Николай Яковлев

19 ноября 1942. Сталинград от наших и ненаших

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Пролог

Ослепительна и неповторима весна 1945 года – последнего года войны в Европе. Красная Армия добивает фашистского зверя в его собственной берлоге. Позади тысячи километров военных дорог, тяжелейших сражений, прискорбных потерь и невиданных побед.

Советские войска завершили освободительный поход. Наши солдаты, отстоявшие Родину, сражались и умирали за свободу других, за очищение Европы от фашистской нечисти. На ухоженных столетиями полях, аккуратных дорогах, в чистеньких городах гремели кровопролитные, злые бои. Гитлеровцы и накануне гибели намертво держали добычу.

Каждый шаг стоил большой крови, и в каждом городе люди приветствовали советских солдат – наконец рассеивается кошмарный мрак нацистской ночи. Пришло освобождение.

Берлин, где вынашивались планы разбойничьих походов, в стальном кольце советских войск. На площадях и улицах, где еще недавно, оглушая треском барабанов, отправлялись в поход за мировым господством дивизии вермахта, шла битва за Берлин. И вот она, долгожданная победа! 2 мая многотысячный гарнизон города сложил оружие перед войсками под командованием Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Война на исходе.

Среди советских войск, штурмовавших Берлин, была 8-я гвардейская армия. Именно в ее штабе гитлеровский генерал вручил просьбу о капитуляции. В высшей степени символический акт – в 1942–1943 годах, в Сталинграде 8-я гвардейская армия носила название 62-й армии…

В тот памятный год – 19 ноября 1942 года – началось контрнаступление советских войск под Сталинградом, вошедшее в анналы военной истории. В этой исторической битве, которая завершилась в феврале 1943 года, уже угадывались великие события 1945 года.

Немецкие военнопленные, взятые в плен в Сталинграде

Теперь, накануне гибели, руководители фашистского рейха пытались укрепить волю немцев к борьбе до конца, ставя в пример русских в 1941–1942 годах! Об этом говорилось в приказах по войскам, об этом твердил Гитлер, напутствуя своих генералов. «Наше положение, – внушал он, – не отличается от положения русских в 1941–1942 годах. Они также были в самых тяжких обстоятельствах, но они начали изолированные наступления на нашем длинном фронте и постепенно отбросили нас». Даже предлагалось пойти на тактику «выжженной земли» в Германии. Но генералы вермахта отшатнулись. Командующий группировкой, оборонявшей Берлин, генерал Хенрици, заверил министра вооружений Шпеера: «Берлин не превратится в Сталинград. Я этого не допущу».

Да, прежде всего и больше всего в последние дни перед Гитлером и его ближайшим окружением стоял призрак Сталинграда. Английский историк Д. Ирвинг, выпустивший в 1977 году громадную книгу о фюрере во второй мировой войне, замечает: в последние дни апреля 1945 года «Гитлер не спал ночами, взбудораженный громом орудий и собственными острыми воспоминаниями. То был снова Сталинград, но на этот раз чуду не было суждено свершиться». Сталинград устоял, Берлин пал.

Когда замолчали орудия в Берлине, из бункеров, подвалов, развалин появились жители, пережившие штурм. Они хотели есть. С 3 мая Советское командование распорядилось кормить берлинцев.

Маршал Г. К. Жуков докладывал И. В. Сталину:

«Введение установленных Вами норм снабжения продовольствием производит на немцев ошеломляющее впечатление. Как видно, немцы не ожидали такого акта с нашей стороны. Все заявляют, что это является проявлением большого великодушия со стороны Советского Союза».

С 15 мая в расчете для начала на 2 миллиона берлинцев по постановлению Государственного Комитета Обороны три советских фронта передавали 105 тысяч тонн зерна, 18 тысяч тонн мясопродуктов, 6 тысяч тонн сахара и т. д. В день берлинцу полагалось 400–450 граммов хлеба, 400 граммов картофеля, в месяц – около 2 килограммов мяса, 600 граммов сахара, 500 граммов жиров и прочее.

В середине мая маршалу Г. К. Жукову докладывали о политико-моральном состоянии населения города, которое «резко повысилось», причем «особенно» в связи с обеспечением продовольствием. Бургомистр района Лихтенберг Банакке сказал: «Все говорят, что такие высокие нормы их поразили. Особенно высокие нормы на хлеб. Врач Шефер заявил: «После опубликования новых норм все врачи находились в возбужденном состоянии и просто торжествовали. Мы не ожидали такого великодушия к немецкому народу, который заслуживает наказания за тот вред, который он причинил русским». Обер-бургомистр района Лихтенберг Штиммен: «Русские прежде всего заботятся о налаживании нормальной жизни города и об обеспечении населения продовольствием. Вы знаете, меня тронуло это мероприятие русского командования. Я уже дважды плакал в присутствии своих детей. Как видите, и сейчас у меня текут слезы по щекам». В те дни Берлин видел еще слезы и на суровых лицах советских воинов, взявших его. Они похоронили 102 тысячи товарищей, павших при штурме города.

Заключительным аккордом Великой Отечественной войны стала Пражская операция. 5 мая вдохновленная вестями о падении Берлина столица Чехословакии восстала, торопясь освободиться от гитлеровской оккупации. Терпеть больше нельзя! В вышедшей впервые после шести лет подполья газете «Руде право» звучали огненные слова воззвания ЦК КПЧ:

«Коммунисты! Вчера началось наше непосредственное участие в боях. Докажите, что в открытой борьбе против врага вы будете столь же стойкими, смелыми и находчивыми, как и во время шестилетней жестокой борьбы с извергами гестапо».

Руководитель восстания, профессор Пражского университета Альберт Пражак, объяснял впоследствии: «Восстание имело целью спасти город от предполагавшегося разрушения, так как немцы не собирались оставлять его без боев. Мы с часу на час ждали прихода войск союзников». Восставшие немного поторопились – Красная Армия еще была далеко. Пришлось схватиться с врагом один на один. Пражская радиостанция вышла в эфир с просьбами о срочной помощи – восставшие перерезали железную дорогу, что мешало крупной германской группировке отойти на запад для сдачи американцам. Немцы стали пробиваться с оружием в руках.

Попутно они осадили радиостанцию. Забаррикадировавшись в подвале здания Пражского радио, чешский диктор взволнованно взывал на русском языке: «Большое количество германских танков и авиации нападает в данный момент со всех сторон на наш город. Мы обращаемся с пламенным призывом к героической Красной Армии, с просьбой о поддержке. Пришлите нам на помощь танки и самолеты, не дайте погибнуть нашему городу Праге!»

Ставка уже спланировала Пражскую операцию – силами трех советских фронтов ударами по сходящимся направлениям на Прагу разгромить почти миллионную вражескую группировку на территории Чехословакии. Когда просьбы о помощи Праге достигли советских штабов, бег событий резко ускорился. Москва приказала, и танковые и мотомеханизированные соединения, вышедшие в центр Германии, повернули на юг и рванулись на помощь братьям-славянам. К ощетинившейся баррикадами Праге 7 мая выступили войска, только что вышедшие из тяжелейших сражений. Чтобы не терять драгоценного времени, пошли на одновременный ввод танковых и общевойсковых армий в одних и тех же полосах.

Советские танкисты генералов Д. Д. Лелюшенко и П. С. Рыбалко совершили немыслимое – с боями они прошли почти сто километров через тяжелейший лесисто-гористый район, преграждавший путь к мужественным пражанам. Кругом естественные и искусственные преграды. Узкие, извилистые дороги, висящие над пропастью. Трудно представить себе громады танков на перевалах, где с трудом днем проходят автомобили. На горных речках танкисты и мотопехотинцы наскоро наводили переправы.

В горах далеко разносилось эхо гулких выстрелов танковых пушек – прямой наводкой разбивались устроенные немцами завалы на дорогах, вековые сосны, опутанные колючей проволокой. Расчищать не было времени, дорожили каждой минутой: в Праге бьются братья.

Глубокой ночью танковые армии перешли хребты и лавиной устремились в долину. Немцы, не ожидавшие, что советские танкисты сумеют молниеносно преодолеть труднодоступный район, в панике разбегались, бросая противотанковые орудия, забывая снять предупреждающие таблички с заминированных участков. Кое-где немецкие части пытались оказать сопротивление, но остановить стальную лавину было невозможно. Советские войска рвались к истекающей кровью Праге!

Боясь замешкаться и попасть под удар надвигавшейся Красной Армии не только с севера, но и с востока, гитлеровцы в свою очередь не были заинтересованы в расширении борьбы на пражских улицах со свободолюбивыми чехами. Они вступили в переговоры с повстанцами и договорились о прекращении огня. В 19.45 8 мая, как раз в то время, когда советские танки преодолевали горы, Пражское радио на чешском и немецком языках сообщило: «Согласно соглашению с Чешской народной радой, должны прекратиться военные действия в Праге и ее окрестностях. Такой же приказ дан чешским соединениям и гражданам. Кто этот приказ не будет выполнять, подлежит суду». Германские войска получили разрешение сохранить при следовании к американским линиям легкое пехотное оружие, а также забрать со складов продовольствие. Не теряя времени, они начали отход.

В ночь с 8 на 9 мая советские войска, наголову разгромив последние встретившиеся им на пути германские соединения, вступили в столицу Чехословакии. Генерал Лелюшенко в 4.00 9 мая доложил командованию фронта:

«Прага освобождена, захвачено много пленных и трофеев. Оказавшие сопротивление уничтожены… Соседей нет… Навожу порядок. Я с оперативной группой на западной окраине Праги. Лелюшенко».

Продолжая стремительное продвижение на запад, к демаркационной линии с американскими войсками, советские танкисты громили всех, кто еще не сложил оружия. В общей сложности подняли руки 860 тысяч вражеских солдат и офицеров. «25-й танковый корпус, – писал Лелюшенко, – окончательно разгромил банду Власова, пленив его самого со штабом 11 мая 1945 года в районе г. Хемниц». В ознаменование освобождения столицы Чехословакии была учреждена медаль «За освобождение Праги», которой было удостоено более 390 тысяч советских воинов.

Ликующая Прага встретила воинов-освободителей. Борис Полевой рассказывал читателям «Правды»:

«У группы наших танков на улице Масарика такая большая толпа, что по ней прекратилось движение. Огромные стальные машины, как потом, покрытые маслом и пылью, украшены венками, лентами. Смущенные, улыбающиеся танкисты едва успевают отвечать на рукопожатия и принимать новые и новые букеты цветов. И тут же на гусеницах, отполированных долгими переходами, целая выставка съестного – корзиночки с яблоками и солеными помидорами, бутылками с молоком, кругленькие какие-то пирожки и зеленые сырки.

– Вот попали в окружение-то! – Скалит белые зубы гвардии младший лейтенант Олег Еременко. – Говорим им: не надо, сыты мы вот так. Нет, несут и несут. Этак постоим еще здесь… целый «Гастроном» образуется.

Механик-водитель гвардии сержант Сережников говорит:

– Или вот цветы, венки эти самые, алые ленты, так нешто танк невеста, чтоб его убирать? А их девчата знай себе нацепляют…

Я задал нескольким пражанам вопрос, что хотели бы они сказать через «Правду» советским людям в день освобождения их родного города.

– Я хочу сказать, что мгновение, когда я увидела на дороге у Влтавы колонну ваших танков, было самым счастливым за все годы моей жизни, – заявила студентка Пражского университета, участница восстания Анджелика Петрашел.

– …Если бы это было можно, я перецеловала бы всех солдат и офицеров Красной Армии за то, что они освободили мою Прагу, – под общий дружный и одобрительный смех сказала Женевьева Прохаска, работница пражского трамвая».

Жители Праги встречают солдат 1-го Чехословацкого армейского корпуса на танках Т-34

Пражане безмерно гордились тем, что воочию увидели воинов Красной Армии, овеянных легендами, и не остались безучастными к освобождению своей горячо любимой родины. Тридцать тысяч жителей Праги 5–8 мая вышли на баррикады. «Коммунисты-подпольщики, – отмечал Пражак, – играли в восстании главную роль. Народ вел себя мужественно, храбро, ненавидел немцев всей душой, не щадил их… За время восстания мы потеряли 3 тысячи человек убитыми».

Приятное волнение пражан: в столицу вступил и 1-й чехословацкий корпус. Генерал Людвик Свобода в своих мемуарах «От Бузулука до Праги» писал об этом знаменательном событии:

«Нам стало известно, что Прагу освободили танкисты маршала Рыбалко. Вместе с этими воинами начали мы боевой путь у Соколова, принимали участие в освобождении Киева, а сейчас они у нас на родине в Злата Праге! Мы спешили в свою столицу. Направление Часлав – Кутна-Гора и далее на запад. 10 мая 1945 года первые восемь танков 1-й чехословацкой танковой бригады вошли в освобожденную Прагу. 17 мая наши машины прошли парадной колонной по Староместской площади. Жители Праги с большой любовью и восхищением смотрели на наши танки».

Свыше 4 тысяч чехословацких воинов погибли за войну в рядах чехословацких войск.

Красная Армия, выполняя великую историческую миссию спасения всего человечества от фашистской чумы, вела упорные бои в Чехословакии уже с осени 1944 года. 140 тысяч советских солдат не дожили до Дня Победы, не увидели праздничной весны 1945 года. Прах павших героев России остался в земле, на которой освобожденная страна строила новую жизнь.

По просьбе чехословацкого правительства из ресурсов 1-го Украинского фронта, освободителя Праги, передали населению несколько тысяч тонн посевных культур – ячменя, овса, кукурузы, прочих и одну копну горчицы. На первых порах по постановлению Государственного Комитета Обороны фронт на несколько месяцев взял на себя снабжение продовольствием населения Праги, затем городов Брно, Моравска-Остравы и Братиславы.

В радостные дни освобождения, пришедшего в мае 1945 года, европейцы славили русских солдат; торопясь и волнуясь, перебивая друг друга, они спешили рассказать всем, всем и все до конца об ужасах, пережитых под железной пятой оккупантов. Лагеря смерти и рабский труд, расстрелы заложников, публичные казни и неслыханное систематическое ограбление. Никто и никогда, вероятно, так и не подобьет точного итога изъятого гитлеровской Германией из оккупированных стран. Известно только то, что было как-то оформлено в бандитской бухгалтерии под видом «оккупационных платежей» или «поставок». Европа дала фашистскому рейху товаров и различных услуг на 26 миллиардов долларов.

На оккупированных советских территориях захватчики причинили чудовищный ущерб – в 128 миллиардов долларов. Но им удалось выкачать для своих нужд продовольствия и различных товаров только на 1 миллиард долларов. Крошечная Бельгия дала немецкой военной машине много больше, чем временно захваченные советские земли, на которых до войны жило 88 миллионов человек. Это ли не показатель различия степени накала борьбы против Германии и ее сателлитов на Западе и Востоке, готовности пожертвовать всем ради победы над заклятым врагом!

…Полтора месяца продолжалась битва за Будапешт. Полтора месяца боев в лабиринте громадного, укрепленного города, где из-за каждого угла смотрела смерть. «Комсомольская правда» 13 февраля 1945 года, в день, когда сдавались последние немцы из гарнизона города (подняли руки 110 тысяч человек), описав их ожесточенное сопротивление, заключила:

«Трудность осады Будапешта заключалась и в другом. Будапешт, город-завод, представлял отличную материальную базу для окруженной группировки противника. В Будапеште была сосредоточена большая часть венгерской промышленности. Здесь, помимо предприятий легкой и пищевой промышленности, есть заводы и фабрики, которые вырабатывают оружие, боеприпасы, снаряды. Танковые части противника, например, снабжались танками с машиностроительного завода, куда ранее были завезены из Германии запасные части к «тиграм» и «фердинандам». Нефтеперерабатывающий завод до последнего дня вырабатывал бензин и смазочные материалы из больших запасов нефти, хранившихся в Будапеште. В заводском районе Чепель ремонтировались немецкие пушки, танки, самоходки. В северо-восточном промышленном районе города нашими войсками был захвачен большой механический завод, на котором происходила сборка авиамоторов «мессершмитт».

В боях за Будапешт приняли участие венгерские солдаты и офицеры, перешедшие на нашу сторону. Из них формировались роты, придававшиеся советским частям. В конце февраля 1945 года сформировали полк численностью около 2,5 тысячи человек. Министр Временного национального правительства Венгрии генерал-полковник Янош Вёрёш заверил в начале 1945 года представителей Советского командования, что «Венгрия должна принять участие в этой войне, проведя тотальную мобилизацию всех ресурсов… Мол, точка зрения такова: каждый народ стоит столько, сколько он выставил солдат». Советские власти освободили пленных, из которых в основном сформировалось около трех дивизий.

Советские артиллеристы возле 152-мм гаубицы МЛ-20 в Будапеште

В сражениях за освобождение Венгрии действовали советские войска общей численностью до 2,5 миллиона человек. За полгода этих боев погибло более 140 тысяч наших солдат и офицеров. В публикации «Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне» (1985), подготовленной Институтом военной истории, нет данных об участии венгерских дивизий в боях. Из той же публикации мы узнаем – в марте 1945 года СССР выделил для населения этой страны 15 тысяч тонн зерна, 2 тысячи тонн сахара и 3 тысячи тонн мяса.

В европейских городах люди, высказав и выплакав свое горе, чествовали СССР. В Вене перед старым дворцом Франца Иосифа море голов. На многих языках возгласы: «Ее лебе ди Роте Армее! Виват Россия Советов! Нэх жие Червоне Войско! Слава совьет зольдат!» С импровизированной трибуны – подбитого германского танка – льются и льются благодарственные речи. На разбитую громадину с трудом взбирается суровый старик – профессор истории университета Якуб Крамарж. При ненавистных оккупантах он, запершись в библиотеке, продолжал свои исследования войн Рима с германскими племенами в правление императора Августа. Теперь, вынесенный на улицу ветром свободы, профессор подыскивает надлежащие слова пламенной признательности советским людям.

– Я обращаюсь к тебе, Европа! – возглашает он хорошо поставленным голосом профессионального лектора. – Не тебя ли спасли славяне от диких орд татарских ханов, когда из бескрайних азиатских просторов они ринулись на запад и от множества их воинов земля стонала, от громадного войска, безумели дикие звери и ночные птицы? Тогда Русь прикрыла тебя собой, как щитом, и ты избегла татарского разгрома. А когда Русь, отстоявшая тебя, два с половиной века жестоко страдала под вражеским игом, ты богатела, строила города, выходила на простор океанов, и твои ученые спокойно занимались наукой. А потом? Что было потом, Европа? Всякий раз, когда нависала угроза твоей свободе, к тебе опять приходила на помощь Россия. Так было, когда турецкие янычары с огнем и мечом шли по Балканам на север, к твоим равнинам. Так было в годы наполеоновского нашествия. Так случилось и в этот раз, когда тебя поработил Гитлер. Будем же справедливы, будем благодарны, люди, и низко поклонимся России!

Сняв шляпу, старик неловко кланяется в сторону, откуда по его предположениям пришли освободители. Венцы в диком восторге: славный профессор разъяснил все, поставил события в должной исторической перспективе, естественно запамятовав, что после аншлюса австрийская армия целиком, с сохранением за ее офицерским корпусом чинов и постов, вошла в вермахт и под фашистскими штандартами с бешеным барабанным боем маршировала на восток. Впрочем, когда люди переживают глубокую радость, горести куда-то уходят.

Плебисцит 10 апреля 1938 года, когда 99,75 процента австрийцев, принявших участие в нем, высказались за аншлюс, конечно, только критерий безусловного нажима немцев. Прискорбное недоразумение. Место веселым венцам в свободной Европе, отнюдь не в прусской казарме, а земляк Гитлер – отвратительный мерзавец. С этими светлыми открытиями они от души и поздравляли друг друга, приветствуя Красную Армию, отвоевавшую для них свободу.

Советский публицист Л. Первомайский, наблюдавший венцев в день освобождения, писал:

«Сейчас австрийцы проклинают тот час, когда Гитлер впряг их в свою колымагу, чтобы помчаться к пропасти. Эти настроения стали проявляться особенно резко, когда стало ясно, что гитлеровская Германия проиграла войну, когда пламя пожара стало приближаться к австрийским границам. Многие австрийские солдаты нашли смерть на полях России. Но миллионы австрийцев должны были рано или поздно схватиться за голову».

Схватились тогда, когда советские орудия загремели на границах их страны.

А когда Вену освободили (в боях в Австрии погибли 26 тысяч советских воинов), австрийские власти обратились к СССР с просьбой – помочь продовольствием, при проведении сева и т. д. Исходя из необходимости кормить полуторамиллионное население Вены по крайней мере три месяца, до сбора урожая, Красная Армия передала к 15 июня 1945 года свыше 46 тысяч тонн зерна, 4 тысячи тонн мясопродуктов, 2,7 тысячи тонн сахара, 230 тонн кофе и прочее. Помогли транспортом, горючим, восстановить железнодорожное и речное сообщение.

Да, незабываема весна сорок пятого… В окрестностях Вены, писал Первомайский, «на ярко-зеленой поляне в тени больших деревьев стоит несколько повозок с армейским имуществом. Лошади мирно пощипывают траву, ездовые отдыхают, лежа вверх лицом, положив руки под голову и прикрыв от солнечного света пилотками глаза.

В стороне две девушки варят пищу на костре.

– Маруся, – говорила одна из них, рыженькая, со вздернутым носиком и множеством мелких кудряшек, – а скажи, Маруся, ты «Большой вальс» в кино смотрела?

– Смотрела. Ну так что? – лениво отвечает Маруся, мешая ложкой в котелке.

– Чудачка ты, Маруся, так это же мы в том самом Венском лесу суп варим.

– Ну! В том самом? – оживляется Маруся и начинает осматриваться вокруг. – Ничего особенного, обыкновенный лес…»

Вот именно тот самый лес, примечательный в глазах русского человека разве по масштабам безлесной, крошечной Европы. Сколько пришлось советским солдатам пройти, чтобы увидеть это «диво», пробиваться под огнем на пути, где оборвались миллионы и миллионы жизней.

В Европе за пределами наших границ Красная Армия провела более десяти стратегических наступательных операций, в которых сражались около семи миллионов советских солдат и офицеров. Они принесли свободу 113 миллионам европейцев, освободив территорию свыше 1 миллиона квадратных километров. Красная Армия потеряла при освобождении европейских стран свыше одного миллиона убитыми. Ибо враг дрался до конца, причем с нарастающей решимостью.

В одной из лучших книг о той войне, «В военном воздухе суровом», Герой Советского Союза В. Б. Емельяненко рассказал нам о беспримерных подвигах 7-го гвардейского штурмового авиационного полка. Юноши-летчики, среди которых перевалившие за двадцать пять лет считались «дедами», а таких осталось прискорбно мало, испили полную чашу солдатских горестей и радостей. Им, штурмовикам, «ходившим по головам фрицев», было сверху видно хорошо и далеко.

Когда под крыльями их красавцев «Илов» побежала чужая земля, даже они были озадачены. Вот как скажет Емельяненко о предпобедных боях спустя примерно тридцать лет:

«Чем дальше на запад двигались наши войска, тем ожесточеннее становилось сопротивление противника, сократившего протяженность своего фронта и бросавшего на Восточный фронт последние резервы. Наши армии нуждались в передышке и пополнении… Вначале вражеских истребителей было негусто, да и зенитный огонь был не ахти какой. Но здесь даже бывалые летчики, повидавшие всякого в Донбассе, на Северном Кавказе, на «голубой линии» и под Керчью, пожимали плечами:

– И откуда у них все это берется?»

В самом деле, откуда? Тот самый английский историк Д. Ирвинг, попытавшийся в 1977 году реконструировать войну Гитлера, по необходимости был вынужден обратиться к одной из спорных страниц боевых действий в Европе – беспощадным бомбардировкам англо-американской авиацией Германии. Давно доказано, что они не имели большого военного значения, но принесли неслыханные тяготы мирному населению. Теперь, через три десятилетия, Д. Ирвинг сообщил – на заключительном этапе войны авиация США и Англии разрушала города и транспорт в Восточной Европе, чтобы задержать продвижение на запад Красной Армии. Впервые опубликовав директиву Объединенного комитета начальников штабов вооруженным силам США и Англии в начале 1945 года, он дал ответ на вопрос, волновавший Емельяненко и его боевых товарищей, да и миллионы советских воинов, прорывавшихся на запад через шквал стали и огня памятной военной весной 1945 года.

В той директиве указывалось: «Надлежит проводить максимум террористических бомбардировок… Первоочередная задача – разбить с воздуха транспортную сеть», ибо «Советский Союз достиг на востоке таких успехов, которых англо-американское командование не ожидало. В случае дальнейшего быстрого продвижения на запад может сложиться обстановка, в высшей степени нежелательная для правительств и командования Англии и США… В военном отношении мы должны действовать так, чтобы позволить немцам усилить свой Восточный фронт, чего они могут главным образом достигнуть ослаблением Западного фронта». Дешифрованный текст этой директивы Ирвинг разыскал в архивах немецкой разведки. Она была известна гитлеровскому руководству, но не включена в немецкий перевод книги Ирвинга, вышедшей в ФРГ.

Не только это, замечает Ирвинг, дела были громче слов.

Ни Сталин, ни Гитлер не могли не видеть, например, что англичане позволили вермахту беспрепятственно уйти из южной части Балкан на поля сражений в Венгрии. «Очевидно, что англичане могли бы предпринять что-нибудь, учитывая наше положение, – говорил Йодль Гитлеру. – Им достаточно было бы высадиться здесь, – он указал на адриатическое побережье Балкан, – и они полностью отрезали бы нас». Да, согласился Гитлер, «англичане не двинулись, ибо на карту поставлены серьезные интересы». Так Запад помогал Германии сохранить фронт в интересах нанесения максимального ущерба СССР.

В сгущавшихся кровавых сумерках фашистского рейха его руководители могли отчетливо рассмотреть контуры знакомой политики Запада, приведшей их в свое время к власти, – антикоммунизма. Эта политика в тридцатые годы породила смертоносную раковую опухоль – фашизм, которую пришлось уничтожать совокупными усилиями всех народов.

Как развивалась раковая опухоль

Историки, да и не только они, надо думать, никогда не перестанут ужасаться по поводу того, что сделали с Германией нацистские опричники и что причинила Германия, организованная и ведомая главарями фашистского режима, миру в 1939–1945 годах. Долг ученых поведет их к раскрытию и объяснению причин. Как и почему это случилось? Уже написаны библиотеки книг, под разными углами зрения анализирующих проблему. Можно не сомневаться, что в перспективе, скажем, столетия положено только начало исследованию страшного процесса, который едва не вверг человечество в самые мрачные времена варварства.

Первыми исследователями фашизма были люди, испытавшие на себе, что означает национал-социалистская «революция». Громадное большинство их и понятия не имело о сложных социально-экономических теориях, различных моделях государства. У них был лишь непосредственный опыт и здравый смысл. Этого оказалось достаточно, чтобы составить четкое представление о фашизме.

Эрих Мария Ремарк написал роман, определенно автобиографичный, – «Тени в раю». Его героев, которым удалось ускользнуть от гестапо, в эмиграции мучительно преследовал роковой вопрос: почему Германия оказалась заодно с нацистами?

Один из героев заметил: «Нацисты не с Марса свалились, и они не изнасиловали Германию. Так могут думать только те, кто помнит страну в тридцать третьем году. А я еще прожил в ней несколько лет. И слышал рев по радио, густой кровожадный рык на их сборищах. То была уже не партия нацистов. То была сама Германия».

Как же так, недоумевали люди, просвещенная нация чинит неслыханные преступления? Другой эмигрант заметил: «С тридцать третьего года известно… культура – тонкий пласт, ее может смыть обыкновенный дождик. Этому научил нас немецкий народ – народ мыслителей и поэтов. Он считался высококвалифицированным. И сумел перещеголять Аттилу и Чингисхана, с упоением совершив мгновенный поворот к варварству».

Многим изгнанникам пришлось пройти через круги ада нацистских тюрем. Они вспоминали: «Время от времени «гордость немецкой нации» – двадцатилетние «герои» выволакивали из камеры очередную жертву, пиная ее ногами, подгоняя ударами и руганью, – иначе они и не мыслили обращение с больными и старыми людьми». Эти звери были воспитаны фашистами. Они верно служили господствующему тогда режиму. Их было множество.

Так говорил Ремарк устами своих героев, так думали тысячи честных людей Германии и он сам. Лучшие люди страны боролись против фашистского режима. В авангарде шли коммунисты. Они сражались на самом трудном фронте, в условиях жесточайших и изощренных репрессий, террора. Не все имена этих героев известны сегодня, но они заслужили уважение и признательность. Более 300 тысяч немцев стали жертвами коричневого чудовища. Но неравны были силы…

Народам мира пришлось заплатить дорогую цену за уничтожение фашистской чумы. Наша страна в ходе Великой Отечественной войны отдала 20 миллионов бесценных жизней за свободу мира, включая Германию, и свою свободу.

Неслыханные жертвы ради сокрушения преступного со всех точек зрения режима! Однако этот режим, сумевший проложить дорогу к широким массам (иначе монополии никогда не вручили бы власть нацистам), был миллионами нитей связан с Германией, сумев объединить ее вокруг себя.

На VII конгрессе Коминтерна Г. Димитров справедливо подчеркивал: «Приход фашизма к власти – это не обыкновенная замена одного буржуазного правительства другим, а смена одной государственной формы классового господства буржуазии, буржуазной демократии другой его формой – открытой террористической диктатурой».

Но ведь совсем недавно страна была ареной ноябрьской революции 1918 года. Дела германского пролетариата еще были свежи в памяти – восстание в Киле, Баварская советская республика, Гамбург. Именно тогда, в годы революционного подъема, подлинные правители Германии – крупные капиталисты – испытали цепенящий страх. Они никогда не забывали тех лет, когда их власть зашаталась.

Почему же произошла такая трансформация, откуда взялась массовая поддержка национал-социализма?

Фашисты на марше

Очень многое проясняют характер и методы воздействия германского фашизма на массы. Гитлеризм создал чудовищную машину социальной демагогии, мощную систему концентрированной пропаганды, такого манипулирования массами, которого до тех пор не знала история.

В конце семидесятых – начале восьмидесятых годов на Западе были посмертно опубликованы записки О. Вагенера. Начальник штаба отрядов СА в 1929–1933 годах и руководитель экономического отдела национал-социалистской партии Вагенер был близок к Гитлеру в те годы и оставил психологический портрет фюрера, как его видели доверенные единомышленники. Основа мировоззрения Гитлера, ставшего государственной идеологией Германии с приходом фашистов к власти, – бредовая расовая теория о превосходстве «нордических народов», первым из которых именовался германский. Методы доказательства можно сопоставить только с безумием самой «теории». Например, ораторствовал Гитлер среди своих лизоблюдов: «Посмотрите на статуи Цезаря, Августа, но также Цицерона и еще раньше Сократа. Я спрашиваю вас, разве похожи эти головы на головы коренного населения Италии или Греции? Такие фигуры более уместны, без изменения, если не считать фрака, заседать ныне в сенате Пруссии».

По неучу Гитлеру, предысторические миграции «нордических» народов дали античные Рим и Грецию. «Только так я вижу ход истории, хотя, быть может, это неисторический взгляд. И это представление питает мою миссию и мою цель». Льстецы, принимавшие свою неосведомленность за уровень исторической науки, подхалимски восклицали: «Герр Гитлер, вы должны поучить самых видных профессоров и ученых всего мира. Затем их нужно разослать в те места, где ведутся (археологические) исследования, и там доказать, что дело обстояло именно так, как вы говорите». Категоричность суждений заменяла для тех, кто шел с Гитлером, элементарную логику. Он знал это.

Накануне взятия власти Гитлер отчетливо высказался в кругу тех, кому можно было доверять. В Гамбургском национальном клубе, объединявшем крупную буржуазию города, он вещал: «Прежде всего нужно покончить с мнением, будто толпу можно удовлетворить мировоззренческими построениями. Познание – неустойчивая платформа для масс. Стабильное чувство – ненависть. Его гораздо труднее поколебать, чем оценку, основанную на научном познании… широкие массы проникнуты женским началом: им понятны лишь категорическое «да» или «нет». Массе нужен человек в кирасирских сапогах, который говорит: правилен этот путь!» Нацисты требовали слепо и безусловно верить всему тому, что исходило с вершины фашистской пирамиды. Вера обычно насаждается вместе с иррациональностью, отсюда пристрастие к таинственности, символике, ночным факельным шествиям.

Дебютировав с роспуска всех без исключения политических партий, кроме своей, нацисты атомизировали нацию. Человек остался один на один с Левиафаном фашистского государства, групповое выражение мнения помимо санкционированного режимом служило достаточным основанием для жесточайшего преследования. Атомизация общества, беспощадное уничтожение любого осмелившегося протестовать были первым шагом на пути консолидации масс вокруг нацистов. Расползавшийся политический и идейный вакуум заполнили миазмы фашистской пропаганды.

Было объявлено, что высший долг каждого и всякого – неукоснительное выполнение предначертаний нацистского руководства. Монопольной политической партией в Германии была нацистская. В ее рядах в день захвата власти в 1933 году было 850 тысяч членов. Став правящей партией, НСДАП быстро расширилась, включая в себя тех, кто связал свою судьбу с фашизмом или ждал существенных выгод от членства в партии. Гитлер настаивал на том, что вовлечение в НСДАП рабочих – первостепенная задача. «Без немецких рабочих вы никогда не будете иметь Германскую империю», – повторял он. Через два года после прихода к власти в НСДАП было 5,3 процента от численности всех рабочих (в 1933 году – 1,6 процента). В 1939 году Гитлер потребовал вовлечения в партию каждого десятого немца. К своему краху фашизм в 1945 году пришел, имея 6 миллионов членов НСДАП.

Идеалом поспешно сооружавшейся проклятой структуры признавалась только верность фюреру (сравни девиз СС – «моя честь – моя верность»). Архипреступники – члены СС, специализировавшиеся на убийствах, – в иерархии нацистского государства составляли высший слой. Нормой их поведения, которое предлагалось копировать, поучал глава ордена Гиммлер, было «не интересоваться повседневными вопросами… а только идеологическими проблемами, важными для десятилетий и столетий, с тем чтобы человек знал… он работает ради задачи, выпадающей раз в 2000 лет».

Каждая посредственность, каждый Ганс или Фриц потоком гадких слов возвышался как человек, сопричастный к великому делу. Его личные интересы подавлялись трескучими тирадами о необходимости выполнения общего дела. Гиммлер обязал образцово-показательный для немцев корпус СC руководствоваться принципом: «Нет ни одной задачи, которая существует ради себя». Служба фюреру – превыше всего, она не идет ни в какое сравнение с личной жизнью индивидуума. Мазохизм, вероятно привлекательный только для некоторых, превратился во всеобщую национальную повинность.

В пропагандистских речах нацистские вожаки апеллировали к шовинизму самого низкого пошиба. Выступая перед строительными рабочими, сооружавшими громадные официальные здания (острословы архитекторы сказали бы: в стиле «вампир»), Гитлер в 1939 году говорил: «Почему мы строим самые большие здания? Я делаю это, чтобы восстановить в каждом немце уважение к себе. В сотнях областей я хочу сказать каждому – мы не ниже, напротив, мы полностью равны любому другому народу». В ответ на слова обожаемого фюрера несся тот самый густой рык, оглушавший героев Ремарка, на который едва ли были способны глотки отощавших безработных времен Веймарской республики.

Чечевичная похлебка национал-социализма

Нацистские бандиты, конечно, не наделили рядового немца сказочными богатствами, но голод утолили. Поставив экономику на нужды войны, они взвинтили занятость. Безработица рассосалась.

Американский публицист У. Шайрер, проведший тридцатые годы в логове фашизма – Германии, видел все это собственными глазами. В книге «Взлет и падение третьего рейха» он замечает:

«К осени 1936 года проблема безработицы в основном была решена, и почти каждый снова имел работу (с февраля 1933 года по весну 1937 года количество зарегистрированных безработных снизилось с шести до менее чем миллиона человек). Можно было слышать, как рабочие, утратившие свои профсоюзные права, шутили над полными мисками – при Гитлере по крайней мере нет свободы умирать с голоду. Лозунг «Общее дело – превыше всего!» в те дни был популярным нацистским лозунгом. Хотя многие партийные лидеры, и первый среди них Геринг, тайком обогащались, а прибыли предпринимателей росли, не было сомнений в том, что массы поддались дурману «национального социализма», не рассмотрев его сущности».

Весьма умеренную сытость немец получил в обмен за отказ от всех и всяческих демократических свобод. Трудовой фронт заместил профсоюзы. По закону от 24 октября 1934 года, учредившему эту организацию «творческих немцев ума и кулака», охватившую 25 миллионов человек, ее цель – «создать истинную социальную и производственную общность всех немцев, дабы каждый индивидуум смог внести… максимальный трудовой вклад». Капиталисты возводились в ранг «вождей предприятий», а введенные с 1935 года «рабочие книжки» закрепили рабочих за предприятиями. Стачки запрещались. Уровень заработной платы был несколько ниже, чем при Веймарской республике. Однако возвращение безработных на производство увеличило фонд заработной платы с 1932 по 1938 год с 25 миллиардов до 42 миллиардов марок, то есть на 66 процентов. Но прибыли возросли на 146 процентов! При удвоении национального дохода в эти годы доля рабочих снизилась с 57 до 53,6 процента, а капитала подскочила с 17,4 до 26,6 процента.

Было бы непростительным упрощением полагать, что рядовые сторонники нацизма продались только за чечевичную похлебку (сухая статистика именно так оценивает «блага» национал-социализма – средняя недельная заработная плата члена Трудового фронта составляла 6 долларов 95 центов, причем налоги и различные поборы уносили из нее 15–35 процентов). Фантастический пьяница Лей, руководитель Трудового фронта, открылся: «Мы должны отвлечь внимание масс от материальных к моральным ценностям. Важнее насытить души, а не желудки».

В понимании гитлеровской верхушки «души» насыщались организацией, точнее, принудительной коллективизацией досуга. Была основана организация с восторженно-идиотским названием «Сила через радость», занимавшаяся проведением коллективного отдыха и спортивных мероприятий. В последних ежегодно принимали участие 7 миллионов человек. Нацисты устроили массовые морские и зимние курорты, океанские круизы, продажу дешевых билетов в театры, на концерты и т. д. «Сила через радость» содержалась на взносы тех же тружеников (причем до 25 процентов их поглощали административные расходы), но получавшие от нее «культурное обслуживание» были убеждены – Гитлер принес им отдых и культуру по низким ценам. Немец по дешевке приобщался к тому, что раньше было уделом немногих счастливцев!

На будущее сулились неслыханные блага, например пресловутый «народный автомобиль» («фольксваген»), проект, к которому приложил руку сам Гитлер. Он декретировал – каждый рабочий получит автомобиль за 990 марок (396 долларов). Коль скоро частная промышленность не взялась выпускать машину по бросовой цене, Трудовой фронт в 1938 году приступил к сооружению «крупнейшего в мире автомобильного завода» около Брауншвейга с годовым выпуском 1,5 миллиона «фольксвагенов». Рабочие еженедельно выплачивали по 5 марок; по внесении 750 марок плательщику выдавали удостоверение с порядковым номером машины, которую он получит, когда «фольксвагены» рекой хлынут с конвейеров. Кто быстрее выплатит требуемую сумму, будет ближе в очереди. К глубокой досаде автомобилистов, сплоченными рядами пошедших за нацистами в поход за бесподобным «фольксвагеном», они не получили ни одной машины – в войну завод достроили для выпуска военной продукции.

Сотрудники Института истории ГДР Блейер, Дрекслер, Ферстер и Хасс объединили свои усилия, написав книгу «Германия во второй мировой войне 1939–1945 гг.». Они указали, что в войне немецкий народ «приносил жертвы за несправедливое дело», и задались целью выяснить, как удалось «втянуть немецкий народ в войну за осуществление экспансионистских и разбойничьих целей». Касаясь материального положения немцев в первый период войны, они нашли:

«Большинство рабочих получали повышенную недельную плату, что объяснялось удлинением рабочего дня. Многие трудящиеся переходили в оборонную промышленность, где почасовая оплата считалась высокой… Снизить жизненный уровень немецких рабочих германский империализм опасался не только по политическим причинам, но также и потому, что рабочей силы для военной промышленности не хватало».

Во всех странах антигитлеровской коалиции нехватку рабочей силы компенсировал женский труд, миллионы женщин заменили мужчин, ушедших в армию. В гитлеровской же Германии, и то к концу войны, пришло на заводы всего 300 тысяч женщин. Нацистские главари категорически запретили мобилизовать женщин в военную промышленность, ибо, по их высокому разумению, это подорвет семью. Тяготы, каторжный труд возлагались на иностранных рабочих – рабов, их в 1944 году в фашистский рейх согнали 7,5 миллиона человек. Что до немецких женщин, то уже в 1942 году Заукель, ведавший рабским трудом, информировал гауляйтеров: «Дабы дать германской домохозяйке, особенно многодетной… облегчение от ее бремени, фюрер приказал мне ввезти в рейх с восточных территорий четыреста – пятьсот тысяч отборных здоровых и сильных девушек». Немецкая домохозяйка получила рабынь, но к станку не встала.

Упомянутые историки-марксисты из ГДР разъясняют: «На фашистской экономике отрицательно сказывался тот факт, что после начала войны снизилось участие в производстве работающих по той или иной специальности женщин. Причиной этого были, с одной стороны, относительно высокие размеры пособия для жен военнослужащих. С другой стороны, в этот период оказывал действие пропагандистский тезис нацистов: место женщины – в доме, на кухне и с детьми, который вытекал из их реакционной концепции, направленной против равноправия ж[1] енщин».

Гитлеровское руководство пеклось о консолидации масс вокруг себя, конечно, не ради них, а для увеличения возможностей рейха во всех областях, прежде всего военной. Вдумайтесь – НСДАП – «национал-социалистская германская рабочая партия», семантическая уловка для объединения самых разнородных элементов. Немец, в прошлом связанный с любой буржуазной партией, обозревая вывеску над входом в нацистскую партию, мог легкомысленно поверить, что она духовная наследница всех их, примирившая межпартийные распри в единой организации. Главари гитлеровского рейха постоянно подчеркивали, что фашизм и национал-социализм – различные понятия. Геббельс усматривал разницу в том, что «если последний доходит до самых истоков, то фашизм только захватывает поверхность». Гиммлер, выступая перед командованием войск СС в 1943 году, подчеркивал: «Фашизм и национал-социализм коренным образом различны… нет решительно никакого сравнения фашизма и национал-социализма как духовных, идеологических движений».

Гитлеровские «теоретики», раздувая значение своей идейной платформы, делали акцент на то, что у них на вооружении-де «идеология», а не партийная программа. Сам Гитлер видел преимущество «идеологии» перед любой партийной точкой зрения в том, что она неизменно «провозглашает свою непогрешимость». До взятия власти будущему фюреру пришлось потратить немало слов для доказательства этого положения в нацистском евангелии «Моя борьба», в частности посвятить этому всю пятую главу второго тома.

После 1933 года надобность в разъяснениях отпала. Первой в «клятве члена партии» стояло: «Фюрер всегда прав!» Официальные наставления для гитлеровской молодежи открывались рассуждениями о том, что если прежде «все проблемы идеологии» представлялись «нереальными и непонятными», то с появлением фюрера они «стали столь ясными, простыми и определенными, что каждый может понять их и сотрудничать в их осуществлении».

Что именно понимать, предписывалось и указывалось. Гитлер точно заявил: «Я никогда не признаю, что любой народ имеет равные права с немцами»; в наставлении для гитлеровской молодежи формулировалась официальная доктрина: «Основа национал-социалистского мировоззрения – люди не равны». Эти положения немцы знали назубок, отчего соблазнительные социологические схемы насчет темных, обманутых обитателей «третьего рейха», не ведавших, что творилось, в значительной степени повисают в воздухе. Не отрицая серьезного значения массированной пропаганды, все же было бы неверно полагать, что подвергшиеся обработке навсегда расстались с собственным рассудком.

Изданные в 1965 году Г. Боберахом исследования секретных обзоров состояния общественного мнения в Германии в 1939–1944 годах, готовившиеся службой безопасности СС, в высшей степени показательны. Выяснилось, что население в общем было неплохо осведомлено о величайших тайнах рейха – массовом истреблении людей, подготовке к нападению на Советский Союз и т. д. Из этих обзоров также видно, что «жертвы пропаганды в большей степени оставались способными приходить к независимым суждениям». Это, однако, не подрывало широкой поддержки преступного режима.

Как и кого убивать

Чудовищные преступления нельзя было скрыть от населения. В самом рейхе и на оккупированных территориях были разбросаны десятки крупных лагерей смерти, где миллионы гибли в нечеловеческих мучениях. Иные из этих лагерей находились в густонаселенных районах Германии. Порой добропорядочных немцев водили на экскурсии в лагеря, чтобы они могли собственными глазами узреть «преступников» и оценить методы их «перевоспитания».

Веймар вошел в мировую историю как родина Гёте, в нем жили и творили Иоганн Себастьян Бах, Фридрих Шиллер, Ференц Лист. В окрестностях Веймара Гёте часто гулял в буковых лесах горы Эттерсберг, обдумывая будущие произведения. «Здесь, – писал он, – чувствуешь себя большим и свободным, подобно великой природе, которую видишь, чувствуешь себя таким, каким, собственно, нужно быть всегда».

В местах, воспетых поэтом, на склонах горы Эттерсберг нацисты соорудили концентрационный лагерь Бухенвальд, водрузив над его воротами издевательскую надпись: «Каждому свое». За восемь лет существования Бухенвальда через лагерь прошло 238 тысяч человек, из них 56 тысяч были зверски замучены.

В предисловии к сборнику «Бухенвальд», изданному в 1960 году в ГДР по инициативе Международной федерации борцов Сопротивления, сказано:

«Немецкий народ знал о существовании концентрационного лагеря Бухенвальд. О нем знали не только те, кто посещал лагерь, но и персонал железной дороги, который видел эшелоны заключенных, служащие почты, которые доставляли письма со штампом «Концентрационный лагерь Бухенвальд» и отправляли эсэсовские письма с извещениями о смерти, – все они делали из этого свои выводы. Жители Веймара часто видели обитателей Бухенвальда, когда их везли с городского вокзала на гору Эттерсберг. Вряд ли граждане Веймара не проронили ни слова, когда однажды среди бела дня с транспортной машины на мостовую упал гроб, и прохожие пришли в ужас при виде похожих на скелеты трупов из Бухенвальда».

Выступая по радио в День Победы над Германией, писатель Томас Манн поставил вопрос о вине немцев. Он сказал: «Толстенный подвал для пыток, в который гитлеризм превратил Германию, взломан, и наш позор открылся глазам всего мира, иностранным комиссиям, перед которыми проходят эти невероятные картины и которые расскажут в своих странах, что это своей отвратительностью превосходит все, что могут себе представить люди. Наш позор, немецкий читатель и слушатель! Ибо всего немецкого, всех, кто говорит по-немецки, жил по-немецки, касается это обесчествующее разоблачение».

Французский гражданин М. Ламп, выступая свидетелем на Нюрнбергском процессе над главными немецкими военными преступниками, рассказал о лагере Маутхаузен, неподалеку от Вены. «Немецкое население, – говорит Ламп, – в данном случае австрийское население, было полностью в курсе того, что происходило в Маутхаузене». Команды измученных заключенных работали вне лагеря, а немецкий гражданский персонал – на территории лагеря, где они видели собственными глазами казни и кровавые расправы. Дым из крематориев застилал все окрестности, «и все население знало, для чего служил крематорий». Колонны заключенных, направлявшихся в лагерь, проходили через город Маутхаузен. Местные жители могли видеть, в каком состоянии были несчастные люди. Дело дошло до того, заключил Ламп, что «в Вене, когда хотели напугать детей, говорили: «Если ты не будешь слушаться, я отправлю тебя в Маутхаузен».

В Маутхаузене, по неполным подсчетам, было замучено 122 767 человек. На первом месте среди убитых – советские военнопленные и гражданское население – 32 180 человек. Среди погибших лица десятков других национальностей – 1500 немецких и 235 австрийских антифашистов.

Когда палачей привлекли к ответственности, после войны в Западной Германии нашлись люди, пытавшиеся доказать, что этих зверей «втянул» в убийства Гитлер, а население будто бы не знало об ужасах концлагерей. Бывший заключенный В. Клинг 4 апреля 1947 года писал сестре оберштурмфюрера СС Э. Фровайна, которая утверждала, что уж ее-то обожаемый брат не виноват. «Ваше письмо, – заметил Клинг, – вскрывает всю нашу немецкую трагедию, трагедию прошлого и настоящего. Говоря «нашу» трагедию, я хочу, чтобы Вы заключили из этого, что я не отделяю себя от Германии, по крайней мере от немцев». Клинг категорически заявил: «Кто надевал эсэсовский мундир, тот записывался в преступники… я знаю, что говорю: здесь нет исключений из правила».

Рассказав только о ничтожной части зверств, свидетелем которых он был сам, Клинг писал: «Девяносто тысяч из ста тысяч непосредственных убийц… несомненно, были хорошими мужьями, братьями, сыновьями и нежными отцами. Так, в Заксенхаузене был раппортфюрер, которого называли «железный Густав». Это был кровожадный волк в человеческом обличье. Я однажды увидел его плачущим перед лагерным врачом. Заболел его ребенок. Цирайс, комендант Маутхаузена, изобретатель первой душегубки, который подарил сыну ко дню его 14-летия несколько заключенных в качестве мишени для стрельбы и который, чтобы внести разнообразие в наскучившие массовые убийства, собственноручно раскалывал людям головы топором и давал их рвать на куски своим собакам, – господин штандартенфюрер Цирайс считался в частной жизни (я это установил позднее лично) любящим семьянином и страстным садоводом-любителем. Непосредственно после нашего освобождения я имел возможность наблюдать добрую сотню этих «железных», для которых ежедневные массовые убийства были наскучившим делом. Вышло так, как я и думал в течение двенадцати лет, и даже еще более постыдно: они представляли собой кучу мерзко визжащих, отрицающих все субъектов…

Кто кого, черт возьми, вел или совращал? Фюрер, черт или некий бог? Правда ли, что «вовне» никто не знал об этих преступлениях внутри и за стенами лагерей? Непритязательная правда состоит в том, что миллионы немцев, отцы и матери, сыновья и сестры, не видели ничего преступного в этих преступлениях. Миллионы других совершенно ясно понимали это, но делали вид, что ничего не знают, и это чудо им удавалось».

А. Шпеера с достаточными основаниями часто называли «человеком номер два» нацистской Германии. Придворный архитектор Гитлера, вращавшийся в интимном кругу фюрера, он с начала 1942 года до конца войны был министром вооружения. Неоспоримый талант Шпеера-организатора продлил сопротивление «третьего рейха», он проявил невероятную распорядительность, налаживая военное производство, корректируя близорукие решения Гитлера. Деятельность Шпеера, широко применявшего рабский труд, по достоинству оценил международный военный трибунал в Нюрнберге в 1946 году, приговорив его к 20 годам тюремного заключения. В 1966 году он вышел из тюрьмы Шпандау, а в 1969 году выпустил мемуары.

В заключении Шпеер получил сверхдостаточно времени на размышления, а когда по отбытии срока вышел на свободу, его забросали вопросами, сводившимися к одному: как он относился к режиму, повинному в хладнокровном истреблении многих миллионов людей? В мемуарах он написал:

«Я больше не даю ответа, с помощью которого я пытался успокоить не столько спрашивавших, сколько себя, а именно: в системе Гитлера, как в любом тоталитарном режиме, с повышением человека по служебной лестнице растет его изоляция, и он более защищен от суровой реальности; с введением технологии в процесс убийства количество убийц сокращается, а возможности неведения об этом растут; при безумии секретности, встроенной в систему, возникают различные степени осведомленности, и поэтому легко не быть свидетелем бесчеловечной жестокости.

Ныне я больше не даю ни одного из этих ответов. Ибо они – попытка снять вину по формальным основаниям. Верно, что сначала как любимец Гитлера, а позднее как один из самых влиятельных его министров я был изолирован. Верно, что привычка мыслить только в рамках профессиональных интересов предоставила мне как архитектору и как министру вооружения широкие возможности увиливать (от реальности). Верно, я не знал, что на деле началось 9 ноября 1938 года и завершилось Освенцимом и Майданеком. Однако в конечном счете я сам определял степень моей изоляции, размах увиливания и степень моей неосведомленности…[2]

Когда я размышляю о том, какие ужасы мне надлежало знать и какие выводы, естественно, вытекали из немногого известного мне, много или мало я знал, – не имеет решительно никакого значения. Спрашивающие меня ожидают, что я буду искать оправданий. У меня их нет. Извинений нет».

За Гитлером тянулось отнюдь не слепое многомиллионное охвостье. Его сторонники прекрасно видели, что плохо лежит, ибо, как объяснил фюрер, «плохо лежал» весь мир. Они выступили в поход за мировое господство, и слепило их только мнимое величие Германии.

«Мой фюрер – Адольф Гитлер»

Осенью 1942 года Германия достигла вершины своих военных успехов. Взоры всего мира были прикованы к городу на Волге – Сталинграду. Хотя немецкий солдат захлебывался собственной кровью у уреза волжской воды, в Берлине были уверены, что победа почти достигнута, и сочли возможным высказаться откровенно. В один из этих решающих дней – 18 октября 1942 года – Геббельс выступил по радио перед немецким народом о целях войны. Он звал употребить последние усилия, рисуя блистательные перспективы для всей Германии:

«На сей раз речь идет не о туманных идеалах, не о троне и алтаре. Сейчас речь идет о нашем праве на жизнь, о нашей возможности жить. Пространство слишком мало. Мы не можем прокормить себя на этом пространстве – значит, его надо расширить. Более благоприятной возможности, чем сегодня, мы никогда больше не получим. Таким образом, эта война не является делом пруссаков или делом баварцев, делом саксонцев или вюртембержцев. Это наше общее дело, касающееся всех нас. Эта война также не дело верхних десяти тысяч, дело не одних только наци… Мы хотим, чтобы война изменила жизненный уровень нашего народа. Мы как народ хотим в конце концов сесть когда-нибудь за мировой стол, уставленный яствами».

К этому столу шел немецкий солдат по мощеным дорогам Европы, к нему он рвался на советской земле, карабкался на Кавказские горы, полз на брюхе через дымящиеся развалины Сталинграда. За дымом разрывов, в смертельном пламени войны ему виделись сказочные яства, награбленные у других народов, и он подыхал, вдоволь нажравшись советской земли. Но чтобы немец образца 1939–1945 годов проявил такое упорство в предприятии, именуемом в уголовных кодексах всех времен и народов вооруженным разбоем и грабежом, было необходимо соответствующее воспитание, в первую очередь молодежи.

Вечером 10 мая 1933 года площадь перед Берлинским университетом осветил гигантский костер. Тысячи молодых нацистов по завершении факельного шествия жгли книги. Огню предавались произведения из сокровищницы мировой культуры. Когда испепеленные груды книг осели и языки пламени опали, слово взял Геббельс, напыщенно заявивший: «Душа германского народа может вновь выразить себя. Этот огонь не только знаменует конец старой эры, но и освещает новую».

Поход за «германизацию» культуры! Неугодные нацистам книги изымались и уничтожались, писатели, не подпадавшие под критерии «арийцев», бежали из страны, а оставшиеся были брошены в концентрационные лагеря. Гитлер, почитавший себя великим художником, лично взялся за произведения изобразительного искусства. Картины Сезанна, Ван Гога, Пикассо и многих других оказались под запретом и были выброшены из музеев. Летом 1937 года Мюнхен увидел парад в честь двухтысячелетнего юбилея «германской культуры». Прошли тевтонские рыцари со свастиками на груди, протащили языческие символы древних германцев. Все, чтобы ознаменовать открытие «Дома германского искусства», заполненного бездарными полотнами художников от нацистской партии. Гитлер взял на себя труд отбирать картины, достойные помещения в паскудное собрание. С иными из представленных на конкурс картин, не удовлетворивших фюрера, он поступил просто – ударами носка сапога продырявил их.

Открывая выставку, Гитлер объяснил: «Я был всегда преисполнен решимости, если судьба дарует нам власть, не вдаваться в обсуждение мастерства, а принимать решения». Он изложил свои личные взгляды, а следовательно, линию нацистов в отношении культуры: «Произведения искусства, которые нельзя понять, не прибегая к пространным разъяснениям, доказывающим их право на существование, и предназначенные для умственно неполноценных людей, подпавших под влияние этого глупого и наглого вздора, больше не будут беспрепятственно достигать германского народа. Пусть никто не питает иллюзий на этот счет! Национал-социализм поставил своей целью очистить Германскую империю и наш народ от всех влияний, угрожающих его существованию и характеру… С открытием этой выставки пришел конец безумию в художественной форме и отравлению нашего народа».

Итак, изолировать Германию от мировой культуры, посадить немцев в интеллектуальном отношении на нацистскую диету. Культ фюрера замещал все. Некая дама, штатный партийный пропагандист, с большим чувством публично говорила о том, что ее собачка ответила на вопрос, кто такой Адольф Гитлер, словами «мой фюрер». Убежденный нацист в аудитории громко возмутился – зачем нести вздор? Расплакавшаяся дама парировала: «Умное животное знает, что Адольф Гитлер побудил принять законы против вивисекции и еврейских ритуальных убийств животных и в знак благодарности признало своим фюрером Адольфа Гитлера».

При таком быстро распространяющемся подходе к личности Гитлера общественные науки были излишни. Ученых в области гуманитарных наук нацисты соответственно не жаловали. К чему рефлексия, когда малограмотный штатный пропагандист в состоянии воспроизвести плоские изречения фюрера. В научной общине и государстве таких ученых быстро низвели до подобающего им положения людей второго сорта. Считалось, например, что гуманитарий принесет куда больше пользы, орудуя штыком, чем пером. Те, кто подошел по возрасту, особенно к началу войны, были мобилизованы в вермахт.

Геббельсовское ведомство позаботилось о духовном здравии «народа» организацией примитивных зрелищ и, конечно, спортивной показухи. В «третьем рейхе» артисты и спортсмены стали героями дня. По причинам очень понятным: артисты заученными словами и телодвижениями популяризировали на подмостках то, что им велели. Голова в этом процессе, естественно, не участвовала. Со спортсменами еще яснее – стальные мускулы символизировали мощь нацистского государства. Голова снова ни при чем. Этих драгоценных – тружеников сцены и арены – Геббельс забронировал от службы в вооруженных силах, чтобы они всегда были под рукой, помогая при нужде создавать идиотски-беззаботное настроение.

Стереть сразу память у людей зрелых, вероятно, даже главарям рейха представлялось делом трудоемким и малоперспективным. Иное дело – молодежь. «Когда противник заявляет: «Я не буду на вашей стороне», – говорил Гитлер в речи 6 ноября 1933 года, – я спокойно отвечаю: «Твой ребенок принадлежит нам…» Кто ты такой? Ты уйдешь. Твои потомки уже в новом лагере. Скоро они не будут знать ничего, кроме нового сообщества».

Школа подверглась усиленной нацификации. Учителей поголовно обязали присягнуть Адольфу Гитлеру и объединили в национал-социалистскую учительскую лигу. К преподаванию в школе и высших учебных заведениях допускались только «надежные» с точки зрения нацистских экспертов, надзиравших за народным просвещением и высшим образованием. Все они прошли переквалификацию на различных курсах, где делался упор на изучение книги Гитлера «Моя борьба», официально объявленной «непогрешимым педагогическим руководством». В основу обучения легли расистские концепции гитлеровцев о превосходстве расы господ-немцев. Срочно переписывались учебники истории, отныне наполненные претенциозным вздором.

Хотя нацистская чистка привела к изгнанию из университетов 2800 профессоров и преподавателей, то есть примерно одной четверти, число потерявших работу из-за активной оппозиции гитлеровскому режиму, по словам одного из уволенных, профессора В. Репке, было «чрезвычайно небольшим». Некоторым крупным ученым, правда, удалось вырваться из Германии. Основная масса присягнула на верность нацистам. «Это была проституция, – писал позднее Репке, – запятнавшая честную историю германской науки». В университетах читались курсы германской физики, германской химии, германской математики и т. д. Первый номер нового журнала «Германская математика», появившийся в 1937 году, возвещал, что попытка судить о математике с нерасистских позиций «несет в себе бациллы разрушения германской науки».

Результаты нацификации системы высшего образования привели к катастрофическим последствиям. За первые пять лет пребывания нацистов у власти количество студентов упало со 127 920 до 58 325. Введение бесконечных курсов, нашпигованных нацистской идеологией, решительно сократило время на изучение научных дисциплин. Фашистские лженауки торжествовали. Профессиональная подготовка студентов, естественно, серьезно пострадала, хотя Германия, вставшая на путь лихорадочного перевооружения, настоятельно нуждалась в специалистах. Обнаружился застой в фундаментальных исследованиях, страна на глазах нищала талантами. Фашисты, собиравшиеся воевать со всем миром, изгнали из Германии А. Эйнштейна, а из Италии – Э. Ферми, физиков, трудам которых США обязаны созданием атомной бомбы.

Гитлер и его окружение были в сущности очень средними, посредственными, малообразованными людьми. Однако успех, когда они были волей монополий вознесены к рулю современного государственного корабля, вскружил им голову. Если они с ничтожным запасом знаний и навыков возглавили Германию, то какой прок в образовании вообще! Поэтому нацистские бонзы, исходя из собственного опыта, не слишком беспокоились по поводу упадка науки и понижения образовательного уровня молодежи, ибо стремились совершенно к другому. Презрение Гитлера к «профессорам» и интеллигентам вообще было известно. Уже в «Моей борьбе» он высказался: «Все образование в нацистском государстве должно быть прежде всего направлено не на набивание голов одними знаниями, а на создание здорового тела».

С 1933 года в Германии развил бурную деятельность «гитлерюгенд», объединивший мальчиков и юношей с 6 до 18 лет. В 1936 году любые другие молодежные организации были запрещены. Все воспитание в «гитлерюгенде», строившееся на принципах нацистской доктрины, преследовало цель подготовить здоровых и сверхдисциплинированных солдат, безусловно верных режиму. Уже в десять лет на варварски-торжественно обставленной церемонии мальчик давал клятву: «Перед этим окровавленным знаменем, представляющим нашего фюрера, клянусь употребить всю мою энергию и силы ради спасителя страны Адольфа Гитлера. Я хочу и готов отдать за него жизнь».

Из «гитлерюгенда» юноши шли отбывать трудовую и воинскую повинность. Организация для девушек была призвана воспитать их в духе нацистских идей – быть здоровыми матерями здоровых детей.

В глазах нацистов трудовая повинность ставила сразу две цели – дать дешевую рабочую силу в основном для строительства дорог и обеспечить физическую подготовку молодежи на открытом воздухе. Девушки были обязаны отработать год в сельском хозяйстве. Это время они обычно жили в специальных лагерях в деревне. Родители, препятствовавшие своим детям быть в «гитлерюгенде» или отбывать трудовую повинность, подлежали тюремному заключению.

Пример молодежи, по твердому убеждению Гитлера, подавали только люди физического труда. Чтобы ущемить ненавистную интеллигенцию, нацисты возвеличивали такие профессии, как сталелитейщик, рабочие судостроительной и военной промышленности, шахтер. С изрядной долей лицемерия Гитлер поучал: на заводах Крупна в Эссене, на верфях в Вильгельмсгафене «рабочие своей внешностью и поведением производят на меня впечатление истинных господ… Что верно в отношении рабочих-металлистов, относится и к шахтерам. Они есть и будут элитой германской рабочей силы».

Фюрер всячески подчеркивал, что сам он происходит из «народа» и категорически отказывался принимать почетные степени от университетов. В туманном прошлом Гитлера официальные борзописцы, да и он сам прежде всего выделяли – был-де строительным рабочим. Тем и подавал пример богачам, как вести себя. «Буржуа не должен больше быть своего рода пенсионером традиции или капитала, отделенным от рабочего марксовой идеей собственности, – сказал Гитлер в одном интервью, – но должен стремиться приспособиться к рабочим на благо общества». Лей со своей стороны объяснял: «Рабочий видит, что мы серьезно относимся к подъему его социального статуса. Он видит, что мы посылаем за рубеж представлять новую Германию рабочих, а не этих из «образованных классов».

Нацисты неспроста превозносили рабочих, щедро раздавая им ордена, всячески отличали их. Они стремились сделать из молодежи, бронированной от армии, послушных работников тяжелой и машиностроительной промышленности, на которой покоилась военная мощь. У иных, стоявших у станка и мартена, под давлением пропагандистского пресса сознание серьезно деформировалось. В марте 1945 года Шпеер, инспектировавший заводы Круппа в Руре, отметил отрадное для него как министра вооружения явление – военное производство продолжалось в той мере, в какой позволяли ресурсы, – и изумился другому – сталелитейщики все еще верили в Гитлера. На пороге гибели режима! Когда сам министр изыскивал пути сбежать с тонущего корабля!

Закладывая фундамент, как им представлялось, «тысячелетнего рейха», гитлеровцы ревностно готовили будущих кадровых работников нацистской партии и ее идеологов. Для молодых людей, которым предопределялся такой жизненный путь, были открыты школы Адольфа Гитлера, нацистские политические институты, а в замках-орденах, в обстановке, воссоздававшей тевтонские замки псов-рыцарей четырнадцатого-пятнадцатого веков, готовились отборные головорезы. «Образование» в них занимало шесть лет, завершающие полтора года курсант проводил в замке Мариенбург в Восточной Пруссии, вблизи польской границы. Нацистские инструкторы помимо умения владеть оружием и основательной физической подготовки накрепко вбивали в головы балбесам, глазевшим на земли по ту сторону границы, идею о закономерности захвата «жизненного пространства» на Востоке расой господ.

Верховные жрецы нацистского культа, воспевавшие разбойничьи войны, так и не смогли подвести «научную» основу под свою идеологию. Разогнать «интеллигентов», особенно гуманитариев, оказалось несложным, хрупкая мысль блекла перед увесистым кулаком, а дальше? Споры в узком кругу нацистских заговорщиков проливают яркий свет на умственные способности людей, вознамерившихся поставить Германию над всем миром. Гитлер выдвинул расовую теорию, канонизированную как официальное кредо рейха. Гиммлер поторопился углубить ее, затеяв археологические раскопки, дабы открыть великие исторические корни германцев. «Зачем мы привлекаем внимание всего мира к тому, что не имеем исторического прошлого? – вспылил Гитлер. – Разве не достаточно того, что римляне возводили великолепные здания, когда наши предки жили в землянках; теперь Гиммлер раскапывает их и превращает в святыню каждый найденный горшок и каменный топор. А доказывается лишь одно – мы швырялись каменными топорами и ползали вокруг костров в то время, как греки и римляне достигли высшей стадии культуры. Лучше помалкивать о нашем прошлом».

Исступленные проповеди о расовом «превосходстве» нашли благосклонных, жадных слушателей. Сделал свое дело и культ «простого человека», которого национал-социалисты объявили носителем величайших добродетелей. Обывательские стереотипы возобладали над тем, что было выстрадано лучшими представителями немецкого рабочего класса. Как ни прискорбно, удалось объединить массы вокруг негативных идеалов, подменив ложными воззрениями трезвый взгляд «простого человека» на основе личного опыта на себя и свое место в обществе.

Размышляя о недавнем тогда прошлом Германии, группа немецких генералов, представлявшая «старшее поколение», в 1953 году написала книгу «Итоги второй мировой войны», своего рода «духовное завещание». Исследуя конкретный вопрос – почему рейх в научно-техническом, отношении отстал от держав, на которые гитлеровцы пошли войной, – генералы заключили: это следствие того, что нацисты придушили науку. Обанкротившиеся вояки в этой связи написали немало очень страшных слов в адрес Гитлера и его окружения. В этом, на взгляд генералов, лежала одна из главных причин, приведших Германию к поражению. Однако они, дожив до седых волос, так и не поняли, что нацистам иного и не было дано – нельзя было оболванить человека, массы, не предав одновременно поношению думающих людей, то есть ученых.

Сделано это было широко. Нашли автора книги с геббельсовским, во все плечо пропагандистским замахом.

«Национал-социалистская партия в то время стремилась перетянуть рабочего на свою сторону. Она старалась освободить его от марксистских традиций и сделать его националистом. Но это было нелегко, потому что классовое самосознание уже прочно укоренилось в среде рабочих. Тогда партия прибегла к более простому средству. Сословие «интеллигентов» и «академиков» стали поносить на всех перекрестках. Многочисленные партийные ораторы до самого начала войны не пропускали ни одного случая, чтобы не ругнуть ученых. Лей, выступая на большом сборище рабочих военной промышленности, иллюстрировал свою мысль «ярким примером». «Для меня, – сказал он, – любой дворник гораздо выше всякого академика. Дворник одним взмахом метлы сметает в канаву сотни тысяч бактерий, а какой-нибудь ученый гордится тем, что за всю свою жизнь открыл одну-единственную бактерию!»

В глумлении над интеллигенцией нацисты и видели средство наращивания мощи рейха. Действительно, только устранив интеллектуальный фермент, являющийся продуктом работы мозга, можно было повести за собой легионы вооруженных, нерассуждающих солдафонов. В этом помимо прочего и состояла большая стратегия антикоммунизма, в сущности государственная религия Германии под пятой нацизма.

Чиновники поспешно замещали вакуум, образовавшийся в результате травли творческой интеллигенции. Они обнаружили неожиданный авторский зуд и тщеславное желание видеть свои имена на корешках книг. При ближайшем рассмотрении, вероятно, обнаружилось бы, что они только подписывали книги, состряпанные референтами. Так появлялись книги, весомость которых определялась высотой поста так называемого автора в нацистской иерархии. Приближенный фюрера Розенберг, почитавшийся нацистским идеологом, распродал сотни тысяч экземпляров книги «Миф двадцатого столетия», которую послушные порядку немцы сочли за официальное разъяснение господствующей доктрины. Публично Гитлер отмолчался, а восторгавшимся приближенным отрезал: «Эту чепуху совершенно невозможно понять», – и выразил изумление, что творение «узколобого прибалтийского немца, мыслящего ужасно сложно», могло найти читателя. «Возвращение к средневековью», – повторял он, упустив из виду очевидное – высокопоставленный чиновник всего-навсего прокомментировал изречения самого фюрера.

А как с «Моей борьбой», книгой, которую чтили евангелием? А. Шпеер, благоговейно выслушивавший откровения фюрера, с ужасом отметил его слова: «Значительная часть ее больше не имеет значения, – сказал Гитлер. – Мне бы не следовало так рано связывать себя определенными заявлениями». Услышав это, я оставил безуспешные попытки прочитать книгу».

О нацистской «идеологии»

Если так, то в какой мере нацистские лидеры были сами привержены своему идеологическому кодексу, малейшие отклонения от которого грозили рядовому немцу концлагерем или смертью? Характерно, что высшие деятели партии не посылали своих сыновей в школы Адольфа Гитлера и замки-ордена. Был отмечен единственный случай – Мартин Борман отдал одного из своих сыновей в такую школу. В качестве наказания.

Для руководителей рейха идеология была важна не сама по себе, а только как средство связать по рукам и ногам немцев и погнать их впереди себя на войну. Что дело обстояло именно так, показывают рассуждения Гитлера об исламе. От заезжей группы арабов Гитлер набрался премудрости, узнав факт, крайне поразивший его, – в раннее средневековье волну арабского завоевания, оказывается, остановили на юге Франции, где им нанесли поражение.

«Если бы арабы выиграли битву, – рассудил Гитлер, – мир ныне был бы мусульманским. Ибо их религия учит распространять веру мечом и подчинять ей другие народы. Германцы стали бы наследниками этой религии, которая полностью отвечает их темпераменту. Арабы-завоеватели из-за расовой неполноценности в конце концов не смогли бы выжить в суровых климатических и иных условиях Германии. Они не смогли бы удержать в повиновении более энергичные племена, и в конце концов не арабы, а немцы-мусульмане возглавили бы империю Магомета. Просто несчастье, что у нас не та религия! Почему у нас не японский культ, считающий высшей добродетелью жертвовать собой ради родины? Мусульманская вера также куда бы больше подошла нам, чем христианство. Почему случилось так, что мы получили кроткое и слабохарактерное христианство?»

Проливая слезы по поводу того, что ислам в свое время не овладел германцами, Гитлер забыл собственные недавние сентенции насчет «богословской» основы нацизма. «Когда я читаю евангелия Нового Завета и откровения разных пророков, – записывал поучения Гитлера Вагенер, – я чувствую, что живу в эпоху Рима, позднего эллинизма и христианства, и меня потрясает, что сделали с их учениями, особенно Иисуса Христа. Ведь эти люди создали мировоззрение, которое ныне называется социализмом, они вводили его, учили ему. Но христианские церкви… предали Христа! Они превратили святую идею христианского социализма в свою противоположность! Они убили социализм как раз в то время, когда евреи пригвоздили Иисуса к кресту, они похоронили социализм, как похоронили тело Христа.

Мы первые эксгумируем это учение! Только через нас учение возродится!.. Мы должны воспитать молодежь в духе Христа, возродив его: любовь к ближнему, каждый из вас творение бога, вы все – братья. Молодежь с презрением уйдет от фарисеев с именем Христа на устах и дьяволом в сердце» и т. д. Едва ли стоит тратить еще слова, чтобы доказать – никакой «научной» основы в нацистской идеологии не было и быть не могло.

Все, чему учили нацистские заговорщики, было призвано освятить низменные цели агрессии. Они пытались рационализировать в терминах бредовых доктрин животные инстинкты, нравственно отбросив человека к каменному веку. С тем только отличием, что воспитанный ими немец отправлялся в грабительский, истребительный набег на соседей не в звериной шкуре и с каменным топором в руках, а в танке, вооруженный новейшей военной техникой. Это не меняло дела – топал двуногий зверь. Он, безусловно, превосходил как убийца своих собратьев по «профессии» из стран Запада.

У. Шайрер, наблюдавший военную подготовку германской молодежи и увидевший ее результаты в начале войны, записал:

«Молодежь «третьего рейха» росла сильной и здоровой, верившей в будущее своей страны и в себя, проникнутая чувством товарищества, которое разбивало все классовые, экономические и социальные барьеры. Я вспомнил об этом в майские дни 1940 года, когда на дороге между Аахеном и Брюсселем был очевиден контраст между германскими солдатами, загорелыми, подтянутыми в результате юности, проведенной на свежем воздухе, получавшими достаточное питание, и первыми английскими военнопленными с впалой грудью, покатыми плечами, серым цветом лица и скверными зубами, являвшими собой трагический пример молодых людей, которых Англия так безответственно игнорировала в межвоенные годы».

Реакция Шайрера типична для многих европейцев и американцев, увидевших гитлеровскую солдатню, натасканную на убийство еще в «гитлерюгенде». Наблюдатели не рассмотрели, однако, что здоровых безмозглых гитлеровских скотов и тщедушных юношей Запада дал один и тот же строй – капитализм. Одних он уродовал нравственно, других еще и физически. Один на один «дети кризиса», как именовали на Западе поколение молодежи, недоедавшее в тридцатые годы, не могли устоять перед молодым нацистским зверем. Страх перед могуществом вермахта сковывал души. Когда мотомеханизированное варварство выплеснулось за границы Германии, ужас далеко обгонял колонны германских войск.

То был страшный враг человечества. Реакция советских людей, схватившихся с ним лицом к лицу, не имела ничего общего с той, какая была на Западе. На российских полях гитлеровское воинство растеряло свой бравый вид и все «доблести». Русский писатель Леонид Леонов оставил нам зарисовку «Немцы в Москве» о том, как в начале четвертого года Великой Отечественной войны, 17 июля 1944 года, 57 тысяч немецких военнопленных под редким конвоем провели по улицам столицы.

Они «проходили мимо нас около трех часов, и жители Москвы вдоволь нагляделись, что за сброд Гитлер пытался посадить им на шею в качестве устроителей всеновейшего порядка… Оно текло долго по московским улицам, отребье, которому маньяк внушил, что оно и есть лучшая часть человечества… Несостоявшиеся хозяева планеты, они плелись мимо нас, долговязые и зобатые, с волосами, вздыбленными, как у чертей в летописных сказаниях, в кителях нараспашку, брюхом наружу, но пока еще не на четвереньках, – в трусиках и босиком, а иные в прочных, на медном гвозде, ботинках, которых до Индии хватило бы, если бы не Россия на пути… Шли с ночлежными рогожками под мышкой, имея на головах фуражки без дна, котелки с дырками, пробитыми для проветривания этой части тела, грязные даже изнутри, словно нарочно подбирал их Гитлер, чтоб ужаснуть мир этим стыдным исподним лицом нынешней Германии. Они шли очень разные, но было и что-то общее в них, будто всех их отштамповала пьяная машина из какого-то протухлого животного утиля.

Эти живые механизмы с пружинками вместо душ не раз топали под музыку по столицам распластанной Европы. Старые облезлые вороны с генеральскими погонами принимали завоевательский парад на парижской Плас-Этуаль, и радио послушно разносило по всей планете эхо чугунной германской поступи. Эти же проходили по Москве уже не церемониальным маршем…

Мы не жжем пленных, не уродуем их: мы не немцы! Ни заслуженного плевка, ни камня не полетело в сторону врагов, переправляемых с вокзала на вокзал, хотя вдовы, сироты и матери замученных ими стояли на тротуарах во всю длину шествия… Брезгливое молчание стояло на улицах Москвы, насыщенной шарканьем ста с лишним тысяч ног». Шлепали стопроцентные «арийцы», «лучшие из лучших в Германии», по словам нацистов, возвеличивавшие службу под знаменами фюрера как высшее достижение.

Эвтаназия и «хрустальная ночь»

Под моральный и иной уровень таких «людей» нацисты вознамерились подогнать всех немцев. Очень немногие в Германии тогда понимали, куда приведут уже начавшиеся процессы, хотя зловещих предзнаменований было предостаточно. В угаре строительства рейха как-то забывались или представлялись случайными некоторые красноречивые суждения Гитлера. Еще в 1923 году он прямо заявил: «Германский народ состоит на треть из героев, на треть из трусов и на треть из предателей». Эта мысль крепко засела в его голове. В 1940 году он повторил: «Я не что иное, как магнит, двигающийся в германском народе и вытягивающий из него сталь. Как я часто говорил, настанет время, когда все достойные люди Германии будут в моем лагере, а те, кто там не окажется, в любом случае бесполезны». Об участи последних было нетрудно догадаться. Гиммлер, формируя соединения СС, успел конкретизировать общие рассуждения фюрера. В СС зачислялись только лица, доказавшие свое «арийское» происхождение вплоть до 1750 года, не менее 170 сантиметров ростом («я знаю, что человек, достигший должного роста, имеет достаточно нужной крови»), блондины с голубыми глазами. Многие ли из немцев могли похвастаться предписанными физическими характеристиками?

Иной кривоногий лавочник уверенно смотрел в будущее, ибо считал, что беспредельная верность фюреру вывезет, если даже он ростиком не вышел для вожделенного корпуса убийц – CС. Жесточайшее заблуждение – лишь лихорадочная подготовка к войне, а затем сама война не дали возможности нацистским изуверам применить разрабатывавшуюся селекцию во всем объеме. По оценке нацистских экспертов, по крайней мере 20 процентов немцев имели наследственные биологические дефекты. Уже в 1933 году специальный закон вменил в обязанность врачам сообщать властям обо всех пациентах с наследственными заболеваниями, с тем чтобы их можно было подвергнуть стерилизации.

В неустанных хлопотах о грядущих поколениях Гитлер рассуждал: «Допустим, что из миллиона новорожденных в Германии устранятся семьсот – восемьсот тысяч самых слабых, тем самым в целом мощь нации возрастет». С августа 1939 года акушерам приказывалось тайно умерщвлять «неполноценных» новорожденных, «безболезненно» и не «причиняя горя» родителям. Конечно, до определенных фюрером 70–80 процентов было очень далеко, но начало делу положили.

Пришла война, которая дала толчок программе «эвтаназии» (легкой смерти). С 1 сентября 1939 года секретным приказом Гитлера до 60 процентов госпитализированных душевнобольных подлежали уничтожению. Фюрер рассудил: Германия а) не может занимать койки в больницах психически больными. Освободить 250 тысяч коек, нужных для раненых; б) высвободится для ухода за ранеными медицинский персонал, занятый обслуживанием совершенно бесполезных для «великой Германии» душевнобольных. С сентября 1939 года были убиты, вероятно, сотни тысяч душевнобольных, хронически больных и престарелых немцев. Их доставляли в пункты уничтожения, вели в специальные камеры (по-доброму объясняли, что это ингаляторные помещения, советовали глубоко дышать) и умерщвляли газом. Десяткам тысяч врачей, а с 1938 года и офицерам вермахта прочитали лекции по социальной гигиене, иллюстрируя необходимость избавиться от «бесполезных», демонстрируя неизлечимых больных, неопрятных, в самом жалком состоянии.

Вести о планомерном убийстве больных быстро разнеслись по Германии и вызвали массу толков. Епископ Лимбургский писал в августе 1941 года министру внутренних дел, что население его округа прекрасно осведомлено о происходящем:

«Несколько раз в неделю в Хадамар прибывают автобусы с большим числом таких жертв. Школьники в окрестностях знают эти машины и говорят: «Вот снова едет живодерня…» От старых людей можно услышать: «Только не в государственную больницу. После слабоумных придет черед стариков, как бесполезных едоков…» Эти события наносят страшное потрясение авторитету власти как моральному понятию».

Мнение о том, что рейх освобождался только от лишних ртов, было ошибочным. Один из руководителей программы «эвтаназии», доктор К. Брандт, привлеченный к суду, энергично доказывал, что несчастные уничтожались по «этическим соображениям».

Мюнхенская синагога «Охель Яаков», разгромленная во время «Хрустальной ночи»

На будущее (по завершении победоносной войны) был заготовлен проект закона о здоровье народа. В нем предусматривалось:

«После рентгеновского обследования всего народа фюреру будет представлен список больных, особенно легочных и сердечных. На основе нового закона рейха о здоровье народа… этим семьям будет запрещено жить среди народа и иметь детей. Их дальнейшую судьбу определят последующие приказы фюрера».

Можно уверенно утверждать, что значительная часть немецкой нации была заведомо обречена на насильственную смерть. Пока сначала назревала, а затем шла война, режим не трогал верноподданных слуг. Германия нуждалась в пушечном мясе и рабочей силе.

Впрочем, приступ к улучшению «крови» был уже сделан в весьма своеобразной форме. В 1940 году Гиммлер обязал эсэсовцев плодить потомство, не замыкаясь в своей семье. В апреле 1942 года Гитлер с величайшим одобрением отозвался о неустанных трудах молодых скотов из СС на поприще «государственной важности». Разглагольствуя в узком кругу, он заявил: «В районе Бертехсгадена мы многим обязаны притоку крови СС, ибо местное население было чрезвычайно скверной и смешанной породы. Я особо отметил это в период строительства Бертехсгадена и глубоко задумался, как исправить положение. Ныне благодаря тому, что там расквартирован полк «Лейбштандарт», окрестности изобилуют веселой и здоровой детворой. Практику следует продолжить, мы должны направить отборные войска в районы, где очевидна тенденция к вырождению, через десять – двадцать лет порода неузнаваемо изменится. Отрадно, что наши солдаты считают долгом перед отчизной побуждать молодых женщин рожать здоровых детей. Особенно важно это для сохранения расы ныне, когда мы проливаем в таких количествах самую драгоценную кровь. Первоклассные войска, я думаю, нужно расквартировать также в озерном крае Восточной Пруссии и в Баварии».[3]

Гитлеровцы приступили к расширению «жизненного пространства» в собственной стране, обрушив удары на евреев. Преследования немецких евреев объяснялись отнюдь не одним антисемитизмом нацистов (для них подавляющее большинство народов планеты были «недочеловеками»). То была «стажировка», подготовка к предстоявшим истребительным кампаниям. Как науськивание собак, так и личное участие в расправе над евреями развязывали звериные инстинкты, заурядный хулиган становился сопричастным к возведению тысячелетнего рейха. Изгоняя евреев из университетов, школ, театров, газет, журналов и т. д., нацисты объявили, что отныне немецкая культура – в надежных руках арийцев: обычная уловка из арсенала «психологической войны».

В конце тридцатых годов главным инквизитором евреев стал Р. Гейдрих, замеченный и вознесенный Гитлером на пост руководителя службы безопасности рейха. Фюрер положительно любовался молодым Гейдрихом, которого в обход старой гвардии нацистов прочил себе в преемники. До этого было далеко – в 1939 году самому Гитлеру было 50 лет, а пока Гейдрих старался авансом оправдать доверие фюрера. Он и явился создателем упорядоченной системы травли немецких евреев. Коллега Гейдриха, один из руководителей немецкой разведки, В. Шелленберг, объяснял после войны особое рвение палача в преследованиях евреев тем… что у него самого текла в жилах еврейская кровь! «Холодные глаза Гейдриха светились удовлетворением, – писал Шелленберг, – когда он отдавал приказ гестапо избить и вздернуть семью какого-нибудь еврейского торговца, уличенного гестапо в мелких мошенничествах. Его шизофреническая ненависть к собственным предкам – евреям толкала Гейдриха на чудовищные преступления против евреев вообще».

Преследования евреев в Германии имели и чисто экономическую подоплеку. Нацистские лидеры, испытывавшие острую нужду в средствах для подготовки войны, надеялись «аризацией» еврейской собственности и прямым грабежом изыскать дополнительные материальные ресурсы. Нацисты проводили различия между богатыми и менее состоятельными евреями. Крупным финансовым тузам, таким, как венский Ротшильд, они позволили уехать за границу и долгое время, вплоть до войны, вели с ними торговые дела.

«Хрустальная ночь» – еврейский погром 9 ноября 1938 года в ответ на убийство сотрудника германского посольства в Париже отчетливо вскрывает многообразный комплекс причин, которыми руководствовались нацисты. Само название «Хрустальная ночь» – напоминание о том, что во время погрома разбили массу витрин в магазинах, и сверкающие осколки стекол усыпали улицы. Бесчинства, представленные геббельсовской пропагандой как стихийные, на деле были спланированы гестапо. Все местные органы гестапо Германии накануне их получили точные инструкции, в которых, между прочим, говорилось:

«Этим выступлениям не следует чинить препятствий. Однако по согласованию с полицией следует обеспечить поддержание порядка, чтобы грабежи и прочие из ряда вон выходящие нарушения порядка могли быть пресечены».

Предписывалось арестовать 20–30 тысяч человек. Чудовищную роль в операции «Хрустальная ночь» сыграли сионисты, которые вошли в сговор с гестапо и составили списки «опасных» евреев. В их числе оказались коммунисты и все те, кто не разделял платформу сионизма.

12 ноября 1938 года на совещании министров под председательством Геринга с великой гордостью говорилось о достигнутом. Разгромлено 7500 торговых предприятий, около 2000 синагог, убито 36 человек. За грабежи арестовано 174 человека. Тут выяснилось: в центре Берлина разбит ювелирный магазин, растащено драгоценностей на 1,7 миллиона марок. Геринг взволнованно обратился к руководителям гестапо, присутствовавшим на совещании: «Найти мне драгоценности! Устройте грандиозные облавы!» Министры договорились наложить на немецких евреев контрибуцию в 1 миллиард марок. «Это разорит их», – расплылся в ухмылке Геринг.

Обыватели, терпевшие или рукоплескавшие нараставшим репрессиям против двухсоттысячного еврейского населения Германии, полагали, что речь идет о преследовании «недочеловеков», а раса господ неприкосновенна. Они недооценили приверженность нацистских маньяков к расовой доктрине и не могли должным образом понять конечные цели того, что интеллигентному человеку представлялось пустой болтовней о «чистоте крови» и прочих нелепых вещах.

Снова «дранг нах остен»

5 ноября 1937 года в рейхсканцелярии высшие политические и военные чины Германии собрались на секретное совещание. Гитлер открыл им свою программу захвата соседних стран, прежде всего Австрии и Чехословакии, а затем завоевательных войн в интересах обеспечения «жизненного пространства». Конечная цель – мировое господство Германии. В кругу, где можно было быть откровенным, он огласил циничную программу, присовокупив: «Политические и философские идеи имеют силу лишь до тех пор, пока они составляют основу для осуществления реальных жизненных потребностей народа. Будущее германского народа зависит поэтому исключительно от решения проблемы пространства». В практической политике он проводил разграничение между социальной демагогией и реальными действиями в интересах правящей верхушки Германии.

Вся военная мощь страны подчинялась достижению политических целей, сформулированных фюрером, что нашло формальное выражение в назначении 4 февраля 1938 года Гитлера верховным главнокомандующим. Германский генералитет, с готовностью принявший новую структуру высшего командования, согласился с целями нацистов. Возникший было небольшой теоретический спор разрешила памятная записка штаба верховного главнокомандования (ОКВ) «Проблемы организации руководства войной» от 19 апреля 1938 года, где было сказано:

«Общее руководство в войне – прерогатива фюрера и рейхсканцлера. «Война, – говорил Клаузевиц, – есть орудие политики; она неизбежно должна носить характер последней; ее следует мерить политической мерой. Поэтому ведение войны в своих главных очертаниях есть сама политика, сменившая перо на меч, но от этого не переставшая мыслить по своим собственным законам». Этому основному положению как нельзя лучше отвечает решение от 4 февраля 1938 года, определяющее, что верховное главнокомандование вооруженных сил, непосредственно подчиненное фюреру и рейхсканцлеру, уже в мирное время должно заниматься вопросами подготовки к войне. Это решение вызвало самое горячее одобрение в народе и офицерском корпусе».

Насчет «народа», конечно, словесное украшение, а в отношении офицерского корпуса совершенно верно. В массе своей военная каста связала себя с Гитлером по причинам не столько идеологическим (прусский офицер – и идеология, что за неестественное сочетание!), сколько желудочным. От конца первой мировой войны до начала бешеного вооружения Германии прошло каких-нибудь полтора десятка лет. В эти годы Германия сохранила почти целиком кадры кайзеровского офицерского корпуса, занимавшие более или менее скромные посты в относительно небольшом рейхсвере.

Гитлер рисовал перед всеми изголодавшимися по чинам захватывающие дух перспективы продвижения по служебной лестнице. Поседевшие или облысевшие лейтенанты и майоры уже видели на плечах обер-офицерские и генеральские погоны. Многомиллионный вермахт открыл сотни тысяч офицерских вакансий с надлежащим содержанием, денщиками и прочим. Грубо говоря, офицерский корпус был куплен Гитлером на корню.

Какие бы доводы ни приводили после войны профессиональные военные из ФРГ и какие бы фантастические истории о разногласиях с Гитлером они ни сочиняли, факт остается фактом – германские генералы полностью и до конца разделяли захватническую программу нацистов. Как видно из приведенного документа, они даже дали теоретическое «обоснование» закономерности службы преступному национал-социалистскому руководству, заранее объявившему, что для очистки «жизненного пространства» оно будет проводить политику геноцида. «Ни раньше, ни сейчас не было и нет территорий без хозяина, наступающий всегда наталкивается на владельца», – хладнокровно говаривал Гитлер.

В конце тридцатых годов в мире, конечно, знали далеко не все о гитлеровской Германии, однако известно было достаточно, чтобы по справедливости заключить – Гитлер и К° поставили страну вне семьи народов. В Германии набухала чудовищная раковая опухоль фашизма, уже начавшая давать метастазы в других странах и даже на других континентах. Национал-социализм являл смертельную угрозу всему человечеству. Тогда почему не были приняты меры, чтобы пресечь рост этой опухоли, почему Германии удалось обрушить на мир самую истребительную войну в истории цивилизации? Где виновники?

Крылатая русская поговорка гласит: «Задним умом крепок». Опыт второй мировой войны, когда державы «оси» создали смертельную угрозу Англии и подвергли потенциально такой же опасности Соединенные Штаты, просветил государственных мужей этих стран. Под влиянием непосредственных, очень болезненных ощущений они задним числом высказали немало здравых суждений по поводу фашизма и своего соучастия в выращивании нацистского чудовища.

Министр иностранных дел Англии А. Иден, представляя на ратификацию английскому парламенту Ялтинские соглашения СССР, США и Англии, в речи в палате общин 28 февраля 1945 года напомнил «о жупеле большевизма и о том, как хорошо Гитлер использовал его. Как часто приезжавшим в Нюрнберг немцы говорили о страхе перед Россией. Мне лично пришлось много слышать об этом во время бесед с Гитлером. Может сейчас кто-нибудь сомневаться в том, что эта пропаганда мешала нам установить взаимопонимание с Советской Россией? Может кто-нибудь сейчас сомневаться в том, что, если бы в 1939 году было единство между Россией, Британией и Соединенными Штатами, которое было создано в Ялте, никогда бы не разразилась эта война?»

Эта точка зрения постепенно стала общим достоянием по обе стороны Атлантики. В 1947 году в палате представителей США конгрессмен Л. Джонсон, впоследствии президент Соединенных Штатов, сказал: «Франция могла бы остановить Гитлера, когда он вторгся в Саарскую область. Франция и Англия могли бы предотвратить оккупацию Австрии, а позднее не дать возможности нацистам захватить Чехословакию. Соединенные Штаты, Англия и Франция могли бы не допустить разгрома Польши, если бы была общая решимость остановить агрессию. Японию можно было бы остановить перед тем, как она вторглась в Маньчжурию, и, вне всяких сомнений, ее можно было бы остановить, когда она начала войну против беззащитного Китая.

Однако сирены умиротворения убедили нас, что происходившее в Китае или даже в мире нас не касалось, и таким-то образом Франция была принесена в жертву честолюбивым замыслам фашистов, а судьба Англии решалась в небесах над Лондоном».

Что ж, Линдон Джонсон составил внушительный список упущенных возможностей, сражений, проигранных до их начала, выхолостив, однако, классовый смысл происходившего. Западные правители так легко попали на крючок «большевистского жупела» только потому, что страстно желали направить агрессию держав фашистской «оси» против СССР. Они лелеяли надежду уничтожить или фатально ослабить первое в мире социалистическое государство руками гитлеровцев. Классовый смысл этого курса совершенно очевиден. В то же время он отлично вписывается в традиционную политику потустороннего мира, носящую название политики «баланса сил». В сжатом выражении этот образ действия сводится к известной формуле – «двое дерутся, третий радуется».

Политика «баланса сил» – неотъемлемая черта империализма, имеющая в виду помимо прочего добиться максимума с минимальными издержками. В тридцатые годы Лондон, Париж и Вашингтон надеялись, что повторные уступки агрессорам, весомые авансы за нападение на Советский Союз убедят гитлеровское руководство: оно может быть спокойно за свой тыл во время разбойничьего похода на Восток. В откровениях руководителей нацистского рейха западные политики буквально с лупой выискивали и крепко запоминали прежде всего то, что свидетельствовало об их намерении продолжать «Дранг нах Остен», восходивший к временам наступления немецких псов-рыцарей на славянские земли. Недостатка в такого рода программных заявлениях не было.

Гитлер публично декларировал: «Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли их получить в общем и целом только за счет России. В этом случае мы должны двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов». Еще в 1925 году в «Моей борьбе» было сказано:

«Если мы сегодня говорим о новых землях и территориях в Европе, мы обращаем свой взор в первую очередь к России… Это громадное государство на Востоке созрело для гибели… Мы избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая явится самым веским подтверждением расовой теории».

Фюрер претендовал на право «первооткрывателя» бандитской доктрины. Наверное, темный немецкий обыватель свято верил ему. Но с точки зрения исторической науки очевидно – то был плоский плагиат изречений тех, кто привел Германию к войне 1914–1918 годов. Советский историк, профессор Ф. И. Нотович, открывая задуманное им монументальное четырехтомное исследование «Дипломатическая борьба в годы первой мировой войны», очень справедливо заметил в 1947 году:

«Все это уже было сказано предшественниками Гитлера, и все это уже было включено в боевую программу кайзеровской Германии… Достаточно беглого ознакомления с «теориями» о господстве немцев, с аннексионистскими программами германского империализма 1914–1918 годов и с программой «нового порядка» германского фашизма, чтобы сразу убедиться в том, что последняя старательно списана с первых. Гитлер облек программу пангерманцев в мистическую и истерическую форму и выдал за свою… Гитлер и немецкий фашизм не выросли на пустом месте. Они уходят своими корнями в глубь десятилетий. То, чего не смогли добиться духовные отцы Гитлера – кайзер Вильгельм, Людендорф и Гинденбург, – стремился осуществить германский фашизм. Тут нет никакой случайности, налицо историческая преемственность».

Однако в Берлине не были в неведении о принципах «баланса сил». Нацистские заговорщики отлично понимали, что Запад, подталкивая Германию на войну против СССР, отнюдь не желал, чтобы фашистский рейх занял господствующее положение в мире. Такая война, отвечавшая звериной природе антикоммунизма, в то же время была бы лучшим средством подорвать мощь Германии. Перед англосаксонским миром открывалась блестящая возможность продиктовать свои условия.

Руководители нацистского рейха, стремясь к мировому господству, отнюдь не горели желанием «таскать каштаны из огня» для презираемых ими западных «плутократов». Поход за завоевание мирового господства в Берлине постановили открыть ударом на запад, где Франция и Англия, ослепленные антикоммунизмом, не ожидали войны всерьез. В результате вторая мировая война началась не так, как планировали считавшие себя хитроумными политики Франции, Англии и США. Тем, кто собирался потирать руки у военного пожара на востоке Европы, пришлось самим отбиваться от раскормленного ими фашистского зверя.

Запад в канун 22 июня 1941

С осени 1939 по весну 1941 года Германия со своими сателлитами в быстрой последовательности разгромила западноевропейские страны, овладела Балканами и поставила под контроль всю континентальную Европу. Держались только Британские острова.

Победители перекраивали границы континентальной Европы, и не оставалось ни малейшего сомнения – это только начало. Обладавшие острым чувством истории не могли не проводить аналогий: стрелки часов истории повернуты по крайней мере на четыре столетия назад. Гитлеровские захваты вызвали из небытия контуры «Священной Римской империи германской нации», где господствовали немцы, североитальянцы и испанцы. Как тогда, Франция расчленена, Англия изгнана из Европы, Нидерланды, Артуа, Фландрия и Бургундия тяготеют, если уже не включены, к империи. Накануне падения Парижа французский премьер П. Рейно, вероятно, в муках озарения сообразил, что натворили те, кто поощрял нацистов, – в речи по радио он сообщил: если Гитлер победит – «вернутся средние века, но не озаренные христианским милосердием».

В относительной безопасности за Ла-Маншем У. Черчилль 18 июня 1940 года предрек: если противники Гитлера потерпят поражение, «тогда весь мир, включая Соединенные Штаты, включая все, что мы знали и о чем пеклись, рухнет в пропасть нового века тьмы, более зловещего и, вероятно, более длительного, ибо его озарит свет извращенной науки». Он не думал о виновниках, премьер У. Черчилль, а смотрел в непосредственное будущее – как удержаться на краю той чудовищной пропасти. Он, как и Ф. Рузвельт, завел речи об угрозе цивилизации, вкладывая в это понятие, однако, особый смысл.

Тогда, в 1940-м, под вооруженным натиском сокрушались догмы буржуазного порядка, в глазах руководителей, если угодно, традиционного капитализма нацистская контрреволюция, умело маскируемая под «революцию», выплеснулась за пределы рейха, испепеляя сытую и самодовольную буржуазию. В условных рамках «Священной Римской империи» XX века попирался порядок, которым гордились Черчилль и Рузвельт, их образ жизни. Во весь рост вставал вопрос: сумеет ли гитлеровская Германия найти последователей в захваченных странах и соорудить свой пресловутый «новый порядок»? Хотя приверженность нацистов к расистским догмам, казалось, давала отрицательный ответ, бесспорные преимущества вермахта, показанные в молниеносных кампаниях, дали толчок процессам, точные результаты которых нельзя было предвидеть. Маховик «нового порядка» определенно раскручивался, приобретая сторонников не только в оккупированной Европе, но и по ту сторону Атлантики.

В те времена жена кумира американских средств массовой информации летчика Ч. Линдберга выразила сокровенные воззрения семьи в книжонке «Волна будущего». Домохозяйка поддержала своего политиканствовавшего в пронацистском духе супруга в категорических выражениях: «Я не могу рассматривать эту войну в терминах борьбы сил добра и зла. Мне представляется куда более правильным сказать – в бой вступили силы будущего против сил прошлого». Иные в США были склонны солидаризироваться с высказанными суждениями: послужной список провалов капитализма был широко известен, а нацистский только открывался, да и на него духовные союзники предпочитали закрывать глаза.

Во Франции очень известный теолог Тейяр де Шарден летом 1940 года учил: «Я считаю, что мы свидетели рождения, а не смерти мира. Прискорбно, что Англия и Франция пришли к этой трагедии, ибо они искренно испробовали дорогу мира. Однако не совершили ли они ошибки в определении смысла, что такое мир? Мир означает всего-навсего высшую ступень завоевания… Планета будет принадлежать самым активным. Немцы заслужили право на победу, как бы ни плох и ни запутан был их дух, морально они сильнее остального мира». От лица французских коллаборационистов Дре ла Рошель 19 июня 1941 года отчеканил: «Разве не видно, что Черчилль и Рузвельт обломки прошлого? Ожидать восстановления господства Сити и Уоллстрита над Европой так же не соответствует духу времени, как надежды старых русских буржуа, ютящихся в предместьях некоторых западных столиц, на возвращение царя и капитализма в Москву».

Антикоммунизм Запада подвел человечество вплотную к краю пропасти. Развязанные им силы можно было победить только превосходящей мощью, какой Запад не обладал и не мог приобрести в обозримом будущем. Взоры тех, кто оказался в смертельной опасности, неизбежно обращались к стране, обеспечившей победу над немецким милитаризмом в 1914–1918 годах, – России. По противоположным мотивам – торопясь ликвидировать ненавистный «большевизм» и главное препятствие на пути к мировому господству, главари рейха нацеливались на Советский Союз. Гитлеровская Германия, овладев ресурсами континентальной Европы, готовилась к нападению на СССР.

Полученные в Лондоне и Вашингтоне по тайным каналам подробные сведения о предстоящей войне вызывали несравненное чувство облегчения. Непосредственная угроза со стороны Германии рассеивалась. В высших эшелонах власти Англии и США обсуждалась будущая политика в отношении Советского Союза. Высказывались реалистические мнения, что в собственных интересах будет необходимо поддержать борьбу советского народа. Пока все было туманно. Дж. Кеннан, видный эксперт Вашингтона по СССР, работал тогда в американском посольстве в Берлине. Он побывал в оккупированных странах Европы, собственными глазами видел, что делают гитлеровцы, и тут прослышал о предстоящей германо-советской войне.

В апреле 1941 года Кеннан счел необходимым внести свою лепту в сверхсекретные дискуссии в высших сферах Вашингтона. Он предостерег государственный департамент: нельзя считать СССР «единомышленником в защите свободы». Что до нацистов, то, по мнению Кеннана, «неверно предполагать, что германская политика мотивируется садистским желанием причинять страдания народам, подпавшим под немецкое господство. Напротив, немцы очень заинтересованы в том, чтобы их подданные были счастливы при их правлении». Вероятно, и эта точка зрения принималась к сведению, дискуссия продолжалась.

6 июня 1941 года глава американской стратегической разведки, личный представитель Рузвельта генерал Донован присутствовал на секретном инструктаже работников английских спецслужб. Собрались в Блэчли – штаб-квартире английского ведомства радиоперехватов и дешифровки немецких кодов. Начальник английской политической разведки Р. Липер обратился к присутствовавшим: «Господа! Премьер-министр поручил мне сообщить вам тайну, известную ему и начальникам штабов уже несколько недель. Господин Черчилль разрешил сказать вам, и только вам, с тем чтобы мы могли скоординировать наши планы, – Гитлер нападет на Советский Союз. Вторжение произойдет в середине июня, 22-го, через две недели и два дня. Не записывайте ничего и не готовьте конкретных действий до наступления этого дня. Каждый из вас несет ответственность за свой отдел с началом действий Германии. Мы установили 29 дивизий, которые двинутся под командованием фон Лееба из Восточной Пруссии и пойдут на север, 55 дивизий фон Бока, которые пойдут южнее по обе стороны оси Минск – Смоленск – Москва, а 42 дивизии фон Рундштедта выступят от Люблина на Киев…»

Выводы были сделаны на основании перехваченных и расшифрованных немецких приказов. Руководители спецслужб Англии и США ожидали полной внезапности нападения. Донован сообщает Рузвельту: «Если бы англичане направили в Кремль перехваченные немецкие приказы, Сталин мог бы увидеть истинное положение вещей. Но они считают все выполняемое в Блэчли абсолютно секретным и хотят использовать имеющуюся у них информацию для получения преимуществ другими путями».

Черчилль засел за составление речи, которую он произнесет по радио 22 июня 1941 года. В 1960 году известный на Западе историк Д. Ретлингер заметит: «Когда будет написана история всего XX века, то окажется – над ней доминировало главное событие, а именно вторжение Гитлера в Россию».

Накануне этого события Запад хранил каменное молчание.

Ослепительно белый снег

Европейские государства одно за другим склонили головы перед вермахтом. Легчайшие победы объяснялись отнюдь не тем, что нацистское руководство опиралось на превосходящую мощь. Германия никогда не была сильнее своих противников в совокупности. Нацисты добивались своих целей только потому, что, паразитируя на антикоммунизме, они разобщили западный мир. В этом ключ к пониманию причин ужасающего роста фашистской угрозы для всех стран и народов.

Парализовав ядом антикоммунизма Запад, нацистское руководство дозированно применяло силу. Введение в действие относительно ограниченных по позднейшим масштабам войны контингентов вооруженных сил проистекало не из-за сатанинской мудрости злодеев, правивших в Берлине. Гитлеровцы спешили и бросали в дело практически все, что было у них в наличии на то время. Объем примененных Германией военных сил определялся ее тогдашним военно-промышленным потенциалом. Но в сочетании с антикоммунистической стратегией их оказывалось достаточно для нанесения решающего поражения даже Франции, считавшейся в тридцатые годы первоклассной военной державой.

Исходя прежде всего из политических соображений, гитлеровское руководство и германский генеральный штаб уверенно планировали кампании войны против Советского Союза. Основополагающей посылкой германских стратегов было убеждение в непрочности советского государственного и общественного строя. Отрицая коммунистическую идеологию и считая ее своим злейшим врагом, нацистские главари и мысли не допускали, что принципы социализма отвечают интересам всего советского народа, бившегося за них в годы Великого Октября, гражданской войны и готового с оружием в руках отстоять драгоценное завоевание. Первый и основной промах гитлеровцев, оказавшихся в безысходном плену собственных звериных антикоммунистических представлений, откуда проистекало все остальное. Впрочем, в этом отношении они не были одиноки – миф о «слабости» Советского Союза, в который верил и Запад, строился на том же зыбком основании.

Политическую близорукость Берлина (позднее Сталин скажет: «гитлеровские самовлюбленные дурачки») удваивала расовая теория, отвергавшая самую возможность равноправного союза различных народов.

Гитлер и его последователи еще подкрепляли представление о Советском Союзе как о враге, которому надлежит нанести поражение, антисемитизмом. «На основании обещанного в Библии, – говорил Гитлер, – евреи стремятся к господству над всеми народами, и поэтому они враги отечественного руководства в любой стране!.. Еврей не социалист! Он уже пригвоздил к кресту великого Создателя социалистического искупления! Он сделает это опять, если сможет! Ибо еврей индивидуалист, экономический либерал, эгоист, больше того, паразит. В России евреям удалось направить волю к свободе угнетенных славянских народов против якобы чуждых им правителей, а затем, сами чужие, они уселись на место прошлых правителей… Я вижу, что евреи полны решимости использовать Россию как трамплин для сокрушения существующего строя в других странах!» И так далее все в том же духе.

При таком нелепом взгляде на наше государство понятно, что в Берлине были твердо уверены – военное напряжение неизбежно вызовет раздоры в семье советских народов, что подорвет способность Советского Союза к эффективному сопротивлению. С величайшим презрением высшие нацистские главари рассуждали о русском народе. Они не верили, что русские способны сцементировать великую страну в час опасности.

Высокомерная оценка страны и народа, который гитлеровцы считали врагом, определила намеченный образ действий. Ошеломляющий удар даст толчок развитию политических тенденций, в подспудное существование которых в Берлине свято верили. Молниеносная война («блицкриг»), уже принесшая успех вермахту, должна быть повторена, разумеется, в больших масштабах, соответствующих гигантским размерам страны, которую негодяи вознамерились завоевать. Но ведение боевых действий против Советского Союза должно коренным образом отличаться от кампаний в Европе.

Военные преступления заранее были предусмотрены в нацистских планах агрессии против Советского Союза. Обсуждая с генералами предстоящую войну против СССР, Гитлер говорил на совещании 17 марта 1941 года: в Советском Союзе «интеллигенция должна быть уничтожена, руководящий аппарат Русского государства – сломан. В Великороссии необходимо применение жесточайшего насилия. Идеологические узы недостаточно прочно связывают русский народ. После ликвидации активистов он распадется». Эту мысль Гитлер крепко-накрепко вдолбил в сознание своих генералов. На совещании 30 марта 1941 года он сказал: «Речь идет о борьбе на уничтожение… Командиры должны пойти на жертвы и преодолеть свои колебания».

Слова фюрера не падали в пустоту, против этого абзаца начальник генерального штаба сухопутных сил генерал Гальдер сделал на полях своего дневника пометку: «Главнокомандующему сухопутных войск – в приказ». Во исполнение изуверских предначертаний Гитлера были изданы кровавые приказы для германских вооруженных сил. Стратегический план нападения на Советский Союз, зашифрованный под названием «Барбаросса», был дополнен 13 мая 1941 года «Распоряжением о применении военной подсудности в районе «Барбаросса» и об особых мероприятиях войск». Офицерам вермахта давалось право расстреливать без суда и следствия всех «заподозренных лиц». В распоряжении от 12 мая 1941 года «По вопросу обращения с пленными русскими политическими и военными работниками» устанавливалось, что политические работники Красной Армии не признавались военнопленными и подлежали расстрелу.

Впоследствии эти приказы неоднократно конкретизировались и утверждались верховным командованием германских вооруженных сил. 16 сентября 1941 года гитлеровским войскам, вторгшимся на территорию Советского Союза, предписывалось:

«Чтобы в корне задушить недовольство, необходимо по первому поводу незамедлительно принять наиболее жесткие меры, чтобы утвердить авторитет оккупационных властей… При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит и что устрашающее воздействие возможно лишь путем применения необычайной жестокости».

В качестве ориентира предлагалось руководствоваться следующим принципом:

«Искуплением за жизнь немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна служить смертная казнь 50–100 коммунистов. Способ казни должен увеличивать степень устрашающего воздействия».

В приказе от 16 декабря 1942 года, подписанном генерал-фельдмаршалом Кейтелем, указывалось:

«Войска поэтому имеют право и обязаны применять в этой борьбе любые средства без ограничения также против женщин и детей, если только это способствует успеху».

На временно оккупированных советских землях развернулась деятельность специальных органов, созданных для истребления всех, кто оказывал сопротивление, и зверской эксплуатации остальных. 17 июля 1941 года было создано министерство по делам оккупированных восточных областей во главе с Розенбергом («восточное министерство»). Территорию СССР, подлежавшую захвату по плану «Барбаросса», надлежало разделить на четыре имперских комиссариата – остляндский, украинский, кавказский и московский.

Самый жесткий режим предусматривался в зоне действия московского имперского комиссариата, или «Московии», как именовали гитлеровцы центральные области СССР с русским населением. «Оккупация этого района, – заявлял Розенберг, – очевидно, будет коренным образом отличаться от оккупации Балтийских провинций, Украины и Кавказа». Это вытекало из общей доктрины нацистов, считавших русских среди всех славянских народов своими самыми опасными врагами. Еще до войны в «теоретическом» трактате Розенберга подчеркивалось, что «необходимо перенести центр тяжести русских в Азию. История шла не с востока на запад, а с запада на восток, от Рейна к Висле, от Москвы к Томску, и так должно быть теперь». В самый канун начала войны против СССР Розенберг теоретизировал на секретном совещании: в соответствии с указаниями Гитлера Германия «не несет ответственности» за обеспечение продовольствием русских в захваченных областях, «это результат суровой необходимости и по этому поводу не нужно испытывать никаких чувств. Несомненно потребуется очень широкое переселение, и русских ждут весьма тяжкие годы… Поворот русского динамизма на восток потребует для достижения этого очень сильных людей».

В первом меморандуме Гитлеру после вступления в должность Розенберг докладывал о задачах «восточного министерства» в отношении России. После «ликвидации коммунистов» выполнить следующее:

«1. Разрушить Россию как государство и обеспечить ее перманентную слабость.

2. Экономическая эксплуатация России Германией.

3. Использование собственно России как места ссылки для нежелательных элементов».

Все было предусмотрено, даже назначен имперский комиссар для «Московии», основные чиновники, определены границы: на западе – восточнее Смоленска и на юге – севернее Курска, только не было выполнено главное – вермахт со следовавшими в обозе командами убийц так и не дошел до Москвы.

Хотя очень скоро после нападения Германии на Советский Союз иные заботы стали обуревать Берлин, принципиальная установка на уничтожение России никогда не менялась. В 1943 году в нацистской Германии была дана оглушительная реклама книжке профессора Гадолина, в которой «теоретически» обосновывалось, что для «Новой Европы» неприемлемо возрождение России в виде не только «красной» или «белой», но даже «национально-тоталитаристской», ибо Россия, пусть нацистская, через несколько поколений «может создать такую же опасность, как Россия при Петре Великом». Следовательно, «традиция русской государственности должна быть истреблена», а «полное разрешение восточной проблемы предполагает двоякое переселение народов на восток: европейские элементы с запада постепенно заполняют русские просторы, в то время как русская волна возвращается за Волгу, очищая для них место».

В целом планировалось превратить Советский Союз, по словам Розенберга, в «объект немецкой мировой политики». Легионы чиновников «восточного министерства» в учрежденной для них темно-желтой форме отправились на советские земли в пока доступные им имперские комиссариаты устанавливать «новый порядок».

Напутствуя «золотых фазанов», как прозвали этих чиновников за цвет формы, Розенберг в речи в декабре 1941 года заявил: «Вы едете представителями германского народа в завоеванные немецкими солдатами области Востока. Вы встретитесь там с тяжелыми проблемами, нуждой и голодом, в которых живет население. Не подходите к этому с нашей немецкой точки зрения – это особый мир. Вы должны помнить, что русский человек – это животное, он им был и остался. Вы должны заставить его работать еще больше. Он должен быть вьючным скотом при построении великой германской империи. Вы там увидите страдания – русский человек любит страдать – это особый склад его патологической души, который показал миру их писатель Достоевский. Вы должны русским всегда давать чувствовать, что вы представители народа господ».

Такими точными указаниями были снабжены германские вооруженные силы накануне и во время истребительного похода на Восток.

О войне и политике

Для нападения на Советский Союз Германия сосредоточила громадные по тем временам силы – 153 дивизии (а с войсками сателлитов – 190 дивизий), насчитывавшие 5,5 миллиона солдат и офицеров. Германия имела решительное преимущество в боевой силе и технике в районах вторжения.

Вермахт был готов для проведения «молниеносной войны» – в соответствии с директивой № 21 от 18 декабря 1940 года, где ставилась задача «разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании… Конечной целью операции является создание заградительного барьера против азиатской России по общей линии Волга – Архангельск». Германские стратеги рассчитывали достигнуть поставленных целей примерно за восемь недель, по крайней мере до осени 1941 года. Отнюдь не Гитлер, а начальник генерального штаба сухопутных сил Гальдер предложил по военным соображениям эту «конечную цель»!

Сталинские массовые репрессии, уничтожение цвета командного и политического состава нашей армии в 1937–1938 годах, конечно, не прошли мимо внимания тех в Германии, кто готовил агрессию против Советского Союза. Только с 27 февраля 1937 по 12 ноября 1938 года было расстреляно 38 679 военнослужащих. Во флоте было уничтожено еще более трех тысяч командиров. Общее число репрессированных превысило 50 тысяч человек. Едва ли гитлеровцы не знали, что по крайней мере частично эти репрессии были результатом подлой провокации германских спецслужб, они констатировали для них очевидное – германский генералитет-де далеко превосходит командование Красной Армии. В канун войны только 7 процентов офицеров Красной Армии имели высшее военное образование, а 37 процентов не прошли полного обучения в средних военно-учебных заведениях. До 75 процентов всех командиров к 22 июня 1941 года имели стаж на занимаемых должностях менее одного года. Некомплект командиров только в сухопутных войсках в 1941 году достиг 66 900 человек, в летно-техническом составе ВВС некомплект составил 32,3 процента.

В мае 1941 года Гальдер подвел итог изучению Красной Армии: «Русский офицерский корпус исключительно плох. Он производит худшее впечатление, чем в 1933 году. России потребуется 20 лет для достижения прежней высоты». Участник совещания 9 мая 1941 года в генеральном штабе сухопутных сил начальник штаба 4-й армии генерал Г. Блюментрит шел еще дальше. Он считал: «Русское высшее командование уступает нашему, так как мыслит формально, не проявляет уверенности в себе. Оставшихся сегодня высших военачальников, за небольшим исключением, следует еще меньше бояться, чем бывших, хорошо подготовленных генералов русской армии… Нам предстоят упорные бои в течение 8–14 дней, а затем успех не заставит себя ждать, и мы победим. Нам будут сопутствовать слава и ореол непобедимости, идущие повсюду впереди нашего вермахта и особенно парализующе действующие на русских».

Оптимизмом в отношении предстоявшей кампании против СССР был охвачен германский генеральский и офицерский корпус. Военный историк ФРГ К. Рейнгард в книге «Поворот под Москвой» (1972) просто недоумевал:

«Подготовка операции «Барбаросса» проходила в атмосфере такого оптимизма и такой уверенности в победе, каких сегодня нельзя даже понять».

Гитлер ожидал, что стремительное наступление, «блицкриг» станет реальностью именно из-за превосходства командования вермахта. Он не раз возвращался к этому вопросу. На совещании 9 января 1941 года он выделил: «Особенно важен для разгрома России вопрос времени. Хотя русские вооруженные силы и являются глиняным колоссом без головы, однако точно предвидеть их дальнейшее развитие невозможно. Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас…» Он уточнил: «Я не повторю ошибки Наполеона. Когда я пойду на Москву, то выступлю достаточно рано, чтобы достичь ее до зимы».

Ни гитлеровское руководство, ни германское верховное командование ни на миг не сомневались, что Советский Союз не выдержит натиска вермахта. Они спланировали войну на основе, как им представлялось, безупречной политической оценки противника. Между тем ложное представление о внутренней силе СССР повлекло за собой крах всех военных расчетов. В Берлине не могли и помыслить, что берутся за невыполнимую задачу, во всяком случае закрыли глаза на широко известный исторический опыт.

Немецкий военный теоретик прошлого столетия К. Клаузевиц, внимательно проанализировавший катастрофу, которая увенчала поход в Россию Наполеона в 1812 году, заключил: «Россия не такая страна, которую можно действительно завоевать, то есть оккупировать… Такая страна может быть побеждена лишь собственной слабостью и действием внутренних раздоров. Добраться же до этих слабых мест политического бытия можно лишь путем потрясения, которое проникло бы до самого сердца страны. Лишь достигнув могучим порывом самой Москвы, как надеялся Бонапарт, можно подорвать мужество правительства, стойкость и верность народа. В Москве надеялся он найти мир, и это была единственная разумная цель, которую он мог поставить в этой войне… Поход 1812 года не удался потому, что неприятельское правительство оказалось твердым, а народ остался верным и стойким, то есть потому, что он не мог удаться».

После войны не было недостатка в сожалениях со стороны недобитых немецких генералов, что, начиная войну против Советского Союза, нацистское руководство действовало не по «науке». Феномен известный. Стратеги, проигравшие войну, обычно пытаются перевоевать ее на бумаге, когда стихнут пушки.

Германский генерал Г. Гот, командовавший крупными танковыми соединениями в войне против СССР, процитировав приведенные положения Клаузевица, заметил: «Этот вывод был сделан тогда, когда русский народ еще не пробудился политически… Разве менее обоснован этот вывод в 1940 году по отношению к большевистскому государству? Окажутся ли силы молодого большевистского государства способными выдержать огромное напряжение борьбы за свое существование?.. На эти вопросы военный руководитель не мог ответить. Даже если бы были выполнены цели плана «Барбаросса», – продолжал Гот, – задача уничтожения расположенных дальше к востоку центров военной промышленности возлагалась на авиацию. Это были утопические планы… радиус действия бомбардировщиков был бы недостаточным, чтобы вывести из строя уральскую промышленность, район Свердловска. А ведь за Свердловском не конец мира… Приходится довольствоваться следующим заключением: несмотря на все победы, нельзя предотвратить восстановления русской армии. Отсюда мог следовать только один вывод: не гнаться за экономическими целями, а точно определить политическую цель – настолько ослабить военную и политическую мощь России, чтобы ее повелитель был вынужден пойти на переговоры».

Все эти умозрительные заключения – праздная игра ума. Слов нет, нацистские руководители политически неверно оценивали Советский Союз, но из этого отнюдь не следует, что они были способны составить правильное представление о Советской стране. Ибо если бы это оказалось возможным, они никогда бы не рискнули воевать против СССР. Словесная пачкотня Гота дела не меняет – ни теоретически, ни практически нельзя представить, чтобы Советский Союз пошел «на переговоры» с душегубами, поставившими целью физически истребить советских людей.

Генерал-фельдмаршал Э. Манштейн, признанный в Германии лучшим стратегом вермахта, в своих мемуарах показал, почему гитлеровское руководство не могло действовать по-иному. Гитлер «исходил из предположения, что ему удастся разгромить Советский Союз в военном отношении в течение одной кампании, – писал Манштейн. – Но вообще если это было и возможно, то только в случае, если бы удалось одновременно подорвать советскую систему изнутри. Но политика, которую Гитлер проводил в оккупированных восточных областях при помощи своих рейхскомиссаров и СД, могла принести только противоположные результаты. В то время как Гитлер в своих стратегических планах исходил из того, что он ставил себе целью быстрый разгром Советского Союза, в политическом отношении он действовал в диаметрально противоположном направлении».

Поход Гитлера против Советского Союза не удался, потому что он не мог удаться. Но чтобы доказать это, советскому народу пришлось напрячь все силы, принести величайшие жертвы и пройти через мучительно трудные испытания.

22 Июня 1941 года

Гитлеровцы напали на нас, как разбойники, на рассвете 22 июня 1941 года, почти день в день с нашествием на Россию в 1812 году коронованного разбойника – Наполеона.

В обращении Советского правительства в связи с нападением фашистской Германии, прочитанном по радио в 12 часов дня 22 июня 1941 года В. М. Молотовым, подчеркивалось:

«Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны».

Началась Великая Отечественная война советского народа против беспредельно жестокого и наглого врага. Уже в первые дни войны солдаты, офицеры и генералы вермахта убедились, что картины, нарисованные горячечным воображением верховных нацистских маляров, не соответствуют действительности. Злобный бред о том, что большевизм якобы навязан советским людям, оказался фикцией. Политические расчеты нацистов на разногласия между партией и народом – блефом.

Первые дни боев на советско-германском фронте вписали славную страницу в историю Советских Вооруженных Сил. Если в ходе всей кампании на Западе в мае – июне 1940 года, в результате которой Франция была разгромлена, английская армия изгнана с Европейского континента, захвачены Бельгия и Голландия, сухопутные силы вермахта потеряли убитыми 1253 офицера и 26 455 солдат, то за месяц с небольшим боев на советско-германском фронте было убито 2446 немецких офицеров и 46 533 солдата. А эти недели геббельсовская пропаганда изображала сплошным триумфальным шествием захватчиков по советской земле!

Хотя нашествие продолжалось, нацистские руководители видели, что идет не та война, которую они ожидали. Время от времени острые приступы тревоги охватывали Гитлера, об одном из них он вспомнил год спустя, поучая своих ближайших единомышленников: «На третий день русской кампании ее исход повис на волоске. Если бы мы не пошли на самый страшный риск, не останавливаясь даже перед тем, чтобы продолжать обстрел районов, где приземлялись наши парашютисты, развитие всей кампании могло бы подвергнуться угрозе. Когда знаешь, что иного выхода, кроме продолжения наступления, нет, проблема весьма облегчается». Так рассуждал Гитлер, все еще не допуская мысли, что ввязался в безнадежное предприятие.

Германские генералы-фронтовики сбросили со счетов клише, совместно изготовленные с нацистами в антисоветском чаду, и вспомнили, что они знали о России и русских на личном опыте, ибо в среднем и высшем звене вермахта войска вели в бой ветераны первой мировой войны. Воспоминания не принесли утешения. Как отмечал генерал Блюментрит:

«Во время первой мировой войны мы близко познакомились с русской царской армией. Я приведу малоизвестный, но знаменательный факт: наши потери на Восточном фронте были значительно больше потерь, понесенных нами на Западном фронте с 1914 по 1918 год… русская армия отличалась значительной стойкостью… Способность (русского солдата), не дрогнув, выносить лишения, вызывает истинное удивление. Таков русский солдат, которого мы узнали и к которому прониклись уважением еще четверть века назад. С тех пор большевики систематически перевоспитывали молодежь своей страны, и было бы логичным предположить, что Красная Армия стала более крепким орешком, чем царская армия».

Германское радио все сообщало о новых победах, давая фантастические цифры пленных, якобы захваченных в бесчисленных «котлах» окруженных советских войск. Каждому сообщению предшествовали звуки из «Прелюдии» Листа. Гитлер избрал эту мелодию для заставки к победоносным реляциям с советско-германского фронта. А Блюментрит писал:

«Поведение русских войск даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и западных союзников при поражении. Даже в окружении русские продолжали упорные бои… Наше окружение русских редко бывало успешным».

Наблюдая, как в круглосуточном сражении сгорают отборные германские части, Блюментрит заключил:

«Россия явилась истинным испытанием для наших войск. Это была тяжелая школа. Человек, который остался в живых после встречи с русским солдатом и русским климатом, знает, что такое война. После этого ему незачем учиться воевать».

Другой гитлеровец, генерал-танкист Меллентин, на собственной шкуре испытавший сокрушительные удары Красной Армии, вспоминал: «Русский остается хорошим солдатом всюду и в любых условиях». С типично немецким педантизмом Меллентин попытался разобрать качества всех родов войск Красной Армии и, скрипя зубами, был вынужден дать им высокую оценку:

«Русская пехота в ходе второй мировой войны полностью сохранила великие традиции Суворова и Скобелева… Для русского солдата просто не существует естественных препятствий: в непроходимом лесу, болотах и топях, в бездорожной степи – всюду он чувствует себя как дома».

Немецкие войска пробивались на Восток под ураганным огнем советской артиллерии, сила которой надолго запала в память Меллентину. Он писал:

«Русская артиллерия является очень грозным родом войск и целиком заслуживает той высокой оценки, которую ей дал Сталин. Во время войны Красная Армия применяла больше тяжелых орудий, чем армия любой другой воюющей страны».

Что касается танковых войск, то Меллентин смог оценить их как профессионал:

«Русские танковые войска вступили в войну, располагая большим преимуществом – у них был танк Т-34, намного превосходивший любой тип немецких танков… Русские конструкторы танков хорошо знали свое дело. Они сосредоточили внимание на главном: мощи танковой пушки, броневой защите и проходимости. Во время войны их система подвески была намного лучше, чем в немецких танках и в танках других западных держав».

Германские штабы планировали войну против СССР, применяя критерии победоносных кампаний на Западе. За 43 дня активных операций, приведших к поражению Францию и изгнанию английской армии с континента Европы, немецкие сухопутные войска израсходовали 88 тысяч тонн боеприпасов. Потребность их на всю операцию «Барбаросса», то есть разгром СССР, гитлеровские стратеги исчислили в 91 тысячу тонн, подготовив транспорт и прочее. Увы, уже к 31 июля 1941 года пришлось подать на Восточный фронт 125 тысяч тонн боеприпасов, а требования все возрастали. Разгоравшаяся война пожирала ресурсы в размерах, которых никак не предвидели немецкие генералы и военные промышленники.

В надежде на легкую победу гитлеровское руководство в 1941 году сократило производство боеприпасов на 37 процентов, до 540 тысяч тонн по сравнению с 865 тысячами тонн в 1940 году. К исходу 1941 года вермахт израсходовал в операциях против Красной Армии 583 тысячи тонн боеприпасов. Этот грубейший просчет – один из важнейших критериев для оценки интеллектуального уровня людей, взявшихся завоевывать нашу страну.

Танковые части немецкой армии проходят через советскую деревню. Июнь 1941 года

Фронтовой опыт разбивал недавние представления о Красной Армии. Далеко позади остались заверения Гитлера, что мощь Германии непревзойденная. Первые, пока слабые сомнения стали закрадываться в сердца германских генералов. Не кто другой, как фюрер, заверил их в канун похода на Россию: «Я рад, что мы настолько развили военное производство, что можем тягаться с кем угодно. У нас более чем достаточно вооружения, и мы уже подумываем о переводе на мирные рельсы части нашей промышленности. Людские ресурсы вермахта лучше, чем в начале войны. Наша экономика на гранитном основании». Теперь эти «ресурсы» в виде трупов усеивали русские поля, а снаряды немецких противотанковых орудий отскакивали от брони советских танков Т-34 и КВ.

Неизбежно припоминали также недавние внушения Геринга со слов Гитлера: «Поход Наполеона осложнили трудности со снабжением. Поэтому я побуждал фюрера обратить больше внимания на организацию тыла, чем на создание новых дивизий, некоторые из которых так и не окажутся под огнем… Стоит германским войскам вступить в Россию, как большевистское государство рухнет, и поэтому мы не должны опасаться, что будут разрушены транспортная сеть и склады различных припасов. Дело сводится лишь к ликвидации большевистских руководителей». А что происходило на самом деле?

Генералы вермахта, которые еще вчера вслед за нацистскими руководителями считали общественный строй СССР его ахиллесовой пятой, на собственном прискорбном опыте убедились: именно на нем зиждется могущество Советской державы. Красноармеец шел в бой, защищая свою Родину, вдохновляемый высокими идеалами, под руководством Коммунистической партии. Меллентин и его коллеги наверняка много наслушались от геббельсовских пропагандистов касательно мнимого раскола между партией и народом. На деле они столкнулись с незыблемым единством партии и народа. «Партия и ее органы, – писал Меллентин, – обладают в Красной Армии огромным влиянием. Почти все комиссары являются жителями городов и выходцами из рабочего класса. Их отвага граничит с безрассудством; это люди очень умные и решительные «.

Гитлеровское руководство вело Германию против мира ради установления господства, торжества «избранной» расы над всеми народами. Риторика риторикой, но нацистские вожаки отлично знали, чем обеспечивается боевой дух свирепой серой саранчи, вторгшейся на нашу землю. Они торопились немедленно дать своим подданным непосредственный выигрыш от разбойничьих войн. Это отнюдь не было следствием приверженности нацистов к догмам национал-социализма, а диктовалось прагматическими соображениями – заинтересовать в ведении грабительской войны страну, добиться стойкости в бою и прочности тыла. Иными словами, воровской порукой связать миллионы людей. В Германию потекли потоки товаров и продовольствия, награбленные на оккупированных территориях.

Нацисты рассчитывали, что подачки, поощрение грабежа других народов сработают и в политических целях.

«Гитлер и большинство его политических сторонников, – писал в своих мемуарах Шпеер, – принадлежали к поколению, которое солдатами было свидетелями ноябрьской революции 1918 года и никогда не забывало о ней. В частных разговорах Гитлер не раз давал понять, что после опыта 1918 года нельзя не быть осторожным. Чтобы предотвратить любое недовольство, тратилось больше средств на потребительские товары, военные пенсии, компенсации женщинам, кормильцы которых были в армии, чем в демократических странах. Если Черчилль обещал своему народу только кровь, пот и слезы, мы во время всей войны и ее различных кризисов слышали военный лозунг Гитлера: «Окончательная победа очевидна». То было признание политической слабости, выдававшее громадное беспокойство по поводу утраты популярности, способное перерасти в мятежные настроения».

Вторая мировая война с участием в ней Советского Союза превратилась в гигантскую классовую битву, невиданную в истории, хотя грани размежевания борющихся сторон прошли по национально-государственному признаку. Правительство Англии, пережившее позор Дюнкерка и смертный ужас перед гитлеровским вторжением, заявило о поддержке Советского Союза. Аналогичные заявления сделал Вашингтон.

В тяжелый 1941 год, за исключением теплых слов, советский народ практически не получил никакой помощи ни с Британских островов, ни из-за океана. Хотя правящие круги Запада приветствовали мужество русских, бесстрашно схватившихся с врагом, всерьез они не верили в способность Советского Союза выстоять и помимо прочего не видели необходимости расточать свои ресурсы обреченным.

Командование английских вооруженных сил считало – захват Украины и Москвы «займет от 3–4 до 6 недель». В Москву прибыла военная миссия во главе с генералом Мэсон-Макфарланом. Правительство Черчилля поставило перед членами миссии задачу – когда произойдет «распад» СССР, стимулировать сопротивление вермахту, а также сотрудничать в уничтожении нефтепромыслов на Кавказе. Форин офис еще подчеркивало – нужно всячески афишировать в «пропагандистских целях» сотрудничество Англии с СССР. Что касается политических реалистов типа Франклина Д. Рузвельта, то они предпочитали выжидать: если Советский Союз выдержит первоначальный удар вермахта, тогда можно пойти на оказание ему помощи в таких размерах, чтобы она была полезной для боевых действий против Германии, но не привела к усилению нашей страны.

В призрачном мире Берлина

Чем дальше шли германские дивизии по советской земле, тем сильнее массовый гипноз овладевал руководителями рейха. Сообщения с фронта о тяжелых людских потерях, утрате техники преломлялись через призму господствовавшего среди нацистов мировоззрения – слепой веры в мистическую звезду фюрера. Германские войска далеко углубились в пределы СССР, захватили важные в экономическом отношении районы, осадили Ленинград, выходили на подступы к Москве, но они не выполнили основной цели кампании – Советские Вооруженные Силы не были уничтожены. Красная Армия сжималась подобно стальной пружине, час возмездия был не за горами. Преимущества, полученные вермахтом в силу внезапности нападения, были почти исчерпаны.

На фронте в результате беспримерных по мужеству и напряжению усилий советского народа неотвратимо приближался кризис германской стратегии. А нацистские главари, не способные оценить долгосрочные перспективы войны, занялись обсуждением неотложных мер, которые надлежит провести по достижении победы. Иной раз совещания проводились в такой обстановке, которая наглядно иллюстрировала призрачный мир, в котором они жили.

Гитлер разъезжал по Германии в чудовищном поезде – два локомотива, 15 вагонов! В голове и хвосте состава бронированные вагоны, ощетинившиеся зенитными орудиями, в самом центре – салон-вагон фюрера. В специальном вагоне представители прессы, фиксировавшие каждый шаг «выдающейся личности», в другом – врачи. Поезд носил многозначительное название «Америка». Еще более роскошный состав Геринга, который рейхсмаршал так же претенциозно обозвал – «Азия». Им было тесно в рамках Европы, они уже видели себя властелинами мира!

Тон на бредовых сборищах прожектеров задавал Гитлер. С упорством маньяка он торопил с запланированной перестройкой Берлина, дабы к 1950 году превратить город в «столицу мира». Фюрер лично занимался проектированием основных правительственных зданий, среди которых должен был возвышаться дворец для собраний – громоздкая конструкция высотой более 300 метров. Дворец, по расчетам, мог вместить одновременно 150–180 тысяч человек, которым, стоя, надлежало выслушивать откровения вождей рейха.

Предполагалось сооружение почти 150-метровой триумфальной арки, «аллеи побед» и прочего. Объем новых зданий составил бы более 30 миллионов кубических метров, стоимость по минимальной оценке – 5 миллиардов марок. Гитлер озаботился предписать: имперский орел, венчавший дворец для собраний, должен держать в когтях не свастику, а земной шар, олицетворяя господство Германии над всем миром. Эти здания должны были разместиться в районе громадной площади имени Адольфа Гитлера в Берлине. При строительстве было приказано строго руководствоваться «теорией руин». Гитлер глубокомысленно раздумывал над тем, чтобы по прошествии тысячелетий, когда беспощадное время разрушит эти здания, памятники его рейха, руины «выглядели пристойно». Ну совсем как Колизей в Риме или развалины храмов Древней Греции. В общем устраивались на тысячелетия.

Архитекторы поэтому, за редчайшими исключениями, не предусматривали стальных каркасов, а планировали возведение мощных стен из гранита и мрамора. Но сталь все же требовалась. Многократно рассмотрев макет будущей площади его имени, Гитлер распорядился: «Когда-нибудь мне придется принимать непопулярные решения. Они могут привести к мятежам. Мы должны быть готовы на этот случай. Все окна зданий на площади оборудовать тяжелыми стальными пуленепробиваемыми ставнями. Двери также должны быть из стали. Следует установить тяжелые железные ворота, которыми можно отгородить площадь. Нужно сделать так, чтобы центр рейха можно было оборонять как крепость».

Декрет Гитлера от 25 июня 1940 года «Об увековечении нашей победы» дал непосредственный толчок началу перестройки Берлина и некоторых других городов Германии. Были заключены контракты с ведущими строительными фирмами Норвегии, Финляндии, Италии, Бельгии, Швеции и Дании на поставку камня и строительных материалов. Робкие предложения некоторых чиновников повременить с началом выполнения различных программ до завершения боевых действий Гитлер отверг, отдав 27 ноября 1941 года категорическое указание: «Строительство должно начаться уже в течение этой войны. Я не позволю, чтобы война вмешалась в выполнение моих планов».

Рассчитывая на скорую победу над Советским Союзом, германские руководители заблаговременно составляли планы на дальнейший период. Уже 15 июля 1941 года ставка главного командования сухопутных войск составила «Тезисы к докладу об оккупации и охране русской территории и о реорганизации сухопутных войск после окончания операции «Барбаросса». В этом документе, образце штабного кретинизма, детальнейшим образом делилась шкура неубитого медведя. Чего только стоило глубокомысленное суждение: «Как только русские войска, находящиеся западнее линии Днепр – Двина, будут в своей массе разбиты, операции надо будет продолжать по возможности только моторизованными соединениями, а также теми пехотными соединениями, которые окончательно останутся на русской территории. Основная часть пехотных соединений должна в начале августа после достижения линии Крым – Москва – Ленинград приступить к обратному маршу». Определялись и потребности для «оккупации и охраны завоеванной русской территории» – 56 дивизий. Ни на одну больше и ни на одну меньше!

Летом 1941 года была разработана операция «Наступление через Кавказский хребет» – с ноября 1941 по сентябрь 1942 года продвинуться через Кавказ и занять перевалы на ирано-иракской границе для дальнейшего наступления на Багдад. 27 июля 1941 года оперативный отдел штаба главнокомандования сухопутных сил подготовил наметки «Операции против промышленной области Урала» – предусматривалось силами четырех танковых и восьми моторизованных дивизий «с полным соблюдением внезапности… по возможности быстрее достигнуть уральской промышленной области и либо удержать, если позволит обстановка, захваченное, либо снова отойти после разрушения жизненно важных сооружений».

Исходя из хвастливого предположения, что с Советским Союзом будет покончено к осени 1941 года, верховное главнокомандование вооруженных сил в июне – июле 1941 года разработало «Директиву № 32: подготовка к периоду после осуществления плана «Барбаросса». Центр тяжести борьбы переносился против Англии и США. В интересах ведения войны против них предполагалось реорганизовать вооруженные силы Германии – сократить численность сухопутной армии, высвободившейся после «восточного похода», резко увеличить авиацию и флот, расширить число танковых и моторизованных дивизий, создав особые «тропические дивизии», и т. д.

На пути этих планов встал советский народ, защищавший свою Родину и все человечество.

«Генеральный план ост»

Пока в штабах уточнялись планы дальнейших операций, Гитлер ораторствовал в кругу приближенных. Сентенции фюрера за обеденным столом прилежно заносились на бумагу стенографами, примостившимися в углу столовой. Они донесли до нас, что готовился сделать с нашей великой страной кровавый немецкий национал-социализм. 5 июля 1941 года Гитлер говорил: «Тем, кто спрашивает меня, достаточно ли установить границу по Уралу, я отвечаю – в настоящее время достаточно провести границу там. Самое главное – уничтожить большевизм. В случае необходимости мы возобновим свое наступление, если возникнет новый центр сопротивления. Москва, центр доктрины, должна исчезнуть с поверхности земли, как только богатства из нее будут перевезены в безопасное место».

Вечером 27 июля 1941 года Гитлер уточнил: граница должна проходить «на двести – триста километров восточнее Урала». Аппетит приходит, как известно, во время еды… «Русское пространство является нашей Индией».

Великий город Ленинград, само название которого приводило Гитлера в ярость, был осажден. Фюреру представлялось, что теперь добыча в его лапах. 16 сентября 1941 года он открыл своим единомышленникам: «Это «чумное гнездо», из которого азиатская зараза так долго распространялась на Прибалтику, должно быть стерто с лица земли. Город уже отрезан. Нашей артиллерии и авиации остается всего-навсего разбить его дотла, уничтожив водоснабжение, электростанции и все, что дает жизнь населению. Азиаты и большевики должны быть изгнаны из Европы, тем самым будет положен конец двумстам пятидесяти годам азиатской заразы».

Донесения об осаде Ленинграда аккуратно направлялись в ставку Гитлера, откуда офицер связи сообщал Розенбергу: «Уже три дня 240-мм орудия обстреливают город. Бомбардировщики Рихтгофена уничтожили насосные станции водопровода… В Ленинграде почти невозможно достать хлеба, сахара и мяса. Фюрер хочет избежать уличных боев, в которых наши войска понесут тяжкие потери. Город должен быть превращен в груды камней артиллерией, а население заставят вымереть… Финны предложили направить воды озера Ладоги в Финский залив, который лежит на несколько метров ниже, чтобы смыть Ленинград». Адъютант Гитлера Шмундт специально собрал высшее командование вермахта, объяснив намерение фюрера – «по Ленинграду должен пройти плуг!». Услужливые генералы добавляли – Ленинград нужно окружить, «если возможно, колючей проволокой, по ней пропустить ток», а вокруг расставить пулеметы.

Плакат с призывами на защиту родного города на улице блокадного Ленинграда

17 октября Гитлер присовокупил: «Мы не будем жить в русских городах, пусть они придут в запустение, мы не пошевелим и пальцем. И прежде всего никаких сожалений по этому поводу!.. Мы не можем сделать худшей ошибки, попытавшись нести массам там образование… Мы, наверное, ограничимся радиостанцией под нашим контролем. В остальном им достаточно знать дорожные знаки на наших автострадах, с тем чтобы не попадать под машины!» Фюрер не очень долго удержался на этой точке зрения, вероятно сочтя ее чрезмерно либеральной. 22 июля 1942 года он добавил: «Йодль совершенно прав, говоря, что предупреждения на украинском языке «берегись поезда» излишни, подумаешь, что за дело, если один-другой туземец попадет под поезд?»

Гитлер постоянно возвращался к одной и той же мысли: «Есть единственный долг – германизировать страну в результате иммиграции немцев, а к туземцам нужно относиться как к краснокожим». Все, что создано трудом и гением народов нашей страны, надлежало уничтожить. «У меня нет никаких сожалений, – говорил Гитлер, – в связи с предложением стереть с лица земли Киев, Москву или Санкт-Петербург». «На Восточных территориях, – грозился он, – я заменю славянские географические названия немецкими. Крым, например, можно назвать Готтенланд». Он носился с идеей «европеизации» Востока: «Потребных для выполнения этой задачи два-три миллиона людей мы найдем быстрее, чем думаем. Они прибудут из Германии, Скандинавии, западных стран и Америки. Я не доживу до этих дней, но через двадцать лет Украина будет родиной для двадцати миллионов человек, не считая туземцев».

Фюрер фантазировал за обеденным столом со своими сотрапезниками, а вермахт и бесчисленные немецкие ведомства ревностно претворяли в жизнь эти предначертания. Колонизация захваченных земель к востоку от Германии была возложена на СС. Общей руководящей директивой для германской политики на Востоке был составленный руководством СС «Генеральный план Ост», предусматривавший «выселение»; под этим имелось в виду уничтожение в Польше и западной части Советского Союза в течение 30 лет 31 миллиона человек. Первый вариант плана был составлен до начала войны против СССР. Очень скоро нацистские руководители сочли его недостаточным. В имперском министерстве по делам оккупированных восточных областей посчитали, что нужно выселить, то есть уничтожить, по крайней мере 46–51 миллион человек, ибо «речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве… Дело заключается скорей всего в том, чтобы разгромить русских как народ». Итак, и Розенберг внес свою лепту в дело СС.

Подчиненный Герингу «Экономический штаб Ост», созданный для грабежа советских земель, издавал инструкции для оккупационных властей, в которых прямо указывалось, что речь идет о создании таких условий, когда местное население ждет голодная смерть. В инструкции от 23 мая 1941 года подчеркивалось: «Многие миллионы людей станут излишни на этой территории, они должны умереть или переселиться в Сибирь. Попытки спасти там население от голодной смерти могут быть предприняты только в ущерб снабжению Европы. Они подорвут стойкость Германии в войне, они подорвут способность Германии и Европы выстоять блокаду».

В ноябре 1941 года Геринг хладнокровно заметил итальянскому министру иностранных дел Чиано как о само собой разумеющемся: «В этом году в России умрет от голода от 20 до 30 миллионов человек. Может быть, даже хорошо, что так произойдет, ведь некоторые народы надо сокращать». Все это признавали закономерным авторы «Генерального плана Ост».

Руководители CС и привлеченная ими профессура (профессор Майер, профессор Шульц, доктор Вертуель и др.) прилежно трудились над разработкой и уточнением «Генерального плана Ост» вплоть до конца 1943 года. Они делали подробные расчеты и наконец пришли к выводу – в будущей колонии СС, то есть при «заселении вплоть до Урала», необходима 80-процентная «германизация» соответствующих территорий. Следовательно, подлежало физическому истреблению минимум 120–140 миллионов человек, на место которых предстояло поселить 8–9 миллионов немцев. Ожидалось, что в считанные годы немецкое население достигнет здесь 100 миллионов человек…

Красная Армия сорвала «Генеральный план Ост», но то, что удалось уже совершить нацистским убийцам во исполнение его, потрясает до глубины души. До войны на советских территориях, временно оккупированных Германией, проживало 88 миллионов человек, после войны осталось 55 миллионов. Из недостающих 33 миллионов человек 10 миллионов удалось эвакуировать в советский тыл, часть мужчин ушла воевать в Красную Армию. Остальное население (за вычетом угнанных в рабство в Германию) было уничтожено или погибло от голода и болезней…

Годы спустя, весной 1945 года, Гитлер, забившийся в бункер под имперской канцелярией, скажет своим лизоблюдам: «Самое важное решение, принятое мною в ходе войны, было нападение на Россию… Будьте уверены, я долго и мучительно размышлял о судьбе Наполеона в России». Во второй половине 1941 года гигантская тень Наполеона лежала на походе вермахта в нашу страну. Фигура Гитлера, руководителя разбойничьего предприятия, в глазах испуганного Запада приобретала исполинские очертания.

Банально мыслившие на Западе, сравнив темп похода армии Наполеона пешком со скоростью передвижения мотомеханизированных дивизии вермахта, вероятно, утрачивали рассудок. Тот же Дж. Кеннан, сидевший в американском посольстве в Берлине, по собственным словам, «ежедневно отмечал на большой карте России, висевшей на стене в моем кабинете, продвижение армий Гитлера через обширные лесные и болотистые районы к западу от Москвы, постоянно сравнивая его с аналогичным продвижением армии Наполеона в 1812 году. Сходство по времени и местам прохождения было часто поразительным». Кеннан, написав эти слова в мемуарах, вышедших в 1967 году, поставил после них точку.

Продолжим: в 1812 году Наполеон со своим многоязычным сбродом пешим порядком все же доковылял до Москвы почти на два с половиной месяца раньше, чем в 1941 году немцы смогли выползти в танках на ближние подступы к столице нашей Родины…

Признаки поражения германских вооруженных сил накапливались с первого дня войны – 22 июня 1941 года. Вермахт постепенно утрачивал пробивную силу, и глубокой осенью задачи, ставившиеся перед ним, оказались не по плечу обескровленным германским дивизиям. Первоначальных глубоких прорывов на советско-германском фронте германские генералы достигали массированным применением танковых соединений. В первый день войны вермахт бросил против СССР 3712 танков, на пополнение прибыло 663 единицы. К 31 декабря потери составили 3770 танков. За полгода войны германские танковые войска были выбиты до последней машины первоначального состава. Такой ценой оплачивалось продвижение по советской земле. Это было достигнуто благодаря беззаветному мужеству советских воинов, отстаивавших родную землю от захватчиков.

Могилы немецких солдат на аэродроме Выхма

Вновь и вновь Гитлер разъяснял своим приближенным, почему идет такая ожесточенная борьба. Для вящего убеждения он ссылался на свой личный опыт солдата, проведшего четыре года в траншеях первой мировой войны. 25 сентября 1941 года он рассуждал в узком кругу: «Натиск русских в наступлении не должен удивлять нас. Так было и в первую мировую войну… Мы забыли о том, с каким отчаянным упорством русские сражались с нами во время первой мировой войны… Нельзя допустить существований любого организованного русского государства к западу от Урала. Русские – звери, с этой точки зрения безразлично, какой там строй – большевистский или царский, они – дикие звери».

Фюрер с величайшим подозрением относился особенно к тем, кто считал себя знатоком России, родился в ней или просто изучал страну. Для себя Гитлер еще задолго до войны вывел некую закономерность, которую считал абсолютно правильной. «Заметили ли вы, что немцы, долго прожившие в России, никогда больше не станут немцами? – спрашивал Гитлер и тут же давал ответ: – Огромные пространства околдовали их. В конечном итоге Розенберг пышет злобой на русских только потому, что они не позволили ему стать русским».

Эти положения пронизывали фашистское кредо, были начертаны на штандартах вермахта и запечатлены в штабных разработках. Гитлер и его единомышленники были твердо убеждены, что эта идеология и политика поднимут боевой дух солдата вермахта на невиданную высоту и он положит ненавистную Россию к ногам победоносной Германии.

То, что представлялось гитлеровскому руководству могучим оружием – национал-социалистская идеология, на деле оказалось ахиллесовой пятой режима. Идеологические шоры, являвшиеся, по мнению фашистской верхушки, несравненным украшением вермахта и обеспечившие германскому солдату «непобедимость» (их, конечно, не повредила слабая перестрелка во время кампаний на Западе в 1939–1940 гг.), пали под мощными ударами Красной Армии. Немало немцев, втиснутых в военные мундиры, лишившись защиты от реальности, взглянули на окружающее широко раскрытыми глазами и ужаснулись – они развязали войну против могучей страны, решительного и гордого народа, поднявшегося стеной на защиту Родины! Элементарный, животный страх стал заползать в сердца захватчиков.

Это хорошо запомнили те, кто вместе с гитлеровцами участвовали в походе на Восток. Один из них, укрывшийся под псевдонимом М. Китаев, еще в 1947 году в книжонке о власовцах подчеркнул:

«Германия вступила в войну с Советским Союзом, будучи очень плохо осведомлена о военных и экономических возможностях СССР, а также о тех культурных сдвигах, которые произошли за время Советской власти. С легкой руки Розенберга и Геббельса, русский человек, в области его духовной сферы, представлялся немцам в виде унтерменша… В области оценки военных и экономических возможностей руководство национал-социалистской партии полагалось на сведения, полученные от немцев, долго проживших в России, а также от старой эмиграции, которая утомительно твердила об ужасающем упадке всех сторон общественной и экономической жизни в Советском Союзе. Следует удивляться, что немецкая контрразведка не сумела исправить хоть сколько-нибудь эти бредовые представления. Розенберг и Риббентроп, мнившие себя непререкаемыми авторитетами по русскому вопросу, сумели убедить Гитлера, что Советский Союз представляет собой вполне созревший плод, который при небольшом сотрясении легко свалится в немецкую корзину.[4]

«Россия может быть побеждена только самими русскими». Эта фраза принадлежит великому немецкому писателю Шиллеру. Она была забыта, так же как и многократные предостережения Бисмарка против войны с русскими. Первые люди, усомнившиеся в мифе об унтерменше и получившие истинное представление о моральных качествах русского человека, были фронтовики. Не следует забывать, что это прозрение сопровождалось огромными потерями в людском составе, производимыми новыми видами оружия, незнакомыми немецкой стороне. В паническом ужасе созерцая полет советских реактивных снарядов, немецкие солдаты и офицеры вынуждены были под ударами жестокой действительности переоценить положение».

Переоценить прежде всего в том отношении, что вермахт взвалил на себя непосильное бремя и сил для успешного ведения операций просто не хватит. Уже после приграничных сражений грамотные германские офицеры и генералы не могли не отметить с глубочайшей тревогой – возможности войск резко падают, а по мере того, как растягивались коммуникации, во весь рост вставала проблема снабжения и организации тыла на захваченной советской земле. Без указаний свыше фронтовые дивизии попытались облегчить положение, создавая рабочие команды из военнопленных для ремонта дорог, транспортного обслуживания и прочего. Таким путем они надеялись высвободить войска, застревавшие в тылу, и поддержать ударную мощь первых эшелонов.

Некоторые рабочие команды переодели в немецкую форму без знаков различия, поставили над ними немецких офицеров, но категорически не допускали их вооружения. Импровизаторы в низовых штабах германской действующей армии отлично поняли всенародный характер Великой Отечественной войны со стороны СССР и не питали ни малейших иллюзий, куда обратят оружие военнопленные, загнанные в рабочие команды. Возможно, иные, более образованные германские военные знали, что вермахт, используя таким образом военнопленных, нарушает многочисленные международные конвенции, и поэтому с самого начала замаскировали всю операцию, пустив в обиход термин «хиви» – от немецкого Hilfswillige («добровольный помощник»). Естественно, «желания» военнопленных, которых заставляли работать под дулом автомата, никто не спрашивал.

Эти контингенты, находившиеся под жестким контролем, обоснованно считались гитлеровцами ненадежными.

Одновременно развивался другой процесс. Нападение гитлеровской Германии и ее сателлитов на первое в мире социалистическое государство – Советский Союз – подняло на ноги всех тех, кто по классовым мотивам были злейшими врагами Советской власти. Всполошилась часть белой эмиграции, люди, которые не могли забыть Великий Октябрь, гражданскую войну, вышвырнутые за пределы нашей страны. Эти люди и предложили гитлеровцам свои услуги.

Но фашистская верхушка с величайшим подозрением отнеслась к различным планам предателей и отщепенцев организовать вооруженные части из русских для войны против Советского Союза. Объяснялось это главным образом тем, что в Берлине ни на минуту не верили, что удастся поднять на борьбу против Родины сколько-нибудь значительное количество людей. Как бы ни расписывали радужные перспективы жалкие изменники, гитлеровское руководство оставалось глухим к их доводам, что удастся набрать «добровольцев» для войны бок о бок с фашистами против собственного народа. В результате с горечью, не притупленной годами, предатель Л. В. Дудин констатировал в книге «Великий мираж»: «Начало… борьбы антисоветских русских сил против Советской власти во время второй мировой войны… положили русские эмигранты, бросившиеся в первые же дни войны в немецкие мобилизационные пункты, но встреченные крайне неприветливо и даже враждебно германскими властями. Отдельные лица, принятые переводчиками в немецкие части, конечно, никакой существенной роли играть не могли, и добровольческое движение заглохло надолго». Пока на помощь не пришли те, кто неизменно твердил после второй мировой войны о своей полной непричастности к политике, – кадровые офицеры и генералы вермахта.

Они, традиционно объявлявшие символом веры послушание букве и духу любого приказа, исходящего свыше, на свой страх и риск сделали следующий шаг от «хиви» – попытались использовать русских на линии огня. Установить точно, где и когда были сделаны первые шаги в этом направлении, не представляется возможным. Известно, например, что 134-я дивизия германской армии претендует на приоритет в этом отношении. После тщательного отбора и под неусыпным наблюдением она зачислила в качестве солдат считанных изменников из числа бывших советских граждан. То, что отдельные германские командиры шли на действия, как противоречившие нацистской доктрине, так и нарушавшие порядок комплектования вермахта, – верный критерий чудовищного напряжения вермахта в войне с СССР. Начало самонадеянной самодеятельности штаба 134-й дивизии относится уже к лету 1941 года…

В сентябре 1941 года в политику окунулся (через три месяца командующий 2-й танковой армией) генерал-полковник Шмидт, представивший доклад «О возможности подавления большевистского сопротивления изнутри». Очень скоро в дело включились представители разведки, и началось составление различного рода прожектов, сводившихся к тому, как использовать русских в качестве пушечного мяса «третьего рейха». Значительную роль в этом отношении сыграл Штрик-Штрикфельд, который в очень зрелом возрасте носил погоны всего-навсего капитана. Это был человек с темным прошлым. Происходя из прибалтийских немцев, в первую мировую войну он был офицером царской армии и в описываемый период с удовлетворением вспоминал, что, дав присягу царю, на деле служил Германии. Он участвовал в антисоветской интервенции в 1919–1920 годах. В двадцатые годы Штрик-Штрикфельд занимался «торговой деятельностью» в Англии, а теперь, шныряя в штабах гитлеровского вермахта, проталкивал идею использования русских против русских.

В тот октябрь 1941 года развернулось наступление германской армии на Москву, а в штабе группы армий «Центр» как раз в те дни, когда геббельсовская пропаганда трубила на весь мир об успехах немецкого оружия, полковник фон Тресков и полковник генерального штаба Герсдорф трудились над проектом немедленного создания двухсоттысячной «русской освободительной армии» и организации в Смоленске марионеточного «русского правительства». Командующий группой армий «Центр» торопил; по мере того, как накапливались все новые данные о замедлении немецкого наступления, он часто вспоминал слова своего двоюродного брата, бывшего царского морского атташе в Берлине: «Россию голыми руками не возьмешь!» Штрик-Штрикфельд разработал, точнее, свел воедино коллективное мнение группы офицеров, детали формирования армии, которую надлежало вооружить всеми видами оружия, в том числе тяжелого. Прожектеры уже рассуждали о том, какой участок фронта выделить этой армии, а Штрик-Штрикфельд уточнял – за каждыми тремя «русскими» дивизиями в тылу должна стоять одна немецкая дивизия и нельзя допускать создание «русских» авиационных частей.

Проект получил полное одобрение Бока и в середине октября 1941 года был направлен главнокомандующему германской сухопутной армией фельдмаршалу Браухичу. Тот поднял обсуждение на ступень выше, доложив план в ставке Гитлера. Вскоре пришел ответ, подписанный Кейтелем:

«Политические вопросы совершенно не касаются командования. Кроме того, фюрер не считает возможным это обсуждать».

Спустя несколько дней Штрик-Штрикфельд получил назад копию своего проекта от Браухича. Рукой Браухича на отвергнутом документе было написано:

«Считаю этот проект для войны решающим фактором».

И следовала подпись фельдмаршала. В личном дневнике Браухич пометил:

«Россию можно победить только Россией».

Почему они дошли до Москвы?

Так-то оно так. Гитлеровский «блицкриг», конечно, с треском, позорно проваливался, но война летом и осенью 1941 года шла вопреки и нашим довоенным представлениям. Советская стратегическая доктрина гордо провозглашала:

«Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий.

Войну мы будем вести наступательно, перенеся ее на территорию противника.

Боевые действия Красной Армии будут вестись на уничтожение, с целью полного разгрома противника и достижения решительной победы малой кровью».

Эти слова проекта Полевого устава 1939 года, по которому учили войска, на «гражданке» были всеобщим достоянием, перелагались в стихи и песни. На страницах бойких книг агрессор терпел немедленное поражение. «Достаточно назвать как эталон этих настроений, – писал в 1965 году Константин Симонов, – хорошо памятный людям моего поколения предвоенный роман «Первый удар», в котором мы, уже не помню, то ли за сутки, то ли за двое, расколачивали в пух и прах всю фашистскую Германию. И беда была не в бездарности этого романа, а в том, что он был издан полумиллионным тиражом и твердой рукой поддержан сверху». Недавние читатели романа не могли не сопоставить свои довоенные настроения с реальностью на путях бесконечного отступления от границы к Москве.

Нельзя сказать, чтобы советская военная наука и самые подготовленные военачальники не предвидели, как развернется будущая война. Уже в 1932 году в СССР были сформированы первые два моторизованных корпуса, через два года их количество возросло до четырех. Первый заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский неустанно ратовал за развитие танковых войск. «Ему, – писал Г. К. Жуков, – принадлежит множество прозорливых мыслей о характере будущей войны. М. Н. Тухачевский глубоко разработал новые положения теории, тактики, стратегии, оперативного искусства». Начальник Генерального штаба А. И. Егоров, крупные военачальники А. И. Корк, И. П. Уборевич, И. Э. Якир и другие дали, по словам Г. К. Жукова, «много ценного и по-настоящему интересного для каждого профессионального военного». Но в расцвете сил 43-летний М. Н. Тухачевский, 50-летний А. И. Корк, И. П. Уборевич и И. Э. Якир, оба в возрасте 41 года, были расстреляны в 1937 году.

Безвинно казнили и репрессировали с ними и вслед за ними крупнейших военачальников: по подсчетам генерала А. И. Тодорского, из пяти маршалов – троих, из пяти командармов 1-го ранга – троих, из 10 командармов 2-го ранга – всех, из 57 комкоров – 50, из 186 комдивов – 154, из 16 армейских комиссаров 1-го и 2-го рангов – всех, из 28 корпусных комиссаров – 25, из 64 дивизионных комиссаров – 58, из 456 полковников – 401. Герой гражданской войны Ф. Ф. Раскольников в открытом письме Сталину 17 августа 1939 года гневно писал:

«Накануне войны Вы разрушаете Красную Армию, любовь и гордость страны, оплот ее мощи. Вы обезглавили Красную Армию и Красный Флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и гражданской войн, которые преобразовали Красную Армию по последнему слову техники и сделали ее непобедимой. В момент величайшей военной опасности Вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров. Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров? Вы арестовали их, Сталин.[5]

Для успокоения взволнованных умов Вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная Армия стала еще сильнее. Зная, что закон военной науки требует единоначалия в армии от главнокомандующего до взводного командира, Вы воскресили институт политических комиссаров, который возник на заре Красной Армии, когда у нас еще не было своих командиров, а над военными специалистами нужен был политический контроль. Не доверяя красным командирам, Вы вносите в армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину. Под нажимом советского народа Вы лицемерно воскрешаете культ исторических русских героев: Александра Невского, Дмитрия Донского и Кутузова, надеясь, что в будущей войне они помогут Вам больше, чем казненные маршалы и генералы».

Понятно, что добытое советской военной наукой (неотделимое от ученых, развивавших ее и репрессированных) и претворявшееся в жизнь впоследствии уничтоженными военачальниками предавалось забвению. В ноябре 1939 года гордость Красной Армии – моторизованные корпуса были расформированы. Только к концу 1940 года, имея перед глазами опыт действий подвижных соединений вермахта на Западе, решение отменили и вновь началось, на этот раз поспешное, формирование моторизованных корпусов. Здравый смысл пробивал себе дорогу. Как это было трудно! Более четверти арестованных, в том числе будущие Маршалы Советского Союза К. А. Мерецков и К. К. Рокоссовский, в канун и в первые месяцы войны были освобождены. Но вплоть до нападения Германии на Советский Союз репрессии военных продолжались, хотя и не в масштабах 1937 года. В конце 1941 года среди прочих арестованных погибли заместитель наркома обороны, начальник ВВС Красной Армии генерал-полковник 48-летний А. Д. Локтионов, его преемник Герой Советского Союза 30-летний генерал-лейтенант П. В. Рычагов, генеральный инспектор ВВС дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант 39-летний Я. В. Смушкевич, начальник управления ПВО Герой Советского Союза 40-летний генерал-полковник Г. М. Штерн…

В давящей атмосфере в командовании Красной Армии наша страна шла навстречу войне. Но нужно было работать, и работали те, кто в войну возглавили Советские Вооруженные Силы. «Сталин, – напишет в 1965 году Константин Симонов, – все еще оставался верным той маниакальной подозрительности по отношению к своим, которая в итоге обернулась потерей бдительности по отношению к врагу… Прямое противопоставление своего взгляда на будущую войну взглядам Сталина означало не отставку, а гибель с посмертным клеймом врага народа. Вот что это значило… Сталин несет ответственность не просто за тот факт, что он с непостижимым упорством не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков. Главная его вина перед страной в том, что он создал гибельную атмосферу, когда десятки вполне компетентных людей, располагавших неопровержимыми документальными данными, не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности и не располагали правами для того, чтобы принять достаточные меры к ее предотвращению».

Какими бы убедительными ни представлялись рассуждения о том, что Сталин, стремясь оттянуть начало войны, требовал не принимать в приграничных округах мер, которые Германия могла бы истолковать как провокационные, остается непреложным фактом – вломившись на рассвете 22 июня 1941 года в нашу страну, гитлеровские орды достигли стратегической внезапности. Как в Польше в 1939 году, во Франции в 1940 году, в Югославии и Греции в 1941 году! Г. К. Жуков объяснил в мемуарах:

«При переработке оперативных планов весной 1941 года практически не были полностью учтены особенности ведения современной войны в ее начальном периоде. Нарком обороны и Генштаб считали, что война между такими крупными державами, как Германия и Советский Союз, должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней пограничных сражений».

Вермахт не дал этих «нескольких дней», навалившись на войска наших приграничных округов всеми силами. При всем этом, подчеркивает Г. К. Жуков, «период же с 1939 до середины 1941 года характеризовался такими преобразованиями, которые дали Советской стране блестящую армию и подготовили ее к обороне».

Вот такая армия под давлением вермахта и стала отступать. Уже первые дни исполинского сражения омрачила расправа, которую Сталин учинил над командованием Западного фронта. На 9-й день войны были арестованы, сразу осуждены и расстреляны командующий фронтом генерал армии, Герой Советского Союза 43-летний Д. Г. Павлов и работавшие с ним генерал-майоры В. Е. Климовских, А. Т. Григорьев, Н. А. Клич, А. А. Коробков. На них возложили ответственность за неудачи наших войск в полосе фронта. По тогдашней манере их еще объявили изменниками. Летом 1941 года ряд генералов, погибших или попавших в плен при невыясненных обстоятельствах, были объявлены предателями. Так, когда в конце июля начальнику Главного политического управления Красной Армии Мехлису офицеры, вышедшие из окружения, доложили, что командующий 28-й армией генерал-майор В. Я. Качалов пал в бою, он бросил: вы «политические младенцы и не понимаете, что Качалов не только сам давно уже решил перейти к противнику, но и искал себе союзников». В. Я. Качалова заклеймили «предателем». Разумеется, все эти военачальники в пятидесятые годы были посмертно реабилитированы.

Через несколько недель войны Сталин не мог не убедиться, что расправы с командующими не влекут за собой перелома в ходе операций. Репрессии среди военных, за считанными рецидивами, прекратились на все время войны. Но еще долго сказывались последствия массовых избиений – в первую голову боязнь взять на себя ответственность, что нередко осложняло положение войск, дравшихся насмерть с врагом. Война, однако, быстро рассортировала командный состав, отсеяв неспособных или отсталых и открыв дорогу талантливым и подготовленным.

Первым среди равных, безусловно, оказался генерал армии Георгий Константинович Жуков. Встретив войну на посту начальника Генерального штаба, Г. К. Жуков делал все возможное, чтобы остановить вражеское наступление. После того как попытки сделать это по приказу Сталина войсками приграничных округов не удались, именно Жуков решительно настоял на постепенном создании фронта стратегической обороны, куда и подавались подходившие резервы.

Жуков с величайшей проницательностью в конце июля разгадал планы Гитлера – получив отпор на Московском направлении, немецкие подвижные соединения будут брошены против Юго-Западного фронта, с тем чтобы глубоким охватом окружить наши войска, оборонявшиеся на Украине, защищавшие Киев. 29 июля 1941 года Жуков на докладе у Сталина предложил в предвидении немецкого наступления провести перегруппировку, отойти за Днепр, оставив Киев. Это единственно правильное решение вызвало яростный гнев у Сталина, осыпавшего Жукова оскорблениями. Жуков был освобожден от должности начальника Генерального штаба и отправлен командовать Резервным фронтом. Оставленный членом Ставки Верховного Главнокомандования Жуков с фронта продолжал настаивать на своих предложениях. В начале сентября войска под командованием Жукова одержали первую победу в Великой Отечественной, разбив врага и взяв город Ельню, а через неделю с небольшим разразилась предсказанная им катастрофа – крупные соединения Юго-Западного фронта были окружены и разбиты. Под удар попали Харьковский промышленный район и Донбасс, а высвободившиеся войска немецкое командование перебросило на Московское направление для наступления на Москву.

Такова была страшная цена очередного сталинского просчета в руководстве войной. Маршал Советского Союза А. М. Василевский в мемуарах расширил круг виновных за поражение:

Красноармейцы охраняют немецкий бомбардировщик Ю-88, сбитый под Киевом

«При одном упоминании о жестокой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание. Нам же, видимо, не хватало необходимой твердости, чтобы выдержать вспышки неудержимого гнева, и должного понимания всей степени нашей ответственности за неминуемую катастрофу на юго-западном направлении».

В Генеральном штабе этой «твердости» хватило только Жукову, который теперь из войск в бессильном гневе наблюдал за разгромом южного крыла нашего фронта. Наблюдал издалека – с 10 сентября он командовал Ленинградским фронтом. Войска под водительством Жукова остановили врага у ворот города. По вызову Сталина 7 октября он прибыл в Кремль – теперь катастрофа разразилась на Московском направлении.

Победа под Москвой

В тот год, 1941-й, Москва как магнит притягивала гитлеровское руководство. Все его помыслы были сосредоточены на ней. Ставка фюрера полагала, что взятие красной столицы будет означать победоносное завершение похода на Восток. Уже 16 сентября 1941 года была отдана директива командования германской группы армий «Центр» о проведении операции на Московском направлении под названием «Тайфун». 30 сентября – 2 октября 77 германских дивизий перешли в наступление на Москву.

Основные силы трех наших фронтов, оборонявшихся на Московском направлении, – Западного, Резервного и Брянского – были окружены. Враг преуспел в третий раз тем же приемом – в июне, наступая с запада, гитлеровцы сомкнули танковые клещи у Минска, в июле – августе это повторилось у Смоленска, теперь – у Вязьмы, где в трагическом окружении героически дрались наши войска. Память о них не померкнет, ибо именно эти герои задержали 28 дивизий врага в те дни, когда дорога на Москву была открыта.

С 10 октября 1941 года генерал армии Г. К. Жуков возглавил войска, оборонявшие Москву. Наскоро собранные части под его командованием приостановили марш фашистских дивизий, а тем временем стали прибывать резервы.

Сбой на фронте нарушил график работы фашистской машины истребления и разрушения. В тылу вермахта палачи СС готовились выполнить приказ фюрера об уничтожении столицы СССР. Гейдрих, подсчитав ресурсы СС, просил Гиммлера доложить фюреру – ответственность за то, что Москва будет стерта с лица земли, должен взять на себя вермахт. Части СС физически не в состоянии выполнить задачу. Он сослался на донесения немецких агентов, пробиравшихся в осажденный Ленинград, где они не видели значительных разрушений. Поэтому с уничтожением крупных городов может справиться только армия, применив взрывчатку и зажигательные средства.

12 октября до сведения всех командиров частей и соединений, наступавших на Московском направлении, доводится указание главного командования сухопутных сил:

«Фюрер вновь решил, что капитуляция Москвы не должна быть принята, даже если она будет предложена противником… Всякий, кто попытался оставить город и пройти через наши позиции, должен быть обстрелян и отогнан обратно… И для других городов должно действовать правило, что до захвата их следует громить артиллерийским обстрелом и воздушными налетами, а население обращать в бегство».[6]

12 октября орган нацистской партии «Фёлькишер беобахтер» вышел с заголовком через всю первую страницу «Великий час – конец кампании на Востоке». 14 октября приказ командования группы армий «Центр», действовавших против Москвы, начинался самонадеянным утверждением: «Противник перед фронтом группы армий разбит», и отдавались конкретные указания «как можно быстрее» завершить окружение Москвы. Тут же уточнялись линии прикрытия с востока. И снова предупреждение:

«Кольцо окружения города в конечном счете должно быть сужено до Окружной железной дороги. Эту линию по приказу фюрера не должен перешагнуть ни один немецкий солдат. Всякая капитуляция должна отклоняться. В остальном поведение по отношению к Москве будет объявлено особым приказом».

Такового не последовало, ибо, хотя немецкие войска доползли до ближайших подступов к Москве, выполнить поставленную им задачу они не сумели, не смогли пробить стальную стену обороны столицы.

В Подмосковье германские войска смогли окончательно убедиться, какого противника они получили по воле нацистского руководства. Командующий немецкой 2-й танковой армией генерал Г. Гудериан, считавшийся ведущим теоретиком танковой войны на Западе, был потрясен и обескуражен. Его армия, наступавшая на Москву с юга, с трудом выдерживала удары советских войск. В начале октября в районе Орла он записывает:

«В бой было брошено большое количество русских танков Т-34, причинивших большие потери нашим танкам. Превосходство материальной части наших танковых сил, имевшее место до сих пор, было отныне потеряно и теперь перешло к противнику».

Генерал Блюментрит, обозревавший положение гитлеровских войск, нацеленных на Москву с запада, отмечал:

«С удивлением и разочарованием мы обнаружили в октябре и начале ноября, что разгромленные русские вовсе не перестали существовать как военная сила. В течение последних недель сопротивление противника усилилось, и напряжение боев с каждым днем возрастало… Воспоминание о великой армии Наполеона преследовало нас как привидение. Книга мемуаров наполеоновского генерала Коленкура, всегда лежавшая на столе фельдмаршала фон Клюге, стала его библией. Все больше становилось совпадений с событиями 1812 года».

Как в полосе 2-й танковой армии Гудериана, так и на фронте 4-й армии, начальником штаба которой был Блюментрит, танки Т-34 повергали в панику германские войска. «В результате появления у русских этого нового типа танков, – писал он, – пехотинцы оказались совершенно беззащитными. Требовалось по крайней мере 75-мм орудие, но его еще только предстояло создать. В районе Вереи танки Т-34 как ни в чем не бывало прошли через боевые порядки 7-й пехотной дивизии, достигли артиллерийских позиций и буквально раздавили находившиеся там орудия. Понятно, какое влияние оказал этот факт на моральное состояние пехотинцев. Началась так называемая танкобоязнь».

Оборона Москвы – героический эпос отечественной истории, бессмертны подвиги ее защитников, сумевших отразить натиск вермахта, до тех пор не знавшего поражений. В единоборстве в Подмосковье одержал верх советский народ, ни на минуту не допускавший мысли о том, что враг может победить. Провал наступления на Москву был в первую очередь крахом политических расчетов гитлеровцев, никак не ожидавших встретиться с такой стойкостью советских людей. Отсюда отчетливо видны и военные промахи врага. Германский генерал-фельдмаршал Клейст после войны, вернувшись к дням, когда гитлеровские орды стояли у ворот Москвы, признал: «Надежды на победу в значительной степени основывались на том, что вторжение вызовет политический переворот в России… Слишком большие надежды проистекали из убеждения, что после тяжелых поражений Сталина свергнет собственный народ. Это убеждение распространялось политическими советниками фюрера». Единство партии и народа явилось той силой, о которую разбилось немецкое наступление.

Командующий Западным фронтом Г. К. Жуков жестко и требовательно руководил войсками. Он требовал обращать особое внимание на фланги – немцы, создав там сильные группировки, пытались (в четвертый раз!) зайти севернее и южнее, окружить Москву, сомкнув клещи где-то в районе Ногинска.

Продвижение группы армий «Центр» на Москву теперь измерялось считанными километрами. Г. К. Жуков искусно руководил ожесточенным сражением. Те в Германии, кто привык переносить каждый день на картах флажки со свастикой все дальше на восток, впервые с начала войны задумались. В эфире больше не звучали победоносные реляции, сводки с фронта становились все неопределеннее. В секретном обзоре настроений в стране гестапо докладывало: «Часть населения впала в чрезмерный оптимизм, основываясь на высказываниях руководителя прессы рейха. Слова доктора Дитриха и сообщения газет принимались буквально». Наступало похмелье.

В самом конце ноября 1941 года Гитлер в ставке бросил слова, которые можно было принять за признание невозможности победы военными средствами. Может быть, на несколько дней бесноватый прозрел? Кто знает… Но если и возникли у Гитлера какие-то сомнения, их заглушили верноподданнические доклады генералов. Тщательно пряча собственную неуверенность в завтрашнем дне, они убеждали обожаемого фюрера – Москва будет взята. Об этом те, кто вел обескровленные германские дивизии на Москву в ноябре 1941 года, после войны поторопились забыть. Но именно они в тот момент повели за собой и Гитлера. Кадровые германские генералы, кичившиеся своей профессией, шли к первому поражению Германии в войне.

В Ставке Советского Верховного Главнокомандования пристально следили за тем, как выдыхались германские войска. Несмотря на то что бои разворачивались в непосредственной близости от Москвы, Ставка не вводила в дело свежие стратегические резервы. В начале декабря стало наконец ясно, что гитлеровская группировка, нацеленная на Москву, подошла к кризисному состоянию. Приказы употребить все усилия для взятия Москвы «даже под угрозой того, что войска полностью сгорят», больше не давали результатов. Вермахт топтался на месте.

Анализируя неудачу операции «Тайфун», Маршал Советского Союза Г. К. Жуков в своих мемуарах подчеркивал:

«Гитлеровское верховное главное командование, планируя такую сложную стратегическую операцию большого размаха, какой была операция «Тайфун», серьезно недооценило силу, состояние и возможности Советской Армии для борьбы за Москву и грубо переоценило возможности своих войск, сосредоточенных для прорыва нашего фронта обороны и захвата столицы Советского Союза… Большие потери, неподготовленность к борьбе в зимних условиях резко отразились на боеспособности противника… Наши воины глубоко сознавали личную ответственность за судьбу Москвы, за судьбу своей Родины и были полны решимости умереть, но к столице врага не подпустить».

5–6 декабря 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Враг был отброшен от стен столицы Советского Союза, впервые с начала второй мировой войны вермахт был вынужден сдавать захваченные позиции. Особенностью боевых действий на советско-германском фронте было то, что Красная Армия не имела перевеса в силах на всех фронтах над противником. Удары по врагу, нанесенные под Москвой, возвестили начало общего наступления Красной Армии, охватившего почти 2000-километровый фронт. Оно продолжалось всю зиму 1941/42 года. В результате немцы были отброшены на 100–350 километров, была устранена угроза Москве. Германские войска понесли громадные потери в живой силе и технике.

Теория и практика «блицкрига», еще недавно обеспечивавшего Германии успехи на Западе, лежали в руинах. Гитлеровское руководство встало перед перспективой затяжной войны. 8 декабря 1941 года Гитлер отдал приказ о переходе к обороне на Восточном фронте. Миф о непобедимости вермахта был развеян.

Международные последствия победы советских войск под Москвой трудно переоценить. С затаенным дыханием мир следил за событиями на советско-германском фронте. В конце октября 1941 года советский полпред в Лондоне И. М. Майский докладывал в Москву о настроениях в Англии:

Советские автоматчики в наступлении во время битвы за Москву

«Чувство тревоги все возрастает и достигло особенной интенсивности в последние три-четыре недели, когда новое германское наступление поставило под угрозу Москву и Донбасс. Наряду с тревогой явно ощущается и другое чувство, которое можно лучше всего охарактеризовать восклицанием: «Какое счастье, что дьявольская машина гитлеризма, вся мощь которой только сейчас обнаружилась, обрушилась сначала не на нас, а на СССР. Если бы вышло обратно, от нас, пожалуй, ничего не осталось бы. Теперь же, даже в самом худшем случае, эта машина обернется против Англии, сильно потрепанной и ослабленной». И пока трудно сказать, какое из этих чувств доминирует в общественных настроениях страны».

Теперь, с разгромом немцев под Москвой, волна горячей благодарности к России прокатилась по миру. Сдержанность как черта национального характера англичан хорошо известна. Но тогда, заметил американский историк Д. Лукач, на Британских островах «весь народ был охвачен русофилией, почти иррациональный энтузиазм, который напоминал всеобщее заблуждение 1914 года – сотни тысяч англичан поверили, что русские войска, высадившиеся на севере Англии, следуют на фронт во Францию».

Однако было громадное различие между 1914 и 1941 годами – теперь Красная Армия нанесла общему врагу, Германии, такой удар, от которого было нельзя оправиться. Хотя еще предстояли годы и годы кровопролитной войны, на Западе вчерашний пессимизм сменился легкомысленным оптимизмом – русским все по плечу!

«В течение нескольких недель, – писал американский публицист У. Шайрер, – того холодного декабря и января казалось, что разбитые и отступающие германские армии, фронт которых беспрерывно прорывали советские войска, могут распасться и погибнуть в русских снегах, как случилось с армией Наполеона за 130 лет до этого».

Битва под Москвой ознаменовала всемирно-исторический поворот в ходе второй мировой войны, но мы, русские люди, знали – враг еще силен.

* * *

Разгром германских армий в декабре 1941 года потряс до основания всю структуру нацистского рейха. Генерал Блюментрит свидетельствовал:

«Московская битва нанесла первый сильнейший удар по Германии как в политическом, так и в военном отношении».

Генералы вермахта, победоносно водившие войска на протяжении предшествующих лет, были смещены, иные уволены в отставку без права ношения формы, а некоторым предстояло предстать перед военным судом. 19 декабря Гитлер взял на себя командование сухопутными войсками. Фюрер спесиво разъяснил Гальдеру: «Эти пустяковые обязанности оперативного командования может выполнять любой. Задача главнокомандующего армией состоит в подготовке ее в духе национал-социализма. Я не знаю ни одного генерала, который мог бы выполнить эту задачу, как я хочу. Поэтому я и решил взять на себя командование армией».

Волна паники захлестнула вымуштрованных германских генералов, окружавших фюрера в его ставке «Волчье логово», располагавшейся вблизи восточнопрусского городишка Растенбург. Они боязливо шептались о судьбе, которая ждет главнокомандующего армией генерал-фельдмаршала Браухича. Еще бы! Гитлер отозвался о нем: «Тщеславный и трусливый негодяй». Даже лизоблюд генерал-фельдмаршал Кейтель в ответ на какое-то замечание о ходе событий на советско-германском фронте получил немедленный выговор от Гитлера, самым пристойным эпитетом в бешеной тираде был «идиот». Йодль застал Кейтеля за сочинением слезливого прошения об отставке, револьвер лежал под рукой у обмякшего фельдмаршала. Йодль убедил его продолжить службу фюреру, что Кейтель и сделал, заслужив петлю по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге.

В ставке Гитлера составлялись бесчисленные планы, как стабилизировать положение на рушащемся Восточном фронте. В бои бросались все резервы. 7 января 1942 года Гальдер помечает в своем дневнике: «Меня пытаются убедить начать химическую войну против русских». До этого дело не дошло: устрашились немедленного возмездия. С громадными трудностями и колоссальными потерями вермахту кое-как удалось удержать фронт.

В «Волчьем логове» фашистский зверь зализывал раны. В угрюмой обстановке бункеров, запрятанных под землю, царила мрачная атмосфера. Когда появлялся поседевший за зиму Гитлер, все испуганно замолкали, гадая, что и как сказать. Любимчики фюрера по-прежнему выслушивали его откровения, только содержание и тон их не имели ничего общего с прежними. 19 февраля 1942 года Гитлер в остром приступе мистицизма заметил: «Я всегда ненавидел снег, Борман, ты знаешь об этом. Я всегда ненавидел его всеми фибрами души. Теперь я знаю почему. То было предзнаменование!» В ночь с 27 на 28 февраля он признался: «Господа, вы не можете представить себе, что все это означало для меня, как последние три месяца подорвали мои нервные силы. Теперь я могу сказать вам, что за первые две недели декабря мы потеряли тысячу танков и две тысячи паровозов».

В марте 1942 года рейхсминистр Геббельс навестил «Волчье логово». Он тщательно занес в дневник свои впечатления об этом посещении:

«Фюрер рассказал мне, как близко в последние месяцы мы были к зиме Наполеона. Если бы он проявил слабость хоть на мгновение, фронт рухнул бы, и последовавшая катастрофа заставила бы побледнеть бедствие, постигшее Наполеона».

Группа немецких солдат, захваченных в плен во время битвы под Москвой

О военных планах на будущее, кроме общих замечаний о необходимости возобновить наступление с приходом тепла, с министром пропаганды речи не было. Геббельс подвел итог:

«Собачка, которую подарили фюреру, теперь играет в его комнате. Он всем сердцем привязан к песику, который волен делать все, что хочет, в бункере. В настоящее время пес ближе к сердцу фюрера, чем кто-либо еще».

Военные планы перекраивались. Высшему командованию германских вооруженных сил был известен общий ход мыслей фюрера. Потерпев неудачу в наступлении на Москву, он отныне искал решения на флангах советско-германского фронта. «Гитлера теперь обуревает идея захвата Ленинграда и Сталинграда, – записывал Гальдер, – ибо он убедил себя, что, если падут эти «два священных города коммунизма», Россия рухнет».

На лето 1942 года Гитлер запланировал решительное наступление на юге советско-германского фронта.

Поход на Сталинград

К весне 1942 года блоку фашистских агрессоров противостояли 26 государств – Объединенные Нации. Война охватила и Азию. Основным театром военных действий оставался советско-германский фронт, на котором на карту было поставлено будущее человечества. Судьбы всей антифашистской коалиции, включая Соединенные Штаты, зависели от единоборства Красной Армии с Германией и ее европейскими сателлитами.

В то время Англия и США объявили себя советскими союзниками. Из Лондона и Вашингтона звучали горячие слова в адрес героического русского народа. На глазах происходила эскалация эпитетов, и превосходных степеней в риторике в отношении СССР, и соответственно расширялся разрыв между словами и делами. Практической помощи не поступало, Англия и США экономили силы, готовились для будущего. Их руководители ожидали ослабления фашистских агрессоров руками советских людей.

Один из лучших биографов Ф. Рузвельта, американский профессор Варне, в книге, вышедшей в 1970 году, живо описал общее настроение руководителей западных союзников на рубеже 1941/42 года:

«В первый день нового года президент сидел с Черчиллем и группой лиц за обеденным столом. Заговорили о России. В то время немцы и русские сцепились в критической борьбе к западу от Москвы. Рузвельт не мог переговорить по военным делам Черчилля, бывшего военным министром в правительстве Ллойд Джорджа еще в первую мировую войну. Сообщения с русского фронта напомнили Черчиллю времена, когда он руководил английскими интервенционистскими войсками, сражавшимися против молодого большевистского режима. Тогда его армии продвинулись до Тулы, непосредственно южнее Москвы. Но теперь, заявил Черчилль, он прощает русских прямо пропорционально количеству гуннов, которых они убивают.

– А простили ли они вас? – спросил резкий Гопкинс.

– Пропорционально количеству танков, которые я им посылаю, – сказал Черчилль.

Рузвельт не согласился, заметив, что не думает, чтобы русские простили. Вероятно, он был прав».

Американский президент был недалек от истины: вооружения Советский Союз получал от союзников ничтожно мало. Как размеры помощи, так и методы ее предоставления в 1942 году никак не соответствовали внушительным заявлениям, которые разносились радиостанциями Би-би-си.

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков вспоминает, как в 1942 году на заседании в Кремле Сталин возмущенно сказал: «Десятки, сотни тысяч советских людей отдают свою жизнь в борьбе с фашистами, а Черчилль торгуется из-за двух десятков «харрикейнов». А их «харрикейны» – дрянь, наши летчики не любят эту машину…»

То, что Советский Союз несет основное бремя войны, не вызывало ни у кого сомнений. Простые люди на Западе делали отсюда вывод – необходимо помочь советскому народу, сражающемуся за свободу всего мира. Эту самоочевидную истину помнили и. в правительственных ведомствах западных союзников. В начале апреля 1942 года Рузвельт писал Черчиллю:

«Ваш и мой народы требуют создания фронта, чтобы ослабить давление на русских. Наши народы достаточно мудры, чтобы усмотреть – сегодня русские убивают больше немцев и уничтожают больше немецкого снаряжения, чем наши страны, вместе взятые».

Выводы? 6 мая 1942 года Рузвельт пишет американскому командующему в Австралии генералу Д. Макартуру:

«С точки зрения большой стратегии в наступающую весну и лето ясен простой факт: русские армии убивают больше нацистов и уничтожают больше вражеского снаряжения, чем все остальные 25 Объединенных Наций, вместе взятые».

Установив самоочевидную закономерность, западные союзники доверили Красной Армии защищать мировую цивилизацию в одиночестве.

Советскому Союзу предстояло в 1942 году принять на себя таранный удар гитлеровской Германии. В этом году нацистское руководство, расставшись с надеждами на политический крах противника, обратило против СССР всю свою военную мощь.

В Берлине сделали выводы из провала плана «Барбаросса» – недооценили силу и организованность СССР. В тяжких раздумьях зимой 1941 года Гитлер решил, что не все его приказы точно исполнялись. Следовательно, необходимо закрутить гайки до отказа в «третьем рейхе».

26 апреля 1942 года он выступил со свирепой речью в рейхстаге: «Я ожидаю только одного – нация предоставляет мне право принимать немедленные действия, которые я сочту необходимыми в случае, если обнаружится неповиновение на службе великому делу. Сейчас речь идет о нашей жизни и смерти (громкие аплодисменты). На фронте и в тылу, на транспорте и в учреждениях, в судах все должно быть подчинено одному – борьбе за победу (шквал аплодисментов). Никто не имеет права ссылаться на свои заслуги. Пусть каждый знает – отныне есть только обязанности».

Таким языком заговорил Гитлер в преддверии решительного сражения с Советским Союзом. Рейхстаг, одобрив чрезвычайные полномочия фюрера, был распущен навсегда. Мосты были сожжены, нацисты были готовы загубить Германию до последнего человека ради достижения военной победы.

Теперь дело шло не об отражении «блицкрига», а о том, кто выйдет победителем в гигантской схватке на полях сражений, чьи вооруженные силы окажутся сильнее. Если применительно к кампании 1941 года можно было говорить о банкротстве военно-политической стратегии Гитлера, то в 1942 году решающему испытанию огнем подверглась военная стратегия германского милитаризма.

В советской Ставке шла напряженная подготовка к летней кампании 1942 года. Победитель в Московской битве Г. К. Жуков стоял за то, чтобы встретить неизбежный немецкий натиск на заранее укрепленных позициях, в оборонительных боях измотать и обескровить врага, а только потом думать о наступлении. Единственное исключение он делал для западного направления, где были возможности для успешных наступательных действий. Сталин придерживался иного мнения. Окрыленный разгромом немцев под Москвой, он уже в начале 1942 года поставил фронтам задачи, превышавшие их возможности, – наступать от Ладожского озера до Азовского моря.

Несмотря на возражения Жукова, план был принят и, несмотря на все усилия, не был выполнен. Но Сталина это ничему не научило. Поздней весной он согласился с доводами командования Юго-Западного фронта провести крупное наступление на юге. Несмотря на возражения Генерального штаба и Г. К. Жукова, началась усиленная подготовка к наступлению как раз там, где враг готовился нанести сильнейший удар.

Враг изготовился

Для нового наступления на Восточном фронте Германия мобилизовала все свои ресурсы и потребовала максимума от сателлитов. С февраля 1942 года министром вооружений рейха стал Шпеер, который поставил целью резко увеличить эффективность германской военной экономики. За первые полгода «эры Шпеера» военное производство Германии возросло на 55 процентов, с особым упором на наступательные виды вооружения. В 1942 году было выпущено 9300 танков по сравнению с 5200 в 1941 году, самолетов – соответственно 14 700 и 11 030, орудий калибром 75 миллиметров и свыше – 12 тысяч и 7 тысяч и т. д.

Начальник военно-экономического управления штаба верховного главнокомандования генерал Томас, выступая на совещании представителей военной промышленности в начале 1942 года, подчеркнул: «Мы использовали минувшую зиму, чтобы обеспечить громадный удар по Советской России. Для этого основные мощности военной промышленности мы предоставили в распоряжение сухопутных войск для подготовки наступления… Мы должны осознать необходимость проведения новой кампании против России, чтобы до конца разбить и окончательно ликвидировать большевистские вооруженные силы». Шпеер, однако, был недоволен степенью мобилизации германской экономики для военных целей. Когда он пришел в министерство вооружения, производство товаров широкого потребления в Германии только на 3 процента было ниже довоенного; в 1942 году ему удалось снизить его на 12 процентов, переключив соответствующие промышленные мощности на войну.

Большего он сделать не мог, ибо Гитлер, опасаясь за прочность тыла, требовал поддержания достаточного жизненного уровня населения. Тяготы войны нацистские главари оставляли для пригнанных в рейх иностранных рабочих. Если на июнь 1942 года в Германии работали 5,1 миллиона рабов из других государств, то спустя каких-нибудь пять месяцев их стало 7 миллионов человек. В это число не входят люди, погибшие на фашистской каторге.

Прочесывание густым гребнем Германии дало возможность призвать новые контингенты, и к апрелю 1942 года численность вермахта была доведена до 8,7 миллиона человек. Это больше, чем в момент нападения на Советский Союз. Гитлер потребовал пушечного мяса от сателлитов. Весной 1942 года Кейтель по приказу фюрера объехал их столицы и получил согласие Италии и Венгрии направить на советско-германский фронт по армии, а Румыния обязалась предоставить две армии. Эти войска выделялись дополнительно к силам сателлитов, уже воевавшим против СССР.

В марте 1942 года Гитлер провозгласил в речи в Берлине: «Предстоящим летом Советы будут полностью уничтожены. Для них нет больше спасения. Поэтому грядущее лето будет решающим этапом войны. Большевизм будет отброшен и никогда больше не сможет коснуться культурной Европы». Нацистские фанатики верили.

К началу лета 1942 года на советско-германском фронте было сосредоточено 76,3 процента германской армии. В общей сложности враг сумел выставить вооруженные силы, насчитывавшие более 6 миллионов человек (из них 800 тысяч с небольшим – войска сателлитов). Они имели 3270 танков, 3400 боевых самолетов и 43 тысячи орудий.

5 апреля Гитлер отдал директиву № 41 о задачах вермахта на лето 1942 года. Главная цель обозначалась так:

«Окончательно уничтожить оставшиеся еще в распоряжении Советов силы и лишить их по мере возможности важнейших военно-экономических центров».

Для этого планировались взятие Сталинграда, Астрахани и глубокий прорыв на Кавказ. По завершении операций на юге предстоял захват Ленинграда.

Определенно памятуя о прошлой зиме, Гитлер приказал на Московском направлении пока ограничиться «сохранением положения на центральном участке фронта». Хотя наступление на юге, зашифрованное под названием операция «Блау» (первоначально намеченная на 22 июня 1942 года), не было столь честолюбиво по размаху, как план «Барбаросса», в Берлине верили, что его успешное выполнение создаст условия для уничтожения Советского Союза. Готовя наступление на советско-германском фронте, Гитлер и его окружение считали, что оно пройдет без помех с Запада – от Англии и США серьезных действий летом 1942 года не ожидалось. В этом нацисты не ошиблись.

Для удара на юге Германия сосредоточила лучшие войска, лучшее вооружение и лучших военачальников. Основная задача возлагалась на 6-ю армию, неизменно шедшую во главе во время завоевательных походов Германии с 1939 года. Эта армия вихрем пронеслась через Польшу, на следующий год у Дюнкерка во Франции била английские войска, весной 1941 года подвергла разгрому Югославию. 6-я армия принесла смерть и разрушения на Украину.

В первые месяцы войны против СССР армией командовал генерал-фельдмаршал фон Рейхенау, убежденный нацист, горячий поклонник Гитлера. В полосе ее наступления Рейхенау сделал все, чтобы геноцид осуществлялся во всем объеме, быстро и эффективно. Людей убивали прежде всего по политическим, а затем расовым основаниям. Генерал-фельдмаршал заинтересованно вникал во все детали массового истребления, проводившегося в тылу армии «эйнзацгруппой» – убийцами СС. Он рекомендовал экономить боеприпасы, не тратить на расстрел одного человека более двух патронов. Вошел Рейхенау и в «тяжелое положение» эсэсовских убийц, у которых не всегда хватало сил для конкретных массовых казней, он поощрял участие в них солдат и офицеров армии.

Американский историк У. Крейг в большой книге «Враг у ворот. Битва за Сталинград» (1972) обобщил результаты бесед с некоторыми из тех, кто пережил 6-ю армию:

«Массовые убийства оказали воздействие на многих солдат 6-й армии, видевших эсэсовцев в действии. Получив полную свободу от своих командиров, они с энтузиазмом помогали истреблять еврейское население. Иногда солдаты в купальных трусах или кое-как одетые на отдыхе снимали сцены расстрелов и посылали фото своим семьям и друзьям. Вокруг рвов, наполненных трупами, царила атмосфера пикника. Немцев, протестовавших против убийств, игнорировали. Ничто не мешало кампании массового истребления. Почти миллион людей было убито до вступления Фридриха фон Паулюса в командование армией. Он прекратил геноцид, по крайней мере в своем секторе, отменив «приказ о комиссарах» и «суровых мерах».

Генерал-полковник Паулюс принял командование 6-й армией в январе 1942 года, после скоропостижной смерти Рейхенау, не пережившего поражений вермахта в зимней кампании. Ф. Паулюс занимал до этого пост заместителя начальника генерального штаба сухопутных войск. Этот человек прошел, не минуя ни одной ступени, всю службу в вермахте. Среди своих коллег он слыл аристократом уже по той причине, что был женат на богатой женщине из королевской семьи в Румынии. Его пристрастие к снежно-белым воротничкам, начищенным сапогам и методической штабной работе было общеизвестно. В служебной характеристике Паулюса в бытность его офицером рейхсвера указывалось: «Типичный офицер генерального штаба старой школы… прекрасно воспитанный, скромный (иногда излишне)… превосходный солдат, любящий свое дело… почтителен, но очень методичен… отличается выдающимися способностями как тактик, хотя склонен тратить чрезмерно много времени на обдумывание обстановки… любит детально исследовать каждую ситуацию».

Профессиональный военный, Паулюс отдал свои знания и умение нацистскому режиму, что обеспечило ему завидное положение среди командующих вермахта. Приняв 6-ю армию, он сделал все от него зависящее, чтобы подготовить это одно из лучших соединений сухопутных сил для предстоящей кампании. Гитлер, довольный Паулюсом, заявил ему: «С вашей армией вы можете штурмовать небо». Как и следовало ожидать, новый командующий видел свою задачу в том, чтобы добиться победы в порученной операции в рамках традиционной военной доктрины – силой оружия. Поэтому он заранее стремился ограничить то, что, по убеждению военных типа Паулюса, лишь способствовало увеличению силы сопротивления противника.

Некоторые германские генералы, к которым относился и Паулюс, с начала войны поговаривали, что применение «приказа о комиссарах» ведет к разложению войск. А в 6-й армии еще был приказ Рейхенау, известный как приказ о «суровых мерах», в изобилии напичканный дремучими нацистскими изречениями вроде: «На войска возлагаются задачи, выходящие за рамки воинского долга. На восточном театре солдат не только человек, сражающийся в соответствии с законами и обычаями войны, но также беспощадный знаменосец концепции нацизма». Отменяя в рамках своей компетенции – 6-й армии – этот приказ, Паулюс не опасался за последствия – Рейхенау не было в живых.

Отношение Паулюса к приказу Рейхенау отнюдь не означало, что 6-я армия в мгновение ока превратилась в цивилизованную армию. В полосе ее действий, как и на всем советско-германском фронте, чинились чудовищные военные преступления, а на захваченной ею территории свирепствовал немецко-фашистский оккупационный режим. Дело свелось к тому, что убийцы стали заметать следы, о чем точно рассказал адъютант Паулюса полковник В. Адам.

Дело было в начале 1942 года в Белгороде, куда приехал Паулюс. «И тут в центре города перед нами внезапно открылась страшная картина. Меня охватил ужас. Посреди большой площади стояла виселица. На ней раскачивались трупы людей в штатской одежде. Паулюс побледнел. Глаза этого обычно спокойного человека выражали возмущение. Он гневно воскликнул:

– Да как они смеют делать свое преступление публичным зрелищем? Я же отменил приказ Рейхенау, как только приступил к своим обязанностям!..

Командир корпуса фон Обстфельдер и полковник генерального штаба фон Бехтольсгейм ждали нас у входа в свою штаб-квартиру. Паулюс спросил Обстфельдера:

– За что повесили мирных жителей? Обстфельдер вскинул глаза на своего начальника:

– Комендант гарнизона арестовал их как заложников, потому что многие наши солдаты были найдены в городе убитыми. Заложников повесили на главной улице для примера и устрашения.

Паулюс стоял перед офицерами, чуть сгорбившись, лицо его нервно подергивалось. Он сказал:

– И по-вашему, этим можно приостановить действия партизан? А я полагаю, что такими методами достигается как раз обратное. Я отменил приказ Рейхенау о поведении войск на Востоке. Распорядитесь, чтобы это позорище немедленно исчезло». Эта виселица исчезла, но тысячи и тысячи воздвигались в других местах…

Отвлекаясь от возможных личных мотивов Паулюса, следует иметь в виду, что отмена приказа Рейхенау отражала глубокую тревогу более или менее дальновидных германских военных за исход войны. Немногим из них, не потерявшим окончательно человеческий облик, определенно не улыбалась перспектива оказаться на скамье подсудимых в случае поражения рейха, другие видели, что звериная нацистская идеология ослабляет силу ударов вермахта, ибо против фашизма на марше возможна только одна позиция – победа или смерть.

В предвидении летней кампании 1942 года немецкие профессиональные военные расстались с прошлогодними надеждами, внушенными в свое время нацистами, на крах Советского Союза по политическим причинам. Свое прозрение они не скрыли от политического руководства рейха. Наверное, по той причине, чтобы набить себе цену – Германии отныне предстоит полагаться только и исключительно на мощь вермахта.

Разведывательный отдел штаба сухопутных сил, со служебным педантизмом взвесив все «за» и «против», доложил: «В течение лета 1942 года в Советском Союзе не наступит политического и экономического поворота, который будет иметь решающее значение для победы». Оценив боевые возможности вермахта, составители докладной записки указали, что немецкие войска не смогут подорвать мощь Советской Армии настолько, чтобы наступил ее «военный крах».

Документ был представлен Гитлеру и К° в момент, когда карты легли на стол, – 28 июня 1942 года. В этот день начиналось германское наступление на юге.

Паулюс и Гот выступили

Несмотря на возражения Генерального штаба, члена Ставки, командующего Западным фронтом Г. К. Жукова, Сталин санкционировал наступление на южном крыле советско-германского фронта. В те недели, пока войска нашего Юго-Западного фронта готовились ударить на запад и отбить Харьков, мы потерпели тяжелое поражение в Крыму. Находившийся на Керченском полуострове представитель Ставки Мехлис, не компетентный в военных делах, навязал командованию Крымского фронта абсурдные решения. Коль скоро Мехлис во многом обеспечил широкий размах репрессий в армии в 1937–1938 годах, он оказывал цепенеющее воздействие на командный состав фронта, парализовав его. Результат – противник без большого труда овладел Керченским полуостровом, а затем довершил осаду Севастополя и штурмом взял город после 250-дневной героической обороны.

12 мая советские войска перешли в наступление, имея в виду освобождение Харькова. Они двинулись на запад как раз в том районе, где изготавливались к действиям ударные группировки врага, в первую очередь 6-я немецкая армия.

Хотя уже к исходу 17 мая Генеральный штаб усмотрел истинное положение вещей и просил Сталина дать разрешение немедленно прекратить наступление и, напротив, перейти к жесткой обороне, наши командующие юго-западного направления в эйфории успеха – войска местами продвинулись до 50 километров – убедили Ставку продолжить операцию. Итоги оказались прискорбными. Гитлеровцы нанесли контрудар и к 23 мая окружили значительную группировку наших войск, пробивавшихся на Запад. Снова мы потерпели крупное поражение. Стратегический фронт обороны оказался ослабленным. Это усугублялось крупнейшим промахом лично Сталина – он допускал возможность вражеского наступления летом 1942 года на двух направлениях – на Москву и на юге. Резервы Ставка разместила главным образом на центральном направлении, на юге врагу противостояли войска, сильно ослабленные в майских боях.

Между тем в полосе от Курска до Таганрога силы противника насчитывали свыше 900 тысяч человек. Более половины всех танковых и мотомеханизированных соединений, имевшихся у гитлеровцев на советско-германском фронте, были задействованы здесь. Немецкое наступление, начавшееся 28 июня, сразу привело к прорыву обороны на протяжении 300 километров и очень скоро в глубину на 150–170 километров. Немецкие дивизии достигли Дона и начали его форсирование западнее Воронежа. Стремительно продвигавшимся немецким войскам на какое-то время могло представиться, что повторяется 1941 год. Однако различие очень быстро почувствовали немецкие мотомеханизированные дивизии, устремившиеся к Воронежу. Соотношение сил было совершенно иным. Так, 30 июня 1942 года Сталин указал командованию Брянского фронта: «Запомните хорошенько. У вас теперь на фронте более 1000 танков, а у противника нет и 500 танков. Это первое. И второе – на фронте действия трех танковых дивизий противника у нас собралось более 500 танков, а у противника – 300–350 танков самое большее. Все зависит теперь от вашего умения использовать эти силы и управлять ими».

Указание Ставки выполнить во всем объеме не удалось, немецкие войска пробились к Воронежу и, хотя овладели частью города, 6 июля были остановлены. Дивизии 4-й танковой армии генерала Гота, втянувшиеся в уличные бои, понесли сокрушительные потери. Скоро немецкие танкисты стали называть Воронеж «проклятым городом», но брань не помогала – вместо стремительного марша бои на улицах. Танковые дивизии врага были скованы. Опасность дальнейшего продвижения на этом участке была ликвидирована, что опрокинуло расписание всей операции «Блау». Гитлер остро прореагировал на события под Воронежем, он был склонен винить во всем Бока, который был снят с поста командующего группой армий «Юг». Фюрер никак не мог взять в толк, что шел год 1942-й, а не 1941-й. Гитлер взял на себя командование войсками на южном крыле фронта.

16 июля 1942 года на полевом аэродроме под Винницей приземлились 16 самолетов, из которых высадились Гитлер с генералами, врачами и охранниками. Фюрер явился собственной персоной командовать наступлением на юге. В лесу, в 15 километрах от города, был подготовлен пункт управления «Вервольф» («Оборотень»). Гитлер со свитой разместился в легких деревянных домах, вокруг абсурдная по численности охрана, мощные оборонительные сооружения.

Завоевателям, явившимся на нашу землю, претило решительно все. Прелестный климат юга Украины они сочли для себя убийственным. Кретины, носившие высокие звания медиков, без труда убедили высшие чины рейха в том, что в «страшной России» они подвергаются опасности погибнуть от смертоносных болезней. Взгляд вокруг – под вечер комары. Значит, малярия (о которой в этих местах не слышали!). Окна домишек заделали мелкой сеткой, каждый день прием до рвоты отвратительного на вкус противомалярийного препарата атабрина. Под лучами солнца от стен недавно сколоченных домиков, залитых креозотом, исходил резкий запах. Фюрер стал жаловаться на нестерпимые головные боли, он возненавидел летний лагерь и верховное командование.

Горящий немецкий танк Pz.Kpfw. IV, подбитый в селе Рубежное под Харьковом

Но долг превыше всего! Фюрер стал лично руководить операциями на юге, иной раз ставя даже тактические задачи. Он повелел разделить войска на группы армий «А» и «Б», не забыв произнести проклятия в адрес Бока, нанесшего «катастрофический» вред.

Группа армий «А» должна была идти на Кавказ, а группа армий «Б», основную ударную силу которой составляла 6-я армия, на Сталинград, то есть продолжить наступление по двум расходящимся стратегическим направлениям. Вдруг Гитлера осенило – нужно усилить удар на юг, 4-й танковой армии, первоначально назначенной идти на Сталинград, вместе с 6-й приказали повернуть на Кавказское направление. В то время как солдатня армии Паулюса в клубах пыли двигалась на восток, через ее тылы с севера на юг прошли тысячи машин армии Гота, внесшие невероятный хаос. Больше того, Гитлер, уверовав, что Сталинград взять несложно, забрал ряд частей у Паулюса. В результате к 17 июля в 6-й армии, насчитывавшей в день начала операции «Блау» 20 дивизий, осталось 13. А геббельсовская пропаганда с упоением расписывала, как танковые дивизии вермахта катятся по донским степям. Такие дивизии действительно катились, но в основном от Дона на юг, в 6-й армии была только одна мотомеханизированная дивизия. И до 25 тысяч лошадей, тянувших интендантские повозки.

В отличие от минувшего лета советские войска отходили, в целом сохраняя свои силы. Многие недели легендарная советская 62-я армия с тяжелыми боями отступала на восток. «В то время, – пишет Г. К. Жуков, – 62-й армией командовал генерал-лейтенант Антон Иванович Лопатин. Он сделал все, что от него требовал воинский долг, и даже больше, поскольку хорошо известно, что враг действовал в численном превосходстве против войск армии А. И. Лопатина. И все же А. И. Лопатин предусмотрительно сохранил 62-ю армию для борьбы с противником в условиях города, где впоследствии враг был истощен, а затем уничтожен». Гитлеровским генералам нигде не удалось окружить советские войска, которые, нанося чувствительные удары врагу, сдавали пространство, но сохраняли свои силы.

Положение на южном направлении все более осложнялось, враг овладевал богатейшими областями Донбасса и Дона. С глубочайшей скорбью советские солдаты оставляли города и села, уничтожая при отступлении то, что было создано многолетним напряженным трудом советского народа, что было построено в годы предвоенных пятилеток. Это были тяжелейшие потери, враг занимал крупные города: 20 июля пал Ворошиловград, 25 июля немецкие войска вступили в Ростов. Бои завязались в большой излучине Дона, определенно выявилось стремление немецкого командования идти на Сталинград. 6-я немецкая армия продвигалась по донским степям среднесуточными темпами в 30 километров. Было необходимо поставить преграду на пути врага к Волге.

Приказ № 227!

Уже 12 июля был создан Сталинградский фронт, в который вошли войска бывшего Юго-Западного фронта. Фронту была поставлена задача – прочно оборонять рубеж по Дону от Павловска до Клетской и дальше к югу, от Клетской на Суровикино, Суворовский, Верхне-Курмоярскую.

Наступавшая в этом районе 6-я немецкая армия во второй половине июля насчитывала около 270 тысяч человек личного состава, 3000 орудий и минометов, около 500 танков. Армию поддерживали 1200 самолетов 4-го воздушного флота – лучшего соединения ВВС Германии. В него входил 8-й авиационный корпус пикирующих бомбардировщиков, подготовленных для взаимодействия с танками. В истребительных эскадрах – асы ВВС Германии.

Советские войска имели около 160 тысяч солдат и офицеров, 2200 орудий и минометов, 400 танков и около 700 самолетов. Большинство советских частей еще не стали прочно в оборону, а совершали марш в указанные им районы. И это при господстве противника в воздухе, в разгар безоблачного лета, в безлесной местности! Кое-где из-за действий вражеской авиации передвижение днем по дорогам стало невозможным.

17 июля 1942 года войска Сталинградского фронта на дальних подступах к городу вступили в бой с авангардами 6-й немецкой армии. Этот день и считается началом Сталинградской битвы.

Советские войска развернулись на фронте протяженностью свыше 500 километров. Наше командование применило тактику построения войск в два эшелона, оставляя сильные резервы.

Первые схватки на Сталинградском фронте не вызвали серьезной тревоги у гитлеровских генералов, они и не думали, что ввязываются в серьезное сражение. Быстрое продвижение вскружило им головы, в германских штабах ожидали, что удастся без труда сбить советские войска с оборонительных рубежей и через считанные дни увидеть долгожданную Волгу.

Задыхаясь в пыли, в палящий зной солдаты Паулюса упрямо лезли вперед, оставляя позади трупы. Ранеными набивали санитарные машины. Танки, машины, мотоциклисты жались к обочинам, пропуская в тыл эти «мясные фургоны», как их прозвали в войсках. За палаточными городками госпиталей негромкий шум, копают могилы, опускают гробы, бормотание капеллана, резкий залп, в землю вбиваются деревянные кресты. Кладбища в степи умножались.

Темпы продвижения гитлеровцев стали резко падать. Если 12–17 июля они проходили до 30 километров в сутки, то 18–22 июля не более 12–15 километров. За шесть-семь дней им едва удалось оттеснить передовые отряды наших войск на 70 километров – до главной полосы обороны на дальних подступах к городу. А по немецким планам город должен был быть взят 25 июля.

С каждым новым километром ожесточенность боев нарастала. 23 июля беспримерный подвиг совершили четверо бронебойщиков 84-го гвардейского стрелкового полка Петр Болото, Григорий Самойлов, Александр Беликов, Иван Алейников. После прорыва вражескими танками обороны полка они остались одни с двумя противотанковыми ружьями на высоте у Клетской. В атаку на высоту пошли 30 немецких танков, герои уничтожили 15. С наступлением темноты гвардейцы отошли. В этот день только в бою против 84-го гвардейского полка немцы потеряли 45 танков.

Командование 6-й германской армии, встретив упорное сопротивление в большой излучине Дона, решило прибегнуть к излюбленному маневру – нанести охватывающий удар, окружив советские войска. В штабе Паулюса наметили город Калач как место, где должны сомкнуться клешни германских дивизий. Затем, овладев переправами через Дон, устремиться на восток и с ходу ворваться в Сталинград.

То был решающий шаг к выполнению всей операции группой армий «Б» «Фишрейер» («Серая цапля») – после овладения Сталинградом повернуть на юг и дойти до Астрахани, полностью парализовав движение по главному руслу Волги. Одновременно по Дону должны были быть созданы оборонительные позиции, с тем чтобы обеспечить развитие немецкого наступления на Кавказе. Стратегически группа армий «Б» (30 дивизий) в тот момент содействовала выполнению группой армий «А» (41 дивизия) основной задачи – захвата Кавказа. Но Советское Главнокомандование навязало свою волю врагу, заставив его дать решающее сражение под Сталинградом, что привело к срыву германского плана всей кампании 1942 года.

Честолюбивый замысел Паулюса устроить советским войскам «котел» западнее Калача был сорван в исключительно тяжелых боях.

Атаки, контратаки в полыхающих зноем июльских степях… Танковые сражения… Свирепые бомбардировки гитлеровской авиации. К 26 июля врагу удалось прорвать фронт 62-й армии. В кровопролитных боях советские солдаты сумели задержать продвижение противника. Очень тяжелые бои развернулись и южнее, где дальние подступы к Сталинграду прикрывала 64-я армия.

Серьезность обстановки потребовала от командования Сталинградского фронта принятия незамедлительных мер – советские 1-я и 4-я танковые армии были введены в бой на стадии формирования. Они понесли тяжелые потери, но дивизии Паулюса приостановились, у самой 6-й армии не было больше сил.

В ставке Гитлера замешательство. Гальдер записывает в дневнике 30 июля:

«На докладе у фюрера слово было дано генералу Йодлю, который высокопарно объявил, что судьба Кавказа решится под Сталинградом. Поэтому необходима передача сил из группы армий «А» в группу армий «Б».

Начался лавинообразный процесс перекачки сил на Сталинградское направление. В группу армий «Б» пришли два армейских корпуса. Для усиления ударной группировки против Сталинграда Гитлер вернул в ее состав 4-ю танковую армию, уже переброшенную из-под Воронежа южнее и продвигавшуюся на Кавказ. Эта армия нанесла удар вдоль железной дороги Тихорецк – Сталинград, намереваясь ворваться в город с юго-запада.

Сражение вступало в критический этап. В эти дни по частям и соединениям Красной Армии был оглашен приказ № 227 народного комиссара обороны от 28 июля 1942 года, в котором была сказана суровая правда о положении на советско-германском фронте:

«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает все новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге… У нас стало намного меньше территории, стало быть, меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину…

Пора кончать отступление, ни шагу назад. Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности…

Можем ли мы выдержать удар, а затем отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов. Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины…

В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…

Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно явиться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования!»

Приказ № 227 сыграл исключительную роль в усилении сопротивления Красной Армии. Он был немедленно разъяснен войскам и встречен с полным пониманием. Лишний раз подтвердилось громадное значение морального фактора для хода вооруженной борьбы. Гитлеровцы довольно быстро узнали об этом приказе и связали с ним возросшую стойкость советских солдат в оборонительных боях. Германский генерал Дерр, участник сражения под Сталинградом, писал:

«Примерно с 10 августа на всех участках фронта было отмечено усиление сопротивления противника».

Советские войска перешли к жесткой обороне.

Командующий 64-й армией генерал М. С. Шумилов подчеркивает, что после получения приказа № 227 «части армии ни одного раза не оставили без приказа ни одного метра советской земли, и, например, 126-я дивизия во главе с командиром дивизии легла костьми на оборонительном рубеже, но без приказа не отошла».

Приказ № 227 вошел в летопись Великой Отечественной войны. В тех условиях не было иного выхода: лишь сказав «ни шагу назад», можно было сдержать натиск смертельного врага, угрожавшего самому существованию нашей Родины.

Сталинград…

Еще когда Сталинградская битва только разгоралась, Берлин прокричал на весь мир, что вермахт штурмует неприятельскую крепость. Если говорить о духе защитников города-героя, то так оно и было, но с точки зрения чисто военной Сталинград, конечно, не был крепостью. Речь шла об обороне крупного города.

Сталинград, в прошлом Царицын, за годы Советской власти превратился в промышленный центр. В растянувшемся на несколько десятков километров вдоль Волги городе накануне войны насчитывалось 445 тысяч жителей. Здесь было 126 промышленных предприятий, в том числе 29 союзного значения. Гордость страны – Сталинградский тракторный завод выпустил свыше 50 процентов тракторов, имевшихся тогда в Советском Союзе. В городе работали другие крупные заводы: «Баррикады», сталелитейный завод «Красный Октябрь», были судоверфи и большая электростанция СталГРЭС.

Стратегическое значение города было очевидно, и уже с осени 1941 года на подступах к Сталинграду началось сооружение оборонительных полос. Решение об этом было принято Государственным Комитетом Обороны 13 октября 1941 года, а через десять дней, 23 октября, в Сталинграде был создан городской комитет обороны, сосредоточивший в своих руках всю полноту военной и гражданской власти. В лютую зиму 1941/42 года на работах по строительству укреплений на подступах к городу было занято 195 тысяч человек. Внешний обвод обороны был вынесен за десятки километров западнее города, включая в себя укрепления полевого типа по левому берегу Дона. За ним ближе к Сталинграду сооружались внутренний и средний обводы.

Весной 1942 года выяснилась необходимость переделки и ремонта многих оборонительных сооружений, в июле 1942 года было принято решение о срочном строительстве четвертого оборонительного обвода непосредственно на окраинах.

Во всех этих работах помимо специальных частей активнейшее участие принимали жители города и области. Многие учреждения Сталинграда, не работавшие непосредственно на нужды фронта, закрылись, и их сотрудники в полном составе вышли на строительство оборонительных рубежей. А с июля 1942 года налеты вражеской авиации перестали быть редкостью. На подступах к Сталинграду в общей сложности было отрыто 2750 километров окопов и ходов сообщения, 1860 километров противотанковых рвов, оборудовано около 85 тысяч площадок и позиций для огневых средств. Однако по состоянию на 17 июля готовность рубежей по огневой системе составляла пять процентов. Доделки производились в непосредственной близости от врага, часто под обстрелом германской авиации и артиллерии.

Красноармейцы ведут огонь из пулемета ДШК по самолетам противника в Сталинграде

Хотя только в июле 1942 года Сталинград стал прифронтовым городом, жители начали испытывать тяготы воздушных налетов уже с октября 1941 года. Зимой 1941/42 года бомбы на Сталинград сбрасывали одиночные самолеты, первый массированный налет (около 50 самолетов) был произведен в ночь с 22 на 23 апреля 1942 года. Летом 1942 года бомбардировки участились. Противник стремился парализовать Сталинград как транспортный узел – удары с воздуха наносились по железнодорожным станциям, подъездным путям, атаковывались суда на Волге, минировался фарватер. Одновременно гитлеровские воздушные пираты пытались разбить промышленные предприятия и терроризировать население, проводя беспорядочные бомбардировки жилых кварталов.

Нараставшая угроза с воздуха потребовала решительного укрепления противовоздушной обороны. В Сталинграде был развернут корпусный район ПВО, в состав которого помимо мощной зенитной артиллерии входила истребительная авиация. Были созданы многочисленные группы самозащиты. Задолго до начала боев в черте города были подготовлены бомбоубежища. Укрытий от вражеской авиации хватало в общей сложности на 220 тысяч человек.

Фронт приближался к Сталинграду, который становился его непосредственным тылом. 14 июля Указом Президиума Верховного Совета СССР Сталинградская область была объявлена на военном положении. 20 июля собрался городской партийный актив – ЦК ВКП(б) потребовал от Сталинградского обкома партии повысить темпы работы промышленности и укрепить оборону города. Было необходимо обеспечить потребности