельности. Маленьким Бенджи и Брауну есть чем восхищаться, даже если они довольно скоро сообразят, чего стоит кубок Мемориального парного турнира факультета в сравнении, например, с кембриджской золотой медалью за греблю на восьмерке.

— У Хауардса крепкий удар, — заметил Крис. — И подача надежная.

Это было чистым враньем, но Крису было важно другое: чтобы Мартези не залучил его снова себе в пару.

— Ну, за кубок нам не бороться, — пропыхтел Мартези. — Зато не скучно.

Они обогнули северный край Порт-Медоу. Где-то в тумане мычали коровы. В этих местах они, случалось, нападали на любителей пикников. И калечили, предположил Крис. Топтали копытами. До него долетали запахи навоза, травы и росы, все они смешивались в единый аромат, который в бутылочке на продажу наверняка обрел бы имя «Плодородие». Крис сбросил скорость: было ясно, что Мартези быстро выдохнется. А еще Крису требовались силы, чтобы собраться с мыслями.

Как изложить Мартези свою просьбу? Нужно все толком продумать.

Крис в течение четырех лет представлял кафедру классической филологии в «Оксфорд юниверсити пресс», поэтому процедуру знал хорошо: рукописи, представленные кандидатами в доктора филологических наук, давали на прочтение двум внешним рецензентам, они ставили оценку от одного до пяти. Мог проголосовать и представитель кафедры — раньше им был Крис, теперь Мартези. Рукописи подавались анонимно, однако представителю, как правило, не составляло труда догадаться, чья это работа; собственно, при желании труда это не составляло и для внешних рецензентов. В 2008 году Крис немало побился за одного из аспирантов Мартези, Тимоти Хики, после прозрачных намеков самого Мартези. Диссертация Хики, как помнилось Крису, была посвящена Светонию, римскому биографу. Написано дельно, но не виртуозно. Выделялась она лишь некими невразумительными отсылками к историографической теории, которая Криса не волновала ни с какого боку, однако он знал, что благодаря ей Мартези будут чаще цитировать, ибо выкладки Хики почти полностью строились на концепции его ментора. Хики, притом что его научные интересы никак не соотносились с интересами Криса, явно был очень толковым и усидчивым, пользовался любовью всех вокруг, в том числе и собственной жены, и в будущем обещал стать Мартези ценным соратником. Крис, зажав нос покрепче, расхвалил Хики на собрании, тем самым рецензионные весы склонились в его сторону, хотя весьма достойной была признана куда более амбициозная диссертация Анны-Мари Пападопулос, посвященная эллинистическим и латинским стихотворным формам, да и внешние рецензенты оценили ее несколько выше. Тем не менее право на публикацию досталось Хики.

В голом остатке, Мартези был должником Криса.

Мартези тогда просто обратился к Крису с соответствующей просьбой прямо на теннисе. Крис поначалу переоценил его спортивные задатки, и про теннис они говорили регулярно. Постепенно выяснилось, что Мартези их партнерство выгоднее, чем Крису.

«Прошу об одолжении. Присмотритесь повнимательнее к мистеру Хики. Я потом в долгу не останусь, если Вы его…» Что там он добавил? Подтолкнете?

Следующей весной Крис отказался играть в паре с Мартези, в основном по причине оптики — на натренированный взгляд, его выступление в защиту работы Хики выглядело вульгарным и нелицеприятным, — но еще и потому, что теннис ему надоел.

А сейчас на лбу у Криса выступили капли пота, он тоже здорово запыхался. Кроссовки вязли в гравии на дорожке.

— Четыре километра нынче, — похвастался Мартези. — Давайте на краю лужайки притормозим, потянемся?

Крис согласился, и они потрусили дальше. Восточный край неба посеребрило солнце. В западной стороне внезапно снялась с места гусиная стая, крылья рассекали воздух.

Они резко затормозили у южного края лужайки, неподалеку от ворот, у загородки для скота, на которую Мартези немедленно закинул пятку.

— Ахиллово сухожилие, — поведал он. — Вечно это паскудное ахиллово сухожилие.

Крис обхватил верхнюю перекладину загородки, подался вперед, растягивая икроножную мышцу. Перекладина оказалась мокрой и шершавой.

— Знаете, что вам стоило бы попробовать? — сказал Крис.

— Ну?

— Курить побольше.

— А, да, старая добрая табачная диета. Но я с Великого поста не курю. Арианна настояла.

— Ну надо же.

— Считает, что от сигарет может быть рак. — Мартези сменил ногу, нагнулся, застонал. — Вы, конечно, в курсе, но мы теперь почему-то так редко видимся! — добавил он.

Крис усмехнулся.

— Ерунда, чистая ерунда!

На самом деле не «теперь», а уже довольно давно, но Крис, помимо прочего, знал, что Мартези пытается поддерживать иллюзию, будто Крис якобы вдруг начал требовать у него что-то несусветное и одновременно прекратил их «дружбу». В смысле хороших манер было бы лучше, заявлял Мартези, если бы они с Крисом хотя бы делали вид, что их отношения не строятся на одной лишь взаимной выгоде. Криса это раздражало, тем более что Мартези его должник. Негоже банковскому операционисту затруднять для клиента процесс снятия наличных. Такой банк живо прогорит!

— Знаете, Эдмонд, — начал Крис, перехода к растяжке квадрицепсов, будто плавно продолжал течение того же разговора. — Я хотел попросить вас об одолжении.

— Да что вы? — откликнулся Мартези. В его голосе что, мелькнуло лукавство?

— Мне нужно, ну… Как там вы тогда выразились? Нужно, чтобы вы присмотрелись повнимательнее к одной из кандидатур на издание монографии в этом году.

Мартези опустил свою конечность на землю.

— А я все гадал, когда настанет этот момент, — сказал он. — И у меня почему-то возникло ощущение, что именно этой весной, а не следующей, — добавил он с улыбкой, как бы имея в виду: нет, ты у нас песик невоспитанный, уж я-то знаю.

Крис тоже улыбнулся и даже сдавленно хихикнул, потому что нуждался в благорасположении Мартези, хотя и счел его инсинуацию чистым паскудством.

— Только я вот что скажу, Кристофер. Если оно когда некстати, так в этом году.

— Милдред Леклер? — догадался Крис.

— Она у нас «по всем статьям», как говорят в Америке.

Хотел ли он этим намекнуть на то, что американское гражданство кандидатки создает дополнительные трудности?

— Про работу мисс Леклер ничего сказать не могу, — заметил Крис. — Но Тесса тоже по всем статьям.

Мартези передернул плечами.

Крис стал растягивать второй квадрицепс.

Он считал ниже своего достоинства напоминать Мартези, что тот симпатизирует Леклер в силу специфики ее работы — речь якобы шла об очень масштабном и эрудированном исследовании Тацита и Ливия с упором на средневековую историографию. Именно от такого у Мартези всегда слюнки текли. Впрочем, по всем отзывам, работа блестящая. Сам Крис ничего не мог сказать. Он ее не читал. В силу отсутствия интереса.

— Рукопись, посвященная Овидию, это прорыв. Она наверняка изменит направление исследований его творчества. И стилистически хороша, а еще в ней объединены несколько подходов, чего раньше никто не делал. Она безусловно заслуживает публикации.

— Должен признаться, что не улавливаю сути вашей просьбы, — ответил Мартези. — Если судить по той рукописи, которую я видел, вам в ваших исследованиях она совсем не подспорье. Я бы даже сказал, она сводит на нет ряд ваших ключевых аргументов из «Субверсивной игры». Вы как бы даете другому человеку опубликовать вашу следующую книгу.

— А вы хоть представляете себе… — Крису противно было, что он вечно впадал в претенциозность, оказавшись рядом с претенциозными людьми вроде Мартези, — отголосок его кембриджских времен, когда нужно было встраиваться… — сколько раз меня подмывало процитировать Пападопулос, когда я готовил сборник эллинистической поэзии?

— Пападопулос?

— Анну-Мари, которую, как вам известно, тогда выбрали для публикации Кац и Линкольн. Но вместо этого опубликовали Тимоти Хики; я хоть раз на это посетовал?

— Давайте не будем вовлекать прошлое в нашу…

— И это я слышу от историографа! — Крис бы рассмеялся, не будь он так зол.

Мартези глянул на него, качнул головой, наклонился, якобы пытаясь дотянуться до носков. С запада прилетели назад, гогоча, несколько гусей. Рядом стукнула калитка — кто-то отправлялся на пробежку. Крис вытащил из кармана штанов пачку сигарет, закурил.

— Я понимаю, что назойлив, — сказал он. — Но прошу вас лишь подтолкнуть. Понимаю, что при прочих равных для публикации возьмут Леклер. Прошу об одном: при прочих равных выберите Тессу.

Ветерок подхватил кольцо дыма, понес его к Мартези. Тот поднял голову.

— Угостить? — спросил Крис.

Мартези отмахнулся, воздел руки, потянулся к небу.

— А вас Диана в чем-то ограничивает? — поинтересовался он.

Крис попытался считать выражение его лица, но поди ж ты — Мартези смотрел в небо. Он что, не слышал? Поверить невозможно.

— Нет, — честно ответил Крис. Едва не добавив: и если вас это действительно интересует, она вообще от меня ушла. Мартези закончил растяжку, шагнул ближе. Крис предложил ему затянуться. Мартези заколебался.

— Если пополам, это ж не целая сигарета. А часть сигареты, и если меньше половины, можно сказать, что равна нулю.

— Вот оно как устроено?

— Стандартный бухгалтерских принцип.

Мартези взял сигарету и удовлетворенно затянулся поглубже.

— Еще раз, — попросил он, затянулся снова, вернул сигарету Крису. Прислонился к загородке, вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Не буду вас заставлять унижаться.

Крису захотелось отвесить ему оплеуху. Но вместо этого он сказал:

— Значит, договорились?

— Договорились.

— Могу на вас рассчитывать?

— Понадобится подтолкнуть — я ее подтолкну.

— Отлично, — сказал Крис. Его внутренне трясло от злости. Он вытащил из пачки еще одну сигарету: к первой как следует приложился Мартези. Зашагал к калитке. Мартези шел следом.

У калитки он сказал:

— Только еще кое-что, Крис.

— Да? — отозвался Крис. Уж больно затянулась эта гадость.

— Я хотел бы этой весной снова играть с вами в паре.

— А Хауардс? — спросил Крис, которому захотелось дать деру.

— У Хауардса руки кривые, и вы это прекрасно знаете.

Крис встал у самой загородки. Открывая калитку, Мартези выхватил сигарету у Криса изо рта и затянулся. Прикрыл калитку, они побежали обратно.

Мать-перемать, думал Крис.

— Ладно, — сказал он. — Ну вы и мастер торговаться, Мартези.

— Ладно, значит, порешили.

— Только вам придется на этот раз привести себя в форму, — сказал Крис, когда они вернулись на Уолтон-роуд.

— А я чем, думаете, занимаюсь?

— Тогда курить бросьте на фиг. — Крис выхватил у Мартези изо рта сигарету, швырнул в канал.

Они двинулись дальше, в Джерихо. Улицы оживали: проносились велосипеды, гудели машины, хлопали двери. Мартези не побежал прямиком по Уолтон к Саммертауну, а вслед за Крисом двинул по Бичестер-Лейн к его дому.

— Крис, послушайте, у вас мятных подушечек нет?

Крис пошарил в банке с мелочью, нет ли там конфет — он их там обычно держал; нашел — Мартези дожидался снаружи, за приоткрытой дверью. Бросил ему конфету.

— Передавайте Арианне привет, — сказал Крис напоследок.

— Спасибочки, — ответил Мартези.

Крис смотрел, как тот убегает прочь, стартанув от его порога. Бежит медленнее прежнего? Правая нога вроде как дергается на каждом шагу — раньше он этого тика не замечал. Возможно, какая-то провороненная травма. Тем не менее Крис добился своего. Можно сказать Тессе напрямик: останешься в Вестфалинге — тебя опубликуют.

Вошел в дом, достал завтрак из холодильника. Сделал яичницу, быстренько съел. Поднялся наверх, второй раз за утро принял душ, на сей раз холодный, сужающий сосуды. Отличное ощущение. Надел чистые свежеотглаженные брюки, рубашку, сверху — черный кардиган, который считал клевым и современным. Проверил почту, увидел ответ от Тессы касательно сноски: «Мне плевать». Эта отрывистая фраза угрожающе заворочалась в далеком закоулке мозга. Он тут все утро пытается спасти ее карьеру. А она прямо как маленькая. Ответил он коротко и сурово.

* * *

В день защиты диссертации солнце покинуло ясное оксфордское небо, запустив на свое место туши свинцовых туч. Поднялся ветер, Тесса, проснувшись, услышала, как выгибается под напором оконное стекло. Спала она тревожно. За выходные успела обменяться несколькими письмами с Лукрецией — та отказалась присылать фотографии и сообщать что-либо дополнительное, если Тесса не пообещает сотрудничать с ней. Тесса так и не ответила на послания Клэр, которая хотела знать, подала ли она жалобу — не подала и вообще не хотела рассматривать такую возможность. А под конец — ответ Криса по поводу сноски, который довел ее до белого каления: «Рад, что ты решила все запороть».

Защита должна была состояться в Вестфалинге, неподалеку от кабинета Тессы, в одной из немногих пристойных аудиторий в колледже. Она не знала, собирается Крис прийти или нет; она его не приглашала, но до прошлой недели в этом просто не было нужды. Считалось само собой разумеющимся, что он будет присутствовать, хотя научному руководителю и не разрешалось выступать по ходу защиты. Тесса достала из шкафа черную юбку, колготки, длинную черную мантию с оборочками, академическую шапочку, белую блузку, черную ленту. Посмотрела на этот комплект одежды, лежащий на покрывале, и внутри что-то перевернулось: острое ощущение одиночества, физическая тоска по Бену, — и на миг мир ее обрел связность.

* * *

Эдинбург.

В течение нескольких месяцев, предшествовавших конференции, Тесса время от времени позволяла себе подивиться тому, как изменились ее жизненные обстоятельства: от забегаловки для дальнобойщиков до докладчика на пленарном заседании, причем всего за шесть коротких лет.

Крис привез ее в Эдинбург на своем «фиате», промчавшись через всю Англию, чтобы нагнать время — улететь они не успели; выкидывал окурки в поток воздуха за окном, который мгновенно уносил их в никуда. «У меня — у нас — не получилось улететь, потому что я не могла оставить Бена, пока Габриэль была при смерти, — оправдывалась Тесса. — Но и конференцию не могу пропустить». «Он понимает — то есть я думаю, что понимает». Крис кивал и курил, Тесса иногда тоже брала сигарету. Он захватил с собой набор для самокруток — Тесса предпочитала их. Крис слушал ее с угрюмой сосредоточенностью, время от времени разговор перетекал в более личную плоскость. Может, она нервничает, поскольку зал вмещает триста двадцать два человека. Может, с ней нужно поговорить о чем-то серьезном, чтобы пригасить чувство вины, которое гложет ее измученный бессонницей мозг. Может, ей необходимо было поведать о принятом решении именно Крису. Но в этой поездке она все время чувствовала, что балансирует на самом краю, только не совсем понятно каком; ясно только, какой была траектория ее жизни до этого момента, ясно, что именно этот нарратив и нужно внушить обитателям автомобиля.

Она рассказала, как впервые услышала игру Бена: как сперва гитара взбаламутила воздух, а потом голос его заполнил концертный зал низким vibrato, как по плечам и по сердцу у нее пополз холодок — музыка ее растрогала. Кто он такой, почему здесь приключился — именно так ей тогда показалось, он приключился, или приключилась его музыка, как вот приключились и самые сокровенные ее встречи со стихами — они встроены в пространство и время ее прошлого столь же прочно и неизгладимо, как и основные события жизни: Аполлон и Дафна, школьный выпускной экзамен, фрагменты «Иерусалима» Блейка, похороны ее отца.

И вот они уже огибали по объездной Бирмингем, потом Манчестер, мысли стали претворятся в слова, лившиеся потоком мутным, но непрерывным, а она все крутила новые сигареты, белые трубочки, похожие на трупики.

Сейчас важность представлял собой не Бен, а ее связь с тем мигом. Она рассказала Крису, что до сих пор хранит пожелтевшую страничку из блокнота, на которой записала перевод тех ста строк, начиная с «Primus amor Daphne Phoebi», что это первое знакомство с Дафной и Аполлоном потрясло ее до самой глубины души, сразило наповал, заставило волосы встать дыбом, на миг вырвало душу из тела (обо всем этом она рассказывала Крису и раньше, но всегда сквозь завесу иронии и самоуничижения — с такой истовостью она еще никогда и ни с кем не делилась самым задушевным). Мимо пролетали чахлые деревца на разделительной полосе, а она рассказывала Крису, что перевела «in frondem crines, in ram os bracchia crescunt» как «в листву ее волосы выросли, руки же в ветви», причем эти самые выросшие волосы приобрели несколько неприличный оттенок, потому что именно тогда с ее телом, как и с телами ее одноклассников, и происходили такие вот изменения. Руки казались макаронинами, которые становятся все длиннее. Да и с волосами дела обстояли странно: про одни говорить принято, про другие — нет. Она тогда еще не успела привыкнуть к собственному запаху. Тело преобразилось, вернее, преображалось, а поскольку то было первое ее столкновение с пубертатом, ничто не мешало думать, что за этим последует новое превращение — в существо иного вида. Эвфемизмы, использовавшиеся на уроках сексуального воспитания, создавали своего рода противоток, пытавшийся сладить с тем, что лилось из песен, телевизора, ртов одноклассников, — она, помнится, тогда отметила, на какие четыре буквы заканчивается последнее латинское слово, которое она перевела самым что ни на есть безобидным глаголом. Помнилось, что в наблюдении этом было что-то бунтарское и притягательное: сколько в языке слоев и сколько мятежного духа. А может, именно это и заставило мир остановиться и застыть в безупречной словесной структуре текста.

А еще, читая этот фрагмент, она вдруг ощутила, что освоила язык. Да, латынь — штука сложная, тут и говорить не о чем. Распутывать синтаксис, не руководствующийся никаким порядком слов, порой было все равно что лезть по отвесной скале, порой — что сгонять в птичник безголовых кур. Она уже не помнила, что тогда стало толчком: «arce» в 467-й строке, которое вообще-то представляло затруднение в силу своего сходства со словом «arcus» — «лук», хотя на деле являлось вариантом «агх» — «гребень холма», или то, что она сумела понять: «leves» — это вариант «levis» — «свет», а не «levis» — «гладкий», потому что первое «е» в краткой форме, но язык вдруг начал ей поддаваться, его тонкие шестеренки и пружинки заработали сами по себе, а глаза теперь бежали по строкам почти без всякого усилия.

Во Флориде стоял январь. На тайваньских вишнях, которые посадила мама, распускались жаркие розовые соцветия. В доме она была одна — Клэр в колледже, отец наверняка в лаборатории, мама тоже, скорее всего, в клинике или уехала по делам — за продуктами, на маникюр с подружками, хотя Тесса, наверное, зря проводила сравнение между пышными цветами на заднем дворе и свирепым оттенком фуксии, в который Шерил иногда красила ногти. В любом случае Тесса наверняка была в доме одна, потому что устроилась в гостиной — на нейтральной территории, где не чувствовала бы себя так вольготно, будь кто-то из родителей дома, потому что за переводом она любила расположить словари и грамматики на полу, вот и растянулась перед широкими окнами, из которых открывался вид на задний двор (газончик с уклоном, вырвиглазного цвета фуксия, гладкая поверхность пруда, иногда шедшая рябью при дуновении ветра).

Нежная пастель из цветов, отблески света на пруду, пальцы вцепились в длинный ворс ковра, будто для устойчивости — словно душа вылетела за пределы тела, хотя Тессе это больше напоминало слияние, чем расставание, — так птица сливается с воздухом в первом полете, так малый ручей впадает сперва в пруд, потом в реку Сент-Джон, а там и в море — получается, что пруд часть того же водного пространства, что и океан. Холодок, пробегавший по предплечьям, легкость, будто от гелия, возвещавшая: тебе предстала красота, были — Тесса это чувствовала — как-то связаны с эмпатией, размытием границ собственной личности, слиянием ее сознания с неизмеримо более емким резервуаром, заполненным другими. Да, сознание тоже стихия, вроде воздуха или воды, и в нем она растворялась — не только в сознании Овидия, но и в сознании бессчетных других людей. Это мистическое переживание так потрясло Тессу, что, когда Дафна внезапно пустила корни и обросла листвой, ей это показалось совершенно логичным.

— Тогда я и поняла, что не буду врачом, — поведала она Крису.

А потом добавила, что любит Бена, «но ты должен понять, что это для меня означает». У нее сложилось ощущение, что Бен понимает ее любовь к поэзии — животную тягу, которая таилась за всеми этими научными штудиями, терминологией, эрудицией. Впрочем, история, которую она рискнула рассказать Бену, история, которую он в состоянии был понять, отличалась от той, которую она могла предъявить Крису.

— Когда я ему об этом рассказываю, там не только всякое «не существует никакой драматической истории того, как я впервые пришла к Античности», никакого там «латынь спасла мне жизнь». Ему я говорю что-то типа: «Ну, меня, наверное, с детства тянуло к этой штуке в силу ее упорядоченности, а я не была особо общительным ребенком. Латынь — один из языков, на котором ни с кем не нужно разговаривать. Мне это страшно в ней нравилось. То, что нужно. Я была этакой одиночкой». Ну, такой вот нарративчик, и в нем много правды. Но не вся правда. Там еще «Литература как Проект». Там «выразить невыразимое» и «слиться с тем, что в этой жизни неизменно и неизменяемо».

— Ну так а в нашей профессии кроме этого больше ни хрена и нет, — ответил Крис.

Конечно, это было все равно что проповедовать хору. Однако она нуждалась в хоре. Крис всю свою взрослую жизнь провел на богослужениях в этом соборе, был одновременно и паствой, и причтом. Он в свою очередь рассказал ей про маму с ее упорядоченной жизнью, про интеллектуальную тундру в их хэмпширской деревушке, азарт, с которым он готовился к экзаменам в шестом классе, вдохновленный мыслью про Оксбридж, — из стремления оказаться среди себе подобных, — и после этого его в первую же неделю обучения сбросили в фонтан Тринити-колледжа. Оно, безусловно, всего этого стоило, добавил Крис, довольно было бы даже этих первых ночей за чтением «Эклог», которые посылали ему сигнал — не интеллектуальный, но физический, плотский: «Вот кто ты есть на самом деле».

— А от этого не отвертишься, — сказал он. — Приходится соответствовать. Я правда так считаю.

Они остановились на большой заправке «Теско» в Локерби наполнить бак и купить бутербродов, а когда снова выехали на шоссе, Тесса сказала: она знает, что в воскресенье ему придется гнать «фиат» домой, а она, «разумеется, тоже назад не полетит». Он возразил: ей нужно как можно скорее вернуться к Бену, но она стояла на своем. Раз они вместе едут туда, вместе поедут и обратно. В последний час пути ее самообладание дрогнуло, распылилось, заполнило трепетом весь перепачканный табаком салон, обволокло пролетавшие мимо сельские картины. Крис успел натаскать ее в смысле доклада и письменной презентации, но на последнем отрезке пути она, сидя на пассажирском сиденье, еще раз все повторила, улыбаясь в забавных местах, морщась от удовольствия в самых ударных точках. Они пересекли кольцевую, молча проехали Мейфейр, вкатили на парковку гостиницы — перестроенного королевского дворца, заносчиво-вертикальной каменной постройки с коническими башнями и тонкими ажурными навершиями; Тессе почему-то вспомнился замок Золушки в Орландо, иконография детских грез, ни быстренько переоделись, каждый в своем номере, дошагали до конференц-зала; полы ее блейзера развевались на ветру, холодный воздух заползал под куртку. За столом у входа в одиночестве сидела молодая женщина — Тесса знала ее имя по организационным письмам, видела ее фотографию на страничке преподавателей университета, — студентка-докторант, как и она сама; перед ней лежал клипборд и раздаточные наборы для участников, из холла этажом выше просачивались голоса. Они зарегистрировались, поднялись по лестнице в просторный зал с высоким потолком, где вокруг двадцати с лишним столов, заставленных посудой и приборами, расположились, беседуя, участники. Тесса просмотрела программу и увидела, что доклад ее сразу после ужина, в рамках пленарного заседания; Криса начали замечать, к нему потянулись люди. Названия остальных докладов были позазывнее, например «Стремнины Стикса: новая трактовка загробного мира на материалах надгробных надписей юлианского периода»; Тессин доклад на их фоне выглядел сухо и безыскусно: «К вопросу о сущности жанра в отрывке об Аполлоне и Дафне у Овидия». Крис представлял Тессу все новым людям, и она каждый раз страшно смущалась, видя на бирке имя автора очередной знаменитой статьи; хорошо, что Крис был рядом и помогал ей выплыть из этого потока. Армон Пуату: короткие седоватые волосы стоят торчком. Кольм Фини: рука, как ни странно, человеческая, сухощавый, с колким пронзительным взглядом. Фиби Хиггинс: копна седых кудрей, обнаженные кривоватые зубы. Тут собралась половина гребаных мэтров западного мира, и когда все уселись за ужин (Криса и Тессу поместили в разных концах зала), на нее вдруг обрушилось невыносимое чувство полного одиночества.

Рядом с Тессой оказался багроволицый шотландец с огромными ручищами и вторым подбородком, он попытался вовлечь ее в беседу, но все мысли почему-то сосредоточились на одном-единственном пожухшем цветочке из букета в центре стола и на полной неуместности ее присутствия здесь, в Эдинбурге. Что, господи прости, она здесь делает? Кем надо быть, чтобы бросить убитого горем бойфренда и отправиться делать доклад на конференцию по мертвым языкам? Кто эти люди и кто она? Кто-то налил ей в бокал белого вина, поставил перед ней тарелку с филе шотландского лосося. Она нервически тискала в пальцах край белой скатерти, устилавшей весь стол, а в мозг ввинчивались мысли о Бене и Габриэле. В вине мерцали блики света и оживленного разговора, гул голосов взмыл на почти недоступную уху частоту, а Тесса вдруг перенеслась в тот вечер, когда Бен познакомил ее с родителями.

Габриэль, лицо которого раскраснелось в свете свечей, мнет в пальцах белую скатерть.

— Соткана вручную на фессалийских холмах, — поведал он. — Если потрогаете, ощутите волокна хлопка бороздками кожи, не то что эти современные скатерти, сплошная синтетика.

Тесса буквально чувствовала, как Бен с ней рядом закатывает глаза — ужин в небольшой оранжерее у Дунканов они начали на благопристойном расстоянии, но постепенно стулья их сблизились, плечи то и дело соприкасались, и она всякий раз чувствовала, как Бен деревенеет. Он предупредил Тессу, что отец его большой балагур, считает себя человеком начитанным, любит помучить гостей всякими историями из фольклора и мифологии, имеющими касательство к его любимому предмету: тканям. Габриэль сорок лет торговал коврами.

— А знаете, сколько Пенелопа ткала саван Одиссею? — спросил Габриэль.

— Лет тридцать? — предположила Тесса.

— Двадцать! Грош цена вашему оксфордскому образованию! — Он рассмеялся. — Саван Пенелопы — только подумайте, какая тонкая штука! Какая проработанная. А в наше время ткачество уже совсем не то.

Тесса подумала, что это довольно странное утверждение, а мысль, что Габриэль повторял эту виньетку все сорок лет своей профессиональной деятельности, причем всякий раз лишая гомеровский текст его исконной красоты, ее слегка задела.

— Однако в поэме саван служит еще и обманкой для женихов: Пенелопа им говорит, что выйдет замуж, только когда закончит работу, но каждую ночь распускает сделанное, выгадывает время, чтобы Одиссей успел вернуться из Трои. — На лице Габриэля, озаренном светом свечи, появилась растерянная улыбка, и Тесса продолжила как можно деликатнее: — Уверена, что саван был изумительный. Но, боюсь, срок в двадцать девять лет говорит не столько об искусности и проработанности ее изделия, сколько о ее хитроумии, а еще — можно и так это интерпретировать — о верности супругу.

Бен с Матильдой засмеялись над Габриэлем, тот густо покраснел, Матильда же произнесла, высоко и визгливо:

— Грош цена твоему образованию!

После чего Габриэль тоже расхохотался.

— Все по-честному, — сказал он Тессе.

Ее изумило ласковое выражение его лица, готовность уступить — это было так не похоже на ее отца, на лице у которого всегда лежала печать полного безразличия, а эта его гребаная лысая голова непрерывно порождала возражения, протесты, софизмы, даже когда он знал, что неправ. Жизнь собственной семьи она по-прежнему осознавала так же, как и в детстве, а в доме Дунканов присутствовала безыскусность, которой у Темплтонов не было, скорее всего, вообще никогда, хотя Тессе очень хотелось верить, что когда-то она была, просто стерлась из-за привычки делать упор на личные достижения, а не на семейные узы.

А потом, когда они ехали домой на автобусе, Бен спросил: «А я жених или Одиссей?»

Когда она уходила в библиотеку, он интересовался: «Пошла ткать саван?»

Накануне вечером он сказал: «Я пойму, если ты поедешь в Эдинбург. Но пожалею, если не попрошу — всего лишь попрошу тебя — передумать».

А потом, за несколько минут до начала доклада, Крис обнаружил Тессу в щитовой. Она выскочила из-за стола, на лютом холоде несколько раз попыталась дозвониться до Бена, потом поняла, что физически не способна поддерживать какие-либо разговоры. В щитовой она достигла своего рода дзен-единения с темнотой и теплом, с гудением аппаратуры.

— Господи, — произнес Крис.

Тессу ослепил свет, хлынувший в дверь. Снаружи, в коридоре, стояла тишина — значит, все ушли в зал и ждут ее выступления.

— Я не уверена, что смогу, — сказала Тесса.

Крис немного помолчал, вдохнул, выдохнул. Он запыхался. Потому что искал ее.

— Послушай, — произнес из темноты его силуэт. — Что-то в тебе приняло решение сюда приехать. Не только в Эдинбург, но и в Оксфорд.

— Верно.

— Так вот, предлагаю смириться с тем, что в тебе это что-то есть. Хочешь с этим драться — вперед. Пинай, царапай, бей под дых. Только не сажай под замок. — Он мягко взял ее за плечи. — Ты — человек, у тебя свои недостатки. Но тебе они кажутся демонами. Зря. Они — часть тебя, сколько ты это ни отрицай.

— Да что мы вообще делаем? Зачем мы вообще здесь?

— Затем, Тесса. Такими уж мы уродились, верно?

* * *

В диссертационную комиссию входили Мартин Уэмбли из Брейзноуза, Леонора Штраус из Баллиоля и Дэниел Флемиш из Университета Йорка. Они сидели в ряд, лицом к Тессе, все тоже какие-то мрачные. Тесса не знала, кто там Уэмбли, а кто — Флемиш, однако потом они представились. Флемиш был кудрявый с залысиной, тонкогубый, с уклончивым взглядом. Довольно пожилой, высокий, худощавый, но тут Тесса поглядела на Уэмбли — у него волосы, вернее, что от них осталось, были седые, ростом он оказался еще выше и еще худосочнее. Он с подчеркнутой доброжелательностью пожал ей руку, пожелал удачи — рукопожатие чуть слишком крепкое, улыбка чуть слишком жизнерадостная. На Флемише и Уэмбли были белые галстуки-бабочки, на Штраус и Тессе — черные ленты. Штраус была чуть пониже Тессы, с темными кудрявыми волосами, в очках с толстыми стеклами и с ободранным красным лаком на ногтях. Тесса знала, что ее основная тема — восприятие античного наследия, сама же Тесса была в этом не слишком сильна, как и Крис. Оставалось надеяться, что не придется на ходу выдумывать какие-то аргументы.

— Сегодня пятнадцатое марта две тысячи десятого года, — начал Флемиш, когда они расселись на небольшом подиуме, где заранее были расставлены столы и стулья. Кроме них, в зале, где стояло пять рядов стульев, сидели какой-то администратор и аспирант, явно любители Овидия. — Цель сегодняшнего заседания — рассмотреть диссертацию Тессы Темплтон из колледжа Вестфалинг в Оксфордском университете…

Толчком отворилась дверь, прервав Флемиша, тот посмотрел влево, чтобы выяснить, кто там явился. Тесса и не глядя знала, что это Крис. Слишком сильно она не желала его присутствия — так что он непременно появился бы. Периферическим зрением она отметила, что на нем светло-серый блейзер с неоновой нитью, которую видно только вблизи. Флемиш вновь уткнулся в свои записи и продолжил:

— …Соискательницы степени доктора философии по специальность «Греческий и латынь».

Крис так и стоял.

— Присаживайтесь, профессор Эклс, и напоминаю, что вы, как научный руководитель, не имеете права выступать на защите.

Тут Тесса на него все-таки посмотрела. Крис сел, провел пальцем по губам, будто бы их запечатывая, откинулся на спинку стула. На ее взгляд он не ответил. И вроде как скручивал сигарету.

Все началось неспешно и предсказуемо. Тесса представила свою тему: «Фасты» как кодификация римской традиции и морали, казус изгнания Овидия, вторая половина «Фаст», ненаписанная, трагическое следствие цензуры. Флемиш задал ей несколько вопросов про немецких исследователей «Фаст», Уэмбли спросил про методы исследования, Леонора — как она от «Фастов» пришла к «Метаморфозам» — Тесса сочла целесообразным исследовать те же представления о власти и цензуре в космогонии Овидия и то, как он кодифицировал и переиначивал считавшееся нормой в воображении римлян.

— Является ли примером этого сюжет про Дафну и Аполлона в Книге первой? — осведомилась Штраус.

— Безусловно, — ответила Тесса и собралась развить тему.

— А, да, — оборвал ее Уэмбли, явно не осознавая, что обрывает. — Мисс Темплтон, одна из причин, почему я задал вам вопрос о методах исследования, состоит в том, что некоторые аспекты вы разбираете дотошно и исчерпывающе, в других же ваши отсылки к обширному корпусу существующей литературы выглядят, скажем так, не вполне исчерпывающими. Ярким примером мне представляется сюжет про Дафну и Аполлона.

— Профессор Уэмбли, — на сей раз Штраус прервала уже его, — может, вы позволите ей сперва ответить на мой вопрос, а там уж займемся методологией?

Уэмбли сделал умиротворяющий жест.

— Да-да, конечно, — закивал он. — Подожду своей очереди. Прошу прощения.

Он откинулся на спинку стула и ухмыльнулся точно так же, как и когда пожимал Тессе руку. Не ухмылка, а оскал, подумала Тесса.

— Так вот, — продолжила она. — Мне представляется бесспорным, что в этом сюжете речь идет о том, как власть и цензура проявляют себя сразу в нескольких плоскостях. Бог и полубог, мужчина и женщина. Купидон поражает Аполлона стрелой, в том вспыхивает любовь, он преследует Дафну по лесам. Овидии описывает страсть Аполлона, монологи Аполлона весьма пространны, а потом, в конце, Дафне выделена лишь одна фраза, в которой она просит отца превратить ее в нечто такое, с чем Аполлон не сможет вступить в плотскую связь. Я не ставила перед собой задачи сделать эту тему краеугольной для своей диссертации, но мне кажется, она служит примером того, как потенциальную поэтессу заставили замолчать, мы так и не услышали ее голоса, и это трагично.

В разговор вступил Уэмбли:

— Это одно из тех мест, где у меня возникли вопросы касательно методологии. Вы можете объяснить, почему в библиографии отсутствуют основные работы по этой теме? Так, вы говорите, что любовь Аполлона к Дафне описана в ироническом ключе, но никак это не поясняете, не приводите альтернативные мнения.

Тесса начинала подозревать, что именно Уэмбли и был рецензентом ее статьи про Дафну и Аполлона, автором разгромной рецензии.

— Так, методология, — начала она, чувствуя, как пульсирует кровь в щеках, как ускоряется пульс. — Скажем так: я приняла за данность, что применительно к фрагменту, где слово «amor» употреблено рядом с такими строками, как «auctaque forma fuga est», в переводе — «побег усилил ее красоту», а также: «Videt igne micantes / sideribus similes oculos, videt oscula, quae non / est vidisse satis», to есть «видит ее глаза, сияющие как звезды, видит ее губы, на которые недостаточно только смотреть», подобное пояснение будет излишним.

— Но вы же сверялись с Йелландом…

— «Аполлон любит Дафну» тысяча девятьсот пятьдесят пятого года?

— Да, а также…

— С Хоем? «Любовные векторы в латинской поэзии»?

— Или Чеймберсом…

— «Стрела Купидона», семьдесят второй год? Да. Йелланд с откровенным лукавством пишет про «искру любви», Хой несколько раз упоминает о «трагедии несостоявшейся связи», а Чеймберс называет «ухаживания» Аполлона «страстной беспримесной любовью», — сказала Тесса, которой было досадно, что именно Крис заранее подготовил ее к этим вопросам.

— Тем не менее, — не унимался Уэмбли, — при обсуждении этой пары как элегических влюбленных было бы более чем уместно обратиться и к другим исследованиям.

— Понятно, — ответила Тесса со всей холодностью, на какую могла решиться. — Приму к сведению.

Уэмбли откинулся на спинку стула, поправил шапочку. Тесса поняла, что ей не удалось набрать никаких очков в глазах членов комитета; тем не менее она сознавала, что в определенном смысле на кону ее чувство собственного достоинства. В чем она не сомневалась — что Криса от этого крючит.

Уэмбли, впрочем, даже не думал от нее отцепляться.

— Считаю своим долгом предупредить, что профессиональные убеждения не позволят мне написать однозначно положительный отзыв, принимая в расчет сознательное пренебрежение автора мнением других исследователей лишь на том основании, что оно расходится с его собственным. Разумеется, у вас будет возможность внести поправки.

— Сменим тему, — предложил Флемиш.

В разговор вступила Штраус:

— По моему мнению, если профессор Уэмбли считает себя вправе решать, какие именно тексты не рассмотрены в диссертации, то есть рассуждать от противного, можно и ему задать вопрос о том, почему в его статьи на эту тему нет отсылок, скажем, к «Древесной девственнице» Плат.

— Я вас попрошу, — вмешался Флеминг — Сегодня на повестке дня рассмотрение конкретной диссертации. Здесь не место высказывать личные предпочтения и обсуждать собственные труды. Профессор Уэмбли, считаю, что в окончательных выводах вы должны учесть возражение профессора Штраус.

— Но я действительно считаю, что отсутствие обзора литературы выглядит крайне ироническим, если уж мы решили держаться темы нашей дискуссии, тем более что вся работа посвящена цензуре, — заявил Уэмбли.

— Аналогичным образом выглядят постоянные попытки одного профессора прерывать других, — вставила Тесса.

Уэмбли, Флемиш и Штраус умолкли, явно ошарашенные. Уэмбли перестал скалиться.

— Мисс Темплтон, предлагаете мне подождать снаружи, пока вы договорите? — осведомился он.

— Не думала, что вы это предложите, — ответила Тесса.

В аудитории раздался смех — администратора? Тесса ощущала на себе взгляд Криса. Посмотрела на него украдкой. Он подпер щеку рукой, облокотившись на подлокотник.

— Довольно, — сказал Флемиш, не дав Уэмбли заговорить. — Вернемся к рассмотрению и сменим тему.

Тесса вновь сосредоточилась на своих записях, отчетливо сознавая, что совершила ошибку, но при этом зная, что снова сцепится с Уэмбли, если он ее спровоцирует, — собственно, ей даже хотелось, чтобы он еще раз подставился. Но тут Флемиш завел мини-лекцию про культ Аполлона как воплощения Августа, про скрытые насмешки Овидия над эпической традицией и над всем имперским мировоззрением в целом, похвалил Тессу за обсуждение «терминальных метаморфоз» некоторых персонажей поэмы, одним из которых являлась Дафна. Страсти улеглись, и до Тессы начало постепенно доходить, как глупо было унижать Уэмбли. Только она способна оскандалиться во время такой простой официальной церемонии, как защита собственной диссертации. Остаток прошел без происшествий, лишь Уэмбли задал несколько вопросов с подковыркой; наконец Флемиш объявил, что защита завершена.

Тесса, разволновавшаяся по поводу того, что Уэмбли, возможно, напишет отрицательный отзыв или как минимум потребует от нее внести указанные изменения, лихорадочно соображала, члены совета же откланялись. Спросить о том, насколько сильно она себе навредила, проще всего было у Криса, он же мог отговорить Уэмбли от любых деструктивных шагов, — но оказалось, что Крис идет к дверям следом за Уэмбли.

Тесса собрала вещи и вышла во двор, ощущая полнейшую подавленность и желание успокоиться, однако ее не покидало чувство, что нервы с каждой секундой расходятся только сильнее. Планируя подать жалобу, она сознавала, насколько это неконструктивно, ведь, официально приструнив Криса, она поставит под удар собственное будущее, а тут взяла раскрыла не к месту рот и сама жахнула по этому самому будущему. Она пересекла факультетский двор, шагнула в густой туман. Белесая дымка застлала замшелые плиты на заднем дворе Тринити. Уже у дверей Вестфалинга она вдруг услышала за спиной торопливые шаги. А потом неизвестный подстроился под ее походку и молча зашагал рядом.

— Ну, даже не знаю, что теперь и сказать, — раздался голос.

— Поздравь меня: сама себе выстрелила в ногу, — ответила она, ускоряя шаг.

Тишина. Стук каблуков.

Они дошли до ряда деревьев на Паркс-роуд — мелкие хвойные выпрастывались из тумана.

— Тесса, прошу, давай помедленнее, — попросил Крис и потянулся к ее руке.

— Что? Что тебе нужно? — Она резко развернулась.

Крис остановился рядом; знакомый запах сигарет, рука на лацкане блейзера; даже сейчас она ощущала малопонятное удовольствие оттого, что он за ней последовал. И действительно, никто кроме него не в состоянии возместить ущерб от ею содеянного. После доклада в Эдинбурге они проговорили целый час. До прошлого четверга она и помыслить не могла, что после защиты не обсудит с ним все подробности.

— Придется подкорректировать кое-какие косяки.

— Твои, полагаю? Я в курсе.

— Твои, с Уэмбли, — ответил Крис.

Тесса медленно двинулась дальше, но Крис снова забежал вперед.

— Я тебя очень прошу, погоди минутку.

Тесса остановилась, дождалась, пока Крис отдышится, он же шарил по карманам в поисках сигареты.

— Я его убедил написать рекомендацию об исправлении недочетов. Повторной защиты не будет. Тебе нужно лишь слегка доработать текст.

— Так это он написал разгромный отзыв на мою статью? — поинтересовалась Тесса.

Крис пожал плечами.

— И поэтому ты так переживал из-за этой сноски?

Крис снова пожал плечами.

— Я пытался тебя подготовить.

— Натаскать.

— Тесса, душенька, я восхищаюсь твоей стойкостью, но прояви, пожалуйста, хоть немного своекорыстия. Ты кусаешь руку, которая тебя кормит. Прямо клыками впиваешься. Того и гляди отгрызешь совсем. — Крис шагнул чуть ближе.

Тесса вдруг поняла, что страшно замерзла.

— Я вообще не знаю, что теперь делать, — созналась она, хотя бы понимая, что говорит правду. — Не знаю, что делать. Никогда еще не была в такой растерянности — что сказать, как поступить. Прямо не верится. Только подумать, что у меня был такой прекрасный… Ты был единственным человеком, на которого я могла полностью положиться.

— Ты и теперь можешь на меня положиться.

— У тебя была прерогатива: написать письмо так, как ты сочтешь нужным. Ты почему-то счел нужным решить за меня, где я буду работать — и жить, если в этом и состоял твой истинный мотив. А я теперь, так сказать, пожинаю плоды. Ты написал письмо, в котором, по сути, назвал меня тупицей.

— Тесса, забудь ты про это письмо. В масштабах мироздания оно вообще ничего не значит. Доработаешь диссертацию. И тебя опубликуют в «Оксфорд юниверсити пресс», это я знаю точно. Собственно…

— Ты мне предлагаешь забыть про письмо? Ты что, не понимаешь всей серьезности своего поступка?

Крис медленно выдохнул, обхватил ее за предплечья.

— Слушай, ты вся дрожишь. — Ладони его оказались теплыми. — Соберись-ка.

Он попытался ее обнять, но она отстранила его.

— Не понимаю, — сказал он с неожиданным раздражением. — Я тебе все объяснил. Думал, это в прошлом. Ты можешь на миг от этого отключиться и подумать о том, сколько я для тебя сделал?

Проехала машина. Тесса изумилась тому, как стремительно Крис перешел от утешений к агрессии — стремительно даже для него.

— Я не считала себя в долгу за то, что ты выполняешь свои обязанности.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что всего этого достигла самостоятельно, — сказал он, отбрасывая окурок. Затоптал его — подошва чавкала на сыром асфальте. — Как прикажешь продвигать твои интересы, если ты сама не в состоянии их продвигать: ведешь себя как маленькая. И выглядишь как маленькая. — Он дернул за черную ленточку у нее на шее. — Ишь, разоделась на собственную защиту. Думала кого-то впечатлить своими выпадами? Когда ты стала осаживать Уэмбли, тип, который сидел со мной рядом, заржал и сказал про себя: «Славная девчушка, только полная дурочка».

— Я не дурочка. — Ничего другого Тесса не придумала. Не было у нее слов.

— Ну, прямо сейчас ты очень убедительно ее изображаешь.

Лоб у Тессы вспыхнул, обычно это означало, что язык того и гляди развяжется, но сейчас нельзя, не надо, — она понимала, что загнана в угол, и с трудом, но подавила желание высказаться в ответ. Промолчала, сама себя за это ненавидя.

— Эй, ты чего там зависла? Махни рукой, если еще не утратила разум. Ку-ку!

Тесса, онемев от ярости, вяло махнула, сама того не желая.

— Отлично. Как, весь яд выплеснула? Ну а теперь возвращаемся к нормальной жизни. Доведи диссертацию до ума. Через месяц у тебя доклад на конференции. Сделай его по Овидию, забудь Мария. Посвяти каникулы подготовке. Я тебе помогу. Веди себя хорошо — ты можешь, я знаю. Публикация монографии у тебя в кармане — только не прохлопай. Но даже если этого не случится — хотя я думаю, что случится, — мы за лето сделаем из твоей диссертации книгу. Только перестань ерепениться. Будем работать вместе. Убежден — все получится. Можешь мне доверять. Идет?

Тесса кивнула.

— Ты сейчас куда?

— Мне нужно домой, — выговорила она наконец.

— Уверена, что одна справишься?

Она отвернулась от него и шагнула в туман, ослепленная яростью.

— Тесса! Завтра коктейль в издательстве. — Преследовать ее Крис не стал. — Пришлю сообщение! — крикнул он ей вслед. — Я пытаюсь тебе помочь!

Она шла дальше, внутри так и бурлило унижение. Ленточка, за которую он дернул, жгла шею; сгущались сумерки, шаги по Вудсток-роуд звучали непривычно громко. Оглянулась через плечо — там стоял какой-то молодой человек, не Крис. Тесса почувствовала, что вглядывается в него, чтобы удостовериться. Так будет всегда, подумала она. Он всегда будет так с тобой говорить. А ты — отмалчиваться в ответ.

* * *

Темное утро. Она вдруг осознала, что обычно просыпалась раньше. В висках стучало. Волосы пропахли табачным дымом. Она нарушила незыблемое правило и в какой-то момент перешла на виски — когда, не помнила, но вкус во рту был тому доказательством. Помнила лишь, как вошла в «Чайльд Роланд» в поисках полного забвения. Тесса выпростала ногу из-под одеяла, взяла телефон, согнулась пополам, отправилась в ванную. Академическая шапочка так и осталась на голове.

Без четверти десять. Одна эсэмэска от Клэр: «Прости, что не перезвонила. Страшно занята. Думаю, тебе лучше свалить из Оксфорда, пока в себе не разберешься. Приезжай в Нью-Джерси. Билет оплачу».

Клэр. Возможно, Тесса ей вчера и звонила. Ее вдруг захлестнула признательность, хотя она в жизни не созналась бы Клэр в том, что ей нужны деньги. Счет в «Ллойдс банк» был пуст, кредит выбран. Похмельная. Неприкаянная. Никому не нужная. Она просмотрела исходящие звонки и выяснила, что в 23:52 действительно звонила Клэр, а перед тем Бену. Блин.

Стала набирать ванну. Шум воды, обещание того, что она скоро обоймет тело теплом, умиротворяли. Пошла на кухню, налила воды в стакан, выпила залпом, налила еще. Оставался вопрос, что ответить на предложение работы в Вестфалинге — оно с укором смотрело на нее с подоконника, прижатое агатовым пресс-папье, подарком Криса. Подошла к окну, просмотрела текст, держа пресс-папье в правой руке.

«Ждем Вашего ответа до первого мая».

До тех пор еще вагон времени, однако ее уведомили, что, если она собирается принять предложение, пусть как можно скорее подает документы на рабочую визу, по возможности до середины марта, то есть прямо сейчас — сегодня шестнадцатое. Вот она сейчас как пойдет в Вестфалинг, как скажет, что согласна. А что ей еще остается?

Тесса вернулась в ванную, сбросила ленточку и мантию на кафельную плитку, белую блузку — на воротнике бурое пятно, кажется от чипсов, — повесила на свободный крючок и погрузилась в горячую воду. До смерти хотелось, чтобы Бен оказался рядом. Вообще хотелось вывалиться из этой реальности — и прежде всего из собственной вчерашней бесхребетности. Ощущение, что ее лишили дара речи, вгрызалось в плоть, заставляло осознавать собственную трусость. Опасные мысли. Тесса отпустила их в другое, такое же неспокойное место.

Если не вдаваться в подробности, Бен ушел от нее, потому что она задержалась на работе и не приготовила ужин, но на деле, разумеется, все было куда сложнее. За последние полгода между Беном и Крисом возникло странное взаимопонимание — на фоне того, что Тесса решала, искать ли ей работу не только в Британии, но еще и в США. Оба хотели, чтобы она осталась в Вестфалинге.

Прошлым летом Тесса согласилась не подавать заявления никуда, кроме Британии. Габриэлю становилось все хуже, Бен должен был навещать и его, и маму, причем регулярно. Семейные связи были для него важны, — собственно, именно из-за того, что Габриэль заболел Паркинсоном, Бен и вернулся в Оксфорд. Бен умолял Тессу не ставить его перед выбором между нею и родителями. И она поддалась на уговоры.

Но как оказалось, найти спонсора на получение английской рабочей визы куда сложнее, чем она думала. В академических блогах Тесса читала, что таких кандидатов рассматривают в последнюю очередь: уж больно много административной возни. А в некоторых местах предлагали такой маленький оклад, что университет по закону не имел права выступать спонсором — в Британии существовала минимальная оплата труда, преподавательские зарплаты едва дотягивали до этого уровня. Более того, в Штатах мест было больше, да и основной курс Тесса окончила там. В результате, испугавшись, что вообще останется без работы, она отправила заявления в несколько американских университетов. Это оказалось непросто и недешево, и тем не менее она это сделала, да еще и так, что Бен ничего не заметил, — это было несложно, поскольку он в кои-то веки уехал на месяц в командировку. Тесса не чувствовала себя виноватой. Решила, что с угрызениями совести пока повременит — тем более, может, ее еще никуда и не примут. А потом — отказы отовсюду. И это утратило какое бы то ни было значение.

Но вот на прошлой неделе, вернувшись домой, Тесса обнаружила, что Бен сидит за обеденным столом и держит в руках письмо из Университета Лос-Анджелеса. Письмо она тут же у Бена выхватила в надежде на хорошие новости. Бен, похоже, ждал какой угодно реакции, но только не такой. Она прочитала: «С сожалением вынуждены сообщить…» — и начисто лишилась умственных и душевных сил отвечать на обвинения Бена, а обвинял он ее, по сути, в предательстве. В двуличии. Они решили обсудить это на следующий день за ужином. Тесса покаянно пообещала ужин приготовить, но задержалась из-за спора с Крисом и ничего не успела. Просто слишком много событий наслаивались друг на друга. Она знала, что ведет себя некрасиво. Вот только теперь все контуры сместились. Безусловно, поступок Криса изменил относительный вес ее некорректного поведения. Теперь она жертва, и ей нужен Бен.

Едва перебравшись из ванной в гостиную — одета, но уши пока не просохли, — Тесса ему позвонила. Слушая гудки, она представляла себе Бена: готовится забраться в койку, на подушке лежит в раскрытом виде дешевый шпионский романчик, слышно только жужжание электрической зубной щетки, да еще гудит обогреватель-кондиционер, а с камбуза иногда долетают взрывы хохота. Волосы у Бена спутались, взгляд усталый — тот самый, который так нежно ее обволакивал, прежде чем веки опускались и он погружался в сон.

— Алло, — спокойно ответил Бен.

— Бен, — сказала она, радуясь возможности выговорить его имя.

— Я так понимаю, правило не звонить мы отменили.

— У меня чрезвычайная ситуация.

— Ну и что за ситуация?

Тесса не хотела, чтобы Бен подумал, будто она звонит из-за Криса.

— Ты мне не отписался, когда приехал в Абердин.

— А ты ждала, что отпишусь?

Не ждала. Пауза.

— А ты сейчас где?

Ответил он не сразу. На заднем плане кто-то орал во всю глотку, с густым шотландским акцентом; она много слышала про коллег Бена, но никогда их не видела — Оксфорд-то далеко.

— Часах в десяти ходу от побережья.

— И чем занимаешься?

— Слушай, Тесса, ну нет у меня сил.

— Прости, я просто…

— Что? — спросил он.

Тесса почувствовала, как в недрах желудка что-то ворочается. Она сознавала, что теряет Бена, и от этого было даже тяжелее — даже тяжелее было сообразить, что сделать, чтобы его не потерять.

— Ты уже решил — приедешь домой после вахты?

Голоса на заднем плане сделались громче.

— То, что ты молчишь, значит, что не думал или пока не знаешь?

— Тесса.

— Я просто хотела тебе сказать, что остаюсь в Вестфалинге.

Бен вздохнул.

— А еще — что Крис окончательно умом тронулся.

— Тесса, я тебя очень прошу, не говори со мной про Криса.

— Нет, это не то, что ты думаешь. Он меня так подставил…

— Тесса, прекрати! — выкрикнул он, напугав ее. Шотландский голос на заднем плане умолк. — Я не хочу об этом слышать, — продолжил Бен поспокойнее, но все еще кипятясь. — Я долго обо всем этом думал. Помнишь, ты сама сто раз мне твердила, что ученые по итогу всегда женятся на ученых, потому что остальные не понимают, чем они занимаются и почему наука так для них важна. — У Тессы упало сердце, потому что она осознала: Бен отрепетировал речь, а это очень многое меняло. — Я думал, мы исключение, потому что я тебя люблю, ничто другое не имеет значения и все такое.

— Но я люблю тебя…

— Нет, погоди. Дай договорить. Ты была права — я действительно не понимаю. Не понимаю, как так может быть, что наука важнее тех, кто тебя любит.

— Это неправда! — вскинулась Тесса.

— Да? Знаешь, меня добил вовсе не ужин. И не письмо. Но, увидев это письмо — из Калифорнийского университета, — я вдруг осознал: ты вообще не парилась из-за того, что не пошла на похороны моего отца. Ты не парилась, что меня это почти добило. — Он осекся.

Глазы Тессы были мокры от слез. Она и сейчас не понимала, что бы могла изменить. Стояла бы там? Обнимала его, плачущего?

— Я, разумеется, была неправа, — сказала она. — Я, разумеется, была тысячу раз неправа, и если бы хоть примерно представляла, как для тебя это важно, то никуда бы не поехала. — А тогда пропустить похороны казалось совершенно логичным. Она что, сбрендила? Совсем очерствела? — Я горевала, Бен, очень горевала. Думаешь, я не знаю, каково это — потерять отца? Если бы я могла частичкой души остаться с тобой, я бы осталась.

— Знаешь, я в это верил, именно из-за твоего горя. Что в Эдинбург ты поехала… Ну, не знаю, из-за неспособности пережить собственную утрату. Но я тебя переоценивал. Я в это верил, я себе это твердил. Типа, ну чего ты вечно плохо про нее думаешь? Почему держишь ее за отпетую карьеристку? Она же на самом деле человек, не оболочка от человека. Но нет, ты все делаешь только для себя. Ради себя и в Эдинбург поехала.

Это было лишь продолжением их старого спора. «Ты же мне сам сказал: делай все, что нужно», — напоминала она. «Всему есть предел», — возражал он. «Правда? И какой предел устанавливает фраза „делай все, что нужно“?»

— Бен, все не так.

— И я тогда… Это уже на самом деле моя проблема. Я тогда понял, что и за это тоже никогда не смогу тебя простить.

— Бен…

— Бывай, Тесса.

* * *

В Вестфалинг Тесса шла согнувшись под убийственной тяжестью слов Бена. Ей было жарко, потно и стыдно. Все вокруг смешалось, размылось, она утратила ориентиры. Город обморочно вращался. Она исходила яростью — яростью за то, что извинилась перед Беном миллион раз, а он бросил ее из-за того, за что, по собственным словам, якобы простил.

А она всей душой прикипела к Габриэлю, торговцу коврами на пенсии, «ныне джентльмену праздного образа жизни», — из-за способности потешаться над собственной телесной немощью, из-за того, что его голубые глаза видели ее насквозь, хотя чашку с чаем он подносил к губам по безумной спирали. В родном домике Бена в Кидлингтоне вся каминная полка была заставлена семейными фотографиями, в этом тесном кружке все явно держались друг за друга, но никто не собирался заставлять Тессу строить из себя трепещущую от обожания подружку. У нее возникло чувство, что ее странным образом приняли, как будто безусловная любовь родителей к Бену распространилась и на нее, хотя она ровным счетом ничего не сделала, чтобы это заслужить. Видимо, именно поэтому в отношении Дунканов ей и виделась какая-то странность: она ничем не заслужила их теплоты, поэтому теплота казалась безличной, безотносительной к ее состоявшимся и несостоявшимся достижениям.

А вот любовь к ней Бена всяко не была безусловной. Бен убедил себя в том, что поехать в Эдинбург ее заставила загнанная вглубь боль утраты собственного отца, — в разговорах с ней он об этом даже не упоминал, но, похоже, именно за эту ниточку и цеплялся, чтобы не разувериться в том, что она все-таки живой человек. А не гулкая пустота. «Оболочка от человека». Это неправда. Или она действительно страдает эмоциональной неполноценностью? Нет, в Эдинбург она поехала, потому что должна была сделать этот гребаный важнейший доклад, ради того, что тогда казалось началом карьеры. И если Бен этого не понимает, это его проблема. Она бы, разумеется, не поехала, никуда не поехала бы, если бы знала, что в результате его потеряет. Однако то, что всю подноготную он выдал ей именно тогда, когда она особо в нем нуждалась, причем сначала на словах ее простив, — бесило ее до чертиков.

А сильнее всего — даже сильнее его отсутствия — Тессу злило то, что понять ее он почему-то мог только через призму невнятного представления о том, что значил для нее ее отец. О том, что она якобы так и не справилась с утратой. Она видела в мыслях, как он, его мать и тетушки спрашивают, где Тесса. Она не умеет справляться с чувствами. Очень тяжело переживает утрату. Нет. Он наверняка принудил себя использовать какие-то эвфемизмы.

В реальности все было просто: Бен был нужен ей прямо сейчас, но отказался предоставить себя в ее распоряжение. Она двинулась дальше в Вестфалинг, сжимая в руке листок бумаги, ощущая себя так, будто всю личность изъяли у нее до волоконца, спряли в такую тонкую ниточку, каких вроде и на свете-то нет; ну, тянуть еще год эту лямку — какая теперь разница? Она хотела жить по своим правилам в этом городе — городе, который за столь короткий срок стал для нее враждебным и угрожающим: машины и автобусы едут не по той стороне улицы, светофоры работают черт-те как, в Вудстоке тебя того и гляди собьет пригородный автобус, особенно если ты не англичанин, они-то привыкли на переходе смотреть налево, а не направо. А если ты в Оксфорде и не англичанин, приходится на всякий случай смотреть в обе стороны, да и тогда ты не застрахован от случайностей. Ну и всегда пасмурно. Каждую минуту того и гляди заморосит, а то уже и льет, холодный ветер хлещет лицо и руки. За домами показался бельведер Вестфалинга.

Здесь ей ни перед кем не приходилось оправдываться. Оксфорд сам ее оправдал. И Крис тоже. И вот она, точно мотылек, летит обратно, связывает себя и свое будущее договором, написанным на листе бумаги. У порога Вестфалинга она остановилась, сообразив, что случайной встречи с Крисом ей сейчас не вынести, и сюрреализм ситуации вдруг подточил решимость Тессы. Сколько всего она не приняла во внимание, сколько вариантов не дала себе труда рассмотреть, сколько не продумала вопросов касательно дальнейших действий — какие уж тут попытки мыслить логически; горло сжалось, она шарахнулась от шершавого камня на фасаде колледжа. Домой давай, подумала она. Все кончено. Эти слова она повторяла, переступая через порог: давай домой, все кончено. Бросай все это, иди устраивайся в какую-нибудь забегаловку.

Она обогнула лужайку, подошла к административному зданию. Сельма, старшая секретарша, все еще была на месте. Тесса поздоровалась, объяснила, что пока еще не готова подписать согласие на работу в Вестфалинге, просто пришла сказать, что, скорее всего, согласится, а значит, видимо, нужно запустить процесс получения рабочей визы.

— Да уж, досидели до последнего, — проворчала Сельма. Тесса смиренно извинилась.

— Там куча документов для этой рабочей визы, — сказала Сельма. — Вы по-прежнему живете на Лекфорд-роуд?

— Да.

— Хорошо, в ближайшее время пришлем вам все бумаги.

Снаружи моросил дождь. Играл карильон. Впрочем, карильон играл вне зависимости от чего бы то ни было. Студенты постоянно выпрыгивали из окон, их приходилось отскребать от тротуара, а карильон все не унимался. Тесса побрела обратно домой через лужайку, испытывая смутное желание, чтобы тень Криса пала на порог Седьмой лестницы. Небо так стремительно затянуло тучами, что почти опустились сумерки, хотя и стоял полдень. Она увидела, как в окне кабинета Криса вспыхнул свет. Ее охватила паника. Уровень адреналина взлетел — а она думала, что уже исчерпала его запасы. Она стремительно зашагала прочь от колледжа, в некотором облегчении оттого, что знает, где сейчас Крис. Зайдя в квартиру, посмотрела в телефон, обнаружила сообщение от Клэр: «Приезжай в Нью-Джерси или вали во Флориду, пока не разберешься. Деньги в пути».

Тесса обрадовалась. Открыла электронное письмо из «Ллойдс банка» с уведомлением, что на ее счет зачислено 1500 фунтов. В том же письме ее благодарили за погашение задолженности в 292 фунта 18 пенсов, то есть у нее осталось 1107 фунтов и 82 пенса. Клэр права, нужно валить из Оксфорда.

ЧАСТЬ IV

Обманный островок, оторванный от матери-богини,

Кому ты теперь принадлежишь, прекрасный?

Марий

Перевод Флоренс Хеншоу

Миниатюра, повторявшая очертания итальянского берега, разрасталась в поле зрения Тессы — самолет выскочил из облаков и начал снижаться к аэропорту Фыомичино. Тесса поменялась местами с подвыпившим или обкуренным малолеткой и села у иллюминатора, зная, что Изола-Сакра находится совсем рядом с аэропортом Рима, и оптимистично полагая, что увидит остров сверху. За это пришлось отдать пачку шоколадок «Кэдбери». Последние завитки облаков рассеялись, на побережье уже различались лодки, причалы и крыши, а синий клин, вдававшийся в материк, обозначился как устье реки Тибр. Здесь, у северного ее берега, и находилась полоска земли, известная как Изола-Сакра.

Тесса сама плохо понимала, чего ждала, но выяснилось, это почти и не остров: лишь тонкие протоки отделяли его с двух сторон от материка. Эту часть суши как будто отрезали очень острым ножом. Оказавшись ближе, Тесса не усмотрела никакого великолепия в бурых проплешинах распаханных полей, хилых зеленых выпасах, пятнышках терракотовых крыш, сгрудившихся возле капилляров дорог, в бесконечных рядах безгласных блестящих лобовых стекол: парковка при аэропорте. Тесса угрюмо рассмеялась про себя. Теперь на Изола-Сакра оставляют машины. Пять евро в день — и держи тут свой «пежо» или «фиат», он будет печься под солнцем или зябнуть под ветром с Тирренского моря — в зависимости от времени года. Тессу вдруг накрыла мысль, что поездка эта — полная глупость. Клэр понятия не имеет, где она. Крис прислал ей три сообщения с тех пор, как она пропустила коктейль в издательстве. И все же, вняв совету Криса, Тесса два года игнорировала Мария. А сейчас сильнее прежнего мечтала им заняться — и к черту все мысли о последствиях.

* * *

В аэропорту Тесса достала из банкомата двести евро; получив от Клэр деньги, она вдруг почувствовала себя богатой. Короткая поездка в такси по виа дель-Аэропорто-ди-Фиомичино — и она оказалась рядом с домиком для сдачи внаем, неказистым, оштукатуренным, с трех сторон окруженным пальмами, с четвертой подпертым шоссе. Лукреция прислала ей в сообщении код, Тесса открыла дверь, оставила вещи — в надежде, что успеет посмотреть Некрополь до того, как у Лукреции с коллегами закончится рабочий день. Если верить гугл-картам, нужно было просто перейти через шоссе. Тессе даже показалось, что она видит некрополь с балкона верхнего этажа — он прямо рядом с парковкой. Она уложила в сумку «I frammenti completi», папку с заметками по Марию — в том числе некоторые свои переводы, два текста Флоренс, комментарии Бейнеке из книги 1928 года о малых поэтах, где упоминался Марий, и два куска булки с арахисовым маслом, которыми запаслась еще в Оксфорде.

Тесса перебежала через шоссе, едва не попала под мчащийся седан, протопала несколько ярдов по несуществующей обочине, а потом обнаружила, что от шоссе ответвляется обсаженный деревьями проселок. Шум машин утих. Несколько хвойных деревьев шелестели на ветерке. Через пару минут она увидела написанный от руки указатель: «Некрополь». На краткий миг все проблемы отступили. Тесса коснулась пальцами набухших почек олеандра. Поворот — и ей предстал вход в некрополь: основание стены, белый микроавтобус, экскаватор и непонятно откуда взявшийся темно-синий спортивный автомобиль, на вид страшно дорогой — гладкий до невозможности итальянский спортивный автомобиль. Рядом маячили две фигуры, мужская и женская, сомкнув руки. Тесса подошла поближе и признала в женщине Лукрецию.

— Тес-са! — заорала та, выпустила руку мужчины и помчалась по дорожке навстречу подруге. — А я тебя, типа, за мираж приняла. Молодец, что приехала!

Лукреция представила Тессу Альберто, тот сказал: «Привет», но прозвучало это как: «Привет, я фантастически крутой владелец „мазерати“». Тессе выдалась возможность пару секунд поразглядывать его подбородок, пока Лукреция, вся в пыли, обнимала его, целовала в губы, говорила «ciao» и «ti amo», целовала снова, смахивала пыль, осевшую на его блейзере. Интересно, почему раньше Лукреция ни словом не обмолвилась про Альберто? Да, они редко говорили о личной жизни, и тем не менее. — До свидания, — вежливо сказал Альберто Тессе — она не уловила в его словах никакого подлинного интереса, — а потом он забрался в свою машину, которая выглядела совершенно по-идиотски на фоне этого идиллического пейзажа; заурчал двигатель, и Альберто отбыл.

— Уехал на пять дней, — сообщила Лукреция. — В Брюссель. По делам.

Интересно, подумала Тесса, он свою колымагу на здешней парковке оставит?

— Он такой…

— Я в него влюблена. Хотя он с виду как манекен.

Тесса рассмеялась.

— Главное, ты приехала! — продолжала Лукреция. — Ты просто молодец! Сейчас покажу тебе раскоп. У нас здесь куча самых разных специалистов — петрологи, нумизматологи, тафономисты, остеологи, биоантропологи, гидрологи, геологи… А вот латиниста пока нет!

Лукреция завела Тессу на территорию, потянула на себя калитку — железный прут скреб по земле.

— Ты должна понимать, что Изола-Сакра — только часть раскопок, — начала она, украдкой глянув на наручные часики, и повела Тессу по остаткам древней дороги — сквозь чахлую траву и редкие одуванчики проглядывали камни. — Это древняя виа Флавия-Севериана, — продолжала Лукреция, — которая связывала два порта, Остию и Портус.

Она объяснила, что в некрополе хоронили жителей обоих городов; по античным представлениям, здесь находился город мертвых, живые приезжали сюда в праздничные дни выпить, попировать, почтить память и так далее. Тесса заметила между деревьями несколько возвышений, похожих на курганы. Она шагала вперед, по коже бегали мурашки. Вдоль дороги до самого поворота тянулись склепы: постройки из осыпающегося кирпича, разной степени руинированности — выщербленные, выцветшие, лишенные крыш.

Лукреция объяснила, что по ходу раскопок в 1930-х годах примерно сто могил музеефицировали, планировалось сделать то же самое и со склепами, над которыми они сейчас работают. Некрополь сохранился почти в том же виде, в каком существовал и раньше, только хрупкие оболочки надгробий укрепили, а кирпичную кладку подправили, чтобы остановить разрушение. Сохранились даже некоторые эпитафии — посвящения мертвым, выбитые на мраморных табличках; они крепились к нишам на передней стене склепов металлическими зажимами — Тесса увидела это, проходя мимо.

— Но это, понятное дело, не vacanza, — напомнила Лукреция. — Ты наверняка хочешь узнать про своего Мария.

— И отрываю тебя от дела.

— Вовсе нет! — возразила Лукреция. — И все равно нужно будет потом найти время пообщаться, обменяться новостями.

— А ты мне расскажешь про Альберто.

Лукреция, не сдержавшись, улыбнулась во весь рот. Ну прямо как Лиам, когда получил письмо из Брейзноуза.

— Но для начала… — сказала Тесса сквозь смех.

— Для начала, — мечтательно откликнулась Лукреция.

— Ты говорила про какие-то надписи?

— Да! — подтвердила Лукреция. — Это нам в лабораторию. Она жестом предложила Тессе следовать за собой; сойдя с заросшей старой дороги, они стремительным шагом двинулись по проходу между могилами. Под ноги то и дело попадали какие-то древние каменюки, но Лукреция, похоже, давно выучила, где и через что переступать.

— Вы этим проектом с Крисом вместе занимаетесь? — спросила она. — Потому что он, кажется, знаком с моим боссом, Эдвардом Трелони.

— Никоим образом, — скривившись, ответила Тесса. — И вообще, по возможности не сообщай Эдварду, что я здесь, — если это, конечно, возможно.

Взгляд Лукреции на миг задержался на Тессе, в глазах мелькнуло любопытство — оставалось уповать, что дальнейших расспросов не последует. Лукреция повела плечами.

— Он только на следующей неделе приедет. Можно и не сообщать.

Они пробирались сквозь сосновый лесок.

— Короче, есть у нас вот что: то, что я тебе сейчас покажу, плюс стихотворная эпитафия — не знаю, насколько она тебя интересует.

— Стихотворная эпитафия, — повторила Тесса. Жанр этот она знала не слишком хорошо, хотя всегда любила слова Байрона: «Под этим камнем друг мой верный спит, / Других не знал я, он же здесь лежит». — Они же тогда часто встречались?

— Часто-то часто, но не сказать чтобы повсеместно. Большинство эпитафий состоит из имени и рода занятий умершего, иногда еще добавляется возраст и несколько стандартных поминальных фраз. Ну, в принципе, как и на современных надгробиях. А эта ритмизованная, но текст очень попорчен. Ты, наверное, сможешь оценить ее литературную ценность. Но там Марий как раз не упомянут.

Тесса вскинула глаза и тут же споткнулась о корень.

— Ты хочешь сказать, у тебя есть что-то с его упоминанием? — спросила она.

Лукреция улыбнулась, но не ответила. Они приближались к современной модульной постройке, похожей на ангар; когда они переступили порог — дверей не было — и глаза Тессы привыкли к свету, она поняла, что это и есть лаборатория.

Помещение было просторное, залитое светом флуоресцентных ламп, издававших из-под потолка гипнотический гул, странно безликое: похоже на какой-то цех, заставленный рядами стальных стеллажей с желтыми подносами и прозрачными пластмассовыми контейнерами.

— Здесь мы держим то, что достали из раскопа, но пока не каталогизировали, — пояснила Лукреция.

В центре находилось несколько столов, часть пустовала, на других громоздилось всякое оборудование, за одним сидел молодой человек в белом халате и резиновых перчатках и разглядывал что-то в свете лампы. Он не поднял глаз при приближении Лукреции, которая понизила голос почти до шепота:

— Я очень рада, что Вестфалинг оплатил тебе перелет.

Тесса не сочла нужным уточнять.

— Я, конечно, могла вызвать специалиста по эпитафиям из здешнего университета, да мы так и сделаем, но решила дать тебе первый шанс — вдруг это что-то интересное. К сожалению, выбить денег тебе на билет мне не удалось, потому что Антония-Доменика явилась бы сюда по первому зову со своей лупой.

— И со своими бумажками для снятия отпечатков, — сокрушенно добавил молодой человек, не поднимая головы.

В круге света от настольной лампы лежал какой-то помятый бурый свиток, и молодой человек пытался рукой в перчатке и деревянным пинцетом его расправить.

— Антония переводит надписи на бумагу, чтобы потом публиковать, — пояснила Лукреция.

— И иногда добавляет туда отсебятину, — добавил незнакомец.

— Про билет я все понимаю, — сказала Тесса Лукреции, хотя и знала заранее, что уровень понимания будет во многом зависеть от ценности того, что Лукреция собирается ей предъявить.

— Ну и хорошо, — сказала Лукреция. — Грэм, это Тесса. Тесса, Грэм.

На миг — достаточно долгий лишь для того, чтобы не обвинили в невоспитанности, — к Тессе обратилось юное угловатое лицо с тенью бородки.

— Салют, — сказал молодой человек. — Добро пожаловать. Тесса хотела было спросить, что он так бережно разворачивает, но тут в глаза ей бросилась одна строчка на внутренней стороне свитка.

— Неужели табличка с проклятиями? — удивилась она.

Тут лицо Грэма поворотилось к Лукреции, распялившись в самодовольной улыбке.

— Табличка с проклятиями, — подтвердила Лукреция.

— Ее еще раз просушить надо, — сказал Грэм.

— А где те, с которыми ты уже закончил? — спросила Лукреция, когда он переместил ее на соседний стол.

— Могила сто пятьдесят пять, седьмой контекст. Сама увидишь.

Тессу распирало от любопытства. Она подошла вслед за Лукрецией к одной из полок с промаркированными контейнерами. Про таблички с проклятиями она знала немного: это краткие призывы к высшему отмщению, которые древние римляне наносили на свинцовые пластины, скручивали те в свиток, пробивали гвоздем, а потом забрасывали в пространство между живыми и мертвыми — в могилу или колодец, чтобы сверхъестественные сущности услышали призыв и свершили правый суд над повинным в злодеянии — ослепили его, сделали импотентом, утопили в огненной реке.

— In situ они похожи на канноли, — заметила Лукреция, снимая с полки контейнер. — Но при сорока градусах свинец размягчается. Я все говорю Грэму, что он у нас мастер-пекарь.

— Ха-ха, — донеслось из-за стола Грэма.

— Не мы выбираем судьбу, она нас.

Лукреция поставила контейнер на соседнюю стойку, Тесса же молилась всем богам верхнего и нижнего мира, чтобы внутри оказалось что-нибудь интересное, что-то, что позволит поднять представления о творчестве Публия Мария Сцевы на новый уровень или хотя бы окончательно удостовериться, что он жил именно в этом регионе. Она включила настольную лампу, Лукреция всунула руки в резиновые перчатки и сняла крышку.

Шершавая табличка лежала лицом вверх на листе пластмассы, на выщербленной поверхности виднелись остатки нацарапанного текста, который Тессе довольно быстро удалось разбить на буквы, хотя некоторые и отсутствовали. Эпитафия оказалась короткой. Тесса одним умственным усилием заполнила пробелы.

dite inferi publium marium scapulam defigas et fututricem eius

dite inferi publium marium sc[aev]am defigas et futu[tr]icem eius

При виде имени Мария с окончанием в аккузативе по телу Тессы прошла дрожь. В первый момент ей даже не хватило сил осознать смысл.

— Боги подземного мира да проклянут Публия Мария Сцеволу и шлюху его, — тихо перевела Тесса.

Она подняла глаза от таблички на Лукрецию — лицо той сияло рядом в свете лампы.

— Ты это читаешь как «Сцевола»? — спросила Лукреция. Обе они говорили приглушенно. Тессе вдруг показалось: очень важно, чтобы Грэм их не слышал.

— Ну, нужно подумать, что еще это может быть, — сказала она, волнуясь все сильнее. — Скато? Но Scato в винительном будет Scatum, то есть там не «ат». А слова «Публий» и «Марий» написаны абсолютно отчетливо, верно? Посмотри!

— Да вижу я, — засмеялась Лукреция. — И что скажешь о смысле?

— Писала ревнивая жена или любовница, — размышляла вслух Тесса. — «Fututricix» — очень кровожадное слово. Хотя оно и добавлено вроде как задней мыслью, и имя не упомянуто, что интересно.

— Да, — согласилась Лукреция.

— Мне кажется, писала женщина. Возможно, речь идет о каком-то имущественном споре; общепризнанно, что женщины чаще прибегали к магии. Вернее, им приходилось к ней прибегать. В суды нам тогда ходить не имело смысла.

Лукреция слушала, а Тесса гадала, много ли той известно: молчит ли она потому же, почему обычно молчал Крис, — как бы признавая достижения собеседника, а на самом деле скрывая неосведомленность. Но Лукрецию-то Тесса знала хорошо. Та не бывала неосведомленной.

— Где вы ее нашли? — спросила Тесса.

— Завтра увидишь. В могиле молодой женщины.

* * *

Ужинали они дома. Лукреция надзирала за тремя своими сотрудниками, справлявшими дежурство по кухне: они готовили курицу с бальзамическим уксусом, салат из пасты и овощи на гриле; однако, когда все сели за стол, Лукреция куда-то исчезла. Тесса пожала множество рук и одарила улыбкой множество лиц — Элоизу из Ванкувера, Яна и Юпа из Роттердама, других. Она все еще не могла поверить в то, что всего через час после приезда узнала от Лукреции, и после недолгой вежливой застольной беседы извинилась и ушла к себе, в голую комнатенку с двухярусной койкой и столом, а также окном, в которое доносился шорох машин на виа дель-Аэропорто-ди-Фьюмичино; по стенам змеились трубы, они гудели и дребезжали в унисон взрывам смеха из ванной.

Впрочем, пока она раскладывала вещи и включала ноутбук, первое изумление слегка улеглось. Табличка поднимала много вопросов и давала мало ответов. Очень хотелось непреложно связать Публия Мария Сцеву с Изола-Сакра, но какие именно буквы отсутствуют в Scaeva — «aev»? Кто эта fututrix, кто автор таблички? Самой вероятной кандидатурой выглядела Сульпиция, жена Мария, упомянутая в «Суде», хотя подтекст низменной ревности плохо сочетался с утонченными представлениями о супружеской любви, которые звучат в стихотворении о слухе. «Я этих милых пустяков табличкам не доверю». Стиль стихотворения элегантный, эвфемистичный, нежный — нет в нем ничего агрессивного и профанного: «Проклинаю Мария и шлюху его». С другой стороны, Тесса прекрасно знала, на какое беспардонное двуличие способны близкие люди под прикрытием анонимности, и тут же отметила про себя, какой это замечательно интересный жанр — римская табличка с проклятиями: каждое слово в ней направлено на то, чтобы создать новую реальность; это немного похоже на брачные клятвы или рекомендательные письма.

Впрочем, рассуждать бессмысленно, если есть плод, к которому лишь руку протянуть. Каким еще именам подходят буквы Sc am? Кандидатов можно поискать в «Corpus inscriptionum latinarum», также известном как КИЛ, пятнадцатитомном компендиуме всех римских надписей, какие были известны человечеству на 1931 год (с иллюстрациями и комментариями). Со времен эпохи Возрождения ученые успели зарисовать и каталогизировать сотни тысяч таких надписей, обнаруженных среди обломков былой империи, от эпитафий, мемориальных досок и табличек с проклятиями из обихода обычных людей до поминальных статуй и колонн членов императорской семьи. На жестком диске у Тессы валялся документ с томом, где перечислялись находки, сделанные на территории города Рима, — огромный файл, в котором имелся исчерпывающий алфавитный указатель всех имен, упомянутых в тексте. Она открыла файл — листать пришлось целую минуту; Тесса никогда не переставала поражаться масштабу этой затеи, ее византийскому великолепию, загробной мудрости и въедливости, бьющей через край. Наконец она добралась до указателя, в котором обнаружилось довольно много совпадений с винительным падежом Sc am: Scapula, Scaenica, Scala, Scapha и даже еще один Scaeva. Тесса вздохнула.

В дверь дважды стукнули, вошла Лукреция, все еще в перепачканных джинсах и в футболке с круглым вырезом — так она была одета днем; в руке она держала какой-то перекус и стопку салфеток.

— Удобно тебе тут? — спросила Лукреция.

— Да, просто роскошно.

— Хочешь пирога с ризотто? — предложила Лукреция.

Тесса взяла у нее салфетку, откусила кусок пирога. Теплый, хрустящий, ужасно вкусный. Скрипнула кровать — Лукреция села рядом, отщипнула кусочек от своей порции, изящно взяла двумя пальцами.

— Элоиза вчера попыталась сделать ризотто, — доложила она. — Не то чтобы облажалась, но… — Лукреция помолчала, жуя, махнула свободной рукой. — Короче, мы тут ризотто в помойку не выбрасываем.

— Спасла продукт?

— Рецепт моей бабушки. Вкусно?

— Изумительно, — признала Тесса, откусывая еще. — Какой чеснок!

— А то!

Несколько секунд они жевали молча.

— Ты мне раньше говорила, что Марий пишет какими-то там хромыми ямбами, — сказала Лукреция.

— Верно.

— Что это означает? — Она прогнула спину, прижалась к стене. Глаза воспаленные, красные от пыли или усталости — или и того, и другого.

Тесса поставила ноутбук на тумбочку и тоже привалилась к стене.

— Ну, разные люди это понимают по-разному, — сказала она. — Если точнее, ямб — это сочетание безударного и ударного слогов. «Я вроде знаю, чьи владенья» — это четырехстопный ямб. «Я вроде знаю, чьй владенья / Сей лес. Но дом его в селенье».

— «Я вроде знаю, чьи владенья / Сей лес. Но дом его в селенье», — медленно повторила Лукреция.

— Совершенно верно. Марий писал ямбами, но закорачивал их в конце каждой строки. По-английски так не сделаешь, но эффект — будто строка хромает. Первым такой размер использовал греческий поэт Гиппонакт — считается, что у него была больная нога, ну, всякое там, типа «область поэтического из духовного перетекает в плотское», как однажды сказал поэт. Ритм — это всё. Это распределение языка во времени. Именно с помощью ритма поэт конструирует высшую реальность. Но самая яркая черта Гиппонакта в том, что он писал инвективную поэзию, всякие гадости вроде: «Какая повитуха тебя подтирала, когда ты хныкал и дергался?» Он создал прецедент, и потом римские поэты вроде Катулла писали свои инвективы холиямбами, и так далее.

Лукреция устало кивнула — взгляд ее был неподвижно устремлен куда-то в дальнюю часть потолка.

— Это я так длинно пытаюсь сказать, что по тональности у Мария мало инвектив, но он тем не менее использует этот размер. В этом и состоит его загадка или — если трактовать ритм только как показатель жанра — его некомпетентность.

— Может, ты выяснишь здесь что-то такое, что возродит к нему интерес, — заметила Лукреция.

— Разврат — это просто здорово для начала. Удобный способ кого-то реабилитировать.

Лукреция рассмеялась.

— Нужно только однозначно доказать, что это он…

— Знаю, — кивнула Тесса. — Но начало все равно многообещающее. Я так тебе благодарна!

Лукреция рассматривала остатки своего пирога с ризотто.

— Я тут размышляла, какие римские имена похожи на Scaeva, — сказала она, забрасывая остатки в рот.

— Я тоже, — призналась Тесса и потянулась к ноутбуку. — Ты знаешь такую книгу — «Corpus inscriptionum latinarum»?

— А то.

Тесса передвинула компьютер и показала Лукреции страницу алфавитного указателя.

— Гм, — хмыкнула Лукреция. — А четырнадцатый том ты смотрела?

— Четырнадцатый?

— Он посвящен собственно Остии, в противовес Риму. — Лукреция схватила компьютер и принялась что-то торопливо печатать.

Тесса выпрямилась, чтобы лучше видеть.

— Не возражаешь, если загружу? Всего-то десять гигабайт, — хихикнула Лукреция.

Тесса вообще не знала про четырнадцатый том, и в первый миг ее захлестнула зависть — какая Лукреция ловкая. Она досконально знает этот регион, его материальную культуру. Тесса материальную культуру знала плохо. Ее ремесло — метафоры и древние ритмы.

Лукреция открыла файл, перелистнула на алфавитный указатель, повторив то же, что Тесса проделала с шестым томом.

SCAPULA [4560,1 а. 5309,45]

— Merda, — тихо произнесла она, просматривая документ.

— Что? — не поняла Тесса.

Лукреция отлистала ко второму Скапуле, номер 5309, многократно прогладив пальцами тачпад. Тесса сперва заметила имя, а уж потом сообразила, в какой контекст его вписать.

5309 45: Fistula, rep. domo Scapulae

Р MARIUS SCAPULA

— Блин, — сказала Лукреция. — Знала я, что где-то видела это имя.

— Fistula. Водопроводная труба, находится в доме Скапулы? — переспросила Тесса.

— Domus di Scapula в Остия-Антика, — простонала Лукреция. — Вот только я раньше не знала полного имени этого Скапулы.

— Публий Марий Скапула, — повторила Тесса.

— Может, он и был нашим развратником.

* * *

Все сомнения касательно объекта проклятий на табличке были сняты на следующее утро, прямо рядом с могилой, в которой табличку и обнаружили.

— Да, начало четвертого века, — кивнул Грэм, смахивая тыльной стороной ладони в перчатке пыль с квадратного кирпича.

На поверхности кирпича было выдавлено: POST. ЕТ. NEP.

— Постум и Непотиан, консулы, триста первый год нашей эры, — пояснил Грэм.

— То есть таблички с проклятиями… — начала Тесса.

— Да, кирпичи позволяют их датировать, — кивнул Грэм. — Скорее всего, четвертый век, точно не раньше.

— Блин, — пробормотала Тесса. Синтаксис и грамматика текстов Мария никак не согласовывались с позднеимперским стилем, даже если период его творчества и был указан в источниках ошибочно. Публий Марий Сцева, второй век. Уж точно не этот Публий Марий Скапула, владевший в четвертом веке домом в Остии, — никакой не поэт, да еще и развратник. У Тессы внутри всплеснулось возмущение: этот паршивый Скапула украл у нее открытие — самозванец, решивший помучить ее из-за края могилы.

* * *

Автобус трясся по виа дель-Аэропорто на южную оконечность Изола-Сакра, где остров отделялся Тибром от материка и развалин Остии. Тесса тупо смотрела сквозь стеклянную пластину окна, мимо под темнеющим пасмурным небом проносились какие-то безликие поля. Она несколько часов бесцельно провозилась в раскопе — из-за паршивой таблички с проклятиями на нее накатили сомнения и одиночество; а потом, поддавшись внезапному импульсу, она решила съездить в дом этого самого Скапулы, надеясь хоть на какое-то воздаяние. Ей было не отделаться от мысли, что Скапула у нее что-то отобрал — не только табличку, но еще и связь с Античностью, мерцающую сеть, натянутую между тогда и теперь, которая для Тессы всегда состояла из слов. Археологические слои, кирпичи с клеймами, четырнадцатый том — обо всем этом она знать не знала. Исчерпала свой потенциал. Превратилась в несъедобное ризотто.

Бортпроводница «Алиталии», похоже, разделяла ее унылое настроение и хмурилась в свой зеленый шарфик. Виа дель-Аэропорто шла почти параллельно древней виа Флавиа, и Тесса вдруг подумала, что сотрудники римского аэропорта имени Леонардо да Винчи ездят на работу почти по тому же пути, что и работники древнеримских Портуса и Остии, но это наблюдение тут же показалось ей пустышкой, банальщиной, бессмысленным клише. История повторяется и все такое. Внутри вскипало раздражение. Ну шатался Марий по бабам — и что? — подумала она вдруг. А у нее теперь ничего нет. Одна мешанина из противоречивых идей и мелких невзгод. Такая вот выходит непроизвольная ошибка: если бы Лукреция сказала ей, что табличка датируется не ранее чем четвертым веком, Тесса вообще на все это плюнула бы. Она молча сетовала, что рассчитывать может только на саму себя, что полностью зависит от этого козла Эклса и от своей подруженции Лукреции, хрен пойми почему.

Она вышла из автобуса на остановке «Остия-Антика», на лицо тут же упала дождевая капля. Зашагала мимо угрюмых башен средневекового парка ко входу в археологический музей — из зева его извергались намокшие туристы под распяленными зонтами. Уже здесь из земли выглядывали невнятные следы человеческого жилья — останки стен, поросшие мхом, и прочие ошметки — они змеились вокруг центральной площади. Тесса подошла к кассе, взяла билет, разжилась картой. 22. Дом Скапулы: примерно в середине раскопа, к юго-западу от амфитеатра. Тесса направилась туда напрямик, мимо сумятицы туристов, которые мужественно пытались игнорировать дождь. В тумане замаячило что-то невнятное кирпичное. Узнаваем был только амфитеатр, выступ из полукруглой чаши указывал, где поворачивать.

Тесса брела в тумане через останки былого поселения, ориентируясь одновременно и по карте, и по тому, что казалось ей тем самым домом. Лишенный крыши, он раскинулся перед ней смутным каменным силуэтом. Она вошла внутрь через проем в обрушившейся стене. Здание это, в общем-то, сохранилось хуже остальных, и когда Тесса опасливо переступила через руины стены, ей открылся вид до самого портика у бывшего входа. В глаза бросилась дугообразная лестница, очень похожая на лестницу в доме ее детства в Джексонвиле, вот только, как оно было и с бортпроводницей «Алиталии», сходство не несло в себе никакой метафизической значимости. Тесса шагала из комнаты в комнату по выцветшим мозаичным полам, выискивая музейную табличку, доказательство, что это дом Скапулы, хоть какой-то способ положить конец бессмысленным разысканиям, и в лишенное кровли здание извергались потоки дождя. Наконец на портике, на его фасаде, нашлась табличка из искусственного камня: 22. Domus di Scapula. Ну ладно, подумала Тесса. Приплыли. Дождь, пусть и не сильный, не собирался стихать, заливал глаза. Она немного послушала, как он барабанит по портику, по ввалившимся стенам. Ну конечно, вся линия Скапулы — тупиковая. Никто ни у кого ничего не похищал. Она сознавала, что гложет ее собственная некомпетентность.

— Паршивец, — произнесла она, в остывшем воздухе от ее дыхания образовалось облачко. Она покинула это место так же целенаправленно, как и пришла.

* * *

Тесса проснулась вместе с археологами, вместе с ними пожевала паршивых овсяных хлопьев, с ними же доехала до некрополя, хотя и чувствовала себя чужой, неприкаянной, но не понимала, что делать дальше. В раскопе они отправились к могиле, где была найдена табличка с проклятием, — как и накануне, все притихшие, полусонные. Ян с Элоизой разложили вещи в предрассветной полутьме, Юп громыхал по мостовой приблудной тачкой, а Грэм напялил наколенники. Лукреция бросила их на все утро — уехала на какое-то, по ее собственным словам, идиотское совещание. Небо постепенно окрашивалось серебром, а Тесса с нестерпимой силой ощущала одиночество. Она заметила, что в этом склепе эпитафия крепко сидит в нише у входа. Белая мраморная табличка. Тесса перевела текст: «Марк Юлий Клар и Юлия Фабиана возвели сие в память о своей возлюбленной дочери Юлии Фортунате, что прожила четырнадцать лет десять месяцев и одиннадцать дней».

— Сообщаю занятный факт, — заговорил Грэм. — Считается, что те, что умерли молодыми, так и застревают на кладбище.

Тесса медленно втянула воздух, все пытаясь побороть раздражение по поводу таблички с проклятиями.

— Ты про призраков? Про души?

Грэм кивнул:

— Таким проще отнести послание от тебя в мир теней.

Тесса принялась гадать, почему он использовал местоимение второго лица и можно ли считать это флиртом. Выглядел он до преступного молодо — этакий недоросль лет двадцати трех. В зачаточной бородке застряла вчерашняя пыль.

— Мрачно, — прокомментировала Тесса.

— А ты, Тесса, привыкай, — хмыкнул Грэм. — Ты ж в некрополе. — И шагнул к порогу.

— Эй, — окликнула его Тесса.

Он обернулся.

— Мне тут Лукреция давеча что-то говорила про стихотворную эпитафию. Знаешь, где она?

Он кивнул:

— Они почти все в лаборатории. Четырехсотая могила? — Точный номер он не помнил. — Могилу могу тебе прямо сейчас показать.

— Это не обязательно. Можешь примерно указать направление?

Грэм с хмурой точностью выбросил руку влево, под небольшим углом к дороге, указывая примерно на половину всего раскопа. Он ей напоминал одного из студентов, Арнольда. Умник, но не умница. Кожа потная, с виду мальчишка. Грэм нырнул за порог.

Тесса несколько секунд разглядывала мраморную табличку, пестуя нелюбовь к Скапуле и надеясь на то, что Юлия исполнила свой гражданский долг. Мимо с расторопностью сталкеров прошли Ян, Юп и Элоиза, вслед за Грэмом залезли внутрь со своими ситами, штырьками, ножами, аэрозольными баллончиками, полиэтиленовыми пакетами. Над некоторыми захоронениями сохранились своды склепов, но не над этой. Могила была средних размеров, они вчетвером едва там помещались — все сгрудились у края саркофага.

— Как думаешь, Элоиза, сегодня ключицу достанешь? — поинтересовался Грэм с легким превосходством в голосе, Тесса же зашагала прочь, налево, по лабиринту кирпичей и грунта, где могилы и вовсе различались с трудом.

Странно было смотреть на это материальное воплощение истории: слова, высеченные в камне, прихотливую кладку древних кирпичей; виа Флавия бежала сквозь все это подобно артерии. То, что Тесса чувствовала, читая Овидия, не имело никакого касательства к камням и рассыпавшемуся в прах песчанику. Между ней и историей всегда стояли посредники, слова, — и даже не слова, а стихи, потому что ее совершенно не трогали встречавшиеся формульные эпитафии — безличные, обобщенные, официозные, почти все одинаковые:

Марк Петроний Кресценс возвел сие в память о Петронии Плинии, своей достойнейшей супруге, от себя и их детей, от их вольноотпущенников и их детей и т д. и т. п. Памятник сей наследованию не подлежит и т. д.

Некий некто некоего и т. д. и т. п.

Тесса вглядывалась в эпитафии в поисках поэтического слова — над горизонтом занималась розовая заря, — но почти ничего не находила. Много лет назад ей пришлось выбирать надгробный памятник для отца, и она до сих пор помнила, что все ее решения свелись к одному: какой шрифт использовать. Она не помнила, что выбрала. Возможно, «гарамон».

Прослонявшись примерно час, она начала раз за разом встречать одни и те же имена. Вот вам Бобуэнс и снова Бобуэнс, вот старый добрый Меркурий. Трудно сказать: то ли ей попадались одни и те же могилы, то ли у всех были одинаковые имена, как у Публия Мария Скапулы и Публия Мария Сцевы. Складывалось ощущение, что цветы, могилы и люди нарочно прячут от нее свой смысл, сообщают его на ином, непонятном ей языке. Птицы издавали бессмысленные душераздирающие трели. В конце концов Тесса зашагала обратно к дороге, к другим живым душам в этом некрополе, пытаясь укрыться от факта: у нее пропало всяческое понимание того, что она здесь делает. Затылок, несмотря на солнце, заледенел. Путь ей преградило несколько смежных могил, пришлось их обходить, в результате она оказалась дальше прежнего от виа Флавия, на участке, пока еще раскопанном не до конца, — многие памятники частично оставались под землей. Вдалеке слышались ритмичный стук кирки и скрип тачки, но видеть она их не видела, поэтому ускорила шаги, твердо решив вернуться, но тут вдруг ее остановило одно-единственное слово, которое застыло в верхнем правом углу сколотой таблички с эпитафией. Viatori — «путник, странник». Тесса застыла рядом.

Мрамор вдруг показался ей недолговечной тюлевой занавеской. Тысячелетия его не пощадили. Было еще строк пять — все погибли. Тесса произнесла по слогам: «ви-а-то-ри». Шагнула еще ближе, встала на цыпочки, чтобы надпись оказалась на уровне глаз, кончики пальцев коснулись камня, впечатались в него, чтобы удержать равновесие. Может, это ничего не значит. Например, адресата эпитафии называли странником… Некий некто посвятил это некоему страннику.

Она представила следующее:

U —|—

vi at or i

Если это и есть та самая стихотворная эпитафия, viatori — прекрасное концевое слово для строки с хромым ямбом.

Тесса медленно отошла от разверстого зева могилы.

Удары кирки отдавались раскатистым эхом.

* * *

Вечером Тесса с Лукрецией поехали ужинать в ресторан на берегу Средиземного моря, в нескольких километрах от их жилища. Лукреция не спеша вела машину по узкому коридору, упиравшемуся в берег, прямо на закат, мимо распаханных полей и оштукатуренных домиков с терракотовыми крышами. Снаружи было прохладно, волосы у Тессы еще не просохли после душа, и все-таки она открыла окно, чтобы вдохнуть воздух, свежий и душистый, напоенный ароматами удобрений и соленого бриза. Лукрецию очень впечатлило, что по единственному слову, in situ, Тесса угадала, в какой именно могиле они обнаружили фрагменты стихотворной эпитафии. Пока остальные извлекали на свет останки несчастной Юлии Фортунаты, Тесса с Лукрецией отыскали в лаборатории фрагменты и сложили их в правильном порядке на одном из столов. Тесса прикрыла глаза и увидела три сохранившихся фрагмента эпитафии, выложенных на лабораторный стол — in situ viatori призраком застыл наверху, в конце первой строки.

Гостеприимная могила, поведай, прошу, этому страннику, чей стих украшает прекрасный твой лоб

И чьи кости, когда-то пылавшие проникновеннейшей любовью,

Ныне упокоились навеки в нашем доме?

Эта Сульпиция []ева супруги

Трехногий дву[] жил едино

Разложив мраморные фрагменты, Лукреция пояснила, что квадрат в нижней части таблички вырезали преднамеренно, видимо, чтобы использовать в другом месте — как вставку в стене, плитку для пола или облицовку. Плоские куски мрамора в Античности ценились высоко и часто шли в повторное употребление. Тесса перевела Лукреции эпитафию и разметила размер подлинника в блокноте, показав, где должны находиться (и находятся) ямбические стопы, где должна стоять (и стоит) цезура. Потом она показала ей статью из «Суды». «Публий Марий Сцева. Поэт, писавший холиямбами. Был женат на Сульпиции». Постепенно до Лукреции дошло, и она хотя бы отчасти разделила трепет, объявший Тессу при мысли о том, что Марий и Сульпиция — с внушительной долей вероятности — похоронены в одной могиле, той самой, на которой выбита эпитафия с viatori.

Лукреция еще раньше заметила между делом, что Эд наверняка разворчится по поводу того, что ему все это оформлять документально, — слишком уж история нестандартная.

— Эд? — уточнила Тесса. — Эд Трелони, который знаком с Крисом?

— Мой босс, — кивнула Лукреция.

От этого напоминания нервы у Тессы снова разгулялись, и она тут же попросила у Лукреции обсудить ситуацию между собой, прежде чем докладывать Эду. Лукреция предложила съездить вместе в Остия-Лидо, там можно поужинать и поговорить.

В ресторане они оказались единственными посетителями, хотя и была половина седьмого вечера. Тесса подумала, что, наверное, почти все прибрежные заведения выглядят как это: бутыль для вина на видном месте, неброские акварели с морскими видами, полусвет. Лукреция сделала заказ за обеих — рыба-меч, моцарелла с томатами.

Тесса, все еще взбудораженная, но и воодушевленная недавними находками, заговорила, как только отошел официант.

— Ты тут давеча спрашивала про Эдварда.

— Ты хочешь, чтобы я ему про тебя ни гу-гу, — догадалась Лукреция.

— Да. — Тесса помолчала. — Не знаю, как тебе все это объяснить.

Лукреция потянулась к бутылке с оливковым маслом.

— Ты о чем?

Тесса, помедлив, ответила:

— Вестфалинг не оплатил мне билеты. — Из бутылки в руке у Лукреции потекло масло. — Крис из кожи вон лезет, чтобы испортить мне карьеру.

Лукреция вскинула голову и с явным недоверием заглянула Тессе в глаза.

— Что?

Тесса смотрела, как лужица оливкового масла растекается, пухнет, грозит перелиться через край тарелки.

— Лукреция. — Она указала пальцем.

— Cazzo[3]. — Лукреция в последний момент подняла бутылку. — Я ничего не понимаю, — сказала она. — Ты о чем?

Тесса положила нож и вилку и еще даже не начала говорить, а уже почувствовала, как запылали щеки.

— Он решил хитростью удержать меня в Вестфалинге еще на год и для этого написал мне рекомендательное письмо с эффектом ядерной бомбы. — Голос ее дрогнул. — Настолько смехотворное, что кто-то анонимно переслал мне его по мейлу, чтобы я заранее приготовилась к худшему. В результате все мои попытки найти работу пошли псу под хвост.

Лукреция явно опешила.

— И ты собираешься следующий год работать в Вестфалинге?

— У меня нет других вариантов.

— Ах ты, porca puttana, — прошептала Лукреция.

Потом она начала задавать все ожидаемые вопросы: насколько ужасно это письмо, поговорила ли Тесса с Крисом начистоту, каковы могут быть его мотивы.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Пока не знаю, — ответила Тесса, которую, впрочем, эта неопределенность пугала уже меньше, чем, например, нынче утром. — Сейчас меня больше всего интересует другое: что сказано в отсутствующем фрагменте эпитафии.

— И есть ли там имя Мария, да? — уточнила Лукреция. — Можешь начать с КИЛа: как ты знаешь, там обычно есть зарисовки надписей; поищи, нет ли подходящей по форме. Просмотри всех Мариев из Остии. Правда, это все равно что искать иголку в стоге сена. Скорее всего, фрагмент утрачен.

— Дашь мне время поискать? — спросила Тесса.

— Да сколько душе угодно, — ответила Лукреция. Из кухни вышел официант с двумя исходящими паром тарелками — на них лежала рыба-меч. — Тебе понравится, — добавила Лукреция.

Тесса после своего открытия начисто лишилась аппетита, ее снедала тревога: что-то она упускает; открытие от нее ускользнет, как ускользнула табличка с проклятиями.

— Я вот к чему: можно повременить с тем, чтобы поставить в известность Эда?

Лукреция отправила в рот первый кусочек и возвела очи горе. — То есть ты больше не доверяешь Крису? — спросила она.

— Совершенно верно, — сказала Тесса.

— И боишься, что Эд, узнав, все Крису расскажет?

— А ты не боишься?.

Вместо ответа Лукреция пустилась в разъяснения, что Эд застрял в Тунисе, где выступает консультантом на партнерских раскопках древнеримского порта Карфагена. Ожидается, что по пути обратно в Оксфорд он заглянет на Изола-Сакра.

— Можем попросить его не говорить Крису, да и вообще никому, объясним, в чем дело, — предложила Лукреция, хотя вид у нее был неуверенный.

— И Эд согласится?

— Возможно, — ответила Лукреция, отводя глаза.

— Понятно, значит, не согласится.

— Согласиться-то согласится, но он из тех, кто не любит отступать от формальной процедуры, особенно в тех вещах, которые его непосредственно не касаются. У нас есть целая официальная бумага, documentazione di scavo, а в ней отдельный пункт по поводу находок, которым мы не можем дать компетентной оценки: в таком случае положено приглашать соответствующих специалистов, и, к сожалению, это должны быть люди с докторской степенью, в отличие от тебя.

— Ну и?

— Ну и значит, пока, думаю, не стоит ничего говорить Эду. — Глаза у Лукреции заблестели.

— Правда? — сказала Тесса с изумлением и благодарностью. — Да, должна еще упомянуть, что через месяц у меня в Оксфорде доклад по Марию.

— Ладно, до тех пор мы ему все расскажем. А теперь ешь рыбу.

* * *

Пока Тесса просматривала пятнадцать томов «Corpus inscriptionum latinarum», выискивая среди огромного числа римских Мариев надпись на мраморе, в которую, точно в пазл, улеглись бы их четыре фрагмента, на нее веяло каким-то геометрическим холодом, ужасом, — как будто в сотнях обрывочных фрагментов, всплывавших один за другим на экране, она видела отражение части своей души. Работала она в лаборатории, в тамошнем безжалостном освещении, неподалеку от Лукреции — ту Эд в последний момент попросил изменить цветовое оформление большой презентации.

— Ну, типа: «Этот фиолетовый какой-то не такой, пусть будет лавандовый».

Обычные трения между наставником и наставляемым, которые Тессе представлялись утешительно нормальными, пусть Крис никогда и не заставлял ее возиться с «Пауэр-пойнтом».

Тесса все отчетливее ощущала значение своей находки на Изола-Сакра: даже эпитафии в ее нынешнем виде, плюс urinatores и стихотворение про «обманный островок», хватит, чтобы вызвать сенсацию, когда через месяц она будет делать доклад о Марии.

Дело в том, что Тесса выяснила: Изола-Сакра когда-то все-таки худо-бедно крепилась к итальянскому материку: с двух сторон ее обрамляло устье Тибра, с третьей — Средиземное море. Остров не был островом, пока император Клавдий не рассек северную сторону каналом, который теперь называют Фьюмичинским. Метапоэтический ландшафт Изола-Сакра прекрасно годится в качестве объяснения, подумала Тесса, причем оно выглядит куда убедительнее, чем помпезное объяснение, данное Бейнеке в комментарии 1928 года: он считал, что стихотворение про «обманный островок» на самом деле адресовано некой лживой или непостоянной женщине, а под «ампутацией» имеется в виду их развод. Вот как выглядел перевод Флоренс:

Обманный островок, оторванный от матери-богини,

Кому ты теперь принадлежишь, прекрасный?

Крошечной протоке Тиберина или океану,

Самому богу? Ты меж людей. Сочетайся браком.

Слухи разлетаются, не нуждаясь в крыльях, чтобы постичь твой ущерб.

Что можно спасти, спасай и не ведай страха.

Чем еще устрашит нас слава? Новостью о твоей ампутации?

Тесса все листала оцифрованный КИЛ, просматривала изломанные, угловатые таблички — ни одной прямоугольной, и ее ни на миг не отпускала загадка Мария, которая предрекала лишь новые незаживающие шрамы и от решения которой Тесса не ждала ни катарсиса, ни исцеления. Она вдруг сообразила, что в каждой переломной точке ее карьеры — после смерти отца, во время похорон Габриэля — ей будто бы приходилось совершать некое страшное жертвоприношение; вот и сейчас, стоя на пороге открытия, она пребывала в водовороте смятения и утраты — как Вена, так и Криса. Никогда уже не повторится тот полдень в родительском доме: цветущая фуксия, пруд, легкость после излияния души, трепет перевоплощения — еще до того, как перевоплощение окрасилось трагедией и страхом.

Когда Тесса не могла уже больше отрицать бессмысленность поисков отсутствующего фрагмента в КИЛе, а потом выяснила, что почти все авторы более современных компендиумов и вовсе не озаботились включить в них иллюстрации, она бросила это занятие. В открытую дверь лаборатории вливались вечерние сумерки. День пролетел незаметно. Лукреция с нервической настойчивостью пинала ножку ее табурета. Они прервались, только чтобы пообедать, а на остальное время провалились в монотонность каждая своего исступленного транса.

— Угу, — сказала Тесса.

Лукреция вздохнула.

— Он ужасно привередлив, что полезно для археолога, но переназначение rgb-кодов в дополнительных рисунках — это не то, на что я хочу потратить всю свою жизнь.

— Сочувствую, — сказала Тесса. — Ужас просто.

— Мне жуть как скучно, а адреналин зашкаливает, — ответила Лукреция.

Где-то под потолком защебетала птичка.

— Ой, чуть не забыла! — Лукреция встала. — Вот, посмотри. — Она резко отпрянула от ноутбука, подвела Тессу к соседнему столу и щелкнула выключателем, озарив захламленную поверхность.

На столе лежали фрагменты человеческого черепа. Вид этих бессильных обломков — скругления лицевой кости, дуги челюсти с сохранившимися зубами — застал Тессу врасплох. Будучи разложенными по столу, они странным образом напоминали карту: вот эта штука знакомая, а эта нет. Лукреция указывала на фрагмент, напоминающий створчатую морскую раковину.

— Это височная кость, — начала она. Подняла ее двумя пальцами, показала место, где кость образовывала виток спирали возле крошечного отверстия — так вода по спирали уходит в сток. — Это ушной канал. — Из узкого отверстия канала торчало несколько костяных наростов. — Видишь экзостозы?

— Да, — кивнула Тесса.

Лукреция положила кость на место.

— Может, если ты докажешь, что Марий жил на Изола-Сакра, Эд и согласится с тем, что это костяные маркеры определенного рода занятий. А не аномалия, вызванная купаниями в термах.

— Костяные маркеры определенного рода занятий, — повторила Тесса. — У меня такой, кажется, есть в пояснице. Лукреция рассмеялась и ушла обратно к компьютеру, оставив Тессу изумляться в одиночестве. Тесса снова услышала птичий щебет под потолком, потом принялась разглядывать кости. То, что род занятий или избранное поприще способны так или иначе пометить бренный скелет, выглядело нелицеприятной правдой. Нелицеприятной истиной. То, что в результате человек может так или иначе утратить чувствительность, выглядело столь же реально и обескураживающе. Образуется утолщение, затвердение в самой нежной части твоего существа. На Тессу вдруг накатили грусть, сожаление, все это затрепыхалось где-то глубоко внутри. Только на миг, потом прошло.

* * *

На следующее утро она проснулась в темноте, под грохот воды в трубах. Включила свет, быстренько оделась. Быстрый стук в дверь, в комнату смутным силуэтом скользнула Лукреция.

— Эд до вечера будет здесь. — произнесла она приглушенно. — А если будешь и ты, придется объяснять, кто ты такая. Так что тебе, наверное, стоит сегодня передохнуть. — И закрыла за собой дверь.

* * *

Душ, потом такси до метро, час дороги до Рима. Можно зайти в Боргезе, потом — в отличный ресторанчик на Прати, который ей очень полюбился, когда она прожила здесь месяц два лета назад, работая в библиотеке Ватикана. Одинаковые шестиэтажные многоквартирники быстро сменились сосновым лесом и распаханными полями, потом поезд ворвался в пригород — маленькие домики в терракотовом обрамлении. Поезд шел к Центральному вокзалу, а у Тессы внутри нарастало беспокойство. Что, если Лукреция все-таки показала Эду фрагменты из некрополя, а он сказал Крису?

Впрочем, попав в выливавшийся из дверей вокзала поток людей, Тесса вдруг почувствовала не то чтобы беспечность, а необремененность. Прямо сейчас ей нечего делать и некуда торопиться. Ощущая свою безликость, она просочилась сквозь спешащую целеустремленную толпу, шагнула на тротуар и двинулась к северу мимо недооцененных римских красот, велеречивых построек, петлистых боковых улочек. Viator, странник, подумала она, уклоняясь вправо и влево, — и что бы это могло значить: она сама не понимает, где именно чувствует себя дома? В Джексонвилле они с Клэр были чудачками, «вонючими зубрилками» — так их называли, хотя на втором курсе Тесса некоторое время даже пользовалась некоторой популярностью, когда мальчишки попримитивнее хором пришли к выводу, что она очень даже секси. Тесса иногда скучала по тем временам, когда они с Клэр гоняли по корту мяч и покрывались загаром, по солоноватому вкусу пота на верхней губе, по пальме ливистоне перед домом, по пышному цветению маминых орхидей, — но вообще-то никакой тоски по Флориде не испытывала.

Тесса заметила раскидистую пинию в конце виа Джакомо: знак того, что она дошла до полосы деревьев на границе парка Боргезе. Попала на сеанс в одиннадцать часов, внутри оказалась первой. Ее тут же поразило изобилие мрамора повсюду — на полах, колоннах и стенах.

Она вглядывалась в игру теней на полотнах Караваджо, в его «Давида и Голиафа», где, по слухам, он придал обезглавленному Голиафу сходство с самим собой, а Давиду — со своим любовником. Тут же на временной выставке находилась «Юдифь и Олоферн», а чтобы уж и вовсе никому крови мало не показалось, рядом висела еще одна «Юдифь» Артемизии Джентилески. На ней Юдифь вонзает Олоферну в горло огромный кинжал, узловатым кулаком впечатывая его голову в складки вздыбившегося покрывала. Тесса подумала: Юдифи было бы удобнее распластать пальцы, а не стискивать, прижать ладонь к уху Олоферна, но то, что она действует кулаком, говорит об отвращении, нежелании прикасаться к его коже даже в момент убийства. Или Артемизия хотела, чтобы все видели лицо Олоферна, а если бы Юдифь оперлась о него всей пятерней, пальцы ее скрыли бы глаз и щеку. В любом случае картина завораживала — Юдифь на ней выглядела не такой обаятельной, как у Караваджо, она честно делала дело, которое сделать было необходимо, а уж дело это какое угодно, только не приятное.

Мимо тихонько проходили другие посетители, многие с аудиогидами, так что зал напоминал бесшумную дискотеку. Тесса поднялась на третий этаж, в зал Аполлона и Дафны, причем присутствие статуи она почувствовала еще до того, как та предстала взору.

Она подошла к ним сзади, первый взгляд — причем не случайно — только запутал картину. Тесса увидела спины двух фигур, пойманных в движении. Складки одеяния Аполлона, выпирающие наружу раковиной моллюска, шелковистые изгибы предплечья, ладони, женской груди.

Статую эту необходимо было обойти по кругу, постичь ее нарратив в движении, что совпадало с повествованием у Овидия, где в ста пятнадцати строках герои не останавливаются почти ни на миг. Из левой голени Дафны рвется ввысь оливковая ветвь, листья прорастают из волос и тянутся к вскинутым рукам; кожа на ноге превращается в кору. Рот широко раскрыт. У Аполлона на лице неестественная безмятежность, он еще не осознал, что происходит с Дафной. Ему, похоже, видны скругление ее щеки, кончик носа, и зрителю остается только гадать, что видела в последний момент сама Дафна: ее кричащие глаза обращены в негативное пространство статуи. Тела скручивались все сильнее, пока Тесса обходила композицию по кругу, и тога Аполлона обхватывала мускулистый торс, вздымалась за спиной; и вот Тесса снова оказалась за фигурами. Ее всегда поражала способность Бернини придать мрамору, когда ему этого хотелось, невесомость и воздушность, будто это меренга, а когда надо — твердость и плотность гранита. Она завершила первый круг, твердо зная, что он не последний.

Копию этой статуи она купила здесь Крису два лета назад. Пресс-папье. Наверное, оно и сейчас лежит где-то у него дома, среди других.

Любовь, разумеется, в ироническом смысле. Недолюбовь. Но и любовь Бена оказалась недолюбовью. Как бы выглядела его любовь, изваянная в мраморе? — подумала Тесса. Ее никто не станет ваять в мраморе, внезапно сообразила она. Потому что его любовь не способна двигать камни.

— Сцена погони.

Тесса обернулась и взглянула на обладателя голоса с американским акцентом — голоса не громкого и не тихого, какого-то правильного музейного тембра. Разглядела лицо, гладкую мальчишескую кожу, несколько веснушек, подчеркивавших яркость карих глаз, — очень хорош собой.

— В Голливуде на сцены погони тратят миллионы, используют настоящие машины, но куда им до Бернини и его камня, — продолжил незнакомец.

Тесса поняла, что совершенно согласна, и начала обходить статую по второму разу, на сей раз медленнее. Он пошел следом.

— Искусствовед? — поинтересовалась она через плечо.

Он подался к ней ближе и ответил:

— Киношник.

Она рассмеялась не без легкой язвительности. На актера не похож: пуловер длинный, мешковатый, выражение лица задумчивое, несколько отрешенное. Может, сценарист. Или декоратор.

— Вы, боюсь, не с тем материалом работаете, — сказала она чуть провокативно, продолжая обходить статую.

— Камень штука упрямая, — ответил он.

Это смотря в каких руках, хотела было добавить она, но не стала. Остановилась прочитать надпись на пьедестале; под хваткой рукой Аполлона — две строки из «Метаморфоз»: «in frondem crines in ramos brachia crescunt / pes modo tam velox pigris radicibus haeret»: «в листву ее волосы, в ветви руки вырастают, и вот медлительный корень вцепился в проворную ногу».

— Я не совсем это имел в виду, — произнес он, помолчав.

— А что вы имели в виду? — поинтересовалась Тесса.

* * *

Бесконечная аллея каких-то зонтичных деревьев молча тянулась мимо отражения Тессы в окне такси, по радио щебетали итальянские голоса, в белый столб света фар вплывали нечитабельные сообщения дорожных знаков. На обратном пути она решила потратиться на такси и теперь вспоминала во тьме странный день в компании этого человека, человека-статуи, человека-пуловера. Из галереи они вышли вместе, побродили минут двадцать по садам Боргезе, она что-то там пошутила по поводу все более нелепого факта: они друг другу так и не представились и продолжали обходиться без этой незамысловатой формальности всю первую половину дня, испытывая несказанное наслаждение, игриво называя друг друга незнакомцем и незнакомкой, когда нужно было чем-то поделиться; она, не вдаваясь в подробности, рассказывала о преподавании в Оксфорде, он сознался, что по его «средненькому» роману снимают в Риме фильм (Романтическая комедия? Ограбление банка), его пригласили на съемки, а потом, типа, послали куда подальше, когда он попытался лезть со своими соображениями, на что на самом деле не имел права; ей довелось пожить только во Флориде и Оксфорде, он где только не оседал — в Северной Каролине, Джорджии, Вашингтоне, Техасе, из семьи военного моряка — «морская крыса», «точнее, крысеныш», «крысятина», «отличное название для автобиографического романа». Они прогуляли много часов, солнце постепенно гасло, набежали облака, и по дороге к Прати на глаза Тессе попался синий «мазерати», и кто, как не Альберто, вылез оттуда и стремительно скрылся в каком-то петлистом переулочке. Тессе стало любопытно — ему ж положено быть в Брюсселе, Пуловер отважно отправился с ней, она же, звонко постукивая каблуками, последовала за Альберто в ресторан, чувствуя странную ответственность за сердечные дела Лукреции, гадая вслух, как он потом будет отмазываться, стоит ли рассказать Лукреции, как лучше с ним заговорить: приветик из Брюсселя? Они вошли в ресторан, тут-то она и обнаружила, что это никакой не Альберто, этот тип постарше, с проседью и изборожденным морщинами лицом, пришел пообедать с двумя внучками-очаровашками и их бабушкой, и Тесса принялась гадать вслух, прямо на глазах у Пуловера, потому ли она приняла этого типа за Альберто, что испытывает к Лукреции латентную зависть, тайное желание, чтобы отношения их разбились вдребезги о скалы неверности или корыстолюбия, и Пуловер поведал ей, что в Лос-Анджелесе поймал свою девушку на неверности, какое это было унижение, что в результате он принял это бессмысленное приглашение приехать в Рим, где теперь и мучается, правда имея при этом бесплатный номер в дорогом отеле рядом с Термини. Их прогулочка по Риму из заговорщицкой и бесшабашной превратилась в куда более многозначительное и, пожалуй, эмоционально окрашенное странствие, и пока они шагали все дальше, Тесса постепенно осознавала, что в отказе от обмена именами есть нечто церемонное, оберегающее, обволакивающее и снисходительное, — то, что поначалу было мелким огрехом, приняло иной масштаб, обросло внутренним смыслом, они же постепенно вбрасывали туда новые подробности: рассказы о детстве, неудобосказуемые истории о том, как расстались с девственностью. Тесса думала о Дафне и Аполлоне, но не о погоне, не о ее безмолвном вопле, а о чувственности, с которой тела их соприкасались друг с другом, и непроявленное желание не покидало ее во время всего ужина в Трастевере, где она заговорила об отце, о его мировоззренческой тирании, неспособности поставить под вопрос собственные убеждения, о потребности постоянно иметь под боком женщину, чтобы было кому зеркалить его так называемое мировоззрение. И тут, когда Пуловер отлучился в уборную, а она тискала в пальцах складку на скатерти, вдруг произошел некий сдвиг, она ощутила зачаток внутреннего сопротивления этому человеку, осознала, что слишком уж ему доверилась. Потом, когда он направил их общие шаги назад к дорогому отелю, она не стала возражать и даже подумала о том, что стоит, наверное, нырнуть к Пуловеру на чистые простыни, купить новые туфли, сделать массаж, наклюкаться мартини. Дать себе волю. Жить мгновением. На несколько секунд Марий перестал существовать. Она позволила себе потешиться этой возможностью, ее очертаниями. Они выпили в баре отеля, а потом Тессе вдруг стало ясно, что слишком уж много они друг про друга узнали, узнать еще и его имя будет совершенно лишним; то, что началось как азартная игра, завело их в странную неуютную неприкаянность, она почувствовала, что теряет какую-то очень важную опору, соскальзывает вниз, и когда он подписал счет в баре, она отвернулась от подписи, будто от обнажающегося перед ней незнакомца. Она начала настаивать на том, чтобы вернуться туда, куда ей вернуться следовало, он попросил этого не делать, назвать хотя бы свое имя, свой номер ради новой встречи в Риме.

— Да что ж это? Вы Золушка? Или тыква? Это несерьезно. Скажите хотя бы, как вас зовут.

Все это печальным образом напоминало ее отношения с Беном, причину их несостоятельности — ее нежелание открыться, оказаться на виду. И все же при мысли, что они снова встретятся в Риме, что она назовет ему свое имя, ее передергивало от отвращения, и когда такси въехало в ворота их временного пристанища, Тесса громко вздохнула от облегчения.

Наверху в ванной обнаружилась Лукреция — она чистила зубы.

— Славный денек? — поинтересовалась Лукреция у Тессиного отражения.

Тесса, улыбаясь, кивнула. Она радовалась, что последовала совету подруги.

* * *

На следующее утро, когда Тесса проснулась, ее встретили яркий свет за шторами и полная тишина. В кухне обнаружилась Элоиза, она готовила омлет и пояснила, что нынче воскресенье и все спят. Тесса несколько часов пыталась работать у себя в комнате, потом археологи наконец-то зашевелились. На выходной была запланирована какая-то поездка. И дегустация вина. Грэм и один из голландцев пререкались в коридоре, что лучше — мальвазия или требьяно.

— Тес-са! — позвала ее Лукреция.

То есть и ее приглашают.

— Я так пока и не успела толком посмотреть Остию, — сказала она.

— Правда?

— А остальные там уже были?

— Конечно. Но если не видела, нужно посмотреть. Стопудово.

Тесса так и не поняла, то ли она действительно услышала налет снисходительности в этом «стопудово» — в конце концов, Остия-Антика — это для туристов, не для археологов. Там уже все раскопано. При этом почти все надписи из тома IV обнаружили именно в Остии, и она, наряду с Помпеями, представляла собой одну из немногих масштабных руин римских городов. А кроме того, после последнего ее посещения Тесса чувствовала, что должна с ней помириться. По дороге — а ехали они недолго — Тесса все меньше и меньше жалела о принятом решении, потому что все волей-неволей вынуждены были вникать в перепалку Грэма и Юпа.

— А Грэм вообще совершеннолетний, ему пить можно? — поинтересовалась Элоиза.

Они высадили ее у самого средневекового замка, и она вновь проследовала между покрытыми граффити столбами ворот на длинную входную дорогу, которая яркой лентой растянулась под безоблачным полуденным небом. День выдался теплый, солнечный, притом выходной, однако туристов на обсаженной соснами дороге было совсем мало, что производило странноватое впечатление. Вот впереди показался остов города: вокруг Тессы вздымались обветшалые стены, облицованные квадратными каменными плитами. У кассы маячила компания примерно из тридцати светловолосых посетителей, и Тесса, купив билет, некоторое время следила взглядом за этой амебой, уползавшей прочь вслед за рослой пожилой женщиной, длинная юбка которой плескалась вокруг лодыжек. Тессе она нравилась все больше и больше: кольцо в носу, темные патлы, — а еще этот сгусток из тел помог погасить нараставшую нервозность. Под ярким солнцем — никакого дождя и тумана — руины больше обычного напоминали человеческое обиталище, тем более что туристов вокруг почти не было. Лишенный зрителей, древний город как будто поднялся почти на ту же плоскость реальности, в которой пребывало и настоящее.

Группа втягивалась все дальше и дальше, но вот экскурсовод притормозила рядом с двумя высокими ветхими каменными стенами по обеим сторонам от древней дороги.

— Guten Tag, — пропела она по-немецки, но с мглистым итальянским выговором. — Ich heisse Nadia.

В первый момент Тесса хотела все бросить и идти своей дорогой — по-немецки она понимала с пятого на десятое, но ее почему-то тянуло к Надиному неразборчивому пению, к послушным немцам, похожим на детишек на загородной экскурсии, к возможности походить здесь под чьим-то руководством. Она решила прибиться к группе на пять минут, потом дала себе еще пять, потом еще. Разбирала названия на латыни: городские ворота, амбары, продуктовые лавки, жилые помещения. Пыталась, разумеется, понять, что говорят по-немецки, но и у немцев, похоже, с этим были проблемы: «Wie bitte?» — то и дело произносил кто-то из них. «Wie bitte?» — и Надя начинала жестикулировать, меняла мелодию, тональность. Они двигались под гул некой дословесной песни, и никто не возмущался тем, что Тесса к ним присоединилась. Они осмотрели бани, амфитеатр в форме полумесяца, полы, украшенные мозаикой на мифологические темы: Тезей, Ромул и Рем, Актеон со своими псами-убийцами. Приятно было слушать, слепо следовать за экскурсоводом — Тесса, как ей казалось, бродила с ними много часов, Надя начала похрипывать, а от покосившихся стен потянулись в сторону тени.

В самый разгар экскурсии — казалось, что от входа они ушли на много километров, — Тесса заметила витую кирпичную лестницу, которая напомнила ей витую лестницу у них дома в Джексонвиле. Лестница, частично разрушенная, вела лишь на первую площадку. Лестница в никуда — подробность, которая в прошлый раз ей не показалась странной и даже достойной внимания. Следующие четверть часа группа постепенно к этой лестнице приближалась, пока Надя исполняла на немецком арпеджио — перечисляла встречавшиеся им достопримечательности. Тесса снова приблизилась к domus, снова увидела его насквозь через разрушенные стены, группа же сгрудилась под увечным портиком.

— Domus di Scapula, — услышала Тесса и дернулась от чувства мучительного узнавания, — in einundf untzig ausgegraben.

Раскопан в 1951 гаду — а дальше она снова перестала разбирать Надины слова, отрывистая мелодия взмывала в открытое небо, Тесса же поднималась по лестнице. А может, подумала она, через год-другой в этой части экскурсии будут упоминать про табличку с проклятиями. Она одолела первые десять ступеней, перешла на следующий виток, остановилась на голой площадке. Перистиль, сообразила она. Триклиний — здесь Скапула трапезничали. Она посмотрела вниз, внутрь дома: поднялся ветерок, ерошил волосы у лица. Публий Марий Скапула et fututricem eius.

Еще дома она не раз замечала, как отец ухлестывает за другими женщинами: ладонь на пояснице, особая улыбка — смысл всего этого она осознала лишь задним числом. Дома никогда не обсуждали эту череду романтических эскапад, в основном с «подчиненными» — так выразилась Клэр, когда много лет спустя Тессу настигло озарение. А поначалу она не видела ничего странного в том, что мама сняла с себя обязанность по уходу за Дином, когда таковая на нее легла. Только много позднее Тесса начала соображать, разбираться в несчастных клише его привычек. Nymphaeum, слышала она. Tablinum. Почти всю свою взрослую жизнь Тесса таила обиду на то, как в их семье, где все профессионально боролись с болезнями, бороться с болезнью предоставили ей — еще даже до того, как она поняла, что, возможно, у нее совершенно иные склонности. Дом в Джексонвиле ассоциировался у нее не только с болью, причиненной смертью Дина, но и с ней самой в предыдущей версии — очертания она прозревала с трудом, останки утратила и не помнит когда. Дом Скапула с его полувитком лестницы и полным разором сейчас казался ей знакомым, он будто бы воплощал в себе ее собственные мелкие мелодрамы, не имеющие ни малейшей ценности в масштабах человеческой истории. И тем не менее, хотя все эти мысли давно стали для Тессы привычной почвой, она вдруг ощутила доселе неведомое чувство, а если точнее, его отсутствие: когда она спустилась в сомнительные интерьеры дома Скапула, ей вдруг пришло в голову, что, если раньше она довольно часто ощущала неодолимое отвращение к девочке-подростку, которая ровным счетом ничего не могла разглядеть сквозь призму своей невинности, сейчас ее посетило необъяснимое желание вновь стать этой девочкой.

Тессу буравили сразу несколько пар глаз; ее длительное пребывание на лестнице нарушило гладкий ритм экскурсии. Она глубоко вздохнула и постепенно вновь приспособилась к тону Надиного голоса, к вальсу-тарантелле — эмоциональный накал ослаб. Группа послушно двинулась к дальнему фасаду дома. «Wie bitte» сошли на нет — скорее от безнадежности, чем от приближения к пониманию. Тесса уловила латинское слово «spolia» и поняла, что многие плитки на полу в атриуме попали сюда из других мест. Уворованы, использованы повторно, спасены — как хотите, так и называйте. Пирожки с ризотто, подумала Тесса. Она шагала по прямоугольным и ромбовидным плиткам портасанты и чиполлино. В центре одной из композиций находился мраморный прямоугольник. Контуры его выплыли к ней будто бы из сновидения.

* * *

На следующий вечер Тесса свернулась в кресле у балконного окна и тут увидела мейл от Клэр, в теме значилось: «???Ты где???»

Тесса оторвалась от печатания текста эпитафии — шестого длинного стихотворения Мария — в вордовском документе и коротко ответила: «В Италии. Клэр, я нашла могилу Мария».

— Эй, — раздался голос у нее за спиной. Лукреция.

Тесса довольно опрометчиво ждала, что она отреагирует взрывом восторга, когда показала ей фотографию в телефоне, запись в «I’Année épigraphique» 1951 года, повторно использованный фрагмент из эпитафии Мария, но Лукреция не отреагировала, видимо, потому что свои откровения касательно отсутствующего фрагмента Тесса сопроводила просьбой, сформулированной, что было простительно, скорее как требование: Эду об этом ни гу-гу, по крайней мере пока. Лукрецию это не обрадовало: просьба Тессы хранить тайну стала своего рода осью, вокруг которой вращалось достаточно уникальное открытие — по размеру и форме плитки Лукреция однозначно заключила, что некий каменщик вырезал этот кусок мрамора из эпитафии Мария Сцевы, чтобы использовать в качестве центра композиции на полу дома Скапулы — из злокозненности, корысти или и того и другого разом.

Взяв фотографию и сличив в лаборатории размеры, они смогли вписать вырезанные фрагменты в основную плиту. Надо сказать, что в окончательном виде эпитафия вызвала у Тессы лишь новые вопросы, особенно строка «Tripides bicipites corde vixerant uno». Трехногие, двуглавые сердцем жили единым. Следует ли это понимать буквально? Гласит ли эпитафия, что Марий был калекой, возможно одноногим? Или это все-таки иносказание, так же как, очевидно, иносказанием является и «сердцем жили единым»? Позволит ли эксгумация определить, что у Мария была одна нога? Хромой ямб, выбранный не из бунта против общепринятых размеров, а в качестве просодии собственного телесного облика. Эта гипотеза запустила ее мысли по новому кругу и постепенно привела к тем самым телесным останкам. Можно ей присутствовать при вскрытии захоронения?

— Я же прошу не утаивать эту находку от Эда, просто повременить с оглашением, — умоляла она. — Ты же знаешь, что так правильно, хотя и не вполне корректно, — объясняла она. — Ну пожалуйста, я тебя умоляю, дай мне посмотреть первой.

Эд вернется только в середине апреля, через три с лишним недели. Время вальяжно раскинулось сразу во всех направлениях.

И вот Лукреция вышла из душа, босая, в ярко-желтой флиске, с двумя банками пива. Тесса с благодарностью приняла одну из них.

Лукреция отодвинула от обеденного стола еще один стул, поставила его лицом к Тессе.

— Ну? — сказала Тесса.

— Покажешь мне письмо? — спросила Лукреция.

Просьба совершенно законная, но Тессу она почему-то задела. Лукреция нуждалась в доказательстве правдивости ее слов, как будто Тесса могла все это просто выдумать. Или, скорее, просто верила в то, что Крис-то все написал как положено, а вот сама Тесса ученый так себе. Просто очень уж много о себе мнит…

— Разумеется, — ответила Тесса. — Ты хочешь убедиться, что у меня крыша не поехала.

— Типа того, — подтвердила Лукреция.

— Главная хрень заключается в том, — продолжила Тесса, которой от откровенности Лукреции неожиданно полегчало, — что слова как бы вгрызаются тебе в голову, и ты сама начинаешь в себе сомневаться. — Она вытащила из кармана телефон. — Я сперва подумала, что это я сошла с ума. Нет, он мне во всем признался и даже показал настоящее письмо, которое написал первым. — Тесса разблокировала телефон и стала искать нужный мейл по словам «в будущем» и «Эклс». Открыла письмо, протянула Лукреции:

— Раздевать и обыскивать будешь?

— Нет, мне и этого хватит, — ответила Лукреция. Нажала на экран, открыла изображение. Приподняла брови: — Ну и ну. «Она хорошо проявила себя».

— Ой, не надо, — остановила ее Тесса. — Я уже читала.

Лукреция, извиняясь, махнула рукой. Вернула Тессе телефон. — Прости, — сказала она. — Но мне нужно было видеть своими глазами.

— Понимаю, — ответила Тесса.

«Доверяй, но проверяй» — слова Криса.

— И главная пакость состоит в том, что человек, который это написал, потом предложил тебе работу.

— Это тут не единственная пакость, — заметила Тесса.

— Сочувствую, — сказала Лукреция.

* * *

— В общем, у Альберто такие кисты прямо над задницей, и врач сказал, что, если оставить волосы, будут появляться новые. А самому ему, понятное дело, не достать. Ну я его и брею раз в неделю.

— Гадость какая, — ответила Тесса.

Они сидели в темноте на балконе, закинув ноги на чугунную решетку. Как следует выпив, они выбрались на воздух — ночь стояла необычайно теплая. Лукреция хлебала красное вино прямо из бутылки.

— Скорее близость, — поправила Лукреция. — Мне очень нравится. — Она от души затянулась сигаретой.

— Ты раз в неделю бреешь задницу своему бойфренду?

— Раз в неделю.

— Ну, я своему разве что прыщ на спине выдавливала, — призналась Тесса. — И больше ни за что.

— Это не прыщи, — сказала Лукреция. — Кисты размером с каштан, совершенно черные, пахнут яйцами. И очень болезненные, так что это не шуточки. Когда первая появилась, Альберто рыдал как ребенок.

Тесса рассмеялась:

— Не, не врубаюсь.

— А у тебя все тот же бойфренд — Бен, да?

— Уже нет. — Тесса стряхнула пепел с сигареты.

Лукреция взглянула на нее, как будто спрашивая: хочешь об этом поговорить?

Тесса подвигала пальцами, изображая уходящего человека.

Лукреция кивнула и снова устремила взгляд к горизонту.

— Взял и ушел. Не так давно, — сказала Тесса. — Тому две недели.

— Блин. — Лукреция опустила свободную ладонь Тессе на запястье. — Сочувствую.

Нахлынуло искушение рассказать, как Бен бросил ее как раз тогда, когда она узнала про письмо Криса, как покинул ее в самый трудный момент — она не сомневалась, что у Лукреции найдется для Бена сильное словцо. Но тем не менее она знала, что у истории есть и другая сторона, а она и так сегодня злоупотребила расположением Лукреции.

Несколько секунд они разглядывали тьму, сгущавшуюся над двором. Болтовня внизу переросла в тихий гул, потом как туман растворилась в небе.

— Думаешь, Крис в тебя влюблен? — спросила Лукреция.

— Не знаю, — ответила Тесса. — Возможно. Не исключено.

Если тут это слово подходит.

— Больше похоже на страсть.

— Прекрати.

— Да ладно, я шучу. Это ужасно. Ну, Альберто тоже вечно улетает то в Брюссель, то в Лондон, и я понятия не имею, чем он там занимается, очень по нему скучаю, иногда даже хочется, чтобы он меня похитил и забрал туда.

Тессе трудно было от души посочувствовать, но Лукреция захмелела, и относиться к ней по-доброму вдруг стало необычайно легко.

— Ну и вообще-то он далеко не урод, — не унималась Лукреция. — Ему сколько лет?

— Сорок три.

Лукреция кивнула:

— Он, конечно, коротышка, но это его не портит. Жена-то у него была красавица, верно? Я всегда думала, что в нем есть je ne sais quoi. Прости, не то что я его оправдываю, — продолжала она, — но я завела речь о том, что уеду в Иорданию на год и четыре месяца, и Альберто на это: «Ну, если тебе этого хочется». Я, блин, взбесилась. Если мне этого хочется?

Тессе Крис никогда не казался отталкивающим, отталкивала сама мысль об этом — как это будет низменно, как скажется на ее понятиях о собственных достижениях и о том, что ей дорого, — от мысли о возможной близости ее начинало тошнить. Но тогда, в первом семестре, не она ли надела то летнее платье с открытой спиной на одну из консультаций? Не она ли крутилась перед зеркалом, когда знала, что они увидятся? Это совершенно неважно, она все равно его никогда не простит.

— Ну и что ты теперь собираешься делать с Марием? — спросила Лукреция.

— Вопрос стоит иначе: что ты теперь собираешься делать с Марием? — поправила ее Тесса.

Алкоголь спутал ей всю заранее подготовленную аргументацию. Однако откровенность их разговора заставляла думать, что аргументация может и не понадобиться. Возможно, Лукреция уже поняла, что хочет делать дальше, ей всего лишь нужна Тессина помощь.

— Ты сказала, Марий писал хромым ямбом и, возможно, у него было что-то не так с ногой.

— Да, как у Гиппонакта.

— И ты думаешь, что об этом может свидетельствовать слово tripides?

— Думаю, да.

— Ну, после эксгумации мы узнаем, были ли у него какие-то патологии, — посулила Лукреция.

Тесса долго молчала, вслушиваясь, уповая на то, что это «мы» включает в себя и ее.

— А я буду здесь в это время?

* * *

«???Ты где???"

«В Италии. Клэр, я нашла могилу Мария».

Хитроумие, с которым Тесса выманила у богатой сестрички денег, чтобы улететь в Рим, показалось Крису откровенно забавным. Он был уверен, что Диана использовала схожие уловки, когда ей в молодости требовались отцовские деньги, а вот во взрослом возрасте у нее уже не было в этом нужды, ей и так выдавали на расходы. Тесса позвонила Клэр — о чем они говорили, он не имел понятия, — а потом Клэр прислала ей эсэмэску, где предлагала поехать к маме во Флориду или наведаться в Нью-Джерси, где жила она сама, деньги в пути. Умница Тесса. Умеет играть на струнах сердца.

Раньше Тесса наверняка пришла бы с такой новостью к Крису. Если она действительно нашла могилу Мария — к чему Крис относился с изрядной долей скепсиса, — он бы запросто выделил денег на командировочные расходы им обоим. Получается, что после истории с рекомендательным письмом она решила окончательно послать его подальше. И все же он не мог не восхищаться тем, как именно она его послала.

Крис встал, размял ноги. Он находился у мамы в палате в хэмпширском хосписе. Приехал минут сорок пять тому назад, но Дороти все еще дремала под действием морфина. Сигнал вайфай в палате был на удивление сильным.

Крис почти неделю сдерживался, чтобы не залезть к Тессе в почту, однако ни на письма, ни на эсэмэски она не отвечала, на звонки в дверь не реагировала, света в ее квартире, когда он проходил мимо, не было, и он не на шутку встревожился. Друзей в Оксфорде у нее кот наплакал, и если с ней — боже сохрани — что-то случится, запросто может пройти несколько дней, прежде чем хоть кто-то хватится. Именно от искреннего потрясения и тревоги он залез к ней в почту. И выяснил, что она в Остии. Остия! Правильно он думал, что она куда-то уехала, опасался, что к матери Бена или по совету сестры обратно в Штаты. Но нет, она не устроила себе отпуск, она продолжила идти по следу. Молодчина. Какое упорство. Железная воля. Полетела она туда к Лукреции Пагани, одной из подчиненных Эда Трелони — Эда, который часто жаловался, какая с этой Остией куча бюрократической возни. На то, чтобы ему одобрили documentazione di scavo, ушло несколько лет.

— Коннор? — позвала мама.

— Да? — откликнулся Крис.

Она всегда звала Коннора, любимого медбрата. Крис поставил ноутбук на небольшую консоль и подошел к кровати.

— Коннор, ты так похож на моего сына.

— Правда? — ответил Крис.

— Да. Он в детстве был таким хитрюгой.

— Ну уж и хитрюгой.

— Я однажды увидела, как он роется в моей сумочке. Уж и не знаю, что он там рассчитывал отыскать. Я ему ничего не сказала, пусть роется. Велика беда, подумала я. Он у меня был сущим Иаковом. Точно надел бы шкуру, чтобы обмануть отца, будь у нас еще и Исав. — Да, и если бы речь шла о праве первородства. — Изворотливый. Никогда ни в чем не сознается, если не прижмешь. — Тут мать подмигнула Крису. Она прекрасно знала, что это он. — Но в жизни хорошо устроился. Умный же. Теперь в Оксфорде преподает.

— И вы как, любите этого своего Криса? — спросил Крис.

— Да и не хотела бы, а люблю. Больше у меня никого не осталось. Только он сейчас в Оксфорде, хоть бы приехал навестить бедную умирающую маму.

Ей тяжело было двигать рукой в гипсе, но она сумела положить ее поверх его руки.

— Крис! — сказала она. — Ты овечек покормил?

— Дед Натли их кормит.

Глаза у матери опять стали серыми, живот вздулся; всю жизнь она не брала в рот ни капли спиртного, сейчас же из-за рака у нее появились симптомы желтухи. Алкоголь Дороти не пила даже по праздникам. Свою тягу к бутылке Крис явно унаследовал не от матери, но сейчас она как будто расплачивалась своей плотью за эту тягу. Тут Крис, правда, вспомнил, как она колотила его скалкой, когда он увиливал от работы по дому или хамил ей.

— В былые времена уж и вздула бы я тебя, если бы ты не покормил овечек, — сказала она, явно думая о том же самом.

Интересно, можно ли установить прямую связь между его склонностью искажать истину и тем, с какой легкостью мама в детстве применяла к нему силу. Не успев выполнить какое-то из бесконечных поручений по хозяйству, Крис врал и говорил, что все сделал. Ему непросто было решить, какими бы эти воспитательные приемы показались ему нынешнему, взрослому. Непросто было установить, может, на взрослый взгляд, она всего лишь легонько стукала его скалкой или тросточкой, чтобы наставить на истинный путь. Ребенком он видел в матери великаншу непомерной силы. Вспоминал ссадины на икрах, кровь с которых стекала в носки. Теперь уже не скажешь, было ли такое, что раз или два старые добрые приемы воспитания незаметно перешли в нечто совсем иное. Он же врал, врал, врал даже под ударами палки, иногда до тех пор, пока материнская рука не устанет. Он не позволил сделать из себя крестьянского мальчишку.

Может, по той же самой причине он и не хотел признаваться Тессе в том, что написал то рекомендательное письмо, по той же самой причине врал себе, когда писал, касательно собственных намерений, по той же самой причине не мог ей признаться, что любит ее, по той же причине рыскал вокруг нее со своим враньем.

— Как ты думаешь, Крис счастлив? — спросил Крис.

— Нет, — ответила она. — Он у меня остров.

Хотя сознание Дороти то прояснялось, то мутилось и она была как в тумане, эти слова она произнесла очень отчетливо. Крису стало больно — не потому, что он сам никогда об этом не думал, а потому, что тяжело было слышать из уст матери, что он несчастный эгоист. В результате стало труднее прежнего искать внутренние контраргументы — что, например, у него выдался очень неудачный год. Что из-за смертельной болезни матери в нем частично ослаб самоконтроль — или потребность контроля над чем-то еще, трудно сказать точно. Некоторое размытие границ, как Тесса отозвалась о событиях прошлой недели, вполне оправданно. Но то, что всю жизнь был он бессчастным островом, дистимическим островом, горемычным архипелагом, наводило на мысль, что таким он останется всегда — не самая заманчивая перспектива для человека, который сейчас держит в руке исхудавшие пальцы последней своей живой родственницы.

— А как думаешь, мам, ты сыграла в этом какую-то роль? — спросил Крис.

Глаза ее закатились — она смотрела на потолок.

— Если да, Господь мне в том судья.

Ушла от ответа. Впрочем, Крис знал, что жестоко в чем-то обвинять вконец ослабевшую женщину. Да, оставь эти загадки нам, неверующим. А тебе спасибо. Он вздохнул. Мочеприемник, подвешенный к спинке кровати, начал наполняться темно-желтой жидкостью.

— Мам, хочешь воды?

— Да.

Крис наполнил чашку из-под крана. Коннор ему уже сказал, что недалек тот день, когда придется смачивать ей губы губкой, чтобы они не пересыхали, а мать получала хоть какую-то жидкость, потому что ей трудно будет глотать. Он бережно влил немного воды ей в открытый рот.

* * *

На выходе из хосписа Криса снова перехватила Элизабет, симпатичная молодая сиделка-регистраторша, которая так душераздирающе напоминала ему Тессу. Впрочем, губы у нее были накрашены, а Тесса красила их редко или вообще никогда.

— Мистер Эклс, — окликнула она его, когда он проходил мимо регистратуры в вестибюле.

Он знал, о чем пойдет речь, но на миг позволил себе впасть в заблуждение, будто ей просто захотелось поболтать. Повернулся к ней с улыбкой:

— Да?

— Вам не удалось найти медицинское завещание?

Руки Криса скользнули в карманы, правой стиснул странички, которые складывал и складывал, пока не получился твердый куб. Он приблизился к стойке, чтобы не кричать на весь вестибюль. Когда он срывался, крик только усугублял дело.

— Вы хоть понимаете, что спрашиваете меня, согласен ли я ускорить смерть собственной матери?

Элизабет поджала губы, положила одну ладонь поверх другой. Она стояла за стойкой в полный рост.

— То есть вы в курсе ее распоряжений? Однако документ не видели?

— Даже с антибиотиками желтуха усиливается, — сказал он. — Так какая вообще разница?

Элизабет посмотрела ему в глаза. У нее не было никаких средств воздействия, кроме обвиняющего взгляда.

— Да не нашел я его, — добавил Крис.

Свист палки, стук скалки.

* * *

Дорога назад в Оксфорд успела войти в привычку. Выезжая из посыпанного гравием двора, Крис мог и не включать навигатор, сам помнил, куда ему дальше. Каждый раз он замечал одну и ту же дыру в ограждении в трех километрах на шоссе А40 в северную сторону, след некой буйной аварии, события, к которому против всякой воли каждый раз возвращалось его воображение. Может, грузовик занесло в сильную непогоду? Или в столкновении участвовало несколько машин, кто-то оказался наказан за то, что другой ненадолго отвлекся или просто выключил мозги? Миг — и дыра уже позади, однако металлические полосы, перекрученные, как подтаявшая ириска, все стояли перед глазами, пока он ехал дальше и обдумывал послание, которое Тесса отправила сестре.

Если на раскопках у Трелони действительно обнаружили могилу Мария, это может вызвать определенный интерес к его произведениям. В научных кругах Мария столько раз за долгие века называли неразрешимой загадкой, что казалось, там уже и воскрешать нечего. Такая черная дыра, непрозрачная сущность, которая отражает любые попытки пролить на нее свет, а порой еще и аннигилирует исследователей, которые к ней подступились, — как, например, Джорджа Бейла. Крис крайне неохотно позволил Тессе включить произведения Мария в текст диссертации, и то лишь потому, что один сохранившийся фрагмент стихотворения был якобы написан от лица Дафны и считался первым уцелевшим откликом на тот вариант мифа, который приводит Овидий.

Но если Марий действительно окажется чем-то стоящим, у Тессы, отметил Крис, ускоряясь, чтобы обогнать медлительный серый «пежо», в руках весь необходимый научный инструментарий, чтобы им заняться. Она уже написала отдельную главу про особенности его холиямбов. Она хорошо знакома со всеми его текстами и — да, очень немногочисленными — комментариями к его стихам. Так что у нее есть все шансы прочно закрепиться в области, в которой сам Крис был не великим специалистом: поэзия серебряного века. И здесь его рекомендация — или ее отсутствие — уже не будут иметь для Тессы особого веса.

И что, если в профессиональном смысле он больше не будет для нее ничего значить? Разумеется, его страх перед подобным сценарием основывался на том, что она-то его совсем не любит. Впрочем, этот ее недосмотр можно списать на обстоятельства. Она познакомилась с Беном прежде, чем Крис безоглядно и безоговорочно в нее влюбился. Да и сам Крис тогда еще состоял в браке, пусть и несчастливом.

Пожалуй, самый прагматичный выход — бросить всю эту ерунду и попросить у Тессы прощения. На данный момент он почти не сомневался в том, что новых предложений работы на будущий год она уже не получит. Ее пригласили на собеседование только в три места, с тех пор никто с ней больше не связывался. Да, случается, что кто-то из кандидатов получает предложение, но отвечает отказом — впрочем, со штатными должностями это большая редкость, — и в результате процесс заполнения вакансий может затянуться. Да и кто знает, сколько там возятся эти американские университеты. Однако еще один учебный год — это возможность для них начать все с чистого листа.

Крис отпустил руль — пусть машина подрейфует с полосы на полосу. Дорога была почти пустой. Машину чуть-чуть вело вправо, что в принципе соответствовало изгибу полотна, и они мчались вперед, Крис и «фиат», причем «фиат» был за главного. Дорога слегка изогнулась, их отнесло в правую полосу, заблестело в свете фар ограждение, колеса застучали по шумовой полосе, сотрясая корпус машины и тело Криса, захотелось вывернуть руль, но тут опять легкий изгиб, и колеса сами повернули куда надо. Он даже не зацепился за ограждение. Они вернулись в свою полосу и дрейфовали дальше, руки Криса так и лежали на коленях.

* * *

Крис сидел за письменным столом дома, в Джерихо, и отхлебывал из кружки горячий чай. Вернувшись накануне из Хэмпшира, он на удивление крепко проспал всю ночь, поломал голову, звонить или нет Эду Трелони, решил пока не звонить. Он дождется Тессиного возвращения в Оксфорд и скажет ей все в лицо. Предложит — теперь-то уж чего — серьезно заняться Марием. Кстати, если она будет целенаправленно изучать кого-то из поэтов серебряного века, ей понадобится четырехтомный сборник комментариев к поэзии серебряного века Бейнеке — или как минимум четвертый том, в котором, насколько он помнил, есть раздел про Мария.

И вот, увильнув от предложения Мартези поиграть в теннис и ответив еще на несколько электронных писем — случалось, что ящиком Тессы он занимался добросовестнее, чем своим собственным, — а также полив цветы в саду, он зашагал — стоял прохладный полдень конца марта — в магазин «Оксфорд юниверсити пресс» на Хай-стрит. Отыскал четырехтомник, заплатил за четвертый том (115 фунтов), а потом, удовлетворенный покупкой, решил наведаться в Вестфалинг. Подарок он завернет в красную бумагу. Можно выбрать какой-нибудь другой цвет, которого он никогда раньше не видел, — еще сильнее отпустить рычаги контроля. Возможно, Тесса обратит на это внимание. Только нужно, чтобы ему кто-то помог. Какой там у Тессы любимый цвет? Он почти не сомневался, что красный.

Он кивнул Максу, сидевшему у домика портера, поднялся по Седьмой лестнице к себе в кабинет. Университет почти опустел — каникулы. Огурец в холодильнике подгнил, лаймов не осталось, в воду добавить нечего, а он так это любит. Обычно лаймы или свежий огурец приносила Тесса. Он что, ненормальный? Что он натворил? Он лишится ее, а ведь она идеальна во всем. Когда-то она действительно была к нему небезразлична, а он осквернил колодец ее благожелательности. Подумал про мать, как она лежит одна в хосписе, а рядом этот суррогатный Коннор, — и едва не расплакался. Последнее желание позвонить Эду Трелони испарилось, на место его пришли печаль и душераздирающие муки совести. Так что Крис ответил на письмо Мартези, сказал, что все-таки выйдет с ним на корт, а потом рассеянно побрел сквозь плотную толпу туристов на Крытый рынок, где купил два огурца, чтобы нарезать и добавить к воде вместе со льдом.

* * *

Утром Тессе поручили отнести мешок с бутербродами и чипсами в микроавтобус, который дожидался на пустынной темной улице; не закрывая полностью дверцу, она, как и остальные, рассовала свои вещи под сиденья. На место они прибыли с рассветом.

Тесса, Лукреция и Грэм выгрузили кучу всяких инструментов: лампу, малярные кисти, пластиковые бутылки, перчатки, наколенники, шляпы, аэрозоли, спицы, карандаши, ножи, клипборды, стратиграфические листы, разнообразные колышки, лопату, кирку, тачку, пластмассовые ложечки, резак, брезент, пенопластовые коврики. Дошли до могилы. Занималась заря. Свет был розово-охристый, Тесса чуяла в студеном воздухе запах океана.

Она уже выучила наизусть, где находится нужное захоронение, по нему и ориентировалась в некрополе, но уже на подходе вдруг с изумлением подумала о том, какой же он обыкновенный, как похож на соседние — каждый размером с дровяной сарайчик с темным проемом входа, обложенного камнем. Стены из раскрошившегося кирпича и эпитафии — или их отсутствие — на карнизах над входом.

Пока не зажгли лампу, внутри почти ничего не было видно. Лампу подключили к двадцатиметровому удлинителю, допотопной змеей тянувшемуся до генератора. Теперь в каменных внутренностях склепа стало светло, как в операционной. Четко различались шероховатые подробности каждого квадратного сантиметра — за вычетом тех мест, куда падали тени живых. Здесь было два аркосолия — в этих полукруглых нишах находились саркофаги. Каждый из саркофагов покрывала массивная плита — кубообразный кусок известняка сто восемьдесят на двадцать пять сантиметров, толщиной около пятнадцати.

— Давайте с северо-западной части начнем, — предложила Лукреция Тессе и Грэму — он скрючился в центре склепа, в полный рост ему было не встать. — Доберемся до скелета, поймем, мужской он или женский.

Через десять минут прибыл коронер, уже в резиновых перчатках, с клипбордом в руке, а с ним двое мужчин в белых рабочих штанах, плотных перчатках и сапогах. Оба они были худощавыми, седоватыми, кожа обветренная от работы на улице, одному под пятьдесят, с белесой порослью вокруг обширной лысины, другому под сорок, лицо круглое, сам дородный.

Все шестеро сгрудились в могиле, дыша одним и тем же сырым воздухом. Тесса стояла в сторонке и наблюдала. Лукреция заговорила с теми двумя по-итальянски, они отряхнули ладони и подошли к северо-западному аркосолию, где предположительно находились останки либо Публия Мария Сцевы, либо его жены Сульпиции.

Лукреция произнесла: «prego», рабочие встали по краям от крышки, Грэм — в середине. В свете лампы была заметна каждая поднятая ими пылинка. Грэм скрючился, подсунул кончики пальцев под иззубренный край плиты. Лукреция что-то быстро тараторила рабочим по-итальянски, потом переводила для Грэма.

— Сначала будете тянуть на себя. Prego.

— Uno, — произнес первый рабочий.

— Due, — произнесли они вместе.

— Tre, — произнесли все трое.

Раздался скрип подошв по гравию. Грэм неловко пытался налечь всем телом, но было видно, что толком ему и плиту не уцепиться. Рабочие справились лучше: испустив зловещий стон, плита проползла несколько сантиметров по каменному краю саркофага. Зашаркали, отступая, ноги. Лукреция с коронером тоже сделали шаг назад. Тесса почти ничего не могла рассмотреть, не считая трех тел, поэтому, не спрашивая у Лукреции разрешения, она переместилась и пристроилась рядом со вторым аркосолием и лампой.

Целое облако мелких частиц кружилось в снопе света над саркофагом. Грэм закашлялся. Тесса зажала рот ладонью. Еще несколько слов по-итальянски, указующий палец, а потом Лукреция скомандовала: еще, тянем на себя.

— Uno.

— Due.

— Tre!

Опять скрежет, пыхтение, скрип подошв, пытающихся зацепиться за землю. Тесса гадала, почувствует ли запах смерти, но здесь вообще ничем не пахло, разве что в носу щипало от цемента и пыли. Все здесь было слишком старо для гниения. Запах был такой, будто дробили камень, чем они, собственно, и занимались, сглаживая шершавую поверхность огромных блоков. Крышка наполовину сдвинулась, наполовину еще закрывала могилу. Грэм и один из рабочих поддерживали ее, пока третий что-то говорил, частя, Лукреции по-итальянски, она же кивала. Лукреция переступила порог склепа, вернулась с четырьмя круглыми пробковыми колышками.

— Паскуале говорит, слишком тяжелая. Не хочет ее опускать на землю, — сказала она Грэму и Тессе. — Помоги поставить, — обратилась она к подруге.

Коронер шагнул к краю захоронения и заглянул внутрь, Тесса же тем временем расставила колышки прямоугольником, по периметру слегка меньше крышки. Рабочий Паскуале стал куда-то указывать, снова заговорил с Лукрецией. Внутри было очень тесно, Тесса, Лукреция и коронер стояли примерно там, где крышка должна была опуститься на землю. Тесса попыталась заглянуть через дальний край крышки, но так ничего в саркофаге и не увидела. Лукреция покивала, сказала что-то коронеру, он ей что-то ответил, качнул головой. Указал на свои руки в перчатках.

— Что? — спросила Тесса.

— Слушай, ты не могла бы позвать Яна или Юпа? Нужен еще один.

Тесса вгляделась и поняла, что нужен еще один мужчина. Она заколебалась.

— Если здесь будет еще человек, нам не хватит места положить крышку.

Рабочий — тот, с седоватой бородой, Паскуале, посмотрел на нее. Грэм завел руку за спину, потер поясницу. Помощник коронера кашлянул.

— Значит, подождешь снаружи, — сказала Лукреция, сдвигая лампу ближе к краю захоронения.

— Давай я, — предложила Тесса.

Лукреция посмотрела на крышку, потом снова на нее. Рабочий что-то произнес, она разобрала: ragazza!

— Тесса, пожалуйста, мы им платим по часам.

Тесса поняла, что, если в нужный момент не окажется на месте, потом долго будет желать себе смерти.

— Если они могут втроем, так уж вчетвером мы как-нибудь, блин, справимся, — процедила она.

Рабочие явно разобрали слово «блин». Тесса обливалась потом. Лоб облепила каменная крошка. Губы запеклись, она ощущала на них пыль. Лукреция чуть поколебалась, потом, видимо, вспомнила, почему Тессе так важно здесь находиться. Что-то произнесла, рабочий передернул плечами. Они снова заговорили по-итальянски.

— Ладно, вставай вон там, — сказала Лукреция, указывая пальцем.

Тесса прислонилась к стене за спиной у нагнувшегося Паскуале. У ниши помещалось только трое, но как только они вытащат крышку, ей нужно будет подскочить и помочь удерживать ее на весу. Колени Тессы были в нескольких сантиметрах от задницы Паскуале. Спина его под драной рубахой была вся в канатах мышц.

— Как вытащат, хватай за другой конец, — скомандовала Лукреция. — Потом поставите на колышки.

— Сделаю, — кивнула Тесса. Она нагнулась и едва не полетела на Паскуале. Оперлась для надежности о стену.

— Uno.

— Due.

— Tre!

Снова скрип и царапанье. Спина Паскуале выгнулась дугой, Тесса видела, как в ромбе света напрягается его шея. Она подскочила ближе и, как только они сняли крышку с опоры, подвела ладони под шершавый камень. Вес умопомрачительный. Все восемь рук дернулись вниз, но потом Тесса сумела упереться ногами. В первый момент подумала, что плита утянет ее за собой. Почувствовала, как сверх собственных сил напряглись ноги, но не отпускала. Плита слегка закачалась, но потом выровнялась, все четверо поймали равновесие.

— Cazzo! — выдохнул Паскуале.

Грэм согнулся еще ниже. Они сдвинулись еще сантиметров на десять и опустили крышку на колышки.

Все распрямились, чтобы отдышаться. Лукреция и рабочие смеялись и перешучивались по-итальянски. Грэм отряхивал ладони. Тесса повернулась к саркофагу. Снова пришлось скрючиться, чтобы заглянуть внутрь — край кубикулы отбрасывал тень почти на все содержимое. Тесса вгляделась сквозь облако танцующих пылинок и цементной крошки, потом протерла глаза, облизала губы, присмотрелась внимательнее. Зубы. Не тронутые распадом, прикрепленные к челюсти. И явственная глазница, в которую набились грязь и пыль. Прямо перед ней отчетливо обозначился совершенно целый череп. Марий? Весь перепачкан, хотя он и лежал в каменном хранилище, затылок весь скрыт.

— Посветите, — попросила Тесса.

Перед ней задвигались тени. Тела покидали гробницу. Тесса повернулась узнать, почему никто ей не светит, и увидела, что коронер все еще стоит на месте. Паскуале с помощником уже ушли. Ушел и Грэм. В руках у Лукреции был фотоаппарат.

— Лукреция, подашь?..

На миг ее ослепила вспышка. В середине склепа лежала крышка, лампу поставить было некуда. Лукреция свободной рукой попробовала ее передать поверх.

Чем отчаяннее они пытались что-то разглядеть, тем больше теней отбрасывали.

А потом свет сместился, и внезапно внутренность захоронения ярко озарилась. Череп слегка клонился внутрь. Руки, судя по всему, лежали ладонями вверх. Там, где, по мнению Тессы, полагалось быть ребрам, скопилась грязь — хотя нет, вглядевшись, она увидела, что из-под темного холмика кое-где торчат кости. Таз лежал на виду и, судя по всему, частично распался на фрагменты. От него отходили две длинные кости, ниже они смыкались с другими, а потом, как предположила Тесса, со ступнями.

— Ничего не трогай, пока не сфотографировали! — Лукреция присела рядом с Тессой, вгляделась в тазовые кости. — Кажется, мужчина, — сказала она.

Марий.

Тесса сдвинулась к другому концу захоронения, чтобы рассмотреть ступни. Блеснула вспышка. Свет рассыпался по мелким костям, в основном ушедшим в твердую глину. Лукреция придвинулась к Тессе, и в первый момент та слышала только дыхание, видела только луч света, в котором крутились частицы пыли и иной материи.

— Похоже на таранную кость, — заметила Лукреция, указывая пальцем. — Вон там плюсна. Вторая таранная кость.

Скелет Мария. Лукреция обняла Тессу за плечи:

— Тесса, это он.

— Вижу. — Но Тесса ничего не видела. Пока не видела. — Можешь что-то сказать касательно его ног?

Лукреция смотрела, подняв фонарь к плечу.

— Точно пока ничего. Вроде все в норме. Но наверняка узнаем, только когда откопаем, отчистим et cetera.

Тесса скрючилась в потоке света, по спине тек пот, в голове не было ни одной связной мысли. Он мертв, думала она. Тебе что, нужны были тому подтверждения? Так и почему ямбы хромые? — хотелось задать ему вопрос. Cur choliambi? Прежде ей казалось: она знает заранее, что будет чувствовать в этот миг, но надежды не оправдались. Марий оставался по-прежнему непостижимым.

* * *

Вечером Лукреция с Тессой снова сидели на балконе и обсуждали логистику. Остаток дня они посвятили извлечению останков Мария. Сфотографировали, потом зарисовали скелет; Грэм придерживал конец рулетки, растянутой над саркофагом, диктовал Элоизе измерения, она зарисовывала.

— Двадцать один сантиметр, — говорил он. — Левый край бедренной кости.

Тесса просеивала грунт. Лукреция занималась тем, что всеми руководила.

И вот она подошла к Тессе сбоку, не поприветствовав, просто встала на балконе и стала смотреть вдаль.

Чуть помедлив, Тесса спросила:

— Можем пока не говорить Эдварду?

— Наверное, — ответила Лукреция.

— Наверное?

Лукреция молчала, не отрывая глаз от горизонта.

— А можем мы просто умолчать о том, что обнаружили останки поэта второго века? Скажем просто, что нашли новый скелет. Кого-то там. Некоего Мария Сцевы, римского гражданина, род занятий неизвестен. И так подольше, — попросила Тесса. — Скажу тебе честно: я только сегодня поняла, как мне хотелось обнаружить в скелете какие-то аномалии. Ну хотя бы деформированную стопу, что-то в этом роде.

— Мы еще ничего не знаем наверняка, — заметила Лукреция. — Ничего не скажешь, пока не извлечены все кости.

Тесса помолчала.

— Ну даже если скелет без изъянов. Все равно это по-своему примечательное открытие. Я даже не знаю, что нам это говорит про Мария. Я к тому, что размер, которым он писал, всегда был загадкой. И она пока не разгадана.

Лукреция кивнула:

— Его захоронение тоже важное открытие.

— Понимаю, — кивнула Тесса.

— Ступни мы извлечем завтра, — сказала Лукреция. — И, если в скелете не обнаружится ничего особенного, придется мне задать тебе вопрос, почему я должна скрывать эту находку от своего руководителя.

Тесса кивнула, чувствуя, что теряет над собой контроль, раздражается. Но встречных аргументов у нее не было. Единственным имевшимся в ее распоряжении рычагом давления была добрая воля Лукреции. Да, она напишет статью про ландшафт Изола-Сакра, про то, как он проясняет некоторые метафоры в произведениях Мария. Вопрос о размере так и останется неразрешенным.

— Я все поняла, — сказала Тесса. — Можем об этом поговорить завтра вечером?

Лукреция глянула на нее с досадой:

— Нет, не можем. Если не пойму, в чем смысл этого ожидания, я все расскажу. Ясно?

— А если мы найдем что-то, что окажется для меня очень важно?

— Вот тогда и поговорим.

Вечером Тесса проверила почту — Клэр пока не ответила. А Тесса чувствовала, что сейчас ей бы очень пригодился совет сестры, но одновременно трудно было винить Клэр в том, что ей надоело раздавать советы, с учетом полного нежелания Тессы им следовать. Тем не менее Тессу все мучил вопрос: то ли Клэр слишком занята и не успевает ответить, то ли восприняла побег Тессы в Италию как предательство и неправомерное расходование ее средств. Неправомерное расходование средств безусловно имело место, но с Клэр никогда не поймешь, на что она обиделась, а на что нет.

Тессе удалось уснуть на несколько часов. Пробудилась она от дребезга будильника у Грэма за стеной, лицом на странице «I frammenti completi», ночник не погашен. Услышала, как за окном моросит дождь. А потом, встретив археологов в коридоре — все в синих дождевых накидках и пьют растворимый кофе, — она сообразила, что ей укрываться от дождя нечем. На ней были потертые джинсы и хлопковая футболка с длинными рукавами.

— У тебя нет плаща, — констатировала Лукреция.

— Ничего, — ответила Тесса. Выглянула за подтверждением в окно, увидела бельевую веревку, скрытую под навесом, а дальше по балкону хлестали дождевые струи.

— Грэм, у тебя ведь было лишнее пончо? — вяло спросила Лукреция.

— Я его Яну отдал, — ответил Грэм.

Ян пожал плечами.

— Блин, — сказала Лукреция и стремительно зашагала по длинному сужающемуся коридору к себе в комнату.

Утро было темное, промозглое; Тесса видела, что всех достала. Она стояла, чувствуя себя кретинкой, остальные ее подчеркнуто игнорировали. В конце концов она направилась следом за Лукрецией.

Та была в своей комнате — разве что немного попросторнее, чем у Тессы, зато полностью обжитой. На небольшой двухспальной кровати лежали одеяло и покрывало, стены украшали плакаты, на стуле висела одежда, шкаф тоже забит шмотками, туда-то Лукреция и ввинтилась, а потом наконец вылезла с чем-то длинным и блестящим.

— Вот все, что у меня есть, — сказала она, снимая предмет с вешалки.

Оказалось, что это красный лакированный плащ.

— Смело, — оценила Тесса. — Но я не могу в этом лазать по раскопу.

— Можешь и будешь, — ответила, всучивая ей плащ, Лукреция.

Тесса посмотрела на бирку: «Берберри». Неохотно взяла. Ну и видок у нее нынче.

* * *

Микроавтобус, прорываясь сквозь потоки дождя, катил по шоссе к развороту, откуда можно было вернуться в некрополь. Проблесковых огней самолетов в небе не было. Тесса перед выездом успела заметить, как Грэм подавил смешок, когда она вернулась в столовую в дурацком плаще, но сейчас, в этом водоизвержении он казался вполне уместным. Лукреция вела машину сосредоточенно, дворники попискивали, словно возражая против непосильных трудов.

— Вы всё полностью закрыли? — уронила Лукреция в тусклое молчание за спиной.

Грэм утвердительно хмыкнул.

В раскопе было темно и грязно. Склеп Мария накануне полностью накрыли черным брезентом, в непроницаемой тьме он казался совсем допотопным. Тесса ковыляла по камням дорожки к тенту, который Грэм, Ян и Юп как раз натягивали у могилы. Забравшись под тент, всмотрелась с близкого расстояния. Под брезентом склеп выглядел зловеще. Тессе вдруг показалось, что склеп прямо сейчас использует это рукотворное укрытие в личных целях, как раньше использовал землетворное укрытие — песок. У склепа был собственный инстинкт самосохранения. Угнездился там, и все ему нипочем. Это не ты выкапываешь Мария — он подкапывается под тебя. Не ты вскрываешь могилу, она тебя вскрывает, думала Тесса.

Грэм с Лукрецией дотошно счищали грязь с каждой косточки: двадцать восемь фаланг, две плюсны, клиновидный хрящ, ладьевидные кости, кубовидные, пяточные, две таранные, малые берцовые, большие берцовые, коленные чашечки. Утро тянулось; когда дождь утихал, Тесса просеивала кучки земли из склепа, доходила с ситом до края некрополя в блестящем красном плаще Лукреции. Лукреция, Грэм и Ян едва шевелились. Они все неестественно скрючились над короткой каменной нишей, будто свиньи у корыта: Лукреция все тщательно зарисовывала в блокнот, Грэм держал рулетку над нижней половиной Мария, а Ян делал измерения и диктовал их Лукреции. Тесса помнила про поставленное Лукрецией условие: если они не найдут ничего примечательного, Эду сообщат про обнаружение скелета Мария.

К середине дня обе таранные кости были извлечены, работа шла над одной из малых берцовых. Тесса постепенно теряла надежду найти что-то новое, готовилась к тому, что Лукреция завтра все расскажет Эду и новость об их открытии быстренько долетит до Криса. Вот была бы конференция в Оксфорде пораньше или выгадать бы еще немного времени… Ей очень хотелось первой доложить об открытии. Тесса очень удивилась, когда вновь появился коронер.

— Будем эксгумировать вторые останки, — сказала Лукреция.

— Но до темноты всего пара часов, — заметила Тесса.

— А чего ты от меня хочешь? — пожала плечами Лукреция. — Он приехал, не гнать же мне его. Мы ему, кстати, платим. Поможешь или позвать Яна?

Раздосадованная тем, что пришлось прервать эксгумацию Мария, Тесса отправилась искать Яна — он вместе с Юпом сидел, скрючившись, в открытом склепе неподалеку. А потом она зашагала под дождем по старой виа Флавия за пределы некрополя, на дорожку, ответвлявшуюся от шоссе. Низенькие олеандры поникли под напором струй. Под подолом блестящего красного плаща чавкали в размякшей грязи ботинки. Тессу вдруг охватили сомнения. Так или иначе у нее все это отберут.

Она повернула назад к некрополю, вошла за ограду, в мир надгробий. Двинулась вспять по старой виа Флавия, все сильнее терзаясь сомнениями. Ну напишет она статью об обнаружении могилы Мария. Латинисты, занимающиеся серебряным веком римской поэзии, воспримут это как занятную диковинку, а потом открытие уйдет на задний план, сотрется, ее снова перестанут замечать, и она вынуждена будет всю свою жизнь торчать в Вестфалинге. Крис, похоже, срежиссировал ее провал, сделал этакой неприкасаемой, чтобы в конце посмеяться вволю.

Вновь впереди показался знакомый склеп, и вдруг воцарилась непонятная тишина. Сумка коронера так и возвышалась на столе под тентом, остальные вещи тоже были на месте, а вот ни одного человеческого силуэта Тесса не увидела, даже тени не маячили внутри. А ведь склеп маловат для такого — они там что, сидят друг у друга на головах? Или решили ее разыграть?

Она зашагала дальше по дорожке. Поскользнулась на одной из каменных плит. Бессознательно ускорила шаг. Что-то здесь было не так — можно подумать, кто-то получил травму. Где же они? Над головой пророкотал гром, снова хлынул дождь. Тесса подумала: вдруг внутри что-то обрушилось и все кинулись на помощь? Она почти перешла на бег, склеп будто осклабился при ее приближении. Она промчалась под тентом и нырнула внутрь, в запах сырости и затхлость, тяжело дыша, мокрая насквозь, и, споткнувшись, едва не рухнула на новую плиту, лежавшую в целле, — на крышку захоронения Сульпиции. Грэм, Ян, Лукреция и коронер сгрудились над вскрытой гробницей, и все смотрели внутрь. Лукреция держала лампу.

— Что там? — спросила Тесса.

Лукреция резко обернулась.

— Вон, смотри, — сказала она.

Тесса — поверх четырех голов — вгляделась в скелет Сульпиции. Взгляд, вслед за светом лампы, опустился вниз. Таз выглядел совершенно нормально, от него отходили две длинные кости, но дальше одна из них обрывалась, и если левая нога явственной линией скелета тянулась до края могилы, то правая — нет. Было совершенно ясно, что в могиле Сульпиции только одна малая берцовая кость, одна таранная, только четырнадцать фаланг и семь плюсневых костей плюс одна бедренная, укороченная. Тесса посмотрела на улыбавшуюся в полутьме Лукрецию и, лишившись дара речи, шагнула вперед. Нагнулась и в первый момент слышала одно лишь дыхание всех пятерых, видела лишь луч света, в котором плясали пылинки, и бедренную кость Сульпиции, вернее, ее обрубок. Лукреция обняла Тессу за плечи:

— Смотри.

— Вижу.

— Вот вам и интересный скелет, — обронила Лукреция.

— Ты как полагаешь, это врожденный дефект или что-то другое? — спросил Грэм.

— Гляди. — Лукреция указала на бедренную кость. — Это бороздки?

Тесса смотрела не отрываясь. Отсутствующая нога. Всегда считалось, что у Мария изуродованная стопа, а выяснилось, что он похоронен рядом с женщиной, у которой часть ноги отсутствует полностью. Нет, скорее всего, это все-таки могила Мария.

— А мы не перепутали? — спросила Тесса. — Может, это Марий?

— Подлобковый угол безусловно женский, — ответил Грэм. — И там точно бороздки, — добавила Лукреция, указывая циркулем.

— Так ты думаешь, ногу ей ампутировали? — спросил Грэм. При слове «ампутировали» голова у Тессы пошла кругом. — Следующий вопрос, выжила ли она, — заметила Лукреция.

— Ну, это-то мы сможем выяснить, верно? — сказал Грэм.

— Если выжила, вокруг наросла костная ткань, то есть сможем, — ответила Лукреция.

И тут Тессу затрясло. Не сходится — наверняка здесь какая-то ошибка. Исторические данные гласят, что автором стихов был Марий. Но тут дело не в самих данных, а в их уникальной особенности.

— Марий — это Сульпиция, — произнесла она вслух. Лукреция смеялась, лицо ее сияло в ярком свете.

У Тессы язык застрял в горле, не выговорить ни слова. Внутри заворочалась свинцовая тяжесть. Марий — не Марий. Но как? Что с ней сделали? Возможно ли такое? Мир на миг раздробился в безжалостном свете лампы. Руки коронера в перчатках. Подсвеченные лохматые волосы Яна. Ухо Грэма — яркий луч пронизал хрящ будто ширму, ушная раковина отсвечивала красным. Хохот Лукреции, радостный блеск ее зубов. Задравшийся подол плаща с радиоактивным алым блеском. Тесса почувствовала, как ступор и изнеможение сменились выбросом адреналина, придав всему вокруг безжалостную резкость очертаний.

* * *

Прошла неделя. От Тессы ни слова. Он дважды встречался с Мартези в парке Бьюри-Ноул, они перешучивались и играли по несколько партий. Дважды проходил мимо квартиры Тессы на Лекфорд-роуд, и оба раза внутри было темно, никаких признаков обитаемости. Крис несколько раз перелистывал Бейнеке, читал фрагменты про Мария, но все это было темно и неинтересно. Вернулся к работе над статьей, которую начал много лет назад, про «Любовные элегии» Овидия: апострофы в элегиях, персонификация элегии, воплощение элегического куплета в образе существа, у которого одна нога короче другой. Позволил себе снова забраться к Тессе в почту, чтобы выяснить, где она. В выходные еще раз съездил в Хэмпшир повидаться с мамой. Домой к ней заезжать не стал, хотя ей сказал, что сад выглядит просто прекрасно. Отлично цветут незабудки, и нигде ни единого сорняка.

Начался апрель, в саду хэмпширского хосписа распускались весенние цветы. Тюльпаны, гиацинты, нарциссы. Крис заметил, что кто-то из сотрудников, возможно Коннор, срезал несколько ранних тюльпанов и поставил их в вазу у Дороти в палате. Она, когда могла, печально их разглядывала.

— Так тюльпаны уже зацвели? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Дед Натли только и делает, что отгоняет от них овечек.

— Ох, да, эти всё съедят. Ну, Коннор, расскажи мне о себе. Ты когда-нибудь влюблялся?

О том, что Диана от него ушла, Крис сказал Дороти несколько месяцев назад, но сейчас трудно было определить, что там у нее в мыслях. Она упорно называла его Коннором, хотя, похоже, знала, что говорит с Крисом, но даже когда она обращалась к Крису, трудно было определить, в каком году она в этот момент находилась — возможно, в 1999-м, когда он еще был холостяком, или в 2002-м, когда они с Дианой поженились, или в апреле 2010-го, то есть сейчас. Этого он понять не мог. Да и имело ли это значение?

— Мам, я влюбился в свою студентку.

Мама улыбнулась.

— В студентку, Крис, — повторила она. — Негоже это — заводить шашни с каждой студенткой. — Но в глазах появился озорной блеск. — Хорошее дело, сынок.

Крис протянул ей чашку с водой. Мать сегодня выглядела лучше — Коннор сказал, что ей трубкой откачали желчь из брюшной полости.

— А как ее звать, сыночек?

— Тесса, — ответил Крис.

— Тесса.

— Она американка.

— Я у тебя по лицу все вижу. Глаза так и горят.

Крис помимо воли улыбнулся.

— Так вы вместе? — спросила мама.

Он вздохнул.

— Нет, — ответил он и, не выпуская ее руки, перевел взгляд на туго натянутую простыню.

— Уж ты ее уговоришь, — сказала Дороти и погладила его по руке.

Крис мрачно рассмеялся.

— Мам, я тут… нашел способ читать ее переписку. В смысле, ее электронные письма. Знаю, что нехорошо, но никак не могу удержаться. — Он посмотрел на мать. Чего он ждет? Дозволения? Наказания?

Она кивнула. И заговорила:

— Я в ту субботу, когда услышала, что ты будешь преподавать, была в церкви, и викарий читал из Книги Иакова. Помню одну строчку: «Не многие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению». — Слова она произносила медленно. — И я тогда про себя подумала: надо бы Крису исправиться, если уже не исправился. А потом огляделась — папы твоего уже нет, а ты у нас ученый и профессор того да сего. Я, бывало, думала про себя: нет, здесь он не был бы счастлив. И он бы отсюда никогда не выкарабкался, когда бы не было в нем маленько от нечистого. Ну я и подумала: ежели он никого не станет обижать, так и ладно. Подумала: вся Крисова ложь на деле-то только вела его к правде.

Криса тронула эта материнская тирада. Ее набожность всегда его бесила. И то, что она готова ею поступиться ради него, показалось трогательным — никак он на такое не рассчитывал. Обычно она была предана Господу безраздельно, а сейчас, помимо прочего, лежала на смертном одре и приближалась к Спасителю.

— Крис?

— Да, мам?

— Я хочу домой.

Дверь палаты открылась, на пороге появился Коннор. Крис его едва заметил: он пытался осмыслить слова матери. Коннор, не обращая на Криса никакого внимания, опустил руку Дороти на плечо.

— Слыхал, вам сегодня гораздо лучше?

Она кивнула.

— Да, от билирубина бывает дискомфорт, зуд, сознание путается. Крис, ваша мама сказала, что помнит, где лежит документ, который мы вас просили привезти.

— В морозилке, — откликнулась Дороти. — Он в морозилке.

Крис посмотрел на Коннора, вскинул руки:

— Прекрасные новости! Никогда бы не подумал. В жизни бы не догадался там искать. Прямо сейчас съезжу и посмотрю.

— Отлично, — сказал Коннор, устремив на Криса укоряющий взгляд.

Интересно, подумал Крис, а его она зовет Крисом?

* * *

До маминого дома Крис доехал очень быстро, так и не придумав, что теперь делать. Именно из-за понимания, что забирать там нечего и смысла в поездке никакого, он ехал все быстрее, все больше спешил. Гнал по узким проселкам, приоткрыв окно в машине, чтобы впустить струйку теплого послеполуденного воздуха и вспомнить, что у него есть кожа, нейроны, что он человек, хотя, когда он окидывал взглядом горизонт своего прошлого и проступков, ощущение себя как личности постоянно дробилось. Доехав, он открыл дверь запасным ключом и на сей раз сунул его в карман, решив, что еще вернется. Накатила страшная мысль: а вдруг дед Натли бросил кормить овец, одна из них сбежала или, хуже того, они погибли от голода. Заглянул во двор — там уже расцвело все, что Дороти посадила в прошлом году. Дед Натли поливал, однако сорняки разрослись невозбранно; картина, которую он нарисовал матери, разумеется, оказалась ложью. Он вышел через заднюю дверь, продрался по саду к сараю, увидел там Федди, Недди и Бетти. Слава богу, подумал он. Они посмотрели на него с любопытством, явно прося еды. Корыто было полно воды.

Крис вернулся в дом, слегка пугающий своей опрятностью, нежилой. На всех поверхностях скопился слой пыли, но нигде не было никакого хлама. Он немного постоял, плохо понимая, что делать дальше. В морозилке, ясное дело, никакого документа не лежало. Крис зажег свет, еще раз выглянул в сад, потом вытащил листы бумаги из кармана, развернул: «Отказываюсь от любого медицинского вмеша… продление моей жизни».

Крис вышел наружу, присел у сарая на старую пропахшую навозом солому. Вытащил из переднего кармана сигарету, закурил.

— Бе-е-е, — обратилась к нему Федди.

— Ты правда так считаешь? — поддержал беседу Крис.

— Бе-е, — подтвердила Недди.

Крис мало общался с этими тремя сестричками, потому что уехал из дому задолго до их рождения. Зато был знаком с их мамой Чернушкой, названной так за цвет шерсти. Она родилась перед самым самоубийством его отца, и хотя черные овцы считались плохой приметой, Дороти ее оставила и вырастила в доме. Раз в год приезжая в гости из университета и аспирантуры, Крис всякий раз предвкушал встречу с Чернушкой, которая превратилась в огромный черный шар, потому что продавать ее шерсть было бессмысленно — такую не перекрасишь. Он хотел, чтобы на их с Дианой свадьбе Чернушка несла кольца. Диана и ее родители решительно воспротивились.

Когда он впервые увидел Диану, на ней было шерстяное пальто необычайного красного цвета, искрометно-карминового. Это было на первом занятии первой студенческой группы, где ему — молодому кембриджскому преподавателю с почти опубликованной монографией — поручили вести семинары. На следующее занятие она пришла с красным поясом, потом в красных туфлях, Криса это сводило с ума, она будто бы знала, что его к ней тянет, и хотела над ним посмеяться. Через некоторое время она попросила его посмотреть одну ее работу, он сделал это с энтузиазмом. Она писала о погребальных постройках у этрусков. Из той главы впоследствии выросла ее диссертация. Стиль у нее был недурной, но не блестящий. Например, иногда возникали сложности с согласованием существительных в сложных предложениях, а таких в тексте было много. Крис отметил это в своих комментариях, пока они флиртовали. Через месяц, прочитав новый вариант, обнаружил, что она продолжает тут и там делать ту же ошибку, после чего окончательно уверился в том, что о помощи она попросила исключительно ради общения с ним.

Крис никогда не изменял Диане, ни единого раза, видимо в силу нутряного почтения к эпохальному союзу родителей — тридцать один год. Впрочем, в мыслях-то изменял — постепенно, незаметно все первые два года работы с Тессой-аспиранткой, а потом скачкообразно, когда она достигла нового, блистательного уровня научных свершений. Он прекрасно помнил точку невозврата: ее работа по Вергилию забуксовала, она ничего не прислала ему перед встречей у него в кабинете.

— Простите, у меня для вас больше ничего нет, — сказала она тогда.

— «Больше» означает, что хоть что-то все-таки есть, — ответил он. — А ничего может быть хоть больше, хоть меньше, все едино.

Он тогда впервые заговорил с ней резко. Через месяц на столе у него лежала рукопись статьи про Аполлона и Дафну.

Крис закурил еще одну сигарету и стал продираться сквозь сорняки. Все три овечки посмотрели на него томными глазами своей матери. Диана и ее родители решительно воспротивились, когда он предложил, чтобы Чернушка несла обручальные кольца, что было логично, поскольку речь шла о свадьбе на двести пятьдесят человек в Хедсор-хаузе, в роскошном стеклянном павильоне. Отец Дианы торговал акциями еще до того, как торговля акциями стала приносить колоссальные прибыли, и продолжал торговать акциями, когда в восьмидесятые она стала эти прибыли приносить. Крис, которому страшно хотелось забыть о собственном происхождении, позволил сделать себя пешкой в этой игре, игрушкой, статус которой определялся его оксфордской родословной, тем, как далеко он сумел уйти от своих скромных корней. Ее семья и их деньги поглотили его целиком. Только любовь к Тессе слегка ослабила мертвую хватку на его детстве.

Черные бараны встречаются куда чаще черных овец, так что Чернушка была подлинной диковинкой. Чернушка, Чернушка. Очень он любил Чернушку. Когда она разродилась, они без всякого удивления обнаружили, что ягнята ее покрыты мягким белым пушком. Темная шерсть — рецессивный ген. Они с матерью много лет не разговаривали, а потом она позвонила сказать, что Чернушка умерла. Он помог похоронить ее в нескольких метрах от того места, где сейчас сидел. Жаль, что Тесса так и не познакомилась с Чернушкой. Они бы наверняка друг другу понравились.

Крис затушил окурок и посмотрел на овечек, так и не придумав, что ему делать дальше.

* * *

Начал он с низовых сорняков. Мокрица. Портулак. Белокудренник. В сарае стояла тяпка, но он решил, что справится и руками. Солнце скатилось к самому горизонту, однако в сером свечении сумерек все еще различались очертания стеблей. Сорванные сорняки он бросал в тачку. Старался не вырывать цветы. С высокими — коммелиной, галинсогой, амарантом — все оказалось проще. Радуясь, что столько играл в теннис, он припадал к самой земле, покрываясь лигнином, почвой, лепестками, корневищами. Одежда на нем была чужая — мать сохранила часть отцовских вещей, в том числе и прорезиненную куртку, так что Крис облачился в обтрепанные штаны и рубаху. Этим одежкам конец, хотя от них и пахнет древними деревянными ящиками комода и отцовским потом, настоянным за много десятилетий, — пахнет детством. В садовом фонаре перегорела лампочка, новую он не нашел, поэтому, когда стемнело, прикрепил к старой шляпе фонарик наподобие шахтерской блендочки. С толстыми стержневыми корнями все оказалось сложнее, они не поддавались, а если выходили, то тянули за собой корни цветов. Приходилось их аккуратно обкапывать тяпкой и уговаривать, убеждать, что в другом месте им будет только лучше. Нужно было, чтобы они сами захотели наружу. Он представил себе, что играет с ними в такую игру — убеждение. А корни у некоторых уходили вглубь сантиметров на тридцать. Он каждому нашептывал, как замечательно ему будет на поверхности, — там можно впивать солнечные лучи, освободившись от земляной удавки, листья с ними, корнями, обошлись не по справедливости, систематически их подавляли и загоняли вглубь в течение всего их единого процесса эволюции. Крис сообщал им, что сорняк — тот же цветок, но выросший не на месте. Втирался в доверие. Лгал, орудуя тяпкой, причем орудовал нежно, будто подбадривал, а потом грузил их в тачку рядом с родичами, в непроглядно черной ночи, выдернув предварительно из родного ложа.

* * *

В хоспис Крис вернулся на следующий день ранним утром; Элизабет опять сидела за стойкой регистратуры. Закончив прополку, он вытер пыль в доме, а потом уснул прямо в перепачканной отцовской одежде. К регистратуре он подошел уже в собственных вчерашних брюках и блейзере, выложил на стойку медицинское завещание и спросил, может ли перевести мать на домашний режим с сестринским сопровождением. Элизабет явно удивилась, но потом ответила, что сейчас же начнет оформлять документы. Крис попросил разрешения пока погулять с мамой по саду.

Когда медсестра отключила Дороти от капельниц, помогла усадить ее в коляску и прикрепила мочеприемник с катетером к бедру, Крис действительно прокатил ее по саду, где росли дивные японские клены. А потом подписал бумагу, согласно которой хоспис переводил его мать из статуса постоянного пациента в надомный статус; по тому же документу Крис брал на себя всю ответственность за ее состояние.

* * *

Родительская постель, в которой лежала одна лишь Дороти, казалась огромной. Крис подпер мать подушками, чтобы легче было дышать, ноги накрыл любимым шерстяным одеялом из «Саутдауна». Между ее ногами и изножьем кровати осталось очень много места, — Крис вспомнил, что однажды видел, как родители спят в этой постели, как им там вдвоем тесно. Дороти дышала глубоко и медленно, и каждый ее вдох казался ему последним. Нервы у Криса были на пределе.

— Мам, — звал он время от времени, только чтобы убедиться, что она еще жива.

Она кивала или издавала тихий-тихий звук.

Крис понятия не имел, сколько ей осталось, понимает ли она, что дома. Полагал, что отсутствие антибиотиков ускорит процесс, одновременно переживал за все предсмертные телесные трудности, предсказать которые был не в состоянии. Он с утра ничего не ел, его подташнивало, очень хотелось выпить, но спиртного в доме не водилось. Так и подмывало кому-нибудь позвонить, однако он удовольствовался тем, что сел у самой постели на домодельный деревянный стул и попытался сохранять спокойствие, хотя каждый мамин вздох растягивался до бесконечности. Прошел примерно час, она начала постанывать, кривиться. Сознание прояснилось.

— Крис, Крис… больно.

— Знаю, мам. Коннор скоро приедет.

— Мы дома?

— Да.

— Я так и думала.

Сил содрогнуться у нее не было, вся боль обозначилась на лице — оно сморщилось, исказилось. Крис начал тревожиться. Повинуясь некоему инстинкту, придвинул стул ближе к кровати. Рука матери выпросталась из-под одеяла, отыскала его руку. Еще час они просидели так: он держал ее руку, с которой так и не сняли браслет хэмпширского хосписа, она дышала и постанывала. Пели птицы. Время ширилось.

— Щеглы, — с трудом выговорила Дороти.

Когда Крис почувствовал, что мама, похоже, задремывает, снаружи раздался скрип автомобильных шин. Он открыл, мимо него прошел Коннор с медицинским чемоданчиком.

Он привез упакованный обед из столовой хосписа, порцию для Криса, другую для Дороти, и еще бумаги, которые Крис должен был подписать. Показал, как дробить таблетки морфина и растворять их в воде, выдал написанный от руки график приема. Также прибыли капсулы клетчатки, слабительное, судно, запас постельного белья, книжка с инструкциями. Коннор сказал, что снова приедет завтра на всю середину дня, чтобы Крис съездил в Оксфорд за вещами.

Прежде чем стемнело, Крис отыскал в мешке у сарая злаковую смесь, покормил овечек. Шершавые языки и запах ланолина от шкуры воскресили совсем давние детские воспоминания, те накрыли его с головой; он то и дело осознавал, что задыхается, — вспоминать детство все равно что тонуть, подумал он. Все отягощалось затрудненным дыханием матери, дребезгом у нее в груди, четким ощущением, что в легких скапливается жидкость. Солнце, скатываясь вниз, просеивалось сквозь облака, чувство одиночества и краха приобрело остроту, какой он не припоминал, с которой не справлялся. Он долго просидел на деревянном стуле рядом с Дороти, во мгле, составляя короткое сообщение Тессе, вслушиваясь в медленное тяжелое дыхание — вздох мог растянуться на полминуты или даже на минуту, каждый отвлекал его, будто бы задавая вопрос: это последний? Он сочинял текст, и лицо его мерцало во тьме.

ЧАСТЬ V

дорогая тесса, нет слов

Тесса не прочитала ни одного сообщения Криса с тех пор, как прилетела в Италию, но это высветилось на экране, и она волей-неволей увидела начало: «дорогая тесса, нет слов».

Открыла она его не сразу, однако откровенно официальное обращение вдруг навело ее на мысль, что он пересмотрел свою позицию. Она сидела рядом с датчанкой, летевшей в Лондон по приглашению сестры, — та надеялась с ней помириться после долгих лет отчуждения. Сестра ее преуспела на поприще какого-то бизнес-консультирования и перебралась в Англию, теперь у нее двое детей и муж, тоже весьма преуспевающий, и пять лет назад она оборвала с Исильдой все отношения.

— Первая ваша ошибка заключается в том, что вы летите в Лондон, — наставляла соседку Тесса. — Если ей нужно ваше прощение, она сама к вам приедет.

Тесса дала Исильде свой номер телефона, потому что, если честно, та казалась совершенно безнадежной. Сестра из нее веревки вить будет.

Что до сестры самой Тессы, та ей так и не ответила — возможно, это повлияло на мнение Тессы о склонной к лаконизму лондонской сестрице Исильды. При этом события последних двух недель сильно возвысили Тессу в собственном мнении. Забрав сумку и сойдя на трап самолета в обществе других пассажиров, по преимуществу британцев и датчан, она позволила себе ощутить на один миг беспримесное блаженство, вспоминая бессонницу и отчаяние, которые погнали ее в Италию, страх, головную боль и ногти, обгрызенные едва ли не до кутикул.

До точки ясности она пока не добралась, об этом и помышлять-то было рано, и отчетливым о том напоминанием стали другие сообщения в телефоне, которые она только сейчас просмотрела: одно из них от управляющей компании, которая первого апреля не получила от нее арендную плату. Сегодня было уже пятое.

Когда они эксгумировали Сульпицию, перед Тессой встал вопрос: почему в «Суде» сказано, что Марий, муж Сульпиции, и есть тот поэт, который писал стихи про ампутацию и пользовался хромыми ямбами. Для Тессы же после того, как она выяснила, что Сульпиция в буквальном смысле лишилась ноги, в буквальном смысле пережила ампутацию, стало ясно как день, что это она автор стихов. Метафоры про ампутацию никакие не метафоры. Хромые ямбы выбрал себе в качестве основного размера человек, который действительно хромал при ходьбе. Тесса слетала в Копенгаген, где на кафедре классической филологии работала Грета Делойт, главный специалист по «Суде». Она отменила выплату аренды в первый день месяца и, добавив университетскую стипендию, которую ей перевели накануне, заплатила за перелет. Грета помогла ей отследить, что запись в «Суде» основывается на утраченных трудах римского грамматика Проба периода поздней Античности. Тессу это взволновало, потому что это был тот самый Проб, которого Джорджо Валла, ученый эпохи Возрождения, цитирует в комментариях к Ювеналу. В цитате содержались единственные сохранившиеся строки древнеримской поэтессы, которую тоже звали Сульпиция:

si me cadurcis restitutis fasciis

nudam Caleno concubantem proferat

Если опоры матраса будут возвращены,

на нем предстану я обнаженной, спящей с Каленом.

Разумеется, труды Проба не сохранились. Сохранились цитаты второго порядка, как, например, у Валлы. Сам Валла считал, что цитирует две строки некоего Сульпиция, мужчины, и только потом один ученый эпохи Возрождения заметил, что поэтесса Сульпиция и ее муж Кален упомянуты в двух эпиграммах Марциала, — тогда данные подправили и автором стихов стала значиться Сульпиция, а не Сульпиций. Заковыка заключалась в том, что какой-то более поздний комментатор перепутал пол автора, которого цитировал Проб: если перепутал Валла, что мешало автору «Суды» повторить его ошибку? Тесса сама удивлялась тому, как стремительно она движется по логическим цепочкам, которые ведут к одной цели, в которой настоящим автором оказывается Сульпиция. Прежде, во время обсуждения древнеримских поэтесс — а их текстов почти не сохранилось, да и авторство сохранившихся оспаривалось, — она постоянно выступала против предвзятого мнения коллег-женщин. Она чувствовала, что они ищут только те данные, которые подтверждают их выводы, и ей это не нравилось. Столько шума, столько спорных вещей: лирический герой, подпорченные рукописи, полное отсутствие каких-либо подтверждений, — они оказывались в положении первооткрывателей-испанцев, считавших, что попали в Индию. Искали Индию и видели ее там, где ее не было. Совсем не как Генриетта Суон Левитт, которая просто наблюдала вблизи свои цефеиды и решила на основании наблюдений сделать выводы, оказавшиеся верными. Тесса всегда боялась превратиться человека, который подгоняет данные под выводы, а сейчас, как оно ни печально, занималась именно этим.

* * *

Попав в Оксфорд, Тесса с облегчением убедилась, что ее ключом все еще можно открыть квартиру — домовладелец не поменял замки. Однако, включив свет в большой комнате, она тут же дернулась — точно так же, как и перед отъездом в Италию. Она на темной боковой улочке. Окна вдруг показались очень большими. Всю комнату видно снаружи, «нет слов».

Она тщательно задернула шторы и заперла дверь. Что Крис мог ей написать? Какое-то извинение?

В разговорах с Гретой Тесса старалась поменьше раскрывать карты, но в итоге все-таки призналась, что, похоже, обнаружила материальные объекты, связанные с Публием Марием Сцевой. Грета без обиняков сказала, что такое наверняка заинтересует многих издателей по всему миру: все стыки между филологией и материальной культурой неизменно вызывают фурор.

— Боже упаси нам стать теми, кто превратит классическую филологию в поле совместных исследований, — покачала она головой, — в котором нам придется заниматься одно временно археологией, историей, филологией et cetera, чтобы выяснить, что происходило в эпохах, которые мы изучаем. Тем не менее, даже если ее будущая статья про Сульпицию прогремит на весь свет, просто уехать из Вестфалинга и обосноваться на следующий год в доме у сестры для Тессы не выход. Да-да, с вами крутейшая новая латинистка Тесса Темплтон, прямо с дивана в доме своей сестры в Хобокене. Ей так и представлялся этот плакат. Выдающаяся диванная исследовательница. Тесса Темплтон в заглавии публикации, без аффилиации с каким бы то ни было университетом — все сочтут ее обычной дилетанткой. И верить ей никто не захочет. Пойти в стажеры — это позорный шаг назад, даже при условии, что такая вакансия найдется, ведь сезон подачи заявлений почти закончен.

Тесса разблокировала телефон и прочитала сообщение.

дорогая тесса, нет слов, чтобы извиниться за мой поступок, я говорю это от всей души, готов на все, чтобы загладить вину, ты потрясающий ученый и человек, тебя ждет блестящая карьера, как со мной, так и без меня, это я тебе обещаю, пожалуйста, давай встретимся, если ты в городе, переживаю за тебя, твой Крис

С первого раза Тесса поняла далеко не все, и все же это послание в буквальном смысле выбило почву у нее из-под ног: с тех пор, как она увидела рекомендательное письмо, каждое слово, написанное его рукой, так и дышало змеиным лицемерием. Перечитывая, она подумала, что и поступок его, собственно, сводился к словам, преступление его сводилось к словам, тот, другой, текст стал физическим воплощением содеянного им, — а теперь он прибегает к словам в попытке ее переубедить, доказать, что она совершит непростительную ошибку, отказавшись ему доверять. Но где же здесь речь о действии? Она сознавала, что с его стороны было бы правильно предложить какие-то действия в качестве шагов к искуплению, хотя бы намекнуть, что существует бытие, в котором он не средоточие всего и вся, — но, с другой стороны, было ясно: говорить-то он может что угодно. О его нравственных качествах — или отсутствии таковых — она вообще больше не думала. Это все равно что считать раковую опухоль безнравственной. Она просто растет как растет.

Так что для нее написать на Криса жалобу будет все равно что пройти курс химиотерапии. Да, в результате можно избавиться от рака. Но в процессе организм будет отравлен. Значит, нужно взвесить пользу и риски. Идеальный выход — таргетная хирургия, высокоточное вмешательство с целью удаления опухоли. Отчасти поэтому Тесса не спешила никого оповещать о своей находке — особенно внутри профессионального сообщества. Потому что тогда болезнь перекинется и на лимфоузлы.

«переживаю за тебя»

Тесса вспомнила слова, которые Аполлон говорит Дафне, преследуя ее: он, мол, переживает, что, спасаясь бегством, она расцарапает ноги. Типа, спасибо, Аполлон, что подумал о моем благополучии.

По экрану скользнуло сообщение от Лукреции: «tutto bene? долетела нормально?»

Лукреция собиралась сообщить Эдварду, что они обнаружили бедренную кость, обрезанную с дистального конца, с насечками, напоминающими след от пилы хирурга. Пока, однако, она обещала, по просьбе Тессы, не упоминать про Мария и Сульпицию.

Тесса набрала ее номер.

— Ты где сейчас? — спросила Лукреция.

— В Оксфорде.

— Узнала что-то полезное у Греты?

— Более чем.

— И что дальше?

— Сходить в Бодлиану.

Лукреция рассмеялась:

— Аж в Бодлиану? Даль-то какая.

— Ну, даже не знаю, — с улыбкой ответила Тесса. — Квартира у меня не так уж далеко от М40.

— То есть, может, и доберешься.

— Надеюсь, это конец пути.

— Да! Я рассказала Эду про бедренную кость, он очень заинтересовался и мечтает ее увидеть, когда к нам приедет. Про эпитафию я промолчала, так что он ничего не знает ни про Мария, ни про Сульпицию — ну, и я, как ты понимаешь, тоже не в курсе. Через недельку позвоню своей старой приятельнице Тессе Темплтон в Оксфорд и попрошу ее взглянуть на фрагменты стихотворной надписи.

— И тогда-то я тебе и сообщу про Мария Сцеву и Сульпицию в текстологических анналах.

— А я объявлю Эдварду, что мы обнаружили тело поэта — или поэтов, — добавила Лукреция.

В рамках такого плана Тесса лишалась — в официальном нарративе — части своих заслуг: того, что это она обнаружила связь между словами Конти и упоминанием urinator, с одной стороны, и Изола-Сакра — с другой, того, что это она вычислила гробницу Мария и Сульпиции по одному слову из эпитафии. Но она готова была этим пожертвовать ради Лукреции, которая прикрывала ее, сильно рискуя, и помогала выиграть время, чтобы Тесса собрала все необходимые данные для статьи об истинном авторе стихов.

— Думаю, все-таки одного поэта, — уточнила Тесса. — И полагаю, это Сульпиция.

— Che grande![4] — восхитилась Лукреция.

Тесса помимо воли улыбнулась; она уже скучала по их с Лукрецией разговорам.

— А как там Альберто?

Лукреция рассмеялась, но первые ее слова съел телефон.

— …Совсем не слушает. А я такая: у меня в лаборатории шестьдесят два мужских черепа, все глухие. Еще один дома мне не нужен.

Тесса рассмеялась:

— Забавно. А он что говорит?

Лукреция тоже рассмеялась:

— Ой, такое не переводится.

Они помолчали.

— Короче, Крис прислал мне сообщение.

— И что пишет?

— Ну, в принципе, извиняется. Спрашивает, можем ли мы повидаться, если я в городе. Он, полагаю, без понятия, где я была. Я ему, разумеется, ничего не говорила. Пишет, что переживает за меня, только вот если бы он действительно переживал за мое будущее, не стал бы рушить к чертям мою гребаную карьеру.

Лукреция рассмеялась.

— Так ты собираешься с ним встречаться? — спросила она.

— Не знаю, — созналась Тесса. — Мне до определенной степени любопытно, что он мне скажет. Типа, что он собирается делать для исправления ситуации. Ну и это письмо о приглашении в Вестфалинг все давит мне на мозги. Рано или поздно ведь нужно на него ответить.

— Наверное, тебе стоит его выслушать, — согласилась Лукреция. — Так жизнь станет куда проще.

— Так — это как?

— Если вы с Крисом снова будете работать вместе, я смогу все рассказать Эдварду. Мне, знаешь, не нравятся все эти шуры-муры.

— Ты имеешь в виду фигли-мигли?

— Ха! Разумеется. Фигли-мигли. Шуры-муры это как раз очень даже по мне.

Тесса рассмеялась:

— Альберто я этого не скажу.

— Да он тебя все равно не услышит, — ответила Лукреция.

— Если тебе все-таки придется все рассказать Эдварду, еще раз прошу: предупреди меня, пожалуйста.

— Если тебе Крису — тоже.

Они повесили трубки, уговорившись оставаться на связи и увидеться, когда Лукреция вернется в Оксфорд или — это предположение выдвинула Лукреция — когда Тесса получит грант, чтобы опять приехать на Изола-Сакра. Тесса представила себе Лукрецию на балконе их дома. Там сейчас, наверное, тепло. Они уселись бы под бельевой веревкой, обозревая окрестности, — кусок земли, который постоянно как бы норовил уплыть прочь, унося их с собой, но почему-то оставался на месте уже тысячи лет.

Прежде чем лечь спать, Тесса ответила на письмо Криса: «в три часа, Нерон?»

* * *

Увидев сообщение, Крис воспрянул духом. Сел на диване, где спал, принялся вытаскивать клочья овечьей шерсти из трусов и волос. Рассветало. Из соседней комнаты доносилось влажное дыхание Дороти. Скоро восемь утра.

Он знал, что обычно Дороти просыпалась и вставала в шесть. Он уложил ее в десять, но спала она плохо: в полночь пришлось отвести ее в туалет, а в четыре она разбудила его стонами. Пора было давать морфин, и он не поскупился на дозу.

Коннор обещал приехать к полудню — Крису с запасом хватит времени доехать до Оксфорда, сложить вещи, забрать и красиво завернуть Бейнеке перед встречей с Тессой. Ему очень нужно было ее увидеть. Он зашел на кухню, приготовил себе завтрак, добавив зеленый лук из сада, намешал размятых фруктов с овсянкой в миску для Дороти, когда она проснулась. Заварил чай, стал гадать, действительно ли Тесса что-то обнаружила в Италии и как ему к ней подступиться нынче днем. Нужно вернуть ее расположение. Он наверняка может оказать ей какую-то важную услугу в работе над Марием. Не только подарить книгу.

Он стремительно шагнул в соседнюю комнату и немного понаблюдал за матерью: она лежала, глядя в потолок, дышала тяжело, но все-таки дышала.

Стоя над ней и ложкой стряхивая с бортика миски последнюю ниточку лука, он вспомнил Дороти, лежащую на полу сарая: в волосах солома, дышит с трудом. Он тогда был еще ребенком. Вряд ли он стал бы придавать особое значение тому, что дома его бьют, если бы не та история с граблями.

Крис получил хорошие оценки на выпускных экзаменах в средней школе — ему полагалась стипендия для перевода в частную гимназию. Мать отговаривала его подавать на стипендию. Он подделал ее подпись.

Узнав из письма, что его зачислили, она схватила скалку и выгнала его во двор. Он укрылся в сарае, зная, что она полезет и туда, услышал снаружи ее шаги и резко выставил ручку граблей за порог. Раздался удар — ему показалось, что он попал по чему-то стальному, по телу прокатилась дрожь. И грабли, и мать упали внутрь сарая. Она издала звук, какой издает умирающее животное, отчаянный хрип, и он не сразу понял, что она пытается вдохнуть. Руки у него тряслись. Скалка лежала с ней рядом. Она уставилась на потолок, а он смотрел в ее голубые глаза, расширившиеся от ужаса. В волосы ей набилась солома. Плохо понимая, она все еще опасна или уже нет, он ногой отшвырнул скалку подальше, а потом встал рядом с матерью на колени.

На следующий день она сказала: большое счастье, что тебя примут где-то еще, потому что здесь тебе больше места нет.

Мать от него отреклась, может, просто боялась его — этого он не знал. В любом случае, после истории с граблями она захотела от него избавиться. История с граблями осталась в их общем прошлом. Он никому ее не рассказывал.

* * *

Крис приготовился, что на втором километре по шоссе увидит поврежденное ограждение. Подумал: там, наверное, должны валяться ошметки протекторов, обломки ходовой от кучи машин, осколки разбитых фар — но сам он вроде как ни разу там этого не видел. Всегда проскакивал мимо на большой скорости. Сердце застучало быстрее, нога невольно приподнялась над педалью, «фиат» замедлил ход. Крис превратился в этакую собачку Павлова. Перестроился в правую полосу, увидел вдали рекламный щит — он был близко к месту аварии, — а под ним людей. Людей в жилетах, которые ему казались светло-серыми, но он знал, что это светоотражающие жилеты. Неоновые — так про них однажды сказала Диана. От νέος — «новый». Они чинили ограждение. Поврежденную секцию сняли — он видел, что она лежит на обочине, прямо за ними, на солнце, точно убитое животное, никому не интересное, а рядом лежала новая секция, которую они собирались устанавливать. Один из рабочих поднял на Криса глаза — он сильно сбросил скорость, — и Крису показалось, что на миг взгляды их встретились, хотя он и не мог сказать наверняка, что рабочий вообще его видит; тут он нажал на газ и умчался прочь. Ну вот, пропала важная для него точка отсчета по пути из Хэмпшира в Оксфорд. С другой стороны, это, пожалуй, хороший знак — что все починили. Тем не менее Крис был внутренне против, испытывал какую-то дурацкую досаду. Все так поступают. Пытаются сделать вид, что ничего не случилось.

До дому Крис доехал в самом начале второго. Сложил вещи в кожаную сумку — дорогой подарок от Дианы — так, чтобы одежды хватило на четыре дня, добавил всякие бумажки, которыми долго пренебрегал, — в основном заявки на дипломные работы, которые должен был подписать, чтобы на них выделили деньги. Бросил туда же бутылку своего любимого торфянистого виски. Больше ему, в принципе, ничего особо не было нужно. Ноутбук есть, зубная щетка тоже, плюс зарядники и телефон. Нужно, правда, зайти в колледж за Бейнеке, ну и нормально, кафе «Нерон» ведь совсем рядом.

Крис пошел пешком, и его вдруг страшно начало смущать то, как мало он знает про отношения Тессы с Марием. Если они нашли нечто такое, что заслуживает финансирования, заявку подавать должен обязательно он — у Тессы пока даже степени нет. Более того, работать придется совместно с Эдом Трелони. Тут Крису вдруг показалось, что, хотя он и принял решение больше не нарушать личных границ Тессы и не лазать в ее почту, вряд ли будет таким уж серьезным прегрешением, если он выяснит, что именно там случилось в Италии. Он зашел в «Дебенэм» купить оберточной бумаги. Нашлась отличная — плотная алая и бордовая, для него сероватая, с тиснеными полосками цвета жженой умбры, который он очень любил. Хотя, возможно, она предпочитает какой-то другой цвет — в каком там платье она пришла в прошлом году на бал классиков? Говорила, в зеленом. Возможно, в неоновом.

— Помочь вам? — обратилась к нему молоденькая продавщица. Волосы выкрашены в очень светлый цвет (так ему показалось), губы намазаны блеском.

— Пожалуй, да. Я частично дальтоник, а мне нужна бумага красивого, сочного зеленого цвета.

— А, — сказала она, — ну вот есть симпатичная светло-зеленая, с розовыми крапинками, они ее очень оживляют. — Кончики ее пальцев легли на серый рулон с едва заметными точками более светлого серого. — А эта чисто зеленого цвета, потемнее, почти синяя. Кажется, правильно это называется «нильский зеленый». — Кончики пальцев легли на другой серый рулон.

Крис вздохнул.

— А какая вам больше нравится? — спросил он.

— Светло-зеленая очень симпатичная. Крапинки такие веселые. Если бы мне дарили, я бы обрадовалась.

— Отлично, — сказал Крис. — Вот «нильскую» и возьму.

* * *

Крис всегда любил заворачивать подарки. У него хорошо получалось просчитать длину и конфигурацию, он мог безошибочно прикинуть, сколько отрезать, чтобы подарок аккуратно уместился, сколько добавить на загиб по углам. Он ловко орудовал ножницами, у него получались безупречно прямые линии; иногда даже не приходилось выравнивать срез по краю рулона. Видимо, в нем жили многие поколения пастухов, Эклсов, которые работали руками, состригали руно с саутдаунских овец, — а стричь их очень сложно, потому что шерстью они обрастают до самых глаз. Морды им нужно обстригать аккуратно, приловчившись. Крис завернул Бейнеке в якобы зеленую бумагу, по минимуму используя скотч — занимался он этим за своим письменным столом в Вестфалинге и закончил к четверти третьего. На этом дела у него иссякли, нервы опять начали шалить. Нужно собрать как можно больше сведений. Он решил позвонить Эду.

Тот ответил на третьем гудке.

— Крис, старина, как жизнь? — спросил он обычным своим скрипучим голосом.

— Все хорошо, Эд. Я тебя ни от чего не отрываю?

— Ни от чего особо важного, — ответил Эд.

— Вот и отлично. — Крис рассмеялся и после еще нескольких любезностей перешел к делу: — Итак, Марий.

На том конце повисла пауза — Крис не знал, как ее трактовать. — Кто? — наконец откликнулся Трелони.

— Захоронение в Остии, — пояснил Крис, пытаясь понять, специально ли его водят за нос.

— На Изола-Сакра? — уточнил Эд.

— Да.

— И который Марий тебя интересует? — спросил Эд.

— Публий Марий Сцева.

Эд снова умолк.

— Что-то я не понимаю.

Крис рассмеялся, уверившись в том, что Эд прикидывается, что, мол, ничего мы там не находили.

— Эд, я знаю, что серебряный век — не моя специализация. — Погоди-ка, на Изола-Сакра есть какой-то поэт серебряного века?

— Ну да, вернее, его останки.

— В первый раз слышу, — ответил Эд.

Крис помолчал. Кто бы подумал, что Эд так ловко умеет врать. Как натурально изобразил удивление!

— То есть на Изола-Сакра нет захоронения Публия Мария Сцевы, мужа Сульпиции? — уточнил он.

— Слушай, Крис, мне нужно посмотреть в список. Ну не помню я наизусть все имена из трех разных раскопов. А откуда у тебя такие сведения?

Крис решил сдать назад. Хотя и не исключено, что Эд все-таки хитрит.

— Может, сведения и неверные — я узнал от одной из учениц, — ответил он совершенно честно.

— Крис, я правда не понимаю, о чем ты. Но вечером спрошу у руководителя раскопок.

— Сообщишь, что тебе скажут? — попросил Крис. — Может, это все ерунда, кто-то что-то перепутал.

— Крис, я даже не знаю, что и думать. Надеюсь, разумеется, что ты прав, но меня просто бесит, что я об этом узнаю последним.

Крис, не на шутку растерявшись, тут же решил, что ему нужно хотя бы самому разобраться в том, чем Тесса занималась две последние недели. Он быстренько достал ноутбук, открыл бэкап-программу и залез в ее аккаунт. На чем свет кляня университетский вайфай, он смотрел, как черточка загрузки застревает, чуть удлиняется и застревает снова, точно заартачившаяся лошадь. В почту он попал без десяти три. Просмотрел сообщения, отыскивая адресованные Эду Трелони, ничего не нашел. В основном Тесса переписывалась с Лукрецией Пагани — он тут же выяснил в интернете, что именно она и руководит раскопками на Изола-Сакра. В списке получателей Эда Трелони не было. Второго апреля Тесса, судя по всему, летала в Копенгаген (он нашел электронный билет) и оттуда отправила Лукреции умоляющее послание — ничего пока не говорить Эдварду. Так, значит, Эдвард действительно не в курсе. В письмах упоминался некий загадочный «образец», но, увидев, что Лукреция прислала Тессе сообщение с подтверждением, что на кости видны следы хирургической пилы, а также заживления после ампутации, Крис тут же понял: речь идет о Марии.

* * *

В кафе «Нерон» Крис пришел на пять минут раньше срока, с зеленым-не-зеленым подарком под мышкой, все гадая, как это Тесса выюлила у Лукреции согласие скрыть такие важные сведения от руководителя. Неужели начался всемирный бунт против руководителей? Руководители всех стран, объединяйтесь? Чтобы вообще завести разговор о Марии, придется сказать, что он все это узнал от Эда — Крис решил, что этот блеф, пожалуй, себя оправдает. Или можно просто спросить у Тессы, где она была, — интересно, скажет ли она правду. Главное, с ней помириться.

Он прошел через книжный магазин в кафе. Они уже встречались тут однажды — он тогда только стал ее научным руководителем. Вспомнил, что они сидели в дальнем зале, с видом на Брод-стрит. Сейчас народу в кафе было немного — каникулы. Из колонок тихо звучала какая-то модная музыка. Войдя, он не увидел Тессы. Присмотрел столик подальше, тот же самый, за которым они уже встречались, в этом он почти не сомневался. Повесил пальто на спинку стула, подарок положил на стол, пошел заказать себе двойной американо, а Тессе — чайник черного чая с ложечкой меда. Посмотрел на часы. Осталось две минуты. Можно выкурить сигарету.

Само по себе открытие замечательное. Но что натолкнуло ее на мысль искать на Изола-Сакра? Настоящая загадка. И вообще они уверены в том, что эта нога, эта обрезанная бедренная кость действительно принадлежит Марию? Цельс, античный врач, пишет о медицинских ампутациях, о том, как он формирует хирургический лоскут из кожи, как обкладывает раны губками, пропитанными уксусом. Он почти современник Мария. Но нет никаких сведений о том, бывали ли эти ампутации успешными. Мария операция почти наверняка убила. Тем не менее, если его решение писать холиямбами так или иначе связано с хромотой, может, он действительно выжил, а это само по себе интересное открытие для специалистов по древней медицине.

— Двойной американо и чайник эрл грея!

Крис поставил напитки на поднос, отнес к столу. Тесса опаздывала на пять минут. Он отпил американо, уставился на пустую чайную чашку и аккуратно запакованный подарок — они дожидались Тессы. Поднял взгляд — вот и она.

— Собрался осыпать меня дарами в надежде, что я тебя прощу?

Села. Лицо слегка посмуглело, загорело — глаза так казались больше.

Он усмехнулся, прикидываясь безразличным:

— Еще и чаю тебе купил. Про чай не забудь.

Он взял чайник, предлагая ей налить, она кивнула, впервые взглянув ему в лицо. Почти испугана, подумал он, наполняя чашку; глаза бегают. А может, ей просто неловко что-то от него скрывать — например, открытие касательно Мария. Сидела она, впрочем, спокойно, собранно, в мешковатом шерстяном свитере, которого он раньше не видел. Ей свитер был не к лицу.

— У тебя, вижу, загар, — произнес он с деланой жизнерадостностью.

— Это вопрос или утверждение?

— В принципе, и то, и другое. Нет, утверждение. Провела последние недели во Флориде?

— Нет, — ответила она слегка запальчиво. — Ну а ты чем занимался?

Итак, она не стала лгать. Зато сменила тему, избегая расспросов. Гудела эспрессо-машина, гул распространялся по всему небольшому залу. Крис подался вперед, поставил локоть на стол, чтобы Тесса лучше слышала.

— Да чем обычно. Рецензии, поиски финансирования, подготовка к лекциям, увиливание от работы в библиотечном комитете — если честно, сделать дело было бы проще, чем увиливать. — Улыбки не последовало. — Еще забрал мать домой из хосписа.

Внешне Тесса никак не отреагировала на эту новость.

— В Хэмпшир? — спросила она. — И живешь с ней?

Он кивнул:

— Ей совсем недолго осталось.

— Сочувствую, Крис, — произнесла Тесса холодно.

Крис почувствовал: эта новость — оружие в его руках. Но пользоваться им не стоит: Тесса сразу раскусит его задумку.

— Почему ты тогда не с ней? — спросила она.

— После нашего разговора вернусь обратно. Приехал за вещами. Сейчас там медбрат из хосписа.

Тесса кивнула. Постучала пальцем по чашке. Он пытался угадать, о чем она думает, что прямо сейчас творится у нее в голове. Сострадает? Она вообще умеет сострадать?

— То есть ты по-прежнему на меня сердишься, — решился произнести он.

— Разумеется, — ответила Тесса. Голос у нее слегка дрогнул, что показалось Крису ужасно трогательным — сквозь ярость прорывалась грусть. Посторонний наблюдатель, наверное, счел бы их разговор сценой ревности.

— Слушай, я просто думал, что тебе нужен еще год для работы над диссертацией, но я ошибся. Скорее я даже затянул твою подготовку. Но вижу, что тебя можно отпускать в самостоятельную жизнь, — сказал Крис.

Тесса кивнула:

— А знаешь, ты прав. Слишком уж я дала волю своим амбициям.

— Амбиции дело хорошее, — заметил Крис.

— Слушай, я понимаю, о чем ты. Будучи одержима какой-то Макиавеллиевой алчностью, я считала, что, получив в Оксфорде степень, смогу стать преподавателем с благословения своего научного руководителя.

— Точно, — сказал Крис. — Я это заслужил.

— Если я просто, по присущей мне склонности, вступаю в дискуссии, ты так и скажи.

— Тесса.

— Что?

Крис ничего не ответил. Он хотел рассказать, сколько труда приложил, чтобы «Оксфорд юниверсити пресс» опубликовало ее монографию, но теперь знал, что лучше оставить ее в неведении.

— В своем роде это было даже занятно, — сказала она. — Прочитать, что ты на самом деле думаешь про меня и мою работу.

— Тесса, я на самом деле совсем не так оцениваю твою работу.

— Да что ты говоришь? — вскинулась она. — А я вот совсем запуталась, где правда, а где ложь. Когда живешь в постоянном страхе с чем-то не справиться, а потом слышишь подтверждение своих страхов из уст собственного наставника, это в своем роде облегчение. Какая-никакая ясность.

— Ну прошу тебя, не изображай жертву.

— Не изображаю. Я, блин, и есть жертва.

— Не бей лежачего, — ответил он. — Слушай, я не собираюсь оправдывать свой поступок. Но прими во внимание контекст. Я очень хочу, чтобы ты преуспела в профессии, и по ходу всего нашего знакомства я пытался этому содействовать, не так ли? Да, не все мои поступки одинаково заслуживают уважения, но твоей работой я руководил честно, разве нет? Я много лет восхищался твоими трудами. И узнал от тебя о классической литературе не меньше, чем ты от меня.

— Крис, мы разве об этом говорим? О деловых отношениях?

Крис помолчал, причем поначалу искренне недоумевая, о чем речь.

— Ты имеешь в виду природу моего восхищения.

— Да, — ответила Тесса. Она поигрывала кожаным ремешком сумки.

Крис внезапно смутился, сник от ее взгляда. Разумеется, она все знает и всегда знала. Чего он не предполагал — что она выскажет это напрямик. Да, отчасти ему хотелось, чтобы она все увидела, но признаться ей здесь, сейчас будет таким дурновкусием…

— Тесса… — начал он и умолк.

Она ждала. Нет, прямо сейчас он не мог ей открыться. Пока отношения не наладятся. Пусть она все знает, но сам он ей об этом скажет не здесь и не так.

— Крис… — произнесла она с досадой.

— Тесса, этого больше не повторится. В этом году можешь сама отправить все письма. Я готов играть в открытую. Покажу тебе все, что ты захочешь видеть. Только останься в Вестфалинге, поработай со мной над Марием. Это будет твой личный проект…

— Марий? — повторила Тесса. — А кто-то здесь говорит о Марии?

Крису было больно сознавать, что она скрывает правду, которую придется выманивать хитростью. Какой же настороженной она стала.

— Тесса, — сказал он. — Что, правда? — И подтолкнул к ней поближе упакованный подарок.

Она посмотрела на книгу будто на раздавленную рептилию, потом — озадаченно, настороженно — подняла глаза на Криса.

— Кто-то здесь говорит о Марии?

Марий, подумал он. Матримониарий. Мои матримониальные намерения.

— О нем говорил Эд Трелони, который руководит раскопками на Изола-Сакра.

Глаза у Тессы расширились, она поставила на пол обе стопы, хотя до того сидела нога на ногу. Не выйдет из нее хорошего игрока в покер.

— Не стоит ходить вокруг да около, — продолжал Крис. — Это важнейшее открытие. Ты просто молодец. Но тебе, Тесса, нужна помощь. Зачем самой пробиваться? Ты и так себя не щадишь. — Он потянулся через стол, накрыл ее ладонь своей, усмирив нервный постук пальца. — Это же ты, Тесса. Скрываться незачем. Ты сделала это открытие. И все думаешь, что с чем-то не справилась?

* * *

— Я схожу в туалет, — произнесла Тесса.

Из-за стола она встала как в тумане, совершенно ошарашенная. Эд все сказал Крису, из чего следует, что Лукреция сказала Эду. Или сказал кто-то еще — может, Грэм? Она вышла из кафе в примыкающий к нему книжный магазин, поднялась по лестнице в туалет, по пути вытащив из кармана джинсов мобильник. Тут же набрала Лукрецию — та наверняка на раскопках. Посмотрела вниз, не идет ли Крис следом. Увидела только медленно поднимающегося незнакомца в синем свитере.

— Тесса? — откликнулась Лукреция.

— Крис все знает, — отчеканила Тесса. — Ты сказала Эду? Лукреция издала звук, который Тессе совсем не понравился.

Что-то вроде хмыканья. Типа, ну да, конечно.

— Нет, Тесса, я ничего не говорила Эду.

— Крис спросил меня про Мария, сказал, что говорил с Эдом.

— Dio mio, Тесса, ты охренела? Что именно он сказал?

— Вот что: «О Марии мне сказал Эд Трелони, который руководит раскопками на Изола-Сакра».

— И ты ему поверила?

— Ну, лично я, блин, ничего ему не говорила. Так ты тоже ничего не сказала Эду?

— Нет, — ответила Лукреция.

— И он тебе тоже ничего не говорил.

— Нет.

Синий свитер продолжал подниматься. Тесса оперлась на подоконник. Внизу, где-то далеко, все гудела эспрессо-машина.

— Мать-перемать, а я пыталась тебе помочь, — продолжала Лукреция. — «Еще денечек, Лукреция, ну пожалуйста, еще денечек». А ты не подумала, что рискую как раз я? А не ты.

— Лукреция, я никому ни слова, Богом клянусь.

— И как я позволила себя в это втянуть?

— Может, Грэм? — предположил! Тесса. — Или кто-то еще в раскопе взял и догадался?

— Как мог Грэм сказать Крису?

— Он мог сказать Эдварду.

— С чего ты взяла, что Эдвард узнал не от Криса? — спросила Лукреция.

— Да Крис-то откуда мог узнать? — Лукреция не отвечала. — Ты хочешь сказать, что это я все выложила Крису?

— А ты хочешь сказать, что веришь в его слова?

— Нет! — Тесса едва ли не кричала. Синий свитер заворачивал за угол. Ей было наплевать. — Просто ничего не сходится. Откуда Крис мог узнать?

— Без понятия.

— Более того. — Тут подозрение вдруг сжало ей сердце холодной хваткой. — Если Крису сказал Эд, откуда Крис знает, что я во всем этом участвовала — если только не ты все сказала Эду?

— Тесса, прекрати. Не знаю, свойственно ли тебе лгать…

— Мне лгать? Лукреция, откуда Крис мог узнать, что я в Италии? Ты что, хочешь присвоить это открытие?

— Тесса, я не знаю, свойственно ли тебе лгать, но с меня в любом случае хватит. Осталось решить, как именно мне теперь оправдываться перед боссом.

— Лукреция!

— Хватит. Ну, желаю тебе всего хорошего. Удачи. — И она отключилась.

Наверняка Грэм.

Собственно, сообразить, что к чему, не так уж трудно. Откуда ни возьмись является специалист по литературе, они вместе вскрывают конкретное захоронение — не в положенный черед. Тут хватит полдня в библиотеке, и даже особые детективные способности не требуются. Имена, интернет-соединение — больше ничего не нужно. А потом Грэм все сообщил Эду, а тот — Крису.

Лукреция-то не потеряет работу. Вернее, Тесса надеялась, что не потеряет.

Тесса оторвалась от подоконника. Она отсутствует уже пять с лишним минут. Что касается Криса — это она сообразила только сейчас, — на самом-то деле ей, пожалуй, и вовсе незачем было скрывать от него все эти новости про Мария. Крис искренне желает ей успеха, главное, чтобы она оставалась рядом, оставалась, пока существует гипотетическая вероятность, что они соединят свои судьбы. Теперь ей все стало ясно. Дурацкая история, но так, похоже, оно и есть. Кстати, ей с ним рядом будет гораздо легче. Раньше же было.

Тесса медленно спустилась по лестнице. Крис сидел за столиком, только достал компьютер. Крис такой работящий. Увидев ее, захлопнул крышку. Ему не пора назад к матери? Может, мать тоже выдумка. Какая разница? Тесса села напротив него, взяла подарок, завернутый в хрустящую зеленую бумагу. Может, это четвертый том Бейнеке?

— Ты стал использовать зеленую бумагу, — заметила она.

— Мне сказали, это «нильский» оттенок.

— С толикой голубого.

— Я-то не знаю.

Тесса аккуратно начала разворачивать бумагу, отогнула уголки, отлепила скотч, разгладила складки. По весу и форме было ясно — книга; ей же казалось, что она имеет дело с невзорвавшимся боеприпасом. Оторвала кусочек бумаги — показался знакомый темный тисненый переплет. Разумеется, Бейнеке. Ну прямо идеальный ментор. Она пришла в ярость. Дар идеальный, не поспоришь.

— Что скажешь? — спросил Крис, улыбаясь.

Она посмотрела на обложку, положила книгу обратно на стол.

— Шутишь?

Он явно смутился.

— Если да, я впервые шучу за такие деньги.

— Заплатишь еще дороже.

— Я из лучших побуждений…

— Лучшим побуждением будет никогда больше не упоминать Мария. Ты раньше хотел, чтобы я за него не бралась, вот теперь и сам не берись.

Крис, притворно защищаясь, вскинул руки.

— Ты хоть понимаешь, что этого ничтожно мало? Правда думаешь, что вот сбегал в издательство и — что? Все загладил?

— А знаешь ли ты, что, когда сердишься, у тебя под подбородком пульсирует жилка? — сказал он. — И лицо полыхает. Просто очаровательно.

— Провоцируешь, да?

— И гладкой тканью тебя обвивает гнев.

Тесса подалась к краю стола и начала вставать.

— Подожди, — сказал Крис. — Прости меня.

— Крис, не делай глупой ошибки, принимай меня всерьез.

— Я понимаю, что ты расстроена.

— Расстроена — это сказано не просто мягко, а очень мягко.

— Послушай, — начал он. — Я и не думал, что, вручив тебе книгу, разом все заглажу. Сказал же, я из лучших побуждений. И главное мое побуждение — стать ответственным и добросовестным наставником, превыше всех твоих надежд и фантазий. Позволь тебе доказать, на что я способен. Тут масса вещей, которые нужно принять во внимание. Эд должен получить открытый лист, потребуется внешняя оценка, — одной тебе справиться будет сложно, потому что на эту роль не возьмут человека без степени. Появятся сопряженные расходы — на перелеты, такси. Потребуется найти финансирование. Но если оформить официально, все проблемы решатся. Обычно даже командировочные платят. Плюс соглашение о конфиденциальности, по условиям которого все обязаны будут молчать о твоем открытии до того момента, когда настанет час представить его публике. Командировочные, Тесса. Подумай об этом.

Тесса слушала Криса, и каждая его фраза отмычкой ввинчивалась в замок ее решимости. Они с Лукрецией на балконе, летом, тепло. Во тьме гуляют громкие итальянские голоса. Может, найдется способ не дать Эду предпринять что-то против нее. Командировочные. Она вернет Клэр деньги. Крис уже выписывал чек.

— На разъезды, — пояснил он. — Мне вернут по гранту.

Он подтолкнул чек через стол. Две тысячи пятьсот фунтов. Тесса уставилась на чек. Где-то в недрах нутра зарождалось темное предчувствие.

— А взамен? — спросила она. Ей самой трудно было понять это новое желание, обостренное, с режущей кромкой. Дразнящее забвение, в котором она может покориться Крису? Легкость всего этого? Или что-то другое?

— Будь ко мне добра, — ответил он. — Утвердись во мнении, что это была одна случайная ошибка, а не проявление моей сути. Вот все, о чем я прошу.

Тесса заранее полагала, что во время этой встречи Крис будет изо всех сил стараться быть ей полезным — и он даже превзошел ее ожидания. Как по ней, даже перестарался. Ее же раздирали противоречия. Она знала, что способна саботировать собственные решения, и гадала, не эта ли способность готова сейчас взять над ней верх. Встала из-за стола, полезла в карман джинсов за мелочью.

— Ну что ты, — сказал Крис.

Она уронила на стол монетку в два фунта:

— За чай.

— Хотя бы книгу возьми, — сказал Крис тоном, в котором вроде как ощущалась печаль.

— А зачем? — спросила Тесса, чувствуя, что теряет над собой власть — сейчас гнев хлынет через край и затопит все вокруг. — Она через год устареет.

* * *

Тесса вышла на улицу, обливаясь потом под свитером, подаренным Клэр, и размашисто зашагала прочь, как будто можно уйти от собственных слов, вырвавшихся из каких-то безрассудных и на диво дерзких глубин. Ей было не по себе. Пот на шее высох, она решительно шагала в сторону Бодлианы, даже не думая, куда на самом деле направляется, переполненная мыслями о том, что только что случилось. Если честно, ей страшно хотелось взять этот самый том Бейнеке и присовокупить к своей библиотеке. Удобно было бы не выуживать обтрепанный экземпляр из Бодлианы или Саклера всякий раз, когда нужно свериться с единственным вменяемым англоязычным трудом, посвященным Марию; иметь книгу дома было бы не только удобно, но еще и душевно. Более того, для доклада на конференции шестнадцатого апреля ей нужно иметь доступ ко всем мыслимым ресурсам.

Тесса шагала, а в голове постепенно зарождалось новое подозрение относительно Криса. Не слишком логичное, но вытекавшее из того, что ей виделось отсутствием логического объяснения сложившейся ситуации. Да, Лукреция могла все рассказать Эду, а потом соврать Тессе, чтобы вся слава досталась ей. Или Грэм мог доложить Эду, вот только сумел бы Грэм связать Тессу со сделанным открытием? Он и фамилию-то ее вряд ли запомнил. У Криса оставался единственный способ узнать правду — вступить в переписку с Клэр, а это уже полный бред. Но кроме Клэр Тесса никому ничего не сообщала.

Из этой связки вытекала мысль, что Крис, возможно, знает пароль от ее почты. Она вспомнила другой странный эпизод — когда он спросил, откуда она знает, что то рекомендательное письмо ей переслал именно Джордж Бейл, вспомнила, как он в то утро взял ее телефон, как будто знал заранее, что она получила это анонимное послание. А что, если в ту ночь, когда она вырубилась у него дома, она забыла выключить компьютер, а он там что-то нахимичил? Тесса слышала про программы, которые записывают, какие клавиш и вы нажали. Если так, достаточно будет просто поменять пароль. Однако до того она должна выяснить, залезал Крис к ней в почту или нет. Со сменой пароля она так и останется в неведении.

* * *

Тесса мурлыкала себе под нос, дорабатывая электронное письмо самой себе. Кто бы мог подумать, что за десять долларов можно купить электронный адрес с расширением .edu? Продавали их любителям получать студенческие скидки — она уже вообразила себе своего зятя Стэна, помешанного на всевозможной халяве (сам он работал в консалтинге), который пускает слюни над страницей, где торгуют этими адресами, — там перечислены огромные скидки, положенные студентам от «Спотифая», «Нетфликса», на покупку айфонов. Оружие? Торговля органами? Студент в XXI веке считается образцовым гражданином. За конкретный адрес нужно было доплатить еще десятку, и Тесса не поскупилась. Первый попавшийся адрес ее не устраивал. Потом она составила список всех мест, куда посылала резюме: ей нужно было иметь перед глазами их названия.

Университет Лондонского колледжа / УЛК

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе /КУЛА

КУ, Эрвайн

Колледж Брейзноуз, Оксфорд

Тринити-колледж, Кембридж

Уэйк-Форест

Северо-Западный

Беркли

Сент-Эндрюс

Гриннел

Бейтс

Стэнфорд

Кейс-Вестерн-Резерв / casewestern.edu / case.edu / cwru.edu

Хорошо, что в список затесались малоизвестные заведения на Среднем Западе. Калифорнийский точно не проканает — там у Криса слишком много знакомых, да и вряд ли она найдет какой-то вариант их электронного адреса. Эрвайн уже лучше, но, разобравшись, Тесса выяснила, что там использовали несколько вариантов электронного адреса — UCI.edu, UCIrvine.edu, а кроме прочего, UCIrvine.edu даже ей показался странным и подозрительным, хотя и был на деле чистой правдой. Северо-Западный точно не вариант. Никто ей не продаст адрес northwestern.edu или northwesternuniversity.edu. Стэнфорд тоже нет. Бейтс — нет. А вот Кейс-Вестерн… Все три варианта адреса — casewestern.edu / case.edu / cwru.edu — выглядели вполне убедительно. Лично она наверняка бы повелась. Кроме прочего, то был один из немногих университетов, куда ее пригласили на собеседование. Да, сама она там никогда не бывала, но если письмо будет выглядеть правдоподобно… А кроме того, у Криса нет знакомых в Огайо.

Тесса сидела в компьютерном классе Вестфалинга. Телефон и ноутбук оставила у себя в квартире и пешком пришла в колледж, где можно воспользоваться общедоступным компьютером. Прямо сейчас, пока она тут сидит, ей должно прийти письмо с адреса, купленного на сайте для любителей незаконных скидок. Овидий утверждал, что в своих «Героидах» изобрел эпистолярный жанр, говоря голосами брошенных героинь разных мифов — Дидоны, Ариадны, Медеи: он писал письма к объектам их неразделенной страсти. Тесса дала Овидию фору. Ведь могла же Дидона, изнемогая от боли, прочревовещать письмо от Энея, прежде чем написать ему, — зная, что это ничего не изменит? Так, пожалуй, честнее реагировать на то, что тебя отвергли. Камерон Воорхес, человек, который назначил ей интервью по скайпу, а потом сказал, что выйдет на связь, официально — Cameron.Voorhees@case.edu, теперь якобы направил ей предложение занять посту них в колледже с адреса Cameron.Voorhees@cwri.edu; ниже текста в письме стояли его подпись и официальный логотип университета.

Дорогая Тесса Темплтон! — написала она в самом начале. — Рады сообщить, что рекомендовали Вашу кандидатуру на должность младшего преподавателя античной литературы факультета свободных наук и искусств университета Кейс-Вестерн…

Тесса дописала письмо до середины, и тут дверь со щелчком открылась, вошла девушка в покрытом катышками шерстяном кардигане. Флоренс. Она с удивлением посмотрела на Тессу.

— Здравствуйте, профессор Темплтон, — сказала она, изумив Тессу до глубины души. Все студенты называли ее Тессой. — Никогда вас раньше здесь не видела.

— Компьютер дома забарахлил, — объяснила Тесса.

Это всегда несчастье, когда студент застает тебя в неловком положении. Флоренс положила сумку рядом с одним из компьютеров на периферии Тессиного зрения, начала что-то печатать. Тесса, безумно боявшаяся накосячить в каких-то мелких подробностях, решила, что сперва закончит, а потом уже вступит в разговор или спросит у Флоренс, что та здесь делает на каникулах. Она как раз подчищала электронный адрес в логотипе Воорхеса, меняла case.edu на cwri.edu — увеличила в масштабе и теперь выбеливала серое и заполняла белизну чернотой, пользуясь маленькой иконкой в виде банки с краской.

Но Флоренс, похоже, смущало молчание — оно будто бы в чем-то ее обвиняло. А может, ее снедало чувство вины, потому что через несколько минут она сказала:

— Я просто смотрю, какие летние программы предлагают по юриспруденции, а ноутбука у меня нет.

Тесса подняла на нее глаза.

— Я перевожусь на юридический, — объяснила Флоренс. — В конце семестра.

— Ох, — выдохнула Тесса. — Ох, Флоренс. — И развернула к студентке свой стул. Ее будто ударили наотмашь.

— Досдала кое-что за каникулы. Простите, что вам не сказала.

На лице у Флоренс читалась душевная мука; она была умной, добросовестной студенткой, решение явно далось ей нелегко, а на Тессу оно обрушилось тяжким грузом.

— А разве для этого не нужна подпись тьютора?

— Крис мне все подписал.

Тесса всплеснула руками:

— Флоренс…

— Я не такая, как вы, — заявила Флоренс. — Мозгов не хватает. Не выйдет из меня античника.

— Откуда вы знаете? — спросила Тесса запальчиво. Странно было смотреть на человека, который искренне верил в то, что из Тессы что-то вышло. Она просто не знала, что студентке ответить: Тесса-то твердо верила, что Флоренс может внести весомый вклад в науку. А еще она верила в то, что из Флоренс получится отличный переводчик. А еще она чувствовала, что ее предали. — Впрочем, существует такая старая американская песенка, — сказала она наконец. — «Думай, что сможешь или не сможешь, ты в обоих случаях прав».

Флоренс кивнула и как бы сглотнула.

Наверное, слишком Тесса с ней сурова.

— Вы обещали поговорить со мной о моих переводах, — вспомнила Флоренс.

— Я всего лишь собиралась вам сказать, что у вас замечательно получается, — ответила Тесса. — Я так не умею переводить.

Буква «i» продолжала напоминать «е». Прошло несколько минут, Флоренс встала.

— Подождите, — остановила ее Тесса.

Флоренс обернулась.

— Вас куда-то уже приняли?

— Пока ничего не ответили, — сказала Флоренс.

— Скоро ответят, — пообещала Тесса.

* * *

Готовить материал к презентации для статьи без помощи Лукреции оказалось довольно сложно, но выполнимо. Уже после отъезда Тессы из Италии Лукреция прислала ей несколько ключевых фотографий: эпитафии с подрисовкой отсутствующих фрагментов, правой бедренной кости Сульпиции, Тессы с этой самой костью в руках в белом рабочем шатре — на Тессе блестящий красный плащ Лукреции. Возня с «Пауэрпойнтом» никогда не доставляла Тессе удовольствия, но, поставив на слайд последнюю фотографию, она его испытала. На этом снимке на лице у нее читался беспримесный восторг, ко лбу нелепо прилипло несколько мокрых прядей, телефон Лукреция держала кривовато, так что бедренная кость немного скособочилась; слева, у Тессы за спиной, смутно маячила еще чья-то лишенная тела нога, застывшая на полушаге. Тессе часто присылали разные фотографии, и она тут же впивалась взглядом в собственное изображение — оценить, как выглядит. Фото было не из тех, которые тебе польстят: под глазами мешки, улыбка шире лица, волосы напоминают гнездо мелких грызунов; у нее был вид настоящего ученого, и именно им она себя и ощущала, глядя на снимок. А еще Тесса понимала, что, сколько бы ни смотрела на эту фотографию, каждый раз будет видеть нечто другое. То, что на лице у нее беспримесная радость, она отрицать не могла. В том, что в биологической антропологии есть элемент мерзости и варварства, она не сомневалась. Она держала останки женщины — одно из последних напоминаний о ее физическом облике, одно из последних, не затерявшихся во времени. Сульпиция, подумала Тесса. Прости меня, пожалуйста.

В Саклер или Бод — в зависимости от того, какие книги понадобятся в этот день для работы, — она приходила к открытию. Оказывалась в немногочисленной компании научных работников, которые бродили между полками — на запястье записаны шифры хранения, глаза устремлены в неведомую даль. Город притих, и Тесса оказалась в коконе этой тишины. Погода стояла изменчивая, безрассудная, одичалая: то грохот ливня, то яркий солнечный свет, над центром висел густой туман, заползал в узкие мощеные проулки, а потом его раздирал в клочья и разгонял очумелый ветер, и два полудня подряд в небе вихрились облака.

В первое время тело ее бунтовало против такого режима, отвечало сонливостью и скрипом суставов, зрение плыло, голова болела, ноги — в этом она готова была поклясться — опухали. Желудок сводило от волнения и непереваренных энергетических напитков. Тесса обзавелась спазмами, судорогами и резью в глазах. Но через несколько дней тело приноровилось к новым условиям. Научилось не брыкаться. Не соваться в ее дела. Превратилось в аппарат для доставки ее в Бодлиану и обратно. Сделалось своего рода големом, конструктом скорее глиняного, чем биологического порядка. Тесса уверяла себя, что пренебрегает им лишь временно, можно в любой момент вернуть все на место. Она не ела, не двигалась. Жила на сахаре с кофеином, потом добрасывала в топку чипсов. Пустые контейнеры из-под готовой еды сражались в ее доме за место с грязными тарелками. Из владельца собственного тела она превратилась в арендатора. Нет смысла делать долгосрочные вложения в заемную плоть. Она отдала свое тело в залог, а средства потратила на статью. Отправила тело в люди. Ей оно больше не принадлежало.

* * *

— Вас ведь Тессой звать, да? — окликнул ее Макс, когда она стремительно шагала мимо домика портера к себе в кабинет.

Ей нужен был Беренс 1882 года. Она почти не сомневалась, что именно у нее в кабинете он и лежит.

— Да-да, — подтвердила она.

— Почту из своего ящика заберите, пожалуйста.

Тесса двинулась через двор к себе, заметила, что в зоне досягаемости с Седьмой лестницей на траве лежит один-единственный окурок.

Добравшись, она быстро просмотрела почту, вскрыла большой конверт с кафедры классической филологии. Правильно догадалась, что находится внутри.

МАЛЫЕ ПОЭТЫ И ПСЕВДОЭПИГРАФИКА:

НОВЫЕ ПОДХОДЫ К СТАРЫМ ПРОБЛЕМАМ В НЕКАНОНИЧЕСКИХ ТЕКСТАХ

16. iv.MMX

Центр исследований Античности имени Иоанну, Оксфорд

Она открыла брошюру, ознакомилась с программой. Ее доклад в половине третьего шестнадцатого числа, после какого-то эллиниста из Университета Вирджинии (имя его было Тессе смутно знакомо) и за два доклада до Криса, который, похоже, просто переработал свою статью, посвященную «Галиевтике», приписываемой Овидию поэме про рыболовство, имя настоящего автора неизвестно. «Ловись, рыбка: четыре трактовки авторства „Галиевтики“». Название ее статьи осталось тем же, что она указала в предварительной заявке: «Марий и его хромые ямбы: неразгаданная загадка».

Тесса нашла нужную книгу — монографию о малых поэтах авторства немецкого исследователя Беренса, опубликованную в 1882 году, засунула в сумку. Заперла дверь и, не скрываясь, зашагала вниз без всяких попыток утишить стоны старых ступеней — Крис из своего кабинета, если он там, разумеется, поймет, что спускается один из трех здешних обитателей, причем, скорее всего, именно Тесса. Она внутренне приготовилась к встрече — как станет отвлекать Криса и отбиваться от знаков внимания, если дверь его кабинета откроется и он ее окликнет, как раньше окликал много-много раз. Но, свернув за угол, она обнаружила, что дверь заперта. Остановилась, позволила сумке соскользнуть с плеча, взяла ремень в руку, подумала, не заглянуть ли под дверь — вдруг оттуда пробивается полоска света. Нет, лучше домой.

Через миг она уже спустилась во двор, объятый покоем. Шагая к домику портера, услышала всплеск бестелесного смеха, хотя больше во дворе никого не было — либо он долетел из окна наверху, либо из соседнего двора. Она как раз размышляла, как звук может вот так вот змеиться из двора во двор, отскакивая от камней или отражаясь от стен арок — то есть разговор, состоявшийся сто лет назад, может прозвучать у тебя за спиной прямо сейчас, — и тут из тени у домика портера появился знакомый клетчатый блейзер и направился в ее сторону. Крис, видимо, стоял там уже некоторое время, иначе она услышала бы хлопок калитки. В руках какие-то бумаги, на плече массивный кожаный саквояж. Он ее увидел, на миг дыхание Тессы пресеклось, но она тут же попыталась собраться для предстоящего разговора, он же целеустремленно шагал дальше по жесткой зелени газона, обогнул угол, направился к ней. Она посмотрела ему в глаза, замедлила шаг, но он, к несказанному ее удивлению, просто кивнул и пошел дальше. Сердце у нее екнуло. Она остановилась, проследила за ним глазами до самой Седьмой лестницы. Он кивнул ей как просто приятельнице. Как будто они едва знакомы.

* * *

Еще одна поездка в Хэмпшир, на сей раз он захватил материалы по Марию. Бейнеке, Беренс, монография 1940 года под названием «I frammenti completi di Publius Marius Scaeva» под редакцией Серджо Конти, которую быстренько откопал, обратившись к Фредерике Сотби-Вильер, единственной лично ему знакомой исследовательнице античной литературы, которая хоть что-то опубликовала о Марии, — все это подпрыгивало на пассажирском сиденье, пока он гнал по ухабистой дорожке к дому матери.

В доме он застал Коннора, который очень спешил к следующему пациенту, и через миг Крис уже стоял в изножье кровати Дороти; мать спала, он никак не мог привыкнуть к тому, как она исхудала. Снаружи слегка моросило, раздождилось, говоря ее словами. Он пристроился на свое место на диване рядом с ее комнатой.

Три дня подряд Крис читал все, что написано о Марии: заметки, которые сделала Тесса, когда редактировала статью Сотби-Вильерс для «Эллинистических дериватов», переписку Тессы с Лукрецией Пагани за ту неделю, когда было сделано открытие. Он вел себя хорошо, не залезал в ее почту и не читал новые сообщения, да собственно, и сомневался, что интернета, розданного с телефона, хватит для подключения бэкап-программы, — но у него была возможность просмотреть то, что он успел скачать перед встречей с Тессой в «Нероне».

Отыскал три фотографии, отправленные ей Лукрецией Пагани: эпитафии, явно написанной хромым ямбом. Бедренной кости Мария, которая сопровождалась припиской Лукреции про насечки и ампутацию. А еще Тессы в красном плаще с этой самой костью в руках.

Крис все надеялся, что Тесса одумается и согласится работать вместе с ним и Эдом, но все же боялся худшего. А еще его сильно тревожило, что, как только к ней придет какой-никакой успех, она про него окончательно забудет; его смущало, что, отказавшись работать с Эдом Трелони, она может напрочь испортить отношения с археологами. Один раз она уже обидела Эда, второго он ей не простит. Более того, Крис получил электронное письмо от Эда Трелони, за которым последовало несколько официальных писем с договорами, которые он подписал и отправил в Оксфорд:

Ваши сведения подтвердились, я одновременно и огорчен, и, безусловно, взволнован. Предлагаю эту часть истории оставить между нами. Я предприму шаги, чтобы пригласить Вас в проект в качестве внешнего эксперта. Скоро перешлю необходимые документы. С наилучшими, Эд.

Он беспокоился о том, что Тесса может устроить на конференции, и одновременно смотрел, как Дороти тает на глазах; ни для той, ни для другой он уже ничего не мог сделать.

* * *

Утром шестнадцатого числа Тесса проснулась и увидела, что занавески заливает золотой блеск, а вот сердце ее заливал ужас: похоже, она неверно процитировала один из источников. Снаружи гулял ветер, но оконные стекла больше не дребезжали — с приходом апрельского тепла дерево вернуло себе исконную форму. Стоявшие в комнате тишина и покой были даже слегка пугающими — к покою она не привыкла и не могла ему доверять. Через кровать тянулась солнечная полоса, и Тесса встревожилась, поняв, что проспала рассвет: все сейчас представало дурными знаками. Обуреваемая беспокойством, она пропустила приветственную церемонию на конференции и отправилась в Бодлиану еще раз проверить цитату. В десять, более или менее удовлетворенная, она вернулась в квартиру — принять душ и одеться для доклада. Чугунная калитка скрипнула, когда она вошла во двор. Тесса набрала код на входе, поднялась к себе на этаж и тут же увидела на своей двери ярко-оранжевый стикер.

ОПОВЕЩЕНИЕ… ПРОСРОЧЕНА… АРЕНДНАЯ ПЛАТА

Она тут же бросила это читать, вошла в квартиру. Нет, сейчас решительно не до того. Отправилась в кухню, открыла ближайший к коридору ящик — в нем лежали кухонные приборы, — засунула послание лицом вниз под палочки для еды и заставила себя про него забыть. Через миг она уже стояла под обжигающим душем, сосредоточившись на предстоящем докладе. Ее окутывал пар. Дышать было тяжело. Нервы начинали шалить. Лавандовый запах шампуня вызывал рвотные позывы. Она мысленно оделась. Белая атласная блузка с воротником-стойкой. Блейзер в елочку. Черные брюки.

В соседнем помещении гулкого застекленного атриума звучали голоса: Лиам, исполнявший на конференции обязанности администратора и распорядителя — он любезно взял на себя всю эту собачью работу, — зарегистрировал Тессу.

— Вот и ты, — сказал он, подавая ей мешок, в котором наверняка лежали материалы к докладам, программа и ламинированная именная бирка. — Мы тут поменяли докладчика перед тобой, но ты не переживай, выступишь в назначенное время.

— Поменяли? — насторожилась Тесса.

— У Криса в четыре какое-то другое дело, я его поставил до тебя.

Тесса почувствовала, как рука невольно стиснула мешок из шероховатой бумаги.

— И какое, по его словам, у него дело? — осведомилась Тесса.

Лиам бросил на нее вопросительный взгляд — глаза, как всегда, ласково светились.

— Да я не спросил, — ответил он.

От этого беспокойство Тессы только усилилось. Пытаясь сохранять внешнюю невозмутимость, она прошла в зал для перерывов — длинное безликое помещение, приукрашенное разве что двумя промышленными кофемашинами и капучинатором в дальнем конце; Тесса с этой машинкой была близко знакома, но сейчас ее не увидела, потому что между ними находилось человек шестьдесят и все старательно общались. Она окинула собравшихся взглядом, узрела корифеев, значившихся в программе, во плоти — выглядели они совершенно обыденно. Филип Барр в синем блейзере с копной темно-русых волос разговаривал, похоже, с Фиориной Миристакос — эту ни с кем не перепутаешь даже со спины, стройная фигура и каштановые кудри. А кто это размешивает кубик сахара в термосе, уж не Кольм ли Фини? Мама дорогая. В программе не заявлен, тем не менее явился. Тесса заметила Фиби Хиггинс, одетую с подчеркнутой небрежностью — в темное платье с узором, колготки и серые спортивные туфли; обнажив кривые зубы, она сдержанно смеялась над чем-то, что ей говорил высокий худой мужчина.

Тесса, не найдя, с кем бы вступить в разговор, пробралась сквозь толпу к кофемашине. Раньше она всегда приходила в сопровождении Криса, он со всеми болтал и перешучивался. Сейчас же она чувствовала себя неприкаянной, потерянной и даже оскорбленной. Теперь она будто бы вне их круга, поэтому в мозгу у нее роились социопатические фантазии о том, как она сейчас низведет их своим блеском. На ходу она случайно толкнула локтем какого-то типа в широченных брюках хаки.

— Простите, — извинилась она. — Простите, пожалуйста. И тут же выяснила, глянув на бирку, что это тот самый эллинист, который должен был выступить прямо перед ней. Джон Фицуильямс. Он просто пожал плечами. Извинялась она слишком уж истово. Тесса, смутившись окончательно, поплыла дальше сквозь скопление лиц, они по большей части были ей знакомы, но ни одно не вызывало желания завести непринужденный разговор. Она здесь знала всех и никого. Снова увидела краем глаза Кольма Фини — он сгорбился над термокружкой и разговаривал, ну надо же, с самим Крисом. Диалог они вели серьезный. Ей не к кому было прилепиться, поскольку Крис был поглощен серьезным диалогом с Кольмом Фини, тот же помешивал сахар в термосе. Тесса проскочила мимо кофемашин и шмыгнула в заднюю комнату — под предлогом, что нужно принести еще кофе.

В кладовке оказалось темно и прохладно. Тесса закрыла за собой дверь, несколько раз глубоко вдохнула, погрузилась в окружавшую ее тьму. Тихий рокот холодильника успокаивал. Она пошарила вокруг, нащупала какую-то полочку, присела на нее. Перед выступлением в Эдинбурге они с Крисом дважды прорепетировали доклад. Она вспомнила первую мысль, от которой тогда отталкивалась, — он это называл наивным прочтением отрывка про Дафну и Аполлона. В разговорах наедине Крис освежевал эту ее мысль, содрал все до мышц, но сохранил то, что Тессе представлялось самой крепкой основой. Впоследствии ей и думать было страшно, что она могла представить на общий суд эти свои дилетантские изначальные размышления до того, как он все поправил. Сейчас она чувствовала себя основательно сбитой с толку. И с чего это ты решила оглашать археологические данные на филологической конференции? — поинтересовался голос у нее в голове. Неуместно. А руководитель раскопок дал тебе на это разрешение? — не унимался голос.

Открылась дверь. В кладовку хлынул поток света, на миг ее ослепив.

— С тобой все в порядке? — Голос Криса.

— Да, все нормально, — на автомате ответила Тесса. Хотя на деле куда там нормально. Она обрадовалась, что Крис закончил разговаривать с Кольмом Фини.

Он колебался.

— Заходи или выходи, — предложила она.

Крис медленно закрыл дверь, и Тесса осознала, что он стоит совсем рядом, хотя непонятно, какое именно чувство ей об этом сообщило: тьма была непроглядной. Она его не чуяла. Не видела. Силуэт его исчез, глаза ее не привыкли обратно к темноте. Она не слышала его дыхания сквозь гул холодильника и рокот голосов снаружи, слегка приглушенный дверью. Он был чуть дальше расстояния вытянутой руки — не дотронешься. Наконец он заговорил: — А по виду не скажешь.

— А ты как, в порядке? — поинтересовалась она.

— Безусловно, нет, — ответил он. Сделал шаг от двери.

Тессе показалось, что она различает очертания его тела — он прислонился к холодильнику.

Она стала ждать его следующей фразы. Заговорит он про приглашение в Кейс-Вестерн-Резерв?

— Я, понимаешь ли, очень волнуюсь — вдруг ты решишь обнародовать открытия, сделанные на Изола-Сакра.

Сам он этого делать не собирается — хоть какое-то, да утешение. Еще остается надежда, что он действительно обо всем услышал от Эда Трелони. Но потом она вдруг осознала скрытый смысл его слов.

— Что конкретно ты имеешь в виду? — спросила она.

— Готова ты поверить мне хоть на йоту, если я скажу, что это будет в высшей степени неразумно?

— Ты, полагаю, сознаешь, что поверить тебе мне непросто.

— Тесса, нужно выждать. Выждать нужно нам обоим — а потом разумно распорядиться этим открытием.

— И все лавры достанутся тебе.

— А ты будешь с уважением относиться к текучему научному процессу, не устраивать пафосных сенсаций, даже не поставив в известность руководителя раскопок, который больше ни за что тебя к ним не допустит. И я его прекрасно понимаю! Очень тебя прошу, взгляни на вещи здраво. Существуют прописанные протоколы касательно того, как обнародовать научные открытия, — и ты бы их знала, если бы слушала меня.

Тесса заколебалась. Ей казалось, что она в вакууме. У нее не было уверенности в том, что участники конференции согласятся с ее аргументацией касательно авторства. Связь между увечьем Сульпиции и стихотворением выглядела зыбкой, и ее, Тессу, наверняка забросают вопросами — а аудитория-то здесь еще какая подготовленная. Крис мог бы серьезно помочь ей с анализом.

— У тебя еще есть шанс с честью выйти из положения, — продолжил Крис. — Для этого всего лишь нужно не упоминать сегодня про Изола-Сакра.

Тесса почувствовала горечь во рту. Ее всегда корежило от выступлений на публике. А сейчас корежило от логичности доводов Криса, от понимания того, что он прав.

— Если ты пообещаешь этого не делать, мой доклад будет про «Галиевтику», — добавил Крис.

— А если не пообещаю, то про что?

— Про Изола-Сакра, разумеется.

Тесса опешила.

— Ты собираешься докладывать про Изола-Сакра?

— Если ты не перестанешь дурить.

— Поэтому и поменялся с этим эллинистом?

Она услышала, как он стукнул кулаком по полке.

— Я пытаюсь тебе помочь…

Тесса выскочила из кладовки. Обратно к кофемашинам. Вся толпа уже двинулась в противоположном направлении, в лекционный зал. Лиам отгонял замешкавшихся от стола с булочками. Тессу окатывали валы лихорадочной ярости. Он просто пытался ее измотать, распылить ее решимость, дюйм за дюймом — добиться своего. И ей нечего этому противопоставить!

— Лиам, позволь мне выступить первой, — попросила она. Лиам нахмурился:

— В смысле раньше Криса?

Крис вышел из кладовки и неспешно прошествовал мимо них в лекционный зал.

— Крис, — обратился к нему Лиам, — ты не хочешь поменяться с Тессой?

Тот лишь отмахнулся и пошел дальше, даже не подняв глаз.

— Гм, — произнес Лиам. — Ну, ответ ты сама видела. Сказал он это беззлобно и даже доброжелательно. Лиам был огромный — на голову выше Тессы, этакий привратник на входе в замок. Он сейчас будто давил на нее своим физическим присутствием. Тесса как в тумане двинулась в зал. Придется при всем этом присутствовать. А потом, после сказать… что? Нет, его там не было, была я? Показать свою фотографию в раскопе? Да кто будет разбираться. Ее откровения сочтут детским лепетом. Тесса медленно перешагнула порог зала, чувствуя себя так, будто оказалась на собственных похоронах. В недрах горла скапливался гнев. Затекал в гайморовы пазухи. Она чувствовала, как трепещут ноздри. Поднимаясь по ступеням к заднему ряду, в котором нашлось свободное место — неприметный уголок, где она станет свидетельницей крушения своих надежд, — она видела лишь безмятежные лица, обращенные к сцене, а потом, этакой вишенкой на торте, в противоположном углу ей вдруг предстало юное лицо Флоренс Хеншоу. Пришла. Смотрит на происходящее, одна. Тесса уселась под скрип сидений и покашливание ученых мужей. Лиам вышел на сцену, представил Криса. Воцарилось молчание.

— Первый докладчик дневного заседания в представлении не нуждается, тем не менее я его представлю. Крис не только был научным руководителем моей диссертации, он также автор четырех монографий, в том числе «Субверсивной игры», за которую в две тысячи четвертом году был удостоен премии Демосфена; Крис также опубликовал более пятнадцати статей. Он занимает должность старшего преподавателя античной литературы в колледже Вестфалинг в Оксфорде, где также является ведущим тьютором. Поприветствуем — Кристофер Эклс!

Аплодисменты. Крис поднялся со своего места во втором ряду, взбежал на сцену. До того она видела его лишь мельком: волосы всклокочены, одет в серый блейзер. Рубашка тоже серая — выглядит это по-дурацки. Наверное, он решил, что она оливковая. Лицо осунувшееся. Под глазами темные тени.

Вел он себя, однако, беспечно. Он отрегулировал микрофон: настроенный под Лиама, он торчал у Криса надо лбом.

— Прошу прощения, — начал Крис. — Не могу похвастаться статями своего предшественника. — Он лучезарно улыбнулся Лиаму. Обескураживающая шутка про рост. Зачетно. — Уверяю вас, познания его не уступают росту, — добавил Крис. Нашел правильное положение для микрофона. — И вам, боюсь, придется подстроиться под мой научный уровень. — Он улыбнулся слушателям.

Кое-где раздались смешки.

— Качество уменьшится пропорционально.

Улыбки. Еще смешки. Крис надел очки для чтения, вгляделся в лежавший перед ним листок бумаги, помолчал.

— Ах да, вам придется меня простить. Выступление мое будет не про «Галиевтику», как заявлено в программе. Вместо этого я хотел бы сегодня поговорить про Публия Мария Сцеву, малоизученного и загадочного поэта серебряного века, творчество которого, как мне представляется, станет нам понятнее в свете недавнего открытия, сделанного нашими коллегами-археологами. Раздаточных материалов я не подготовил, но у меня есть несколько слайдов. Надеюсь, вы простите меня за изменение темы.

И он начал:

— Ни для кого в этом зале не секрет, что Марий давно уже стоит особняком в ряду известных нам древнеримских поэтов. Имя его окружено тайнами. Рукопись его дошедшей до нас поэмы пестрит лакунами, многие стихи непрозрачны по смыслу. В некоторых сложно даже определиться с сюжетом. Например, спасающуюся бегством женщину, которая произносит монолог, принято считать Дафной, которую преследует Аполлон. При этом в том же стихотворении есть отсылки к повседневной жизни Рима. Сочетание мистики и быта говорит нам о том, что поэма, возможно, представляла собой ряд отдельных стихотворений, которые потом ошибочно свели воедино. Это лишь пример одной из многих загадок, которые веками озадачивают ученых. Но главной тайной Мария всегда оставался размер. Как вам известно, все его сохранившиеся стихи написаны холиямбом, названным так от греческого слова «хромой», — собственно, размер этот также известен как хромой ямб. Первым его использовал по-гречески Гиппонакт, позднее Катулл писал этим размером самые свои яростные инвективы. Он также встречается у Марциала и Персия. Он сильно напоминает ямбический триметр, однако в последних двух стопах ритм меняется: в пятой стопе ямб, в шестой — спондей или хорей. Неожиданное изменение размера создает «хромающий» эффект, отсюда и название стиха. Приведу статистику: сохранилось около трехсот холиямбических строк, написанных на классической латыни, из них сто десять принадлежат Марию. Примечательно, что почти половина написанного этим удивительно гибким стихом создана одним поэтом, причем поэтом, который, насколько нам известно, не имеет никакого отношения к традиции инвективы, всегда связываемой с холиямбом: другие его употребляли, чтобы посмеяться над чужими поэтическими потугами, поставить под вопрос чье-то происхождение или укорить упрямую любовницу. Рассуждения про Мария и попытки обосновать его обращение с размером варьировались от робких шагов в темноте до безрассудных гадательных забегов… тоже в темноте. И то, что участникам этих научных экспедиций трудно было нащупать твердую почву, совершенно не значит, что они не пытались этого сделать. Один исследователь-итальянец даже предположил — надеюсь, в шутку, — что подлинным автором приписываемых Марию стихов был Гиппонакт, он просто писал на латыни под псевдонимом Марий, а разница в пять веков — это просто случайность. В таком случае остается лишь поаплодировать Гиппонакту, первому в истории страннику во времени, равно как и первому автору холиямбов.

Немногочисленные смешки.

— Другие исследователи мыслили в том же русле, хотя и более консервативно: древнеримские поэты действительно опирались на труды своих греческих предшественников, порой заимствуя стиль и сюжеты, заимствовали они и размер. Не думаю, что хоть кто-то из присутствующих станет с этим спорить. Достаточно вспомнить знаменитые слова Горация: «Graecia capta ferum victorem cepit», «Греция покоренная победителей покорила» — и тем самым поместить Мария в эллинистический контекст. Действительно, нельзя исключать, что Марий был истовым эллинистом особого толка: он использовал особый эллинистический размер для достижения особых поэтических целей, каких — сказать трудно. Вот этим примерно и ограничивались научные знания о Марии на протяжении нескольких веков — согласитесь, знания совершенно недостаточные. А теперь позвольте ненадолго отклониться от темы. Но не бойтесь, цели я из виду не упущу.

Крис сделал глоток воды, переложил листочки на кафедре. Тесса кипела гневом и терзалась сожалениями. Мозг лихорадочно работал в поисках выхода, способа выдернуть у Криса рычаги управления, однако он, похоже, решил отобрать у нее единственное, что могло сработать в ее пользу: эффект неожиданности. Он сейчас сообщит об открытии — и все лавры достанутся ему.

— Просодия, — произнес Крис. — Ритмические и звуковые приемы, которые используются в стихосложении. Лично мне особенно любезно, когда в физической оболочке, в которую облекается мысль, так или иначе представлен символический смысл слова или мысли. Вот возьмем, например, бессмертный хит Джеки Уилсона тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года «Выше и выше». Высшая точка любви Уилсона обозначена словами: «Любовь, лети высоко». Слова эти звучат на фоне восходящих музыкальных частот — иначе это называется подъемом тона. Отметьте, что кульминационная строка — между концом первой строфы и началом припева — исполнена на октаву выше всего остального.

Крис запел:

— Любовь, лети высоко… — А потом на октаву выше: — Ты веришь в любовь.

Голос у него был изумительный, Тесса даже знала почему: в детстве его насильно заставили петь в хоре. Тессе его выходка показалась очень претенциозной, однако она сумела уловить направление его мысли.

— Мне не раз давали понять, что многие не видят в этом никакой красоты. И для меня остается загадкой, почему мы, литературоведы, получаем такое наслаждение, когда видим, что стихотворение или песня обретают физическое воплощение, заключающее в себе их смысл. Возможно, это как-то связано с древними представлениями о душе и теле, параллелью которым служат абстрактное и конкретное — эфемерное значение слова и предмет как таковой, причем в качестве физического предмета могут выступать звуковые волны, следы чернил на пергаменте, пиксели света на экране. Древнеримские поэты прекрасно это знали, и, как мне представляется, ни один язык не способен с той же силой, что и латынь, воплотить в жизнь эти просодические приемы, которые в таком изобилии имеются в языке, не засоренном отрывистыми артиклями и местоимениями. Возьмем строку из «Метаморфоз» Овидия, в которой дано описание Питона после того, как Аполлон изрешетил его стрелами: «innumeriis tumidum Pythona sagittis». В этом стихе «вздувшийся питон» находится внутри «бесчисленных стрел», то есть в порядке слов воплощен образ змеи, напоминающей подушечку для иголок, утыканную оперенными смертоносными дарами Аполлона. Как передать это на нашем языке? «В бесчисленных вздувшийся питон стрелах»? Восьмой стих Катулла — еще одно из сохранившихся стихотворений классической эпоки, которое написано хромым ямбом. Катулл приносит дань уважения Гиппонакту и пишет инвективу — в адрес как самого себя, так и отвергшей его Лесбии. «Miser Catull, desmas ineptire / er quod vides perisse perditum ducas». — Крис еще раз продекламировал обе строки на латыни, подчеркивая длину слогов в конце, ритм предшествующих ямбов. — Ямбы звучали плавно, симметрично. Хорей в конце первой строки и спондей в конце второй ломали ритм, резали слух. При этом было понятно, что, если прочитать пять, десять, двадцать строк, размер задаст собственный ритм, приобретет странноватую, действительно хромую грацию. — Потом Крис перевел две строки, чтобы лишний раз подчеркнуть, как безлико они звучат по-английски: — «Несчастный Катулл, не будь неумехой, пойми, что утраченного не вернешь». Стихотворение изумительное, но видим ли мы в нем то, что только что обсуждали: взаимное перетекание смысла и формы? Лично мне так не кажется. Стих Катулла является тем, что ученые опасливо, уклончиво приписывали Марию: эллинистическим подражанием. Катулл подражает Гиппонакту, поскольку Гиппонакт тоже писал инвективы хромым ямбом. Катулл идет вслед за Вергилием, который подражал дактилическим гекзаметрам Гомера. «Грецией сломленной сломлен был дикий ее победитель».

Доклад мой посвящен Марию, а я почти не цитирую его стихов. Вы наверняка не ждали, что я стану декламировать стихи Джеки Уилсона, а не строки поэта, о котором якобы и идет речь; возможно, те из вас, кто героически высидел одну-две моих лекции, поняли, почему это так. Как бы то ни было, момент настал.

Крис выудил пульт из-под листов, лежавших на кафедре, повернулся к экрану проектора у себя за спиной — на нем вспыхнули две строки хромого ямба, под ними перевод. Его он прочитал:

— «Коли отделения правила вам не ведомы / земли, вы узнаете, как два станут одним».

Это начало самого, пожалуй, загадочного стихотворения Мария — в нем описано, как часть земли откалывается от материка, и здесь мы тоже видим хромой ямб. Почему? Стихотворение явно не содержит никакой инвективы, более того, дидактично по тону. Еще одно стихотворение, любовное, действие которого, судя по всему, происходит там же, где и действие дидактического стихотворения, равно как и еще одно, где, судя по всему, Дафна или ей подобная убегает от Аполлона, — также никак не подпадают под определение инвективы, если не считать нескольких строк, написанных от лица лирической героини — Дафны. Соответственно, единственная твердая опора, которую исследователям удалось нащупать в темной комнате мариеведения, выглядит так: утверждение, что Марий, вслед за Катуллом, бездумно подражал Гиппонакту, выглядит совершенно неправдоподобно. Хуже того — шатко и необоснованно. А теперь позвольте поделиться с вами подробностями археологического открытия, о котором я упомянул в начале доклада — полагаю, вам кажется, с тех пор прошла целая вечность.

Несколько смешков. Слушатели, похоже, впивали каждое слово. Крис выпростал пульт из-под лежавших на кафедре листов бумаги, щелкнул и повернулся к проектору у себя за спиной — на экране возникла эпитафия Мария и Сульпиции, а также сделанный Тессой и Лукрецией набросок, включающий в себя отсутствующие фрагменты. По залу прошел тихий гул.

Гостеприимная гробница, поведай страннику,

Чей стих украшает твой белый лоб,

Чьи кости, когда-то пылавшие нежной любовью,

Ныне навеки лежат в нашем дому, —

То были супруги Сульпиция и Марий Сцева,

Трехногими, двухголовыми и сердцем единым жили они.

— Позвольте вкратце ознакомить вас с обстоятельствами. Изола-Сакра — остров, расположенный неподалеку от Рима и совсем рядом с Остией, там ведутся активные археологические раскопки. Перед вами фотография недавно обнаруженной эпитафии. Как вы видите, это действительно могила Мария Сцевы. Разумеется, в Римской империи был далеко не один П. Марий Сцева. Публий — очень распространенный praenomen. Марий — распространенный nomen, означающий «из рода Мариев». Cognomen Сцева также весьма распространен. Однако даже самого упрямого скептика, готового утверждать, что похороненный на острове Марий — совсем не тот Марий, который написал эти строки, должны убедить две вещи: размер, которым написана эпитафия, а главное — имя жены.

Крис снова щелкнул пультом, и на экране появилась статья о Марии из «Суды»:

Публий Марий Сцева. Поэт, писавший холиямбами. Был женат на Сульпиции.

Снова гул в зале. Крис улыбнулся.

— Изола-Сакра — остров, искусственным образом созданный Клавдием в первом веке, когда между Тибром и Остией был проложен канал, позволявший крупным судам входить в главный порт Рима, известный как Портус. Вспомните строки из стихотворения Мария, где речь идет об «отделении» или «ампутации» участка земли с целью создания острова, и вы заметите в этом ранее загадочном стихотворении отголоски того, что происходило у Мария на глазах.

Зрители оживились, все глаза были устремлены на кафедру. Даже те, кто раньше только делал вид, что слушает, навострили уши. Некоторые что-то лихорадочно записывали. Большинство гадали, почему раньше не прослышали об этом открытии. Тесса видела, как Джордж Бейл выбивает кончиками пальцев дробь на задранном на колено башмаке.

— Просодия, — продолжал Крис. — Как же все это связано с хромым ямбом у Мария? Все дело в том, что в гробнице Мария было сделано одно дополнительное открытие, которое, как я надеюсь, ляжет в основу наших дальнейших исследований; но уже и сейчас понятно, что оно устанавливает уникальную связь между физическими особенностями Мария и тем, какой стихотворный размер он для себя выбрал.

На шее у Тессы начали скапливаться капли холодного пота. Она почувствовала, как одна из них скатилась под воротник блузки, впиталась в атласную ткань на спине. Когда Крис снова щелкнул пультом и на экране появилась бедренная кость Сульпиции, Тессе показалось, что ей залепили пощечину. Кость лежала на белом столе, рядом — линейка для масштаба.

— Бедренная кость Мария, — объявил Крис и умолк.

Она все услышала правильно? Он действительно сказал «Мария»? Крис снова заговорил, в руке у него теперь была лазерная указка, у Тессы же мозг ревел от смятения; она не могла расслышать ни слова. Он правда сказал «бедренная кость Мария»? Она хотела было переспросить соседку, но не понадобилось — Крис ей поведал все сам:

— Не будучи остеологом, я тем не менее знаю, что бедренная кость Мария выглядит очень странно. Вот эти стриации, — он повел красной точкой вдоль среза на бедренной кости Сульпиции, — безусловно, представляют собой следы от пилы хирурга.

В зале опять ропот.

— И опять же прошу прощения за то, что именно я вам это демонстрирую, не имея ровным счетом никаких специальных познаний, но вот здесь, — он указал на культю, — видны следы костного моделирования, какое обычно проводят при ампутации.

Кто-то громко ахнул.

Крис улыбнулся и перешел к выводам:

— В любом случае, новое открытие подкрепляет представления о том, что Марий выбрал именно этот размер, будучи в буквальном смысле хромым, в буквальном смысле страдая нарушением походки, что и нашло отражение в его стихах. Иными словами, перед нами — просодия, воплощенная в человеческом теле. После завершения раскопок будут проведены дополнительные исследования, и тогда, обладая новыми данными, я на их основании отвечу на любые ваши вопросы; благодарю за внимание и за уделенное мне время. После меня выступит Тесса Темплтон, которая также имеет некоторое отношение к этому открытию. Спасибо, у меня все.

На секунду повисло ошарашенное молчание, потом грянули аплодисменты. Крис улыбнулся, отвесил поклон, собрал свои листочки и покинул сцену. Сотби-Вильерс поднялась и пожала ему руку, когда он садился. Кольм Фини потянулся со своего места, похлопал его по плечу. Крис оборачивался и принимал от всех похвалы.

Смятение Тессы долго не продлилось. Она исходила из того, что слух ее не подвел и Крис только что сообщил, что бедренная кость Сульпиции на деле принадлежит Марию; у нее есть возможность взять слово и все поправить.

На сцену вновь поднялся Лиам:

— Уверен, нам будет очень интересно услышать новые подробности от Тессы Темплтон. Тесса, удостоенная стипендии О’Нила, докторантка колледжа Вестфалинг, где, как мы надеемся, ей через несколько недель присвоят ученую степень. Поприветствуем Тессу Темплтон.

Оживление в зале явственно поутихло; Тесса это поняла, еще когда подходила к кафедре с листами бумаги в руке. Тем не менее множество глаз следили за ней в ожидании. Где-то у корня языка завис кисловатый вяжущий привкус; она нервничала, подмышки блейзера намокли. Пришитая к нему бирка скребла шею на коже, вызывая зуд. В зале все стихло.

— Первым делом хотела бы поблагодарить Криса за занимательный доклад, — услышала она собственные слова. — Мне приятно было слушать про проведенные им параллели — почему, станет ясно чуть позднее. А главное, у меня теперь нет нужды вдаваться во все эти общие вопросы смысла, ритма, слова как предмета — Крис сделал это за меня.

Теперь ей предстояло пропустить ту часть доклада, в которой говорилось об открытии на Изола-Сакра, равно как и часть, посвященную эпитафии и связям между ампутацией и сюжетом стихотворения.

— Как уже отметил Крис, — продолжала она, — если исходить из того, что автор этих стихотворений жил на Изола-Сакра или где-то поблизости, открываются новые смыслы. Да, есть стихотворение про «terra amputate», где описание канала можно также прочитать и как описание ампутации части тела. Зная то, что мы теперь знаем касательно обнаруженных в гробнице останков, невозможно не прочитать это ранее маловразумительное место как иносказание, описывающее ампутацию, которую пережил сам автор: для этого он изображает метапоэтический ландшафт Изола-Сакра, который заключает в себе очень личный рассказ о невыразимой боли.

Тесса слегка запнулась. То, что она написала заранее, теперь произведет совершенно ложное впечатление — она лишь подробнее проанализирует то, о чем уже говорил Крис. Тем не менее она продолжила по своим записям.

— Если включить в картину Изола-Сакра и окружающие остров места, можно выявить и другие новые смыслы.

Действительно, существуют две строки, которые еще со времен Ренессанса вызывали у исследователей серьезные затруднения, в переводе они звучат так: «Будь я глуха, моя любовь, как глух ныряльщик / к призывам птиц». Как другие трактовали это сравнение? Многим оно представлялось невразумительным. Якобы речь тут идет о звуке, слышать его вроде как способен каждый, но почему человек, ныряющий в воду, теряет слух, не столь очевидно. Можно предположить, что океанская поверхность — это своего рода мембрана между ныряльщиком, находящимся в глубине, и птицей в воздухе, возможно чайкой. Такие трактовки, безусловно, существовали: в тысяча девятьсот четвертом году Уильямсон предложил именно такую гипотезу в качестве пояснения, почему до ныряльщика не долетает призыв птицы. Однако это объяснение нельзя признать удовлетворительным. Краткое отступление, дабы показать, насколько не в чести был Марий в этом и в предыдущем веке: он называет ныряльщика словом «urinator», которое, к несчастью, еще и омонимично слову, обозначающему человека в момент мочеиспускания; однако в Древнем Риме им называли людей, нырявших за затопленными ценностями. То есть по идее их можно назвать спасателями. На затонувших судах — а их довольно много у берегов Средиземного моря — не раз обнаруживали грузила, которыми пользовались эти отважные земноводные. Этим людям поручали вытащить ценности с судов, затонувших неподалеку от гавани; существуют эпиграфические свидетельства о том, что на Изола-Сакра имелась collegia, или гильдия ныряльщиков, — Уильямсон, впрочем, об этом не знал, потому что раскопки в этом регионе начались только в тридцатые годы, когда действия Муссолини и его пропагандистской машины «возвеличивания Рима» принесли один парадоксальный результат в области гуманитарного знания: всего за четыре года были почти полностью раскопаны вся Остия и Изола-Сакра. То, что со времен Муссолини никто больше не провел прямой связи между urinator и гильдией на Изола-Сакра, свидетельствует о том, как мало внимания уделяет этой теме современная наука. Но даже если бы связь и провели, мы немногое бы смогли из этого почерпнуть до недавнего времени, когда на раскопках, — тут она вставила: — О которых говорил Крис, — и снова вернулась к готовому тексту: — Стали обнаруживать определенного рода костные аномалии мужских черепов, найденных в некрополе Изола-Сакра.

Тесса щелкнула пультом и вывела на экран первый слайд: височная кость с экзостозами в слуховом проходе.

— В некрополе обнаружено шестьдесят два мужских черепа с признаками того, что мы теперь называем «ухом серфера» — нет, я не стану петь песню «Бич-бойз», чтобы это проиллюстрировать.

Никто не засмеялся. Она продолжила:

— «Ухо серфера» характеризуется разрастанием костной ткани в ушном канале: так тело реагирует на постоянные погружения в холодную воду. Согласно предварительным результатам, эти костные наросты на черепах с Изола-Сакра являются скелетными маркерами принадлежности к определенной профессиональной группе, и археологи предполагают, что речь идет о ныряльщиках. Как вам известно, если вы когда-либо пользовались берушами в самолете или были в отношениях с человеком, страдающим сонным апноэ, когда у вас забит ушной канал, вы действительно плохо слышите.

Смешок, но Тесса чувствовала, что теряет внимание зала.

— «Будь я глуха, моя любовь, как глух ныряльщик к призывам птиц», — продолжала она. — Эти строки обретают новый смысл, если исходить из того, что многие ныряльщики были как минимум тугоухи, поскольку ушные каналы их были перекрыты костными наростами. И сравнение делается еще проникновеннее, я бы даже сказала, выразительнее, если представить себе, что речь идет о разлучении навсегда, в биологическом смысле, в противоположность временному разлучению, каковым является погружение под воду.

Тесса глянула в зал: градус реакции средний. Крис уже раскрыл основную тему. Читая по написанному, она никого не проймет. Она запнулась, потом прочитала следующую фразу:

— Цель моего выступления — обозначить параметры исследования гробницы на Изола-Сакра, стихов, приписываемых Марию, а также этой исключительной возможности… — Она осеклась.

Зал качнулся. Башмак Джорджа Бейла сполз с коленной чашечки. Фиби Хиггинс что-то записала на листке бумаги. Не могу я просто объявить, что истинной владелицей бедренной кости является Сульпиция, подумала Тесса; чутье подсказывало ей, что нужно придумать какой-то проникновенный ход. Если говорить робко, равнодушно, так, чтобы никоим образом не опозорить Криса, так, как пристало начинающей исследовательнице, пишущей под чужим руководством диссертацию, — он потом как-нибудь замажет свою ошибку и будет и дальше умалять ее причастность к важнейшему открытию. А она не потерпит умаления. Опозорить, и точка. Показать, что его связь с Марием и Сульпицей настолько незначительна, что ее немедленно необходимо ампутировать.

Тишина растянулась на три, четыре секунды — слушатели начали поднимать на нее глаза. Сдержанная скука на лице Лиама сменилась беспокойством. Капелька пота все холодила Тессе поясницу. Она аккуратно перевернула свои странички и положила их на кафедру текстом вниз.

— Хотя Крис в своем докладе дал вам понять, что имеет — или будет иметь — отношение к этому открытию, на деле это не так, — произнесла она, напрямую обращаясь к слушателям, без посредничества написанного текста. — Можете сами спросить, откуда у него эти сведения; полагаю, что Эд Трелони пригласил его на роль независимого эксперта. Но здесь необходимо уточнить, что доктор Трелони никогда не узнал бы про Мария и Сульпицию, если бы я не обратила на них внимание руководителя раскопок. Я это говорю не для того, чтобы спровоцировать скандал: повествование о том, как все это случилось, будет излишним в данном контексте, и как по мне, ему совершенно не место в исторических анналах. Я не хочу устраивать здесь перепалку.

Тесса почувствовала, что, как только она сменила тон, слушателями начало овладевать беспокойство. Ей на это было наплевать. На Криса она не смотрела, но полагала, что его лицо никакого беспокойства не выражает. Пока.

— А вот чему обязательно должно найтись место в исторических анналах, так это истории Сульпиции. И мне, видимо, нужно было в самом начале своего доклада внести значимую поправку. Бедренная кость, которую вам показал Крис, действительно обнаружена в склепе, где захоронен Марий. Но не в том саркофаге, где он погребен. В одном склепе лежат двое: Марий и его жена Сульпиция. Бедренная кость — а я совершенно согласна с тем, что именно вокруг нее строится более общая теория, объясняющая загадки стихосложения и размера, — это кость Сульпиции; соответственно, речь идет о просодии именно ее тела, Изола-Сакра вписана в метапоэтический ландшафт личного опыта Сульпиции, не Мария. — Тесса почувствовала, как у нее пылают щеки; она видела, что все глаза устремлены на нее, и не слышала ничего, кроме звука собственного голоса.

Зал притих. Фиби только что положила карандаш. Тесса на долю секунды встретилась глазами с Флоренс.

— Я не знаю, откуда у доктора Эклса его ложные сведения. Этот вопрос можете задать ему. Похоже, к выводу, что бедренная кость с Изола-Сакра принадлежит Марию, он пришел лишь на том основании, что она найдена в том же раскопе. Спешу вас заверить, что он ошибается. Имеются подтверждения — фотографии, зарисовки, будет проведен углеродный анализ. Я все это знаю, потому что была там лично. — Тесса щелкнула пультом, вывела на экран фото, где она стоит в белом шатре с костью в руке. — Эта фотография сделана меньше месяца назад. Надеюсь, вы простите меня за некоторую легкомысленность наряда.

Раздалось нервное хихиканье.

— Я не знаю, каким образом эта информации дошла до доктора Эклса, но складывается впечатление, что, пытаясь присвоить это открытие, доктор Эклс перепутал важные детали.

Несколько смешков, но в целом — ошеломленное молчание. Тесса бросила взгляд на Криса, заметила, что он сильно побледнел.

— Означает ли это, что подлинным автором стихов, которые мы приписываем Марию, была Сульпиция? Мне кажется, да. Есть ощущение, что Крис Эклс тоже так считает, хотя и пытался убедить вас в обратном — слишком большое значение он придает связи между хромым поэтом и хромым ямбом. Кем, однако, была Сульпиция? Что нам о ней известно? Известно, что среди римлянок были авторы мемуаров и стихов; известно, что существовали мемуары Агриппины, существовали и писательницы — они даже навлекли на себя мизогинический гнев Ювенала. Однако почему от некой римлянки нам осталось всего шесть коротких стихотворений плюс несколько фрагментов и неявно атрибутированных писем? Почему не сохранилось произведений почти ни одной римлянки дохристианского периода? Может, мыши, плесень, пламя и потопы оказывают трудам женщин предпочтение? Они одни наделены хорошим вкусом?

Взрыв смеха.

— Я же всего лишь хотела еще раз привлечь ваше внимание к ошибке Криса, потому что она воплощает в себе — считайте, что в реальном времени, — всеобщее заблуждение, раз за разом повторявшееся в истории и способное, как мне представляется, приблизить нас к пониманию того, почему в нашем распоряжении так мало женских текстов. Позволю себе провести одну параллель. На самом деле в анналах сохранились творения еще одной поэтессы по имени Сульпиция — возможно, это и есть наша Сульпиция с Изола-Сакра; она известна нам благодаря двум эпиграммам Марциала (ее современника) и здоровым представлениям о рецепции, существовавшим в поздней Античности. В пятом веке Сидоний Аполлинарий упоминает эту Сульпицию в своем стихотворении в одном ряду с Катуллом и Сапфо, а примерно в то же время некий анонимный автор делает ее лирической героиней шестидесяти гекзаметров, носящих название «Жалоба Сульпиции», которые все вы можете прочитать в своих экземплярах Беренса, том четвертый, год издания тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Я помню наизусть все сохранившиеся произведения этой Сульпиции, однако в этом нет ничего удивительного. К величайшему сожалению, до нас дошли лишь две строки, написанные ямбическим триметром, — они процитированы в труде, посвященном Ювеналу, ученого эпохи Возрождения Джорджо Валлы в качестве комментария к необычному слову «cadurci».

si me cadurci restitutis fasciis

nudam Caleno concubantem proferat

Если опоры матраса будут возвращены,

на нем предстану я обнаженной, спящей с Каленом.

Отвлечемся ненадолго, чтобы отметить, что в этом фрагменте присутствует эротическая тема, которая всегда считалась прерогативой мужчин, а также мужской взгляд. Сульпиция предлагает нам взглянуть на себя обнаженную, в условном придаточном выражая желание, чтобы матрасные пружины починили — тогда они с Каленом смогут продолжить соитие. Безотлагательно. Неудивительно, что эта Сульпиция не уцелела в монастырских библиотеках: можете вы себе представить, что ценное время переписчиков стали бы тратить на женщину, сочиняющую подобные стихи? Перенос литературных текстов со свитков в кодексы был процессом трудоемким и включал в себя стадию отбора, вещь, знакомую нам куда лучше, чем мыши, плесень, пламя и потопы, ибо отбор основан на действиях человека и человеческих предрассудках. Говоря, что даже эти две строки Сульпиции дошли до нас буквально чудом, я имею в виду совершенно конкретное чудо: Джорджо Валла решил, что Сульпиция — мужчина: судя по комментариям, строки эти он приписывает некоему Сульпицию, и прошел еще целый век, прежде чем Пьер Питу отождествил эти строки с поэтессой Сульпицией, отсылки к которой есть в эпиграммах Марциала: она была женой Калена. Мы должны быть признательны Валле за его невежество: именно благодаря невежеству он, сам того не зная, сохранил для нас два этих бесценных триметра. По сути, мы имеем дело с парадоксальной ситуацией: до нас дошли только те произведения римлянок, которые приняли за произведения мужчин. Мы должны быть благодарны за то, что Сульпицию, жену Мария, принимали за Мария — как минимум со времен «Суды» и до сегодняшнего дня. Слава богу, что ее раньше не признали подлинным автором этих строк — мы бы их никогда не увидели. Мы должны быть благодарны и Крису, столь наглядно проиллюстрировавшему этот тезис. — Она бросила на него еще один взгляд; он тряс головой, будто стыдясь за нее. Ему, типа, за нее стыдно. Ну, пусть публика сама решает. — На этом у меня все. Спасибо, — закончила Тесса.

Вялые аплодисменты большинства, звучные хлопки Фиби и Джорджа Бейла и еще парочки присутствующих, которых она не признала. Тесса собрала листы бумаги и как можно быстрее вернулась на свое место, внезапно почувствовав неловкость, незащищенность; непредставимые слова, которые она только что произнесла, тянулись за ней шлейфом. Крис опустил голову на кончики пальцев и тряс ею. Глаза его были закрыты.

Пока она разыскивала свое место, из микрофона звучал голос Лиама:

— Что ж, нам многое нужно осмыслить, но до обеда назначен еще один доклад. Поприветствуем Джона Фицуильямса…

Аплодисменты. На сцену поднялся эллинист, поменявшийся с Крисом.

— Здорово вы ему вставили, — прошептала Тессе соседка.

— Мне терять было нечего, — ответила Тесса.

— Ваше счастье, милочка, — откликнулась соседка.

Тесса надеялась, что сумела донести до слушателей мысль про ошибку Криса. Надеялась, что все признают: Крис безоговорочно утверждал, что некая кость принадлежит не тому, кому она принадлежит на деле, — и ему этого не забудут. Она несколько раз бросала взгляд на его затылок в нескольких рядах ближе к сцене. Еще до того, как Фицуильямс заговорил, Крис встал и поспешно вышел. Тессу обуяли стыд, страх и победоносная ярость: она высидела весь доклад, радуясь, что Крис исчез, но и ей хотелось как можно скорее ото всех сбежать.

По окончании доклада, пока звучали аплодисменты, Тесса вскочила с места и по просцению выбралась в вестибюль. Почти добралась до двери, как сзади раздались шаги, а потом и голос:

— Тесса, а вы на обед не идете?

Она обернулась — ее нагоняла Фиби Хиггинс.

— Я бы, разумеется, с удовольствием, но… — Тесса отчаянно вглядывалась сквозь плексиглас в будку дежурного, подыскивая хоть какую-то отговорку.

— Не хотите обедать — давайте хоть пройдемся немного.

Тесса не нашла способа отказаться. Фиби взяла ее под руку, подвела к застекленной двери, вытащила наружу. Несколько секунд они шагали молча, — солнце отбрасывало вбок их длинные тени, на улице было относительно тихо, лишь иногда проезжал автобус. Фиби пошарила в сумочке, где лежал целый моток шарфов.

— Доклад у вас ого-го, — поведала она.

— Спасибо.

— Мне казалось, я больше других знаю о том, что происходит за кулисами, — добавила Фиби.

Она откопала среди шарфов пачку сигарет, предложила одну Тессе, та согласилась. Они остановились на тротуаре.

Фиби щелкнула зажигалкой. У них за спиной из Центра Иоанну выходили первые участники конференции — направлялись на обед. Тесса затянулась, они пошли дальше к Брод-стрит.

— Приезжайте к нам в Калифорнийский университет, — без всякой преамбулы выдала Фиби. — Харрис Уизерс уходит на пенсию, есть место доцента.

— Вы шутите, — ответила Тесса, вглядываясь в лицо Фиби — насмехается та или нет. — Я чего-то не понимаю: вам нужно закрыть вакансию на эту осень?

— На следующую, — поправила ее Фиби. — На этот год возьмем вас почасовиком, а потом я вас протолкну в штат. — Фиби, не останавливаясь, сделала долгую затяжку.

Тесса подумала: это такая оценка ее доклада? Нервы пока еще не успокоились.

— Что ж, признательна вам за интерес, — произнесла она, стараясь, чтобы Фиби уловила ее благодарность.

— Да ладно. Вы это заслужили.

— Я всерьез восприняла ваши слова.

— Вот и хорошо.

— А можно подумать? — спросила Тесса.

— Нет, — отрезала Фиби. — Конечно, можно.

Фиби снова глубоко затянулась; струйка дыма, вылетев у нее изо рта, рассеялась по ветру. Тесса подумала, как ей, небось, тяжко дались три часа без сигареты. Крис даже длинный фильм не мог высидеть, чтобы не покурить.

Они вышли на угол Корнмаркет и Брод. Тесса выбрала Брод, чтобы не попасть в толпу на Корнмаркет. С фонарного столба свисала корзина, в ней бушевали цветы. Тесса осторожно продолжила:

— Если соглашусь на почасовика, а потом вы меня не возьмете в штат, я многое потеряю в смысле карьеры.

— Верно, — согласилась Фиби. — Доля риска тут есть. Но ничего лучше я вам обещать не могу.

Они вышли на Турл-стрит, свернули направо.

— Как по-вашему, они приняли мой доклад? — спросила Тесса.

— Вы поставили Криса в дурацкое положение. Если в целом, мы все слушали как завороженные. Понятное дело, у всех у нас есть общая мечта — обнаружить еще каких-то женщин-авторов того периода. Полагаю, вы совершенно правы касательно Сульпиции — и в этом случае доклад ваш не скоро забудут.

Тесса кивнула, страшно довольная этим подтверждением.

— Меня другое волнует: Крис может перекрыть остальным доступ на эти раскопки, и вы ничего не сможете поделать, — сказала Фиби. — И вам придется решать, что для вас важнее. Марий с Сульпицией? Или Крис? Или штатная преподавательская должность?

— Почему Крис должен быть для меня важен?

— Ну, иногда мысль о возмездии полностью забивает здравый смысл. А гнев, даже самый праведный, служит маской для чего-то другого.

Тесса фыркнула:

— Вот уж ничего подобного.

— Отлично, — ответила Фиби. И снова затянулась. Прозвучала ли в ее ответе издевка?

— Уж поверьте.

Некоторое время они шагали в молчании, и вот в конце Турл-стрит Фиби начала отклоняться влево, к отелю «Олд-Бэнк».

— Мне в другую сторону, — сказала Тесса. Они действительно шли в сторону, строго противоположную ее дому.

— Вы точно не хотите сходить на обед? — уточнила Фиби. — Уверена, там на вас будет большой спрос.

— Мне нужно отдышаться, — призналась Тесса. Не снести ей сейчас всех этих застольных любезностей.

— Понимаю, — ответила Фиби и затушила окурок. — Ладно, утром спектакль продолжится. До встречи. — Она улыбнулась; Фиби улыбалась нечасто, и сейчас скорее просто скривилась, но Тесса это оценила.

Она помахала рукой, Фиби зашагала в сторону «Олд-Бэнк», где вдалеке маячила башня Магдалины, а Тесса по Квин-стрит в противоположную сторону. Ей совсем не хотелось столкнуться с кем-то из участников конференции, и она решила пробираться в Джерико по петлистым переулкам.

Взвинченность, усталость, раздражение, восторг. Дерзость, смущение, смятение и прозрение. Она нанесла Крису удар — удар совершенно заслуженный. С учетом того, что бедренная кость принадлежит Сульпиции, доклад ее будут вспоминать в благожелательном ключе. Когда станет ясно, что автор стихов — Сульпиция, именно ее, Тессу, будут помнить как автора этого открытия, ее и никого другого.

А грустно ей было, потому что осталось очень много слов, которые она не успела произнести с кафедры. Она достала из кармана блейзера сложенные листки, сильно помятые.

Ей пришлось выбросить все предположения, что автор стихов все-таки Марий: «Возникает искушение трактовать размер как стилистический прием, с помощью которого любящий муж претворяет в слова боль своей жены».

Пришлось выбросить и более тонкую аргументацию того, что автор все-таки Сульпиция: «Слово „surda“ в женском роде, образы бытового характера».

Она не добралась до анализа стихотворения о слухе: «Выверенный подбор слов в стихотворении о чувственной составляющей слухового опыта, риторическая задача автора — устранить преграду между влюбленным и возлюбленной: „Глуха к тебе — значит неспособна вчитать твой мир в свой. Двое составляют одно“».

Скоро она оказалась на Глостер-стрит, за рестораном «Белый кролик», обогнула Центр Иоанну, вернулась на Вудсток-роуд, двинулась к своей квартире. Открыла чугунную калитку, ввела код на входной двери — и тут силы кончились. Хотелось прилечь. Поспать. Она поднялась по лестнице на площадку третьего этажа и, стараясь не замечать еще одну красную бумажку на двери, попыталась вставить ключ в замок. Ключ застрял. Вид у замка был слегка непривычный. На полу лежали опилки. Тесса попыталась еще раз. Безрезультатно. Прочитала надпись на бумажке.

* * *

Тесса настежь распахнула чугунную калитку, вышла на тротуар, калитка за спиной громко лязгнула о кирпичную стену, разорвав тишину тихой улочки. Тесса что-то кричала в мобильник. Что, Крису было не разобрать. Она застала его врасплох. Он думал, она уйдет в дом и больше не появится. Он сидел в «фиате» на другой стороне улицы. Она чуть помедлила у калитки, слушая голос на другом конце провода, потом медленно поплелась в сторону Вудсток-роуд, прочь от него. Он включил первую передачу.

Увидел, как она переходит Уолтон-стрит, а сам поехал к югу, в сторону Хэмпшира. Развернулся и последовал за ней, без всяких мыслей в голове, просто давая волю мыслям и чувствам, радуясь, что она не пошла на обед: мысль о том, что она будет вместе с коллегами терзать его на клочки за пино-гриджо и жареной уткой, казалась слишком невыносимой.

«Фиат» проскочил мимо, когда Тесса свернула за угол на Вудсток. Крис проехал до конца улицы, притормозил; от угла посмотрел обратно. Тесса закончила говорить по телефону. Помедлила у скамейки, стоявшей на солнце, потом села на выступ стены у какого-то куста. На ней были те же брюки и блейзер, что и во время доклада, на плече сумка. Волосы блестели на свету. Она встала, попыталась набрать еще какой-то номер, перешла улицу, двинулась в сторону «Олд Парсонейдж». Крису сзади посигналили. Он сделал поворот, остановил «фиат» рядом с велодорожкой на Вудсток. Тесса была впереди, просто стояла. Он опустил стекло и хлопнул в ладоши. Она обернулась.

— Только этого мне не хватало, — сказала она.

— Шучу. Да ладно тебе, Тесса.

Она убрала мобильник, шагнула к машине.

— Здорово ты меня раскатала, — сказал он.

— Заслужил. — Она согнулась пополам, прижала руки к животу, плотно завернулась в блейзер.

— Ты не пошла на обед, — заметил он.

— Поверить не могу, что ты попытался присвоить мое открытие. До такой низости ты еще не опускался. — Она заглянула через окно в машину.

— Если бы о нем сообщила ты, Трелони никогда не подпустил бы тебя к раскопу. А так первым стал я, меня ему и придется пригласить.

— Да уж точно, — ответила Тесса.

— Я пытаюсь спасти тебя от тебя самой, — проговорил Крис.

Кто-то хлопнул по крыше его машины: велосипедист. «Мудила!» — услышал Крис, велосипедист же умчался дальше.

— Я тут немного мешаю, — сказал Крис.

— Ты куда ехал-то?

— В Хэмпшир.

— А, ну конечно. — Тесса поднесла руку ко лбу. — Я забыла. Крис пожал плечами.

— Подвезти тебя?

— Не стоит, разве что ты возишь с собой ломик и отвертку. — Она облокотилась на крышу «фиата».

— Ключи потеряла? — догадался Крис.

— Все несколько сложнее, — ответила она.

Объяснила, что деньги на аренду потратила на самолет до Копенгагена, чтобы поговорить там с Гретой Делойт про «Суду». Крис кивнул, вспомнил билет датской авиакомпании у нее в почтовом ящике и страшно возмутился, когда она объяснила, что домовладелец сменил замки.

— Бред какой-то! — заявил он. — Как ты могла до такого дойти? Я бы с радостью дал тебе в долг.

— У нас отношения не то чтобы очень, Крис, — напомнила она.

— Но выбросить человека на улицу, как какого-то нищеброда! — Его обуревали странные чувства — негодование и пронзительная печаль из-за того, что Тесса не обратилась к нему в трудную минуту.

— Тесса, ты заранее знаешь, что я тебе предложу, ну пожалуйста…

— МУДИЛА!

— Крис, я не буду жить в твоем доме.

— Тесса, но меня-то там не будет. Дом пустует. Давай. Ясно, что гостиница тебе не по карману.

Она колебалась.

— Садись, прошу тебя, ну ради бога, — настаивал он.

— Я только что выставила тебя обманщиком перед всем научным сообществом, — напомнила Тесса.

Крис пожал плечами:

— Мне плевать.

— А ты в очередной раз попытался погубить мою карьеру, присвоив сделанное мною открытие.

Какая-то девица, судя по виду, старшеклассница, громко трезвонила, медленно подъезжая сзади по велодорожке: дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь. Она сверлила Криса взглядом в зеркале заднего вида. Он вздохнул. Тесса показала девице указательный палец, та возмущенно фыркнула и объехала их.

— Спасибо, — поблагодарил Крис.

К несказанной его радости, Тесса обошла «фиат» спереди, открыла пассажирскую дверцу. Он вырулил на дорогу, тут же свернул вправо в сторону Джерико.

— Бейнеке больше никому не понадобился? — съязвила Тесса.

Книга лежала на заднем сиденье.

— Я его готов отдать только той, которой он совсем не нужен, — ответил Крис.

Он притормозил у лежачего полицейского, потом ускорился перед перекрестком с Уолтон.

— Сам понимаешь, что я сказала бы тебе немало крепких слов, если бы ты не ехал к матери, — продолжала Тесса. — Но я понимаю всю серьезность ситуации.

— Я признателен за сдержанность, — ответил он с улыбкой. — Понимаю, она тебе нелегко дается.

— Ты хоть что-то способен воспринимать серьезно?

Он решил оставить вопрос без ответа. Да. Нет.

Крис припарковался во втором ряду напротив дома и, пока Тесса выходила из машины, выудил с заднего сиденья Бейнеке. Подумал, решил оставить его там. Проследовал за ней к двери, впустил, ринулся вперед, чтобы хоть немного ликвидировать царивший в доме бардак.

— Я предложил бы тебе Дианин джемпер, но, боюсь, ни одного не осталось, — обронил он, устремляясь вверх по лестнице. — Бери любые мои вещи, которые найдешь наверху, — крикнул он себе за спину.

В спальне похватал с пола джемперы, брюки, книги, зашвырнул в почти пустой верхний ящик комода. Поспешно застелил постель, сообразил, что Тесса ведь, наверное, захочет спать на свежем белье; вытащил его из шкафа в коридоре, подцепил еще и полотенце. Запасных зубных щеток не осталось — какая трагедия, что Диана так обчистила дом. Мыло, шампунь — все это имелось, и тут мысль, что Тесса будет пользоваться его ванной, едва не сбила Криса с ног. Все-таки есть что-то в этой домашней бытовой образности. Он привалился к стене коридора. Вновь ринулся в спальню, вроде как унюхал что-то не то, но так и не разобрался — плюнул, оставил как есть. Нужно было срочно ехать в Хэмпшир.

— К сожалению, запасных зубных щеток нет, — крикнул он вниз, пока ладонь скользила по перилам. Увидел ее от подножия лестницы — стоит в кухне, отвернувшись к стеклянной двери, в руке стакан воды. Блейзер сброшен. Блузка без рукавов, белая, мягкая с виду. От вида голых предплечий нахлынуло желание; Тесса была мучительно красива.

— Ладно, — сказал он, подходя, — в горле пересохло. — Что где лежит, ты, в принципе, знаешь. Если чего не найдешь — пиши.

Она обернулась и прислонилась к кухонному острову — одна ладонь на противоположном запястье, во второй руке стакан с водой.

— Мне, видимо, полагается тебя поблагодарить, — сказала она. — Сам понимаешь, я только до завтра.

— Что ты, не торопись, — успокоил он ее. Вошел в кухню. Тесса стояла на месте, из сада било солнце, обрисовывая ее силуэт. В деловой одежде, в какой стояла бы и Диана после доклада: ее он видел тысячу раз — образ, застывший в памяти, будто в янтаре. Крис чувствовал: его сейчас захлестнут невообразимые чувства.

— Ты как там? — спросила Тесса. — Плачешь, что ли?

Она не подошла к нему, как подошла бы Диана.

— Да нет, что ты, — ответил он. Снял очки, вытер глаза.

— Обнимать я тебя не буду, — предупредила Тесса, так и не стронувшись с места. Поставила стакан — дно звякнуло о столешницу. — И я очень сочувствую тебе в связи с твоей мамой.

— Конечно, — ответил Крис. — Запасной ключ в ящике у тебя за спиной. — Он бросил на нее последний взгляд. — Если руки дойдут, цветы в саду можно бы, ну, это самое.

— Дойдут, — отозвалась Тесса.

* * *

В Хэмпшире Коннор, разумеется, совсем не обрадовался тому, что Крис вернулся с опозданием в два часа, но Крис заранее приготовил на этот случай двести фунтов чаевых. Диана оставила почти шестьдесят восемь тысяч на их общем счету — для нее мелочь на булавки, и Крис вознамерился потратить из этих денег столько, сколько в человеческих силах, прежде чем она сообразит что-то сделать. Коннор в следующий раз собирался прийти через два дня, в пятницу, то есть Крису сидеть с Дороти следующие две ночи, если она столько проживет.

— Антибиотик ей нужно было дать в четыре, но я решил предоставить это вам, — сказал Коннор, похлопав Криса по плечу.

Дороти — если такое вообще возможно — побледнела сильнее прежнего. Губы растрескались, на тумбочке лежала смоченная водой губка, с помощью которой Коннор ее поил.

— Крис, я хочу погулять по саду, — сказала она.

Криса тронуло, что она обратилась к нему по имени.

— Завтра, мам, — ответил он.

Уже стемнело; Крис надеялся, что завтра в саду будет очень красиво. Он налил себе полный бокал виски и потягивал его, пока занимался хозяйством. Покормил Недди, Бетти и Федди, положил рядом с кроватью матери подушку, уселся на полу, проверил почту, раздав интернет с телефона, — у мамы, понятно, никакого интернета не было. Он представил себе коллег в той же ситуации — Джорджа Бейла, например, который вырос в деревенском доме в Нортгемптоншире, где теперь наверняка уже обзавелись и беспроводным интернетом, и слугами, чтобы менять маме волглые простыни в последние дни жизни.

Крис помимо воли испытывал неимоверную гордость за Тессу, хотя к гордости и примешивалось осознание тягостности момента. Влажное мамино дыхание. Теплый торфянистый вкус виски. Кровать, куда он когда-то забирался согреться, между мамой и папой. Тогда она казалась размером с целый парк. Он представил себе Тессу маленькую, этакий кулечек искрометной радости, белая головка на испятнанном солнцем пляже во Флориде — тропический климат, пляж плавно сползает в волны, не то что здешние берега, — отвесные меловые утесы, высота, падая с которой успеешь увидеть всю свою жизнь — раз, другой, может, даже и третий, и только потом пробьешь поверхность воды — на такой скорости она твердая, как закаленное стекло. Ледяная вода, которая вонзится в тебя тысячей лезвий. Флорида. От латинского floridus. Цветочный, цветущий. Интересно, какие цветы росли в саду ее детства, каково было бы рассмотреть их цвета.

Дороти опять проспала до девяти. Рано утром Крис ввел ей обычную дозу морфина. Есть она не хотела, только попила немного — глотать ей явно было тяжело. Из тела ее не выходило почти ничего, это тревожило Криса, хотя Коннор и предупреждал, что так бывает. Время от времени она морщилась от боли и просила подержать ее за руку, но когда в десять он собрался дать ей следующую дозу, она отказалась.

— Мама, ну пожалуйста, — уговаривал Крис. — Давай примем. Она чуть сжала пальцами его ладонь.

— Нет, — отказалась она. — Погоди. Отведи меня в сад.

Крис посмотрел на инвалидное кресло — Дороти и раньше-то в нем едва держалась.

— Мам, вряд ли ты сможешь…

— Крис, — оборвала она его. — Отведи меня в сад.

Она утонула в кресле — от нее почти ничего не осталось. Дышала медленно, очень медленно. Он поставил ее ноги на подставку, чтобы они не волочились по земле, и медленно покатил по дому, в кухню, к задней двери. В открытое окно вливался солнечный свет, в лучах плясали пылинки, спутанные ниточки, омертвелые клетки. Он открыл дверь: птичье пение, благоухание сада. Дороти улыбалась сквозь боль. Он вернулся в спальню за одеялом — стоял прохладный апрельский день, — а потом выкатил ее в сад.

Нарциссы уже привяли — скоро придется их срезать. Зато цвели примулы, тюльпаны, — освобожденные от сорняков, они распростерлись во всей красе. Дороти до болезни не ленилась. Он закатил ее дальше, на вскопанную почву, она провела пальцем по фетровым лепесткам садового лютика. Сам он любовался алой азалией — ее цвет был различим даже для него. Дороти улыбнулась.

— Ты отлично тут все устроила, мам, — сказал он, опускаясь с ней рядом на колени.

Она еще немного посидела, ощупывая цветок. А потом до него вроде как донесся всхлип. Он увидел, как увлажнились ее глаза, и тут же перепугался — в организме и так недостаток жидкости.

— Мам, ты чего?

— Не нужно мне было отсылать тебя прочь, — сказала она.

У Криса екнуло сердце. Вспомнились общие спальни и как в каникулы там выключали отопление.

— Ты же был совсем маленьким, — сказала она.

Он крепче прежнего сжал ее руку и спинку кресла. Рука у нее была совсем хрупкая, в отличие от поддерживавшей ее прочной металлической балки. Но ей все время было так больно, что рука его ее не напугала. Господи, именно по этой дорожке он и шел в сарай тем утром, когда ударил ее граблями. Рука сжалась еще крепче. Мама тогда была такой молодой, такой необъятной. И сейчас вдруг будто помолодела, стала молодой женщиной. Он выдохнул — долго, глубоко. А потом заговорил:

— Помнишь, я у тебя спрашивал про цветы? Сам-то я не видел, какого они цвета.

Дороти что-то произнесла. Крис нагнулся, чтобы расслышать.

— Иногда я тебе называла не те цвета, — сказала она. — Ненастоящие.

Крис будто перенесся в прошлое, он снова держал маму за руку. Рассмеялся.

— Вот этот какой? — Он указал на магнолию. — Ярко-розовый?

— Да, матово-розовый, — ответила она, улыбаясь.

— А этот? — Он указал на примулу.

— Лавандовый, — сказала она.

Он рассмеялся. Правду все равно не вычислишь.

— Мне когда-то казалось, что я различаю цвета по запахам, — сказал он. Прижался носом к чашечке тюльпана. Изумительный запах. Передает всю сущность. Клеточные структуры, благодаря которым свет определенным образом отражается от лепестков, влияют на аромат. Так ему есть за что уцепиться. Запах бурлил в гайморовых пазухах. Заключая в себе все хорошее, что есть в бытии.

— Желтый? — спросил он.

Дороти кивнула. Он так и не понял, подыгрывает она ему или нет.

— Овечек выпустишь? — спросила она.

Крис выпустил, принес маме корма, чтобы она их покормила. Оставил ее с ними в саду — все трое терлись о нее, лизали руку: пусть попрощаются. Крис вернулся через некоторое время, Дороти заставила его пообещать, что он о них позаботится. Пообещал.

— И еще щеглы, Крис. Нужно обязательно сажать чертополох. Они семенами питаются. И гнезда строят из него же.

— Не забуду, мам, — сказал он.

Крис видел, что мама обессилела — в саду она провела целый час. Все чаще морщилась от боли. Сознание уплывало. Она тихо постанывала. Недди принялась жевать привядший зимний жасмин. Федди куда-то убрела. Бетти залезла обратно в стойло. Крис отвез маму в постель, ввел ей морфин. Сам он тоже выдохся, да и похмелье от вчерашнего виски давало о себе знать, поэтому он налил себе еще на несколько пальцев и в конце концов тоже заснул.

* * *

Похороны состоялись во вторник. Скорбящих на кладбище собралось немного. Горстка людей в черном сгрудилась у гроба и могилы: катафалк требовался где-то еще, поэтому он уехал, едва освободившись от груза. Слегка моросило. Викарий дочитал молитву, Тесса смотрела, как несколько комьев земли с тихим стуком ударились о крышку гроба. Землю они сбрасывали лопатой, Крис очень старался, погружая ее по самый черенок в мягкую землю — ее здесь любезно оставил небольшой экскаватор, несколькими часами раньше сделавший основную работу, — и с бесстрастным усердием сбрасывая землю в яму. Через минуту он передал лопату хрупкому на вид старичку в двукозырке и строгом черном костюме, тот ворочал ею явно с трудом — от старости или горя, Тесса так и не поняла. Лопата постепенно обошла весь небольшой кружок. Диана так и не объявилась.

Последние три дня Тесса жила в доме у Криса и участвовала в конференции. Следствиями ее публичной стычки с Крисом стали не только многочисленные сплетни за обедом в «Олд-Бэнк»: еще до него Джордж Бейл позвонил Эдварду Трелони спросить об открытии, но линия оказалась занята, потому что с Эдом уже разговаривала Фиорина Миристакос. Филип Барр прослышал от кого-то, что через два дня в Лондонскую королевскую лабораторию должны привезти с раскопок кость со свидетельствами первой в истории медицинской ампутации без летального исхода. Эдвард Трелони подтвердил, что это кость некой Сульпиции, жены Мария, так что, когда утром Тесса прибыла в Центр Иоанну на кофе с булочками, единственной подобающей темой для разговоров уже считалась Изола-Сакра. Тесса оказалась самым популярным человеком в здании. А между тем — об этом Тесса узнала только позже — Фиби Хиггинс ловко создавала у других впечатление, что владеет некой тайной информацией, подкрепляющей теорию о том, что Крис не имеет к важному открытию ровно никакого отношения и наскоро состряпал свой доклад, чтобы не дать Тессе опубликоваться. Фиби даже считала, что можно уговорить Эда отстранить Криса от участия в раскопках.

Конференция вроде как продолжалась в нормальном режиме: доклады следовали один за другим, выслушивали их с интересом, из зала звучали вопросы по сути. Но в кулуарах — во время кофе-брейков, за едой, в туалете — разговоры то и дело возвращались к открытию и обстоятельствам, при которых оно было сделано. Эд, похоже, много месяцев оставался в неведении касательно того, что вскрыл гробницу известного поэта, зато теперь на Мария обрушилась известность. Высказывались аргументы, о чьем наследии идет речь, Мария или Сульпиции. Тут и там судачили, куда подевался Крис — наверное, прячется на яхте своего тестя на Корфу. Тесса спокойно лавировала среди всего этого, быстро поняв, что главного своим выступлением все-таки достигла: осознав, как некрасиво Крис поступил, все от него отвернулись, а поскольку сам он отсутствовал и ничего в свою защиту сказать не мог, она могла выбирать, сильно или несильно его подкусывать.

Говоря коротко, Тесса посвятила два дня методичному уничтожению репутации Криса, даже заявила, когда ее спросили, где он может быть, что не знает, возможно, сбежал, стыдясь за свой поступок, — да и действительно, почему она должна была верить тому, что у него болеет мать? Ведь слышала она об этом от одного только Криса, а сама утвердила для себя четкий протокол: не верить ни единому его слову, пока не получит сторонних доказательств. Текстовое сообщение о том, что Дороти скончалась и Крис не знает, как он справится, если Тесса не придет на похороны, которые состоятся в Хэмпширской церкви во вторник, двадцатого, пришло, когда Тесса сидела у Криса в кабинете, пытаясь составить электронное письмо Эду с настоятельной просьбой отстранить Криса от должности приглашенного эксперта. Она почувствовала укол совести.

Все эти мысли плыли у Тессы в голове, пока до нее не добралась лопата. В церкви мучительно было видеть, как мало людей пришло на похороны. Она раньше не сознавала, какой безлюдной была — вернее, стала — жизнь Криса. Жена его бросила. Друзей, похоже, нет совсем. Происхождение скромное. Домыслы о том, что он сейчас на яхте, выглядели несправедливо жестокими, — это, кажется, придумал Джордж Бейл, причем в шутку. Джордж Бейл, он же лорд Бейл. Кроме прочего, Крис ни словом не упомянул о предложении из Кейс-Вестерна: ни на конференции, ни потом у себя дома, ни еще позже, во время их недолгого разговора. Худшие ее подозрения в его адрес необоснованны. Чувство вины по отношению к Крису давало метастазы и, похоже, норовило блокировать все ее недавние решения касательно будущей жизни, все те вещи, которые вызывали у нее праведный гнев.

В случае с Беном она чувствовала полную свою правоту, поскольку это Бен ее бросил. Кстати, после его отъезда она о нем почти не вспоминала. Похоже, он никогда не имел для нее особого значения. Она раньше была убеждена, что Клэр нарочно изводит ее своим молчанием. Но потом получила от нее не только сочувствие, но еще и деньги. Она раньше была уверена, что Крис всегда добивается того, чего хочет, хотя он, похоже, в нее влюблен, пусть и патологически. Тесса даже усомнилась в существовании больной матери, той, в погребении тела которой она сейчас участвовала, на тело которой в буквальном смысле бросала комья земли — сырой, каменистой, потому что лопата уже добралась до нее, последней в этом круге, черенок слегка увлажнился, железная обкладка немного согрелась от прикосновения скудной горстки ладоней, через которые лопата совершала свой путь, — ладоней тех, кто знал и любил Дороти Эклс. Тесса попыталась понадежнее ухватиться за сырое древко. Подумала про Сульпицию: как она, Тесса, восторженно вцепилась в ее кости; как воспользовалась телом Сульпиции, чтобы добиться признания в самовлюбленном сообществе самопровозглашенных хранителей культуры, — и накатила такая волна отвращения к самой себе, что ей показалось, будто она сейчас распадется на пылинки и первый же ветерок унесет ее прочь.

Она вела себя бездушно и эгоистично. А сейчас страшно об этом жалела, что явно отразилось у нее на лице, потому что, когда она подняла глаза на Криса, он смотрел на нее с сочувствием и бесконечной благодарностью.

* * *

Чтобы попасть в Хэмпшир, Тесса взяла машину Лиама, пижонскую черную «хонду», в салоне которой пахло старой спортивной экипировкой. В составе небольшого кортежа она следовала за Крисом, который ехал на своей красной машине к дому Дороти. Двигались они медленно, шел дождь. Тесса никогда раньше не видела хэмпширских холмов и старалась рассмотреть их плавные скругления, осмыслить их красоту. Чувствовала она себя взвинченной, несчастной, одинокой. Поначалу ей казалось, что эту последнюю услугу она окажет Крису с холодным безличием, а потом прервет всяческие с ним отношения. Она не приняла в расчет собственную уязвимость.

Кортеж двигался по двухполосной дороге, которая перешла в однополосный проселок. На обочине ржавела брошенная скотовозка.

О том, как она необходима Крису, Тесса поняла из первой же эсэмэски: «Понимаю, что прошу слишком много. Не уверен, что сумею до тебя донести, как много для меня будет значить твоя помощь в этот момент».

Сильнее всего Тессу поразило использование слова «много» в двух последовательных предложениях. В обычном случае Крис никогда бы так не поступил, слишком он чванился своим стилем. А здесь — никакой отделки, содранная кожа.

Крис сбросил скорость у корявого вяза — узкая дорожка здесь разветвлялась, налево уходил проселок: две полоски гравия и проросшая посередине трава. Гравий громко скрипел под колесами, они двигались под сочными ветками и моросящим дождем, от которого на дороге уже скапливались лужи. Через несколько минут между деревьями замаячил дом. Небольшой, темный, каменный — из кирпича и, похоже, гранита, и хотя сверху над крышей торчал фронтон, дом все равно напоминал безликий куб, впихнутый в середину небольшой полянки; сзади угадывался деревянный сарай. В первый миг Тесса невольно сравнила этот дом со склепом. Остановилась на гравиевой дорожке, содрогнулась. Другие сгрудились рядом.

Чтобы не перепачкать каблуки туфель с открытой пяткой, Тесса припарковалась как можно ближе к входной звери. Остальные тоже поставили машины и двинулись внутрь. Крис стоял рядом с «фиатом», будто и не замечая дождя, под очками у него собирались капли. Тесса опустила окно.

— Внутри чай и бутерброды, — сообщил он худощавому сурового вида старичку, ковылявшему к дому. — Внутри чай и бутерброды, — уведомил он двух пожилых дам.

Он повторял это как молитву. Все пожимали ему руку, одна дама обняла. Стояли все в грязи. Тесса сидела в машине, слушая ритмичное шорканье дворников, успела взглянуть на туман, который клубился у леса, на закраине поляны. — Внутри чай и бутерброды, — обратился Крис к коренастому молодому человеку с тощей бородкой.

Тесса подняла стекло и вышла.

Поскольку в квартиру к себе Тесса попасть так и не смогла, оделась она на похороны точно так же, как и до того на доклад: черные брюки, белая блузка, блейзер в елочку, черные туфли. Сверху накинула плащ, прозрачный, его она обнаружила у Криса в шкафу, возможно, ему он и принадлежал. Ей странно было подходить к Крису в прежней одежде: оглядываясь на доклад, она чувствовала себя его палачом. Да еще и в защитном полиэтилене, чтобы не забрызгаться кровью. Она шлепала к нему по грязи, гадая, произнесет ли он тот же машинальный рефрен. Ее посетили сожаления, что она даже не утешила его объятием тогда, на кухне. То есть теперь на ней висит долг.

Между ними заскрипел полиэтилен. Странная профилактика, недостаточный барьер, чтобы удержать горе Криса. В нее просочилась его безысходность.

— Сочувствую от всей души, — произнесла она совершенно искренне. Впила весь сумбур его ощущений. Руки чувствовали мокрую ткань его блейзера, тепло его спины.

— Я думал, что справлюсь, но не справляюсь, — произнес он сухо. Закурил, предложил Тессе сигарету.

Ей хотелось пойти внутрь, где нет воды, — туфли уже промокли насквозь. Сигарету она, однако, приняла.

Гадала, подлинное у него горе или нет. Чувствовала его, будто собственное. Чувствовал ли он хоть что-то? Может, просто пытался ее завлечь. Ее заинтриговал этот тезис: что он чувствует, чувствует ли вообще? Крис громко шмыгнул носом. Дождевые капли не отличишь от слез.

— Все будет хорошо, — сказала она. А потом соврала: — Время лечит.

Несколько секунд они стояли и курили. Ей казалось, что Оксфорд сейчас бесконечно далеко.

— Хочешь познакомиться с овцами? — спросил Крис.

Тесса подумала, что он так сардонически называет тех, кто уже зашел в дом.

— Ну, пожалуй, пора, — ответила она.

Вместо того чтобы шагнуть внутрь, он отправился за угол дома.

— Ты куда? — спросила Тесса.

Крис обернулся:

— Знакомить тебя с овцами.

А, овцы в буквальном смысле, подумала она. Блин. Она по-шагала за ним, уже не чураясь непролазной грязи.

— Убегаешь от гостей? — спросила она.

— Это близкие друзья моей покойной матери, — ответил он, над плечом у него вырос клуб дыма. — Но да, я совершенно не прочь от них убежать.

Он открыл калитку, провел Тессу на задний двор. Над двором нависал сарай — внутри сгустились тени, в них что-то шуршало, пахло животными и навозом. Запахи эти странным образом смешивались с цветочным благоуханием. Белые, желтые, багряные, фиолетовые. Цветы, целое море цветов — от фасада дома их совсем не видно. Под брезентовым навесом стояло несколько мешков с удобрением и кормом. К стене кто-то прислонил грабли.

— А цветы они не едят? — спросила Тесса.

— Нет, если мама им не велит, — ответил Крис, запуская руку под брезент, погружая ее в открытый мешок. — Пригоршню подставишь?

Тесса сложила ладони, он наполнил их злаками. Они шагнули в сарай. Дождь умиротворяюще стучал по крыше. Одна из овечек появилась из сумрака. Тесса услышала, как шуршит солома.

— Тесса, знакомься: Недди. Недди, это Тесса.

Шарик белой шерсти заблеял.

— Протяни ей руки, — сказал Крис. — Вот так.

Язык оказался неожиданно жестким, шершавым, почти наждачным, но при этом усердным, любознательным, напористым.

— Недди из них не самая башковитая. Такой Эпиметей. Зато бодрая, славная, разговорчивая. Бетти и Федди поумнее, и они, как ты видишь, горюют. — Крис бросил горстку корма внутрь, оттуда донеслось печальное блеяние. — А ты знаешь, что, когда овец отправляют на бойню, им отрезают языки?

В этом весь Крис. Только бы ее взбаламутить. Впрочем, возможно, он пытался взбаламутить и себя. Снова закурил. Тесса со своей пока не управилась. Странный ты, неистовый мелкий человечек, подумала она мимолетно.

— Это называется субпродуктами, Крис.

— Да, полагаю, на этот момент они уже все равно мясо. Нужно было одну из них назвать Филомелой. — Он вздохнул. — Прости за мрачные мысли.

— Имеешь полное право.

— Я даже выразить не могу, как для меня важно, что ты здесь. — Тут у него все же вырвалось сдавленное рыдание. Тесса вздрогнула. — Для меня так важно, что ты в состоянии понять эту гребаную отсылку к Филомеле. При всей ее неудобосказуемости. — Еще рыдание. Тесса невольно шагнула к нему. Рука обвила его плечи. В груди разверзалась бездна неловкости, но было приятно принести хоть какую-то пользу. Горе его было искренним. Горе его было непостижимым.

— Гребаные Недди и Федди. Гребаные овцы. — Снова всхлип, за ним грустный смех. — Что с ними теперь будет? — Несколько слезинок покатилось по его щекам.

— Все с ними будет нормально, — инстинктивно ответила Тесса. — Наймешь кого-нибудь их кормить.

— Гребаные курдюки. Гребаная баранина. Не выживут они без нее.

— Крис, только не надо их на бойню, — сказала Тесса. Господи, как же хотелось, чтобы он перестал плакать. Перестань плакать, хотелось ему сказать. Она успела забыть, как ненавидит любое соприкосновение с горем, любую необходимость видеть чужое горе. Возможно, потому она и сомневалась в реальности его горя, что сопротивлялась необходимости его видеть. Нет, она запуталась в его паутине. Слезы у него, похоже, текли горячие; от разжиженной грусти как будто поднимался пар, точно от влажной земли.

— Многие поколения пастухов. И это все, что осталось?

* * *

Тесса с Крисом вошли через заднюю дверь, которая вела прямо в кухню. Гости собрались в гостиной у кофейного столика. Оттуда доносился тихий разговор, позвякивание чашек о блюдца. Похоже, они сами нашли бутерброды, впрочем, пренебрежение хозяйскими обязанностями Криса, похоже, совсем не смущало. Вместо него, судя по всему, распоряжался высокий худощавый мужчина, он предложил взять плащ Тессы, принес ей тапки — туфли она поставила у входной двери, на коврике.

— Натли, — произнес он, пожимая ей руку. — Алистер Натли.

Она представилась, отдала ему плащ, потом прямо на кухне налила себе чая.

В гостиной она познакомилась с Софи и Лирой — давними подругами Дороти, из одной с ней церковной общины, от них узнала, сколько их друзей ушло в последнее время. Познакомилась с Коннором, медбратом из хосписа, — тот поведал, что Дороти была ему как мать и с ее помощью он вновь обрел веру в Бога.

Крис сидел на раскладном диване между Тессой и долговязым Алистером, тот по-отечески обхватил плечо Криса тонкими узловатыми пальцами. О ее отношениях с Крисом никто не спрашивал, хотя и прозвучало, что очень благородно с ее стороны приехать. Крис рассказывал, что именно на этом диване и спал последние две недели: отсюда было слышно, когда Дороти что-то требовалось; называл он ее то мамой, то Дороти. Он говорил, а Тесса чувствовала, как соприкасаются их колени, и он всякий раз запинался, будто его дергало током, и тут Тесса вдруг сообразила, что до нее уже много недель никто не дотрагивался. Разве что Изильда в самолете своим предплечьем, да вот еще Грета похлопала ее по плечу в Копенгагене, но кроме этого ничего не припоминается. Она чувствовала себя этакой коллекционной куклой, из тех, которых, купив, даже не достают из коробки — потом ее можно будет дорого продать. Она замечала, что прикосновения ее колена будто бы придают Крису сил, голос его становится стремительнее, оживленнее, а сам он понемногу пододвигается к ней. Нет, подумала она, нет. Вот только ее сила, которая, похоже, вливала в него жизнь, теперь казалась ей пьянящей, и когда ее спросили, откуда она знает Криса, она ответила, что он ее научный руководитель. Рассказала, что изучает античную литературу, Крис добавил, что она уже успела его затмить, что он совершенно ошеломлен ее способностями, что она рано или поздно займет его должность. Она подумала: он все же говорит полушутя, и тут же стало ясно, что все в комнате вроде как знают, что между ними что-то есть. Это было странно, потому что и Тесса знала, что между ними что-то есть, вот только перестала понимать, что именно. Знала только, что не отказалась от плана отправить Эду электронное письмо, пропитанное ядом в адрес Криса, но пока может ощутить некоторую с ним близость, на время отделить человека, причинившего ей непоправимый вред, от человека, которого много лет знала и уважала. Лицо его выглядело осунувшимся, изможденным, волосы еще не просохли, белая рубашка спереди — там, где блейзер не защищал от дождя, — промокла и липла к коже. Внешность подчеркивала его сокрушение.

Говорил он при этом с большим обаянием, вставлял неброские шутки, то и дело заставлявшие Лиру и Софи улыбаться. Внешне он был, как всегда, любезен, Тесса знала, что для этого требуются силы, и видела, что черпает он их у нее, прежде всего ради нее и устраивает это представление. Через час она осознала, что отбыла положенное, уже вполне прилично уйти, однако осталась, выпила еще чая и даже чуть-чуть виски после того, как Крис и Алистер налили себе, оно согрело и укрепило.

Наконец — день уже клонился к вечеру — Софи и Лира объявили, что, будь здесь Дороти, она захотела бы услышать песню. Софи, Лира и Натли поднялись и заспорили, какую именно, а потом Лира решительно заявила, что любимая песня Дороти — «Пастух с холмов».

Коннор заявил, что тоже ее знает, встал с ними рядом. Софи спросила Криса, будет ли и он петь.

— У тебя в детстве был прекрасный голос, — стала уговаривать его Лира.

По выражению лица Криса невозможно было понять, добровольно ли он принимает это приглашение, хотя Тесса вглядывалась очень внимательно. Наконец Натли уговорил его встать с дивана, и они запели все впятером, прямо в комнатке, Тесса слушала. После первого же припева по предплечьям у нее побежал холодок. Ей показалось, что от баритона Натли на столе дрожат блюдечки, а сопрано Лиры и Софи так и вонзались в низкий потолок, стремясь улететь в небо. Коннор спел первую строчку припева, вторую все пели вместе, — насколько Тесса заметила, без всякой подсказки. Крис негромко подпевал тенором.

Он пил из ручья, ел с деревьев плоды,

Он жил как хотел и не ведал беды,

Прекрасные девы его не пленяли,

Не знал он гордыни, тоски и печали,

Не знал он гордыни, тоски и печали.

Они набрали побольше воздуха и запели следующий куплет. Теперь песню вел Натли, на шее от чувств вздувались жилы. Все глаза были устремлены в разные углы комнаты; общались они через звук. Тесса могла наблюдать за ними невозбранно. Ее здесь больше не было.

* * *

Крис сказал, что они увидятся через несколько дней: ему нужно было остаться в Хэмпшире, доделать дела по хозяйству; когда Тесса вышла к машине, небо успело расчиститься. По дороге в Оксфорд ей показали изумительный закат. Туман рассеялся, солнце шло к закату, но не садилось довольно долго — зависло на краю горизонта, решило подождать, чтобы Тесса спокойно добралась в Оксфорд до начала сумерек. Над головой у нее распростерлось несколько ленивых облаков, изнутри подсвеченных сперва оранжевым, потом розовым, потом алым, а под конец едва ли не синим. Тесса доехала до окраин Оксфорда и направилась в Коули, где жил Лиам, — вернуть машину. Поняла, что страшно нуждается хоть в чьем-то обществе и не хочет быть одна. Может, это такая странная реакция на похороны незнакомого человека? Трудно сказать.

Она немного посидела перед квартирой Лиама, послала ему эсэмэску, что приехала. В мансардном окне третьего этажа вздувалась на ветерке розовая занавеска. Вид был чрезвычайно мирный. Лиам вышел на улицу вместе с женой Ларой, в свободном белом платье и золотых браслетах.

Тесса вложила ключи в просторную ладонь Лиама, а Лара с озабоченным видом поинтересовалась:

— Как он?

— Ну, у него мать умерла, так что…

— Да, — сказал Лиам.

— Но он справится, — сказала Тесса.

— Лиам мне говорил про конференцию, — сообщила Лара, а потом без выражения добавила: — Мы решили, у вас окончательный развод.

Тесса заметила, что Лиам бросил на Лару быстрый взгляд.

«Хрупкая мраморная безделушка. — Так Крис когда-то описал Лару. — Ведет блог о питании. Булочки из дрожжевого теста называет „жизнеутверждающими“».

Прежнее совершенно апатичное отношение к Ларе медленно разбухало до неприязни. Не зная, что ответить, Тесса просто повернулась к Лиаму и еще раз поблагодарила за машину. Он был в белой рубашке, заправленной в черные джинсы, пряжка ремня блестела в свете уличного фонаря.

— Хочешь, довезем тебя до дому? — предложил он.

Тесса внутренне воспротивилась — либо они узнают, что она живет у Криса, либо придется прикидываться, что она входит к себе в квартиру.

— Сама доберусь, — сказала она.

— Нам совсем несложно, — заверила Лара.

Отговорить их удалось без особого труда, и после очередного ее «спасибо» они отправились ужинать — или что там у них намечалось. Тесса зашагала в сторону моста Магдалины, внутренне кипятясь из-за дурацкой фразы Лары. Она, разумеется, знала, какое они с Крисом производят впечатление: их поглощенность друг другом воспринималась как романтическая заинтересованность под маской интеллектуального взаимопонимания. Но внутренне она чувствовала глубокое удовлетворение оттого, что ничего подобного нет и в помине, что Крис взял ее в ученицы исключительно на основании ее статьи, что брак его на тот момент был нерушим, что толпа склонна к вульгарным суждениям.

Но что именно случилось на похоронах? Сейчас на нее вдруг снизошел душевный покой. Чувство это казалось странным и явно недолговечным, учитывая, что до первого мая, когда придет следующая стипендия, жить ей негде, а перспективы на следующий год остаются туманными. Изменилось только ее собственное отношение к этим самым перспективам. Возможно, все дело в том, что смерть имеет свойство обращать в банальности то, что раньше казалось жизненно важным. Может быть. Но вне зависимости от того, какую валидацию Тесса искала, теперь, в момент почти что обретения, она казалась куда менее желанной, чем несколько недель назад. Да и Крис, при всем его негодяйстве, вроде бы не так цеплялся за свое положение, как она за свое. Его подход выглядел более искренним и даже достойным подражания. Это странное чувство она пронесла до самого Джерико, по улице Сент-Клемент, через перекресток, за мост и по Хай-стрит и Уолтон, до дома Криса.

Внутри она щелкнула выключателем, обнаружила свой компьютер на кухонном острове, возле пресс-папье с Аполлоном и Дафной, которое Крис действительно сохранил; собственно, из всех в доме только оно и осталось. Под ним лежала стопка бумаг, как поняла Тесса, переписка с библиотечным комитетом. Пресс-папье — копия статуи Бернини — было из натурального мрамора. Тесса взяла его, потрогала гладкие фигурки: Дафна рвется на волю, Аполлон пытается удержать, а тело ее уже превращается в лавровое дерево. Эта вещица стоила пятьдесят евро. Тесса вспомнила, как постамент врезался ей между лопаток, когда она тащила статуэтку в рюкзаке, улетая обратно в Хитроу.

Кухонная тишина была пронизана и покоем, и пронзительным одиночеством; стоя там, Тесса вдруг почувствовала неодолимое желание написать Клэр — отправить ей письмо с извинениями; в этой связи взгляд ее упал на стеклянную дверь, выходившую в сад. Писать лучше снаружи, на теплом свежем воздухе. Она вернула Дафну с Аполлоном в гнездышко из бумажек библиотечного комитета, налила себе бокал холодного белого вина, шагнула за дверь. Сад был наполнен благоуханием цветов и влажной почвы.

Она вспомнила, как впервые оказалась в этом саду — летом, три года назад. Стоял, кажется, июнь, Диана и Крис работали за круглым стеклянным столом, на котором красовался целый набор пресс-папье из гранита, глауконита, мрамора и известняка — в основном статуи из классической мифологии. Палинур падает с кормы корабля Энея, Приам держит тело Гектора — в стилистике пьеты. По всему столу были разбросаны листы бумаги — оба читали заявки на выделение средств, Крис одновременно просматривал несколько диссертаций, слегка задувало, Тессе вспомнился звук, с которым колыхался навес на патио — один его край отвязался и хлопал на ветру, — но за двадцать минут, которые она провела с ними, болтая и попивая чаи, ни одна страница не улетела. Тесса вспоминала сумбур в голове: ей хотелось бы и себе такое будущее, образ жизни Дианы вызывал у нее зависть, а вот муж ее — отнюдь. Зацепило ее то, что пресс-папье эти явно собирали много лет, со всего света; очень ей пришлось по душе, что два этих специалиста по Античности создали вокруг такое пространство.

Она поставила бокал с вином на стекло стола. Воздух отсырел. Навес был сложен.

Вернувшись в дом, Тесса долго искала полотенце. В доме у Криса не хватало некоторых обыкновенных вещей — они, видимо, были собственностью Дианы. Она взяла несколько бумажных полотенец, вернулась к столу, протерла его.

Открыв почту, она обнаружила свое недописанное письмо Эдварду Трелони.

Доктор Трелони!

Согласно моим сведениям, некоторые из коллег собираются обсудить с Вами, насколько уместно приглашать доктора Эклса на раскопки на Изола-Сакра в качестве специалиста по творчеству Публия Мария Сцевы. Я взяла на себя смелость написать Вам напрямую и сообщить, что после подтверждения своей докторской степени в мае буду соответствовать всем требованиям, предъявляемым к этой работе. Степень важности моей…

Подумалось про Дороти — та будто смотрела, как она порочит ее сына. Тесса, поморщившись, закрыла письмо, будто изгоняя злого духа. Сделала изрядный глоток вина, терпкого, бодрящего, слегка запрокинула голову, посмотрела, как по решетке у кирпичной стены карабкается виноградная лоза, увидела окно второго этажа, тени кровельных балок в ночи, а когда она опустошила бокал и поставил его на стол, прямо перед ней, в обрамлении слегка колышущейся занавески за стеклянной дверью, возник чей-то силуэт.

— Ты бросила меня там, — тихо произнес знакомый голос. Голос Криса.

— Я думала, ты задержишься на несколько дней, — произнесла Тесса в темноту, казавшуюся непроглядной. Захлопнула компьютер, загасив белый свет, бивший в глаза. Она испугалась, но то, что это не призрак, стало некоторым облегчением.

Крис переступил порог, пошатнулся рядом со стойкой для садовых инструментов. Глаза Тессы постепенно привыкали к темноте. В руке у Криса были бокал и бутылка.

— Убежден, ты знаешь, почему я приехал, — сказал Крис. В его голосе сквозило обвинение, которое одновременно и напугало Тессу, и приободрило.

— В этом я не уверена, — сказала она. — Я отлично помню, как ты сказал, что должен остаться в Хэмпшире. Я что-то не расслышала?

— Пожалуйста, не торгуйся, — ответил он.

Бутылка звякнула по стеклянной столешнице. Глаза Тессы привыкали к темноте.

— Мы там сидели рядом, и ты наверняка все поняла. И все-таки меня бросила.

На миг Тессу парализовала его настойчивость. Потому что она все знала — знала давно.

— Крис, ты уверен, что тебе сейчас лучше всего быть именно со мной?

— Как ты можешь спрашивать такое?

— Тебе наверняка будет легче среди родных.

— Каких родных? — спросил он. — Ты — единственная ниточка, за которую я могу уцепиться.

— Крис, — произнесла она.

— Нет, я должен тебе все сказать. — В голосе его послышались визгливые нотки. — Потому что я сегодня весь день думаю о душе и о том, верю я в нее или нет.

— О душе?

— Мама была верующей. Всю жизнь. Я — нет. Одна ее подруга любила повторять: а чего бы не верить в Бога, потому как что ты теряешь? Если веришь и Он существует, попадешь в рай. Если не веришь, а Он существует, не попадешь. Веря, ты ничего не теряешь, так что мыслишь логично — лучше верь. Я считал, очень ловко сказано, и некоторое время все твердил маме, что верю в Бога именно на таких основаниях, чем, разумеется, доводил ее до белого каления. «Если ты веришь по этой причине, нет любви в твоем сердце», — говорила она. — Крис приложился к бокалу, а потом продолжил: — Если, однако, у меня есть душа, то тогда — если она у меня есть — она существует только ради тебя. Я — уж какой есть — просто перестану существовать, если тебя потеряю. Да, руки и ноги по-прежнему будут при мне, язык и лицо тоже, но я стану лишь оболочкой, пустотелым. Именно поэтому я и знаю, что состою не из одного лишь тела, не только из материи. Именно поэтому я и знаю, в чем моя вера. Она больше меня.

Тесса пошевелилась не сразу, не позволила телу выдать, что поняла, не позволила выдать даже то, что вообще услышала.

— Я не могу понять, почему ты мне это говоришь, — сказала она.

Он после долгой паузы ответил:

— Потому что я влюблен в тебя.

В первый момент Тесса почувствовала внутри узел отрицания, раздражения, он распустился до удовлетворения, потом снова затянулся в раздражение и скепсис. К лицу прилила кровь.

— Я знаю, что тебе так кажется, — сказала она наконец.

Она с трудом различала его силуэт. Они — лишь два голоса.

— Кажется? Нет, Тесса, я действительно тебя люблю.

— Ты меня не любишь, — стояла на своем она.

— Ты думаешь, это просто увлечение? Увлечение, затянувшееся на три года?

— Чтобы понять, что это не любовь, не обязательно давать другое определение.

— Ты идеалистка.

— Ты испортил мне карьеру, а потом соврал прямо в лицо.

— Чтобы быть с тобой рядом…

Щеки ее опять окатило злым жаром.

— Поэтому ты и написал то письмо, — сказала она.

— Да.

— Спасибо, что хоть признался. Вот только поздновато. Для меня это уже пожалуй что не сюрприз.

— Я слегка зарвался.

— Что верно, то верно.

— Я люблю тебя.

— Крис, не знаю, какое ты испытываешь чувство, но это точно не любовь. Помоги Господи той, в которую ты влюбишься.

— Тесса, ты ничего не понимаешь.

— Крис, не спорь со мной, пожалуйста. Ты же не хочешь, чтобы я прямо сейчас на тебя рассердилась.

— Не сможешь ты убедить меня в том, что я не чувствую того, что чувствую. Более того, ты давно все знаешь. — Фигура Криса придвинулась в темноте ближе к столу. — И когда тебе это нужно, используешь мои чувства в своих целях, а когда нужда отпадает, изображаешь удивление, наивность, как будто никогда меня не поощряла. Говорю я это не в качестве извинений за свой поступок — ему нет прощения, — говорю потому, что это правда.

Садовый стул напротив скрипнул под весом Криса, бутылка звякнула по столу.

— Ты всегда знала, как я к тебе отношусь.

Вот и нет, подумала Тесса. С этим она не согласится, пускай это и чистая правда. Она вообще с ним ни в чем не согласится. Внутри всплеснулся гнев, и на миг она забыла о том, что Крис в трауре.

— Если честно, Крис, ты — последний человек, которого я вообще заподозрила бы в том, что он меня любит. Любой случайный прохожий на улице сделал для моего душевного благополучия больше, чем ты. И дело даже не в прагматических последствиях твоего письма для моего будущего — я, возможно, еще и заставила бы себя забыть это предательство, а вот сами слова навеки впечатались в мое сознание. Ты — бессмыслица, вот что сказано в этом письме. Ты бессмысленно растратила лучшие годы своей жизни, и это было бы смешно, когда бы не было так грустно. — Тесса перевела дыхание. — Когда я прочитала их впервые, один внутренний голос все твердил, что это не может быть правдой, а другой не сомневался, что это чистая правда — не из-за «гарамона» или подписи, а потому, что я знала: это твое подлинное мнение обо мне. Я никогда еще не видела и не слышала от тебя подобной искренности, ведь ты же думал, что этот текст никогда не попадется мне на глаза! — Она вновь перевела дыхание, чувствуя, как по телу прокатываются волны ярости, осознавая свои новые к нему чувства — а точнее, свою способность их артикулировать. Он сидел в мрачном молчании. — Это рекомендательное письмо — максимальное для тебя приближение к письму любовному: оно пропитано враждебностью, ядом, высокомерным, ниспровергающим презрением к ценности другого человека, а подспудная цель этого текста — еще сильнее подчинить этого человека себе. Вот что для тебя любовь. Это самый искренний твой поступок, Крис. Такова твоя правда. А страшнее всего, наверное, то, что в собственных глазах ты способен придать этому личину любви. — Тесса умолкла, потому что не могла больше игнорировать горечь, которую источало его мрачное молчание. — И это очень плохо, очень печально, потому что раньше ты что-то для меня да значил, Крис. Ты это понимаешь? — Тесса тяжело дышала, лицо горело — и наверняка раскраснелось. Она откинулась на спинку стула и приготовилась к ответной реплике, чтобы возразить. Ей было досадно, что Дороти только что умерла: не хотелось смирять свой гнев представлениями о приличиях. На нее накатил вал необузданной ярости. Виски трижды булькнул, переливаясь Крису в бокал, бутылка блеснула в свете луны. Он мог бы сказать что-то вроде: «Счастлив, что наконец-то узнал твое истинное мнение, — ты ведь более не зависишь от меня в профессиональном смысле».

— А кого ты любишь? — спросил он.

Этих слов она не ждала, и они оказались равносильны удару наотмашь, ибо она весь этот день размышляла о том, как мало рядом с ней людей, как мало тех, кто ее любит, — ну а если уж быть честной с самой собой, как мало тех, кого любит она. Да никого, подумалось ей. Она промолчала. Несколько секунд мысли ее текли невозбранно, текли и минуты. Наконец она услышала, как ножка стула скрипнула по кафелю — Крис встал и без единого слова ушел в дом.

«Такими уж мы уродились», — сказал он ей когда-то в Эдинбурге, и в определенном смысле был прав. Мысль о том, что он ее любит, внушала ей ужас, но все не сводилось только к этому. Она просто очень плохо представляла себе, что это такое — романтические отношения. Каждый раз, приблизившись к кому-то вплотную, она тут же отворачивалась. Любовь, которую она идеализировала, в рамках которой границы чужого существа размывались и две сущности сливались воедино, была ей доступна лишь в понятиях поэзии. Она подумала, как они с Крисом ехали на его машине в Эдинбург — как тягостно это сказалось на Бене, какое разящее ощущение могущества возникло у нее на кафедре, как только она услышала собственный голос, такой властный поверх неровного стука сердца. На один миг она почувствовала себя совершенной. Решение поехать в Эдинбург было для нее единственно верным, и, похоже, ее понятия о любви просто выплескивались за пределы представлений о реальности и недостатках отдельных людей, в том числе и ее самой, но не только. При этом она была совершенно уверена в том, что некоторые из путаных ниточек, связывавших ее с Крисом, были подлинными, как и некоторые моменты единения с ним за пределами этой реальности, на зыбком фронтире, где маялся фантом ее страстей.

Она назвала это письмо любовным, желая Криса оскорбить, но сейчас ей вдруг стало ясно, что оно абсолютно первобытно, а не просто вероломно, и мысль о том, что это письмо можно счесть любовным, показалась ей настолько интересной с научной точки зрения, что на миг она отвлеклась на осмысление. В присутствии Криса ее волей-неволей посещают все новые озарения. В определенном смысле его беззаветность завораживала. Она плохо понимала, в чем состоят ее собственные желания; но разве это не своего рода любовь, если он готов рискнуть собственным положением — а не просто умалить ее — ради того, чтобы она оставалась рядом? Ведь он, наверное, должен сейчас испытывать к ней отвращение, если она в ответ не испытывает к нему никаких чувств?

Внутри Крис стелил постель на диване посреди гостиной, между кухней и дверью в сад, на том самом диване, на котором она спала несколько недель назад. Делал он это вяло, склонился над подушками, запихивая под них простыню, и медленно, без напора, как будто боялся, что подушки его пересилят.

— Это необязательно, — произнесла она.

— Я себе.

— А, — сказала она.

Он все-таки запихал простыню под край подушки, глянул на Тессу, взбил подушку.

— Крис, прости меня. Я зря дала волю гневу. — Она шагнула к нему и встала, слегка склонив голову, пристально всматриваясь в выщербину на половице.

Он отпустил простыню одновременно на диван и на стеклянный столик, придерживая одной рукой.

— Я лишился жены. Возможно, и работы тоже. Только что умерла моя мать, а я не могу даже скорбеть о ней, потому что единственное, что имеет для меня значение, это ты. Ты этого не замечаешь?

Она кивнула, сделала еще шаг в его сторону, остановилась.

— Тем не менее я тебя люблю. Люблю, даже когда ты топчешь меня, и дело, Тесса, не в том, что я мазохист. Просто я люблю тебя.

Тесса, пока он говорил, подходила все ближе. Они уже могли прикоснуться друг к другу, однако не прикасались.

— И это очень на тебя похоже — издеваться над чувствами, которые я пытаюсь выразить в словах, вместо того чтобы просто сказать, что сама ты их не испытываешь. Я думал, что, сделав признание, выясню, что чувствуешь ты, но вместо этого столкнулся со скепсисом и недоверием. Нарвался на допрос. На рассуждения об эпистемологии любви. Незачем прилагать столько усилий, чтобы меня отвергнуть. Просто застрели меня, Тесса. Я знаю, ты на это способна.

Она свела к нулю разделявшее их пространство, заключила в ладони его лицо, притянула к себе. Нашла его губы и, плотно прижавшись к нему лбом, поцеловала истово, глубоко. Вкус табака и виски. Обвила его шею руками, потерлась виском о его висок, прижалась плотнее.

— Ты знаешь, я никогда не смогу делать то, о чем ты меня просишь, — сказала она.

Он покрывал ее губы короткими поцелуями, каждый раз делая вдох в промежутке, будто она и впрямь лишила его воздуха, они оба слегка переступали, удерживая равновесие. Тесса со школы не целовалась ни с кем одного с собой роста и теперь гадала, не соблазнилась ли на новизну еще до того, как затеяла этот поцелуй. Он дышал по-прежнему глубоко, только теперь через нос, откровенно посапывая, но перемещал ее бережно, будто тратя все силы на то, чтобы сдерживаться. Когда он уложил ее на диван — рука под поясницей, — удивительно было вспоминать, сколько сил он вложил в то, чтобы это состоялось. «Малообещающее начало. Значительно повысила уровень профессиональной этики. Удастся с успехом…» В романтическом прочтении письмо делалось настолько извращенным, что даже подстегнуло наслаждение Тессы, когда она обвила Криса ногами, притянула к себе. Начала расстегивать рубашку — белую, в которой он был на похоронах, — и выражение его лица напомнило ей то, с которым он смотрел, как она бросает землю в могилу, разве что стало истовее за счет складок на лбу и трясущейся челюсти. Она провела руками по жестким спутанным волоскам на его груди и поняла, что все-таки сумеет довести себя до возбуждения. Последние слова, которые она ему сказала, еще позволяли продолжить так: «Не снимай с меня брюки» или: «Не снимай джинсов» — в качестве риторического призыва именно это и сделать, но Крис уже не воспринимал слов. Простыня сползала с подушки, резинка на ее краю продралась ей в волосы, и экстемпоральность того, что с ними происходит, лишь подстегивала ее желание. Она начала стаскивать с себя брюки, Крис немедленно сделал то же самое, пряжка его ремня лязгнула по половице. Снял он и трусы, стремительно, согнув для равновесия поросшую темными волосами ногу, метнулся в сторону, вытащил презерватив, опять взобрался на нее сверху — и они снова вернулись в момент. Когда они взялись за дело всерьез, она в очередной раз удивилась тому, как ей все нравится, и вскоре уже шумно дышала вместе с Крисом, на некоторое время забыв обо всем. Когда он замедлился, Тесса толкнула его в плечи, предлагая перевернуться, они перевернулись, она оказалась наверху и не закрыла глаза — свет горел, Крис опустил веки, лицо исказилось в каком-то пароксизме — наслаждения, боли. Что, по его мнению, с ними происходило?

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Да, — выдохнул он.

Тесса помимо воли остановилась. Это жестоко?

— Ответ неправильный, — сказала она.

Он открыл глаза, взгляд вопросительный. Она вывернулась из его рук, встала.

— Пойду налью себе еще вина, а ты пока подумай, не хочешь ли ответить иначе.

Она буквально ощущала его изумление, ощущала, как за ней тянется хваткое щупальце — до самой кухни, где она достала из шкафа бокал и до краев наполнила его холодным совиньон блан.

— Тесса, пожалуйста, не играй сейчас со мной, — позвал он ее.

Она сжала двумя пальцами ножку бокала и вернулась к дивану.

— Это никакая не игра. Я говорю серьезно.

Она следила за его лицом. Он сокрушен. Он слаб.

— Тесса, ты не понимаешь, ты мне нужна.

— Понимаю. Все понимаю, Крис. Прекрасно понимаю. Нужна — бери. Только не будем путаться в терминологии.

Он схватил ее за руку, вино выплеснулось на вторую ладонь. — Ты меня любишь? — спросила она.

— Да!

Она стала вырываться, вино потекло по коже, бокал шлепнулся на ковер; Тесса изо всех сил толкнула Криса в шею, хлестнула по лицу. Он вскрикнул от боли.

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Да, я люблю тебя, люблю.

Она вонзила ногти ему в спину.

— Тесса, ну пожалуйста. Пожалуйста. — Он вновь начал ее хватать, и пока руки шарили по ее бедрам, она отыскала зубами его ухо и впилась в хрящ, вонзила в него зубы — Крис снова издал вопль, а она ощутила вкус его крови.

— Прекрати врать! — крикнула она в окровавленное ухо.

— Ладно. Я тебя не люблю.

Пауза. Она поймала его взгляд. Хватка на ее запястьях ослабла.

— Ты меня любишь?

— Нет, — ответил он. — Нет, нет. — Почти шепотом, точно мантру, и тогда они продолжили.

По телу ее разлилось наслаждение. Она зарылась лицом в шею Криса, почувствовала на щеке прикосновение его шершавой щеки. Задвигалась быстрее, впечатываясь в него, искра возбуждения еще не погасла, тенистая текстура ее желания обретала плотность. Они приподнялись, соединяясь, пламя наслаждения ширилось, уходя вглубь, охватывая ее, облекая мерцающим эфиром. Она почувствовала, как он собрал в правую руку ее волосы, как губы его выдохнули ей в ухо: «Я люблю тебя», а потом он резко дернул ее назад, схватив за волосы у самых корней, перед глазами оказался потолок и яркая заглубленная в него лампа. Левое бедро его чиркнуло по ее бедру, он переместился наверх, надавил рукой ей на лицо. И тут же сознание ее сместилось, между ними разверзся неодолимый простор, а он продолжал двигаться. Она попыталась вернуться, но думала лишь о том, как жжет кожу на черепе, как все это странно, а потом — как походя он мог когда-то ее ранить, потому ведь — «любовь». Она пыталась нашарить еще хоть какой-то признак всепобеждающей силы этой любви, но обнаружила лишь непроницаемый вес тела Криса, хриплое дыхание, вылетавшее из его легких. Она отстранилась, чтобы разглядеть выражение его лица, но лицо оказалось смазанным — очерком в ярком сиянии с потолка, обрамленным короной спутанных волос.

— Крис.

Она толкнула его в плечо, он приостановился.

— Да? — донеслось до нее.

Время и пространство стремительно вставали на свои места.

— Нужно это прекратить, — сказала она. И принялась из-под него выбираться.

В течение нескольких зловещих секунд он не двигался, не говорил. А потом произнес:

— Брак в прошлом.

На миг она растерялась — вроде бы Диана в далекой дали, даже на похороны не явилась.

— В этом я не сомневаюсь, — сказала она, выползая из-под него, он и не помогал ей, и не препятствовал.

Тесса встала, шагнула в сторону, отводя волосы с лица, пытаясь собраться с мыслями. До этого момента мир будто бы отставал от нарастающего импульса, теперь же все вокруг зависло в неестественной неподвижности. Крис не менял позы, пока она подбирала брюки и поспешно одевалась: лежал почти ничком, будто статуя. Ей вдруг захотелось уйти, хотя уходить, разумеется, было некуда.

— Если ты меня не прогонишь, я лягу спать наверху, — сказала она, пытаясь снова взять ситуацию под контроль. — Прости, — добавила она, — я не думала, что ты вернешься.

Слова эти явно не соответствовали заполошному стуку ее сердца, он же продолжал разглядывать незримую точку где-то в белых складках простыни.

— Завтра найду другое пристанище.

Крис поднял голову, посмотрел перед собой, но к Тессе лица не повернул. На миг она усомнилась в своем выборе: зачем она все прервала?

— Ну, спокойной ночи, — сказала она, не получив ответа. Захватила со стола в саду свой компьютер и бесшумно прошла мимо Криса к лестнице.

В ванной она вымыла руки, рассмотрела себя в зеркале. Худая, осунувшаяся, только лицо горит, волосы всклокочены. Пригладила их рукой. Кто ты такая? — подумалось ей. Спазм в желудке — от ярости и смятения. Нет, не любовь он испытывал, а нечто другое. Нечто ей неведомое, непонятное. Возьми себя в руки, подумала она.

* * *

На следующее утро Тесса проснулась рано, приняла душ и выскользнула за дверь еще до пробуждения Криса. В легком помрачении зашагала по безлюдным переулкам Джерико. Солнце больно резало глаза. Добравшись до домика портера в Вестфалинге, она вполголоса осведомилась у Макса, есть ли в студенческом общежитии свободные комнаты до конца каникул. Он несколько секунд смотрел на нее, прищурившись, а потом, тоже вполголоса, ответил, что как раз перед Пасхой исключили одну первокурсницу. Вытащил ключ с номером на бирке:

— До субботы.

Из своего кабинета Тесса отправила письмо в управляющую компанию — попросила пустить ее в квартиру, пообещала в ближайшее время заплатить за аренду. Проверила входящие: письмо Трелони, которое она дописывала в момент появления Криса, она так и не отправила и, увидев его, полетела по исступленной спирали и остановить падение смогла, только спровадив письмо в черновики.

После этого пришло время осознать, что у нее сто восемь непрочитанных писем. Сил хватило только на простые задачи. Новый студент (из Тринити) просил список литературы для курсовой работы по латыни — дело простое, нужно лишь прикрепить к ответу готовый файл, и Тесса даже порадовалась, что ей поставили задачу, которую она способна решить. Еще несколько незамысловатых дел. Она спустилась по Седьмой лестнице, сварила себе кофе. Вернулась к разбору непрочитанных писем. Среди них было одно из американского «Клэссикал джорнал» — там так и не получили правки к ее статье, принятой к публикации. Вопрос со сноской по-прежнему оставался неразрешенным.

Дорогая мисс Темплтон!

Мы очень бы хотели опубликовать Вашу статью в осеннем номере, но решение необходимо принять в самое ближайшее время. Сообщите, пожалуйста, свои ответы на замечания редактора. Особенно важен вопрос о сноске к рассуждениям об Аполлоне на с. 4.

Перечитав соответствующую часть приложенного пдф-файла, Тесса вдруг поняла, что все это перестало быть для нее так уж важно. Если другие считают, что Овидий не вкладывает никакой иронии в свои слова о любви Аполлона к Дафне, пусть это останется их прерогативой. Она готова пойти на такую уступку. Да, она читала Йелланда. Не смогут они заорать во все горло, что она не сверилась с Йелландом. А она готова двигаться дальше. Вперед на Изола-Сакра. Она отправила короткий ответ, что принимает все правки (остальные носили косметический характер) и очень надеется, что не выбилась из графика.

Оставался, понятное дело, вопрос касательно ее работы в Вестфалинге на следующий год, тем более что вариантов лучше попросту не существовало. Решение нужно было принять к первому мая, то есть в течение десяти дней. Предложение Фиби — место почасовика в Калифорнии — это шаг вниз на одну ступень, по крайней мере на год, и никакой гарантии, что потом она получит место в штате. Но Тесса чувствовала, что остаться в Вестфалинге хочет не только из чистого прагматизма. Из Калифорнии сложно будет поддерживать контакты с Изола-Сакра. Остаться в Вестфалинге значит обречь себя на нелегкую жизнь, но сохранить доступ к раскопкам. Она наконец поняла, где ей хочется быть. В Оксфорде и на Изола-Сакра. Она все еще не распутала клубок своих чувств к Крису, полагала, что сможет держать его в рамках, тем более что власть его над ее будущим продолжит слабеть. После официального обнародования ее открытия про Сульпицию нужда в его рекомендательном письме отпадет вовсе. Смысл его сойдет на нет. Оно просто продолжит существовать как свидетельство его истинного мнения, самого нутряного пламени. Что именно произошло вчера ночью? Контуры расплывались, зыбились. Осталось смутное ощущение удовольствия, невзирая на то, что он натворил с ее волосами, а этот момент был столь краток, что не поддавался интерпретации, да и степень жестокости Криса задним числом было не измерить. Взгляд Тессы упал на брелок в форме тендерайзера — подарок Бена, лежавший в кружке на столе, вдалеке мелькнула печаль по прошлому. Ничего угрожающего, скорее даже забавно, но только потому, что Бен всегда обращался с ней немыслимо нежно, будто она была хрупким стеклянным сосудом, который недолго разбить.

Спустя несколько часов Тесса шагала через двор на ранний обед в Холле — каблуки все тех же туфель постукивали по брусчатке под теплым апрельским солнцем.

— Тесса! — донеслось сзади прежде, чем она вступила в тень под аркой.

Тесса обернулась и увидела Сельму, факультетскую секретаршу. Та подбежала к ней — затянутые в чулки бедра натягивали черную юбку-карандаш.

— Простите, — пропыхтела Сельма, — я пока с вашей рабочей визой не разобралась. Крис должен поставить подпись на одном заявлении.

— Ясно, — кивнула Тесса, ожидая продолжения.

— А он уже сколько недель мне не отвечает… Может, вы с ним свяжетесь?

Тесса посмотрела в виноватое лицо Сельмы, почувствовала укол совести.

— У него только что мать скончалась, — произнесла она против воли, едва ли не защищая его, становясь прокладкой между мелкими бытовыми проблемами и его утратой.

— Ах, бедняжка. — Сельма сочувственно свела брови.

Тесса поняла, что теперь новость почти мгновенно облетит весь Вестфалинг.

— Но он здесь, — добавила она. Собственно говоря, некоторые ее вещи по-прежнему у него дома. — У вас заявление с собой? Я попробую разобраться.

— Лежит у меня на столе, — ответила Сельма с нескрываемым облегчением. Поманила Тессу за собой. — В министерстве внутренних дел не терпят просрочек. Ужасно будет, если вы из-за какой-то бумажки лишитесь будущего.

* * *

Наскоро перекусив в Холле, Тесса пешком отправилась обратно в Джерико; в сумке у нее лежала Сельмина бумажка — заявление на предоставление спонсорской помощи, отпечатанное на бланке университета, на нем не хватало только подписи Криса. Тесса гадала, как он там. Ему, наверное, лучше остаться наедине со своим горем. Не исключено, что он на некоторое время вернется в Хэмпшир. Последние лучи света скользили вдоль горизонта, когда она дошагала до его двери, вытащила запасной ключ, вошла.

С верхней лестничной площадки в темную прихожую просачивался свет; Тесса зашла на кухню — мусор выброшен, пол подметен. Ветерок слепа зыбил страницы под пресс-папье с Аполлоном и Дафной на кухонном уголке. Швабра стояла у работающей посудомойки — оттуда пахло моющим средством, на полу ни пятнышка. Рядом с раковиной даже оставлена коробка резиновых перчаток. Стеклянная дверь на другом конце гостиной была приотворена.

— Крис! — окликнула она.

Занавеска вздулась. Тесса прошла мимо дивана, так и не застеленного, хотя комнату явно привели в порядок и проветрили. Крис сидел снаружи за круглым столом, что-то печатал на компьютере — лицо озарено голубоватым светом экрана, рядом стоит исходящая паром кружка. На нем чистая белая футболка, волосы влажные после душа. Вид здоровый, свежий, обновленный — Тесса с облегчением подумала, что он, похоже, постепенно очухивается. Почувствовала, как расслабились плечи. А до того она сама не сознавала, насколько напряжена.

— Вот ты где, — сказала она, толкнув дверь.

— А, ты тут. Как там Вестфалинг? Стоит пока? — осведомился он бодрым голосом.

Она улыбнулась.

— Что удивительно, да. Ты выглядишь… — Тесса попыталась подобрать слово.

Он поднял голову.

— Чистым, — закончила она.

— Крайне точное наблюдение.

Она села на кованый стул напротив, поставила сумку на землю. Пока не понимала, сказать ли ему прямо сейчас, что она намерена принять предложение о работе. Впрочем, не сказав, трудно будет получить его подпись.

— И снова усердно трудишься, — добавила она.

— Да, я вообще усердный, — ответил он и отхлебнул из кружки. Поставил ее на место, остановил взгляд на Тессе.

— Что? — спросила она, нашаривая в сумке заявление.

— Ты мне не говорила, что нашла работу, — сказал он. Тон уже не такой жизнерадостный, но с оттенком лукавства.

Тесса приподняла брови. Выходит. Фиби кому-то проговорилась на конференции, а этот кто-то, наверное, только что написал Крису. Мог это быть Лиам? Крис вряд ли решил бы. что она согласится на место почасовика вместо штатной должности в Вестфалинге. Она убрала листы бумаги обратно в сумку.

— А откуда ты узнал? — спросила она.

— Есть у меня разные способы.

Она качнула головой, тихо рассмеялась.

— Я, знаешь ли, по-прежнему заведую кафедрой античной литературы в Вестфалинге. Как бы ты ни пыталась этому помешать.

— И ты тоже, — вставила она.

Он усмехнулся.

— Полагаю, ты не думаешь соглашаться?

— Ну а почему бы нет?

Она ждала, что он скажет, будто это губительно для ее карьеры — этим Крис обычно предварял все свои аргументы. Только сейчас он казался ей непривычно искренним и уязвимым.

— После того, что между нами было?

— А что такое между нами было?

— Я тебя люблю, Тесса.

— Уверена, ты говоришь это в ироническом смысле.

На верхушке какого-то дерева запела птица. Молодые листья слегка зашелестели под порывом ветра.

— Ты знаешь, что предложение Вестфалинга должна принять к определенному сроку. — В голосе его засквозило раздражение.

— Да, знаю, — ответила она.

— Ты не можешь бесконечно держать нас в подвешенном состоянии, — добавил он.

— Верно, только до момента решения.

Он встал из-за стола, ножки стула проскребли по кафелю.

— То есть ты меня не простила.

Тесса рассмеялась:

— Прямо даже не знаю, как на это ответить.

Он с нарастающим недовольством посмотрел на нее, качнув головой:

— Ты чушь несешь.

— Не против, если я заварю чаю? — спросила Тесса, вставая. Крис пошел за ней на кухню.

— Ты не могла бы отправить им отказ прямо сегодня, чтобы я больше не мучился?

Она подошла к раковине, наполнила чайник. Кивнула, спрашивая, будет ли Крис чай, он мотнул головой.

Постоял немного в кухонном уголке, а потом продолжил: — Я только что узнал, что у нас на будущий год будет новая первокурсница, тоже из Флориды, как и ты. По программе обмена, изучает античную литературу. Это же великолепно, правда?

— Это великолепно, — согласилась Тесса.

— Тесса, в Вестфалинге есть такое, чего нет больше нигде.

— Уж что-что, а это я прекрасно знаю, Крис.

Он провел ладонью по нижней кромке футболки.

— Я тебе нашел еще тысячу фунтов на следующий год. Из ректорского фонда. Так что с визой проблем не будет — ты вписываешься в минимальную зарплату.

— А, кстати, Сельма просит твою подпись…

— Я знаю, в Вестфалинге должность внештатная, но, с другой стороны, ты хоть раз бывала в Огайо? Там ужасно.

«В смысле, в Калифорнии?» — мелькнуло у Тессы в голове. Слова почти сорвались с языка, но тут она вспомнила про письмо в Кейс-Вестерн. Сделала шаг назад. Ужас и уверенность обрушились на нее разом. Он стоял на другом конце кухонного уголка. Разделяли их бумаги, пресс-папье et cetera.

— Тесса! — сказал Крис, подходя. Протянул ей руку. Она ее оттолкнула. — Что с тобой?

Она собралась с мыслями. Закипел чайник. Волоски у нее на теле встали дыбом.

— Откуда ты об этом узнал?

— Да ладно, Тесса. Сама знаешь, мирок у нас тесный.

— Ты о чем говоришь? — спросила она, в свою очередь делая шаг ему навстречу. — Откуда ты об этом узнал, Крис?

Он засунул руки в карманы. Произнес очень отчетливо: — Мне Фредерика сказала. Сотби-Вильерс. Она на дружеской ноге с их заведующим. Просила, кстати, тебя поздравить.

Тесса вгляделась Крису в лицо. Не обнаружила там ничего необычного — поди догадайся, что он лжет. Ей хотелось запомнить, как у него при этих словах подрагивали какие мышцы, на случай если в будущем он снова решит соврать, а ей будет никак это не вычислить. Он снял очки, протер их внутренней стороной футболки. Снова надел, взглянул ей в глаза.

— Что? — спросил он.

— У тебя есть возможность откорректировать свои слова.

Крис поморщился:

— В смысле?

— Фредерика не могла тебе такого сказать.

— Почему?

— Ты врешь мне в глаза.

— Тесса, прекрати. Не прикидывайся дурочкой.

— Я бы на твоем месте была сейчас очень осторожна в выражениях, — ответила Тесса. Сделала шаг назад. Вид у Криса был оскорбленный. — Никто не мог сказать тебе, что я приняла предложение от Кейс-Вестерна, потому что информация об этом содержится в одном-единственном письме, отправленном в мой ящик со мною же созданного адреса.

Вот тут что-то в его лице переменилось, оно дернулось.

— Даю тебе десять секунд, чтобы во всем признаться, а потом — богом клянусь, Крис, — я буду с тобой судиться. Десять, — произнесла она. — Девять. Восемь. Семь. — Чайник заверещал. — Шесть. Крис! Я тебя засужу.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, признаю.

— Ты у меня в тюрьму загремишь! — выкрикнула она.

— Тесса, стой, подожди.

По коже у Тессы бегали мурашки. Нужно уходить. Она двинулась мимо Криса к двери, потом вспомнила про сумку, где лежит компьютер, — она в саду.

— Тесса, ну пожалуйста, я все объясню. — Он следовал за ней.

— Отойди от меня, — сказала она. Шагнула из гостиной в сад — мир вокруг шел кругом. Вцепилась в ручки сумки, вернулась с ней в дом через стеклянную дверь.

— Тесса, ну пожалуйста.

Крис все умолял, чтобы она позволила ему все объяснить. Положил ладонь ей на предплечье — она ее сбросила. Вошла в кухню, он забежал вперед, перегородив ей дорогу.

Лицо его снова изменилось. Пошло рябью от переживаний. Казалось, он вот-вот разрыдается.

— Пропусти меня, — сказала она.

Он сделал к ней шаг, попытался обнять за талию, но она вытянула вперед руку.

— Тесса, вернись ко мне, — проговорил он.

— Крис, — сказала она.

Ей пока было все это не переварить. Она уперлась ладонью ему в предплечье — он вцепился в нее. Она выронила сумку.

— Крис, — повторила она, пытаясь сбросить его руки.

Он сопротивлялся.

— Вернись ко мне, — повторил он. Поднял голову с ее плеча, она увидела его лицо вблизи, прямо перед собой — лоб снова избороздили мучительные складки, выражение слепое, одержимое, бакенбарды, красный прыщ на носу, кустистые брови, — и тут губы его сомкнулись с ее губами, язык вторгся ей в рот; она инстинктивно стала вырываться, он в ответ стиснул ее сильнее, она почувствовала, как он давит лбом ей в лоб, как все плотнее обхватывает ее. Она забилась, стала вырываться, поняла, что силы не равны, и уже не чувствовала ничего, кроме паники. По-прежнему прижимаясь лбом, он толкнул ее к кухонному уголку, ошеломив окончательно. Тело Тессы обмякло. Он поднял ее на стол, разбросав бумаги, она больно ударилась бедром о гранитную столешницу. Дернулась, когда руки его поползли по ее бедрам. Из крана почему-то текла вода. Тесса слышала ее плеск. Под руку, откинутую в сторону, подвернулось что-то тяжелое, неправильной формы — то, что она раньше сбила со стопки бумаги. Рука сомкнулась вокруг этого предмета. На ощупь он оказался гладким, плотным, и когда Крис оторвал голову от ее живота и стал поднимать вверх, к лицу, она со всей мыслимой силой опустила этот предмет, задев голову Криса краем пьедестала. Глаза его поплыли. Он попытался опереться на руку, но она подломилась в локте, он скрылся за краем столешницы, после чего тут же раздался стук — голова ударилась о кафель.

Тесса спрыгнула со стола.

— Крис! — выкрикнула она. Потрогала носком его безвольную ногу. Не реагирует. Сердце стучало у нее в ушах. Она склонилась над его лицом, повернула к себе — глаза закрыты. Да ты что вообще? — подумала она, плохо понимая, кого имеет в виду под «ты». Вспомнила, что надо бы проверить пульс, но не знала как, а сообразить не могла. Прижала похолодевший палец к его шее, но смогла обнаружить лишь, что он дышит. Вскочила, подбежала к телефону — нужно вызвать скорую. Нужно вызвать скорую? В прихожей стоял стационарный телефон, она сняла трубку, набрала 999. Гудки. Оглянулась — из-за кухонного острова торчали ноги.

— С какой службой вас соединить…

Нога дернулась, носок опустился. Он что, встает? Тесса бросила трубку и помчалась обратно в кухню. Крис приподнялся на локтях.

— Крис, — сказала она.

Он посмотрел на нее. Глаза по-прежнему стеклянные. Она отступила на несколько шагов.

— Ты меня ударила, — произнес он нетвердо. По лбу стекала кровь, скапливалась в кустистых бровях.

Она протянула руку:

— Крис, сядь, пожалуйста.

Он дотронулся пальцем до лица и, шатаясь, побрел в прихожую, Тесса освободила ему дорогу. Он хочет ее схватить?

Нет, он прошел мимо, в сторону ванной, зажав глаз ладонью.

— Крис, — повторила она.

Он открыл аптечку, постоял, потом пошатнулся и рухнул между дверью и краем ванны.

— КРИС! — выкрикнула Тесса.

Он не шевелился. Стало понятно, что без скорой не обойтись. Только бы ничего серьезного, повторяла она про себя, снова набирая 999. Посмотрела на вторую руку, с изумлением обнаружила, что так и сжимает пресс-папье. Нагнулась, чтобы опустить его на пол. Разжать пальцы удалось лишь усилием воли. В горле нарастало рыдание.

— С какой службой вас соединить?

— Нужна скорая, срочно, — выдавила Тесса. — Мой научный руководитель ударился головой. — Она продиктовала адрес Криса. — Он без сознания.

— Ждите, — сказала диспетчер. — И не перемещайте его.

Тесса повесила трубку. В кухне все текла вода. Крис не шевелился, не издавал ни звука. Она бросилась к нему, встала на колени. Упал он как подкошенный, и теперь она разглядела, что волосы его мокры от крови.

— Крис, очнись, — молила она. Рана на черепе. — Крис, ну пожалуйста. Очнись.

Прошла минута. Тесса ощущала свою беспомощность. Боялась за него, боялась его — абсурд сидеть и ничего не делать. Подумалось: сам Крис сообразил бы, как поступить. Клэр — врач. Тесса метнулась к сумке, выхватила из нее телефон, ринулась обратно в вестибюль. Позвонила Клэр, вслушиваясь в каждый гудок и молясь про себя, чтобы та ответила.

— Давненько ты не звонила, — произнесла Клэр.

Звук ее голоса немного вернул Тессу в чувство.

— Клэр, Крис лежит без движения.

— Что-что? — Клэр мгновенно расслышала испуг в голосе сестры.

— Он на меня набросился, я ударила его по голове пресс-папье, — продолжила Тесса. — И теперь он лежит без движения у себя в квартире, я рядом, скорая едет.

— Он давно без сознания? — спросила Клэр.

— Не знаю, минуты три. Встал, прошел немного, потом упал.

— Дышит?

Тесса снова встала на колени, поднесла ладонь к его носу.

— Да. Что мне делать? А то я просто стою. — Голос сорвался.

Клэр молчала. Текла вода. Тесса уже собиралась заговорить, но тут услышала:

— Ясно. Не перемещай его.

— Это я знаю.

— Ты сильно его ударила?

— Не знаю, — всхлипнула Тесса. — Сильно. У него, блин, рука будто подломилась. И он ударился головой о кафель.

— Ясно, — сказала Клэр. — Кровотечение есть?

— Да, у него рана на голове.

— Ясно.

— Что мне делать?

— Так. У него из носа или ушей не течет прозрачная жидкость?

Тесса попыталась вникнуть в смысл ее слов. Ухо, обращенное к потолку, выглядело сухим, только след зубов после вчерашнего.

— Я… не знаю.

— А ты посмотри.

— Мне только одно ухо видно, оно вроде сухое.

— Проверь нос и второе ухо.

— Не хочу поворачивать ему голову.

— Придется посмотреть не поворачивая.

Тесса встала на четвереньки, вгляделась — под носом ничего. Передвинулась на другую сторону, провела пальцами под ухом, обращенным к полу. Оно оказалось влажным. Она посмотрела на пальцы — бесцветная жидкость.

— Ухо, правое ухо. — Она схватила телефон, голос звенел от исступления. — Что это значит?

— Так, слушай. Ты когда вызвала скорую?

— Только что.

— Он где?

— В смысле?

— Опиши, где он находится.

— Он… в дверях ванной, все случилось на кухне, он встал, зашатался, хотел достать бинт или что-то еще, упал. Лежит на полу, дверь совсем рядом…

— Так, стоп, он мог удариться головой о кафель в ванной?

— Нет, он упал, когда я его ударила.

— Тесса, послушай. Может быть, он получил травму, когда упал.

— Клэр, — выговорила Тесса. — Клэр, нет.

— Тесса, — произнесла Клэр очень внятно и решительно, — у тебя пять минут, чтобы решить, позволишь ты ему погубить себя или нет.

— Клэр, нет.

— У тебя, собственно, меньше пяти минут, потому что ты должна убедиться, что в кухне нет никакой крови.

— Нет, — ответила Тесса.

— Тесса, ну пожалуйста.

Тесса почувствовала, что ноги у нее подгибаются. Все конечности предательски немели. Она услышала собственный плач.

— Возьми себя в руки, блин! — выкрикнула Клэр.

Тесса повернулась в сторону кухни — на кафеле ничего. По полу разбросаны бумаги. Тесса отсоединилась.

Закрыла кран, собрала переписку с библиотекой, разбросанную по всему полу и по кухонному уголку, поставила бутылку с вином на место пресс-папье, чтобы ветер не разворошил бумагу. Стеклянную дверь нужно оставить открытой. Вышла в прихожую, осмотрела пресс-папье — цело ли: на нем ни следа; не понимая, что с ним делать, засунула его в сумку. Услышала вой сирены. Что случилось? — подумала она. Не знаю. Открыла входную дверь, сирена завыла громче. Я не знаю, что случилось.

Бело-неоновая скорая графства Оксфордшир остановилась на улице, мужчина и женщина — парамедики в одинаковой неоновой форме — вылепились из темноты и пошли вперед быстро, но не то чтобы очень, и Тессе захотелось заорать: вы почему шагом? В глазах скопились слезы страха и тревоги. Оба, не снижая темпа, приблизились к входной двери, Тесса вместе с ними шагнула назад в прихожую.

Женщина встала на колени рядом с Крисом, нащупала пульс, мужчина спросил:

— Что случилось?

— Не знаю, — ответила Тесса. — Я только что вернулась и нашла его.

— Носилки! — приказала женщина.

Они в несколько секунд переместили Криса на носилки. Глаза он так и не открыл.

— У нас в скорой есть одно место, — сказал ей мужчина.

Она забрала сумку из прихожей.

— Что случилось? — спросила женщина, складывая свой чемоданчик.

— Не знаю, — повторила Тесса, заметив, что из холщовой сумки заметно выпирает край пьедестала. Она закинула сумку на плечо, спрятав выпуклость, но та ударяла ее по телу на каждом шагу, впечатываясь между лопатками.

ЧАСТЬ VI

Ответ Дафны

Одна лишь тень, рука на

моем предплечье, голос, вздох

у самой шеи. В исступленье

бегу и слышу сзади голос.

— Остановись, — зовет, а я бегу.

— Ты знаешь, от кого бежишь?

Ведь я всеведущий, я сын

того-сего. Мне мир принадлежит.

Я изобрел целительство, и все

создания пение слушают мое.

Я не пастух, не житель горный,

я скот не пас и поле не пахал.

Преследую, поскольку я влюблен.

Остановись, мне будет больно,

когда, упав, ты кожу ножек дивных

колючим тернием раскровянишь.

— Мне жалко ног, да и остального:

рук, стоп, ладоней, той руки,

которую ты пожимал, волос,

подхваченных когда-то этой лентой.

Тряхнешь меня теперь — и листопад.

Морщинами мне кожу испещрило

не Время. За кору меня хватать

легко; и вытопить несложно

Смолу. Всеведущий, предвидел ты,

что бедра, некогда мне дорогие,

разрубят на куски и в корпус судна

преобразят? Что всякий раз,

победу одержав, мои власы

вручат венком лавровым генералу

или атлету, чье чело в поту

и крови, и останусь я нагая,

без веток? Нагота и пустота,

Да, пустота и нагота — удел мой

навеки. Так на что мои власы,

ладони, стаи, нутро ты предназначил?

Ты думал, как приблизишься ко мне

и где, скорей всего, запечатлеешь

свой первый поцелуй? Ты думал, что

меня в чащобе схватишь и потом

окутаешь своею негой?

Порой, заслышав ветра свист

в своих ветвях, я вспоминаю

в твоем дыханье жар и бездыханность

твою у ног моих. Боялся ты,

что куст колючий ноги мне порвет?

Порвал, теперь и я колючий куст.

Сильна твоя любовь, раз не преминул

меня в древесный облик заточить.

Сульпиция (?)

Перевод Флоренс Хеншоу

Доктор Тесса Темплтон собрала в аккуратную стопку страницы статьи одной из любимых своих юных учениц, и в этот миг с крыши колледжа Вестфалинг сорвался красный кленовый лист, спланировал на землю, простерся перед ней на дворе. Первый осенний лист? — подумала она, оторвавшись от статьи, где очень толково опровергался предложенный Бейнеке анализ цикла стихов, некогда приписывавшегося Марию; Флоренс включила в статью перевод всех стихотворений. Лист — удлиненный, с набухшими прожилками — снова вспорхнул под порывом ветерка и продолжил свое странствие по зеленому травяному ковру. Тесса вернулась к работе: отличное знакомство с источниками, четко показано, в чем Бейнеке не утратил актуальности, а что необходимо пересмотреть. Флоренс, воистину на щите вернулась ты в лоно античной литературы, подумала Тесса.

Настал октябрь, шла первая его неделя, и Тесса, пользуясь теплой погодой, читала снаружи, под аркадой, поджидая, когда явится на назначенную встречу Лукреция. Тесса, как исполняющая обязанности заведующей кафедрой античной литературы в Вестфалинге, старалась побольше времени уделять студентам. После начала семестра она успешно сумела отбрыкаться от участия в работе комитета, преподавательской склоки на тему, кто кому чего должен, заполнения финансовых ведомостей, приглашения на кларет с двумя дряхлыми профессорами и от кучи других попыток использовать не по назначению ее время и внимание. Лето она провела в Италии, участвуя в крайне значимых раскопках, и в результате приобрела достаточный вес, чтобы, когда электронные письма и приглашения, падавшие в ее университетский ящик, оставались без ответа, никто не слал ей новых писем и не жаловался ее временному начальнику Эдмонду Мартези. «Оксфорд юниверсити пресс» не приняло к изданию ее монографию, расстроив ее, пусть и ненадолго, зато повсюду ходили слухи, что она сумела подтвердить — совокупностью археологических, остеологических и филологических данных, — что подлинным автором корпуса стихов, приписываемых Марию, является его жена Сульпиция. Ходили слухи, что Тесса сумеет в ближайшее время доказать, что Сульпиция Мария и есть та Сульпиция, что упомянута в двух эпиграммах Марциала: женщина, страдавшая остеомиелитом и пережившая хирургическую ампутацию, изгнанная из круга состоятельных римлян, отвергнутая мужем Каленом, что привело ее на Изола-Сакра, где она писала стихи под именем нового мужа.

Тесса надеялась, что характерный хлопок калитки, а потом шаги со стороны домика портера возвещают о появлении Лукреции — в конце концов, уже пять минут двенадцатого. Добро пожаловать в Италию, скажет она — и тут Лукреция действительно вышла на нестерпимый солнечный свет и зашагала, огибая двор, к Седьмой лестнице: туда ее, по всей видимости, направил Макс. Туфли на платформе громко стучали по камням; Тессу удивило, что на Лукреции скромное черное платье, а не пастельное многоцветие, к которому Тесса привыкла. Она наблюдала из-под аркады, так пока и не поняв, заметила ее Лукреция или нет.

Несколько месяцев Тесса пыталась связаться с Лукрецией и принести ей свои извинения, но безрезультатно. Эд Трелони согласился взять Лукрецию обратно в штат на раскопки Изола-Сакра, однако она и ему ответила полным игнором. В сентябре Тесса полезла в «Гугл» узнать, не работает ли Лукреция в другой археологической экспедиции, но отыскала лишь объявление в итальянском таблоиде: Лукреция сочетается браком с неким Альберто Джарделло. Тесса сунула работу Флоренс в сумку и выползла на свет поприветствовать подругу.

— Лукреция! — позвала она.

Лукреция остановилась, заметила ее, подняла солнечные очки над лоб, зашагала навстречу. Поцеловала Тессу в обе щеки, потом они обнялись.

— Dio mio, — сказала Лукреция. — Какой ты стала красавицей. Как загорела!

Тесса улыбнулась. Не хотелось вдаваться в рассказы о том, где именно она так загорела; поди пойми заранее, догадалась ли Лукреция и не окажется ли эта тема неприятной.

— Идем, — сказала Тесса. — Давай внутри поговорим. Спасибо, что согласилась на встречу.

— Ну, я всяко в Оксфорде, — ответила Лукреция, следуя за ней к Седьмой лестнице. — Как я могла отказаться? Хотелось повидаться с тобой прямо здесь, тебя же повысили, да?

— Типа того. — Тесса завела Лукрецию в бывший кабинет Криса. Ей очень не хотелось сюда перебираться, однако докторантке, с которой она раньше делила кабинет, нужно было побольше места. — Назначение временное, создан комитет по поиску нового заведующего — я, кстати, в него вхожу.

А еще она являлась основным кандидатом на эту должность, но об этом решила промолчать. Распахнула дверь — свет вливался в стрельчатые окна, раскрытые настежь. Свежий ветер сдувал затхлый запах диванной кожи, шевелил странички студенческих работ, придавленных к столу гладким мраморным пресс-папье.

— Ах, — сказала Лукреция, останавливаясь на пороге. — Идеально. Как раз то, что тебе нужно.

Тесса уселась на монументальный письменный стол, где и лежали все эти работы, лицом к кабинету; Лукреция вошла, продолжая стрелять глазами.

— Я тут себя чувствую на пару десятков лет старше, — призналась Тесса.

— На пару десятков лет мудрее, — поправила ее Лукреция, стуча каблуками по старым половицам. Выглянула в окно, рассмотрела университетский садик, потом обошла стол, на котором сидела Тесса и стояла статуэтка.

— Бернини, какая прелесть. — Лукреция провела рукой по мрамору. — Я видела твою статью о Дафне в «Клэссикал джорнал».

— А я видела объявление в «Джиорно». Прими мои поздравления.

— Спасибо, — откликнулась Лукреция, и лицо ее просияло от счастья — по крайней мере, так Тессе показалось.

В первый момент Тессу это расстроило. Расстроило довольство Лукреции — такое непререкаемое и приземленное. Лукреция прошлась вдоль книжных полок, которые Тесса пока не заполнила полностью, потом села на диван, сложила руки на коленях. Довольно любезничать.

— Я должна попросить у тебя прощения, — начала Тесса со своего шестка на столе.

Лукреция кивнула, соглашаясь.

— Ну, я так и скажу: я очень, очень извиняюсь за то, как с тобой поступила — причем не только за то, что стала тебя обвинять, когда Крис обо всем проведал, но и за первый свой проступок, когда я попросила скрыть наши находки от Эдварда. Я вела себя просто ужасно. Прости меня.

Лукреция долго смотрела в сторону, а Тесса ждала, тягостность момента все нарастала, комнату постепенно захлестывали сожаление и стыд, от которых она не могла избавиться все эти месяцы.

Наконец Лукреция обронила:

— Да ладно.

— Ты сможешь меня простить?

— Ну конечно, — ответила Лукреция.

— Я страшно рада это слышать, — сказала Тесса и спрыгнула со стола, почувствовав на миг восхитительную легкость, смешанную с облегчением.

Лукреция вымученно улыбнулась и встала с дивана. Они обнялись. Тессе вдруг стало немыслимо хорошо. Она прислонилась к столу и несколько секунд думала: интересно, можно ли чуть подробнее рассказать Лукреции, что случилось с Крисом.

— Я выяснила, откуда Крис узнал об этом открытии, — начала она.

Лукреция лишь отмахнулась:

— Это не имеет значения.

— Но я могу тебе сказать…

— Не надо, пожалуйста. Мне это неинтересно, — тверже прежнего заявила Лукреция.

Тесса вздохнула.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда я хотела бы спросить у тебя еще одну вещь: ты не могла бы вернуться на Изола-Сакра?

Лукреция отвернулась, шагнула к окну, к вливавшемуся в него свету. Из садика долетал тихий смех. Волосы Лукреции были стянуты в тяжелый узел, она покачала головой.

— Поздно, — сказала она, все так же глядя в окно. — Я занимаюсь подготовкой к свадьбе. — И сейчас жест напомнил Тессе ее прежнюю. — Ты не поверишь, как я занята, нет у меня времени на всяких там… ну, мертвецов. Уж больно им много надо. — Она повернулась, на лице улыбка.

— Подумаешь, свадьба! А что после свадьбы? — Сменившая Лукрецию Маттиа Кастеллини была ничего, но Тессе хотелось и дальше работать вместе с подругой.

Лукреция вздохнула:

— А после свадьбы, надеюсь, пойдут детишки.

— Мы наверняка придумаем способ совместить…

Лукреция качнула головой:

— Тесса, я счастлива. По-настоящему. Вот когда мне самой захочется, тогда и вернусь.

— Ладно, но знай, что, когда тебе этого захочется, предложение будет в силе, — сказала Тесса. Она опасалась, что Лукреция затаила обиду, но втайне лелеяла надежду, что домашние хлопоты ей наскучат и Лукреция все-таки одумается.

Та еще раз прошлась по комнате.

— Тоскую по оксфордским полам, — сказала она, перекатываясь с пятки на носок. — Скрип-скрип. Как там Крис? Насколько я понимаю, он больше не руководит кафедрой античной литературы?

— Нет, — ответила Тесса. — У него со здоровьем плохо. Весной получил тяжелую черепно-мозговую травму.

Лукреция повернула голову — совсем чуть-чуть. Нахмурилась — явно без всякой неискренности. Стояла она совсем рядом с Тессой.

— А я и не слышала, — удивилась она.

— Да, вот так, — ответила Тесса, глядя Лукреции в глаза. — Он в полубессознательном состоянии. И так глупо — упал прямо дома.

В ответ на эту сенсационную новость глаза Лукреции распахнулись шире прежнего.

— О господи, прямо поверить не могу! А какие прогнозы?

— Поврежден ствол головного мозга. Врачи это называют бодрствующей комой. Рассчитывают на улучшение, но речь к нему вряд ли вернется.

— Да, ну и трагедия, — сказала Лукреция. — Знаю, он с тобой поступил по-свински, но ты, полагаю, все равно за него переживаешь. В какой-то момент вы были так близки.

На миг все конечности Тессы онемели от ужаса, дыхание почти пресеклось. Комната крутанулась, Тесса постаралась дышать ровно, Лукреция же вновь сосредоточилась на мраморном пресс-папье. Пройдет, пройдет, все пройдет, Тесса знала — и прошло.

— Все в порядке? — спросила Лукреция.

— Э-э… да, — выдавила Тесса. Вспомнила вежливого полицейского, который расспрашивал ее в больничном вестибюле, пока Крису делали срочную трепанацию черепа. Полицейские побеседовали со всеми административными сотрудниками Вестфалинга, в том числе и с Сельмой; та подтвердила, что попросила Тессу сходить к Крису. Анализы показали высокую концентрацию алкоголя в крови, удар по виску вполне мог быть получен при падении о тупой край ванны, а рана на черепе — от угла аптечки.

Лукреция вгляделась в Тессу, взяла в руки пресс-папье.

— Мне всегда нравилась эта статуя Аполлона с Дафны. Очень красивая история.

— Да еще и красиво рассказанная.

— Уж такой ее любил. А страсть — это вообще в моем духе. — Не знаю, помнишь ли ты, чем кончилось дело.

— Конечно, помню, — ответила Лукреция, проводя по шершавым поножам из коры на голой голени Дафны.

— Мне эта история тоже когда-то казалась красивой, — сказала Тесса. — Но, если вчитаться, речь идет о попытке изнасилования. Собственно говоря, будь на свете хоть какая-то справедливость, это его следовало бы подвергнуть терминальной метаморфозе.

— Тут есть большое «но», — заметила Лукреция, ставя статуэтку на место. Улыбнулась. — Мне пора. Встречаюсь с Альберто в Лондоне.

Тесса проводила ее до домика портера, сказала, что страшно рада была повидаться, что очень утешена хотя бы половинным успехом их встречи, повторила, чтобы Лукреция обязательно дала знать, если передумает; Лукреция ушла, и по ее виду Тесса пришла к выводу, что ошибалась, полагая, что Лукреция ей позвонит. Тесса постояла у ворот Вестфалинга, посмотрела, как Лукреция уходит вдаль по Паркс-роуд, под кронами желтовато-бурых лондонских платанов; порхнул на землю лист, другой; какой-то турист содрал пласт коры с ближайшего дерева; Лукреция не оглядывалась. Тесса вошла в калитку и внезапно вспомнила, что, когда поедет к Крису, нужно купить огурец: тем самым она проявит заботу, ведь он всегда любил воду с огуречным вкусом.

КОНЕЦ

БЛАГОДАРНОСТИ

Я признателен Писательской мастерской штата Айова, Литературному фонду имени Трумена Капоте и Писательской конференции Сан-Валли, которые оказали поддержку и мне, и моему роману; отдельная благодарность Конни Бразерс, Яну Зансеку и Деб Уэст из Айовы — без вас ничего бы не состоялось. Я благодарен жителю Айова-Сити Гейбу Бодзину, который выслушал про эту книгу столько, сколько не снесла бы ни одна живая душа. Большое спасибо моему агенту Генри Даноу: рукопись понравилась ему с первого взгляда, и он бился за нее, преодолевая все преграды. Спасибо, Хелен Томаидес, за то, что ты нашла этой книге дом в «Нортоне», за острое редакторское чутье, за умение отпустить черновики на свободу, а потом собрать их обратно. Я признателен Этану Кей-нину, Сэму Чангу, Чарли Д’Амброзио и Полу Хардингу, которые направляли и воодушевляли меня на ранних стадиях работы над рукописью. Фрэнки Томас, Элли Докус, Эрик Вольштадтер, Кинан Уолш, Софи Климт, Молли Дектар, Нина Кохран, Мириам Ричи, Алекс Блэк и (главное) Эмма Курц давали мне, не жалея времени, крайне содержательные отзывы, хотя и не были обязаны это делать (а иногда и были). Я бесконечно признателен блистательной Марго Лайвси, путеводной звезде этой книге и sine qua non, за ее немыслимую щедрость, преданность Крису и Тессе, за то, как она провела меня по бурным морям первого романа.

До того, как заняться писательством, я изучал латынь под руководством Дональда Коннора и литературоведение у Тома Салливана, Джона Лимона, Стивена Фикса, Карен Суонн и Джери Джонсона. Штраус Зельник помог мне понять, что необходимо писать каждый день. Тед Томпсон преподал мне первый урок писательского мастерства (а потом второй, третий, четвертый, пятый?). Андреа Баррет и Крис Кастельяни активно меня поддерживали во время встреч в «Бред лоаф» и не бросали долгие годы.

Я обращался ко многим благорасположенным специалистам с вопросами касательно Изола-Сакра, материальной культуры, стихосложения. Отдельная благодарность Лее Анье за помощь в исследовательской работе и Лоре Мозес за важнейшие отзывы о моих «переводах». Фернандо Контрерас из Археологического института Санисеры позволил мне поучаствовать в работе летней школы. Стефания Джиалдрони и Паола Сальватори перевернули каждый камень по ходу раскопок некрополя Изола-Сакра и руин Остия-Антика, а потом несколько лет подряд неустанно отвечали на мои электронные письма. Если в этом романе нет огрехов по части эпиграфики, то только благодаря Рею Ван Даму, а за латинскую эпитафию я признателен Максу Харди. Большое им спасибо за терпеливое наставничество. Любые ошибки и нестыковки на моей совести.

Спасибо, Мучизи, за любовь и поддержку, помощь по медицинской части и проверку на предмет вменяемости (порой ежевечернюю).

Я благодарен родителям за терпение и веру в меня, за готовность принять меня любым и за то, что для описания всех случаев сложных отношений с родителями в этом романе мне пришлось активно задействовать воображение.

И наконец, спасибо Р. Д. Б. X., Графине и всем завсегдатаям «Селфдом», без которых этого романа бы не было. Буяньте и дальше.

СПРАВКА ОБ ИСТОЧНИКАХ

В работе над романом использован целый ряд источников, основные перечислены ниже.

Про Изола-Сакра я узнал из статьи в «Lancet», озаглавленной «Хирургическая ампутация в Риме II века» авторства Д. С. Уивера и других (19 августа 2000 года), где подробно рассматривался «единственный неоспоримый случай из всех имеющихся палеопатологических образцов периода классического Рима… свидетельствующий о проведении хирургической ампутации, после которой пациент выжил», — в оссуарии на Изола-Сакра была обнаружена левая бедренная кость взрослого человека.

Хотя Сульпиция, о которой Тесса говорит в конце своего доклада в пятой части, — исторический персонаж, сюжет о Марии и Сульпиции, погребенных на Изола-Сакра, является полностью вымышленным, равно как и приписываемые им стихи (за исключением двух строк, которые Тесса цитирует на конференции). Что касается реальной Сульпиции, о которой упоминает Тесса, и о ложном приписывании Джорджио Валлой двух принадлежащих ей триметров некоему Сульпицию, я руководствовался статьями Эми Рихлин «Сатирик Сульпиция» и Холта Паркера «Другие заметки о другой Сульпиции» из журнала «Classical World», том 86, № 2 (ноябрь-декабрь 1992 года).

Эпитафия Марию и Сульпиции тесно связана с Гельвией Примой — надпись на ее надгробии в Беневенто есть в Сети, а также в «Corpus inscriptionurn latinarum» 1/2 1732. «Справочник по латинской метрике и стихосложению» Дэвида Калиффа научил меня писать хромым ямбом на латыни, а образцами стали «Пролог» Персея и 8-й и 31-й стихи Катулла. «Размер и смысл: введение в поэтическую ритмику» Томаса Карпера и Дерека Эттриджа очень помогли мне при создании вымышленных поэтических переводов; кроме того, под рукой у меня всегда были «Стихотворения Катулла» Питера Грина и тексты «Метаморфоз» Овидия (1.452–552) в издании «Лойба», а также Тибул 3.8-18. Тем, кто интересуется поэтическим наследием единственной древней римлянки, чьи стихи дошли до нас из Античности не только во фрагментах, то есть другой, иной Сульпиции, предлагаю обратить особое внимание на Тибула 3.8-18. Переводы 3.13–18, выполненные Адриенной Хоу и опубликованные в «91st Meridian» (зима 2006 года), также послужили мне вдохновением.

Следует отметить, что, хотя «Суда» и является реальной энциклопедией X века, основанной на более ранних научных трудах, например Проба, ныне утраченных, процитированный в романе фрагмент, касающийся Мария и его жены Сульпиции, является вымышленным. Аналогичным образом «Corpus inscriptionum latinarum» совершенно реальная книга, а вот цитата из нее в части IV — нет. Специалисты по Марию Серджо Конти, Бейнеке и Уильямсон — вымышленные ученые, равно как и специалисты по Овидию Йелланд, Чеймберс и Хой.

Что касается urinatores и их проблем со слухом, вдохновением мне послужила статья «Связанные с водой занятия и системы питания в двух римских прибрежных общинах (Италия, I–III века нашей эры): корреляция между значениями стабильных изотопов углерода и азота и наличием аурикулярных экзостоз» Ф. Кроуи и других в «American Journal of Physical Anthropology». О существовании urinatores в Портусе и Остии см. «Corpus inscriptionum latinarum» XIV, 303, и «Supplimentum ostiense» 1,4620. Связь между внешними ушными экзостозами и urinatores является, насколько мне известно, вымышленным мною фактом.

Прототипом Domus di Scapula послужил Domus del Protiro в Остия-Антика, а также информация с www.ostia-antica.org. Повторное использование части эпитафии Марию и Сульпиции списано с похожего случая в том же месте (см. «Scavi di Ostia IV», r. 211, № 402, а также «L’annee epigraphique», 2005, № 306). Придумать табличку с проклятиями Скапулы мне помогла статья Даниэлы Урбано вой «Между синтаксисом и магией» в «Lemmata Linguistica Latina», т. II, особенно Табличка 8 (с. 161).

Насколько мне известно, словосочетание «терминальная метаморфоза» впервые была употреблена Кэтрин де Бур Симонс в написанной в 2016 году диссертации «Смерть и женское тело у Гомера, Вергилия и Овидия». Важным источником на поздней стадии работы над романом стало для меня «Оправдание текста: поэзия на латыни и герменевтика восприятия» Чарльза Мартиндейла. Столь же необходимыми источниками послужили «Текст и воспроизведение: обзор классики на латыни» под редакцией Л. Д. Рейнольдса, «Писцы и ученые: справочник по воспроизведению литературы на греческом и латыни» Л. Д. Рейнольдса и Н. Д. Уилсона, «Оксфордский справочник римской эпиграфики» под редакцией К. Брууна и Дж. Эдмондсона, а также «„Метаморфозы“ Овидия: книги 1–5» У. С. Андерсона.

Примечания

1

В Оксфорде портером называют живущего при колледже привратника, который одновременно выполняет должность охранника, дворника и завхоза. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Говори (итал.).

3

Охренеть (итал.).

4

Ну, класс! (итал.)

Content

Марк Принс
Латинист

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ III

ЧАСТЬ IV

ЧАСТЬ V

ЧАСТЬ VI

БЛАГОДАРНОСТИ

СПРАВКА ОБ ИСТОЧНИКАХ

Примечания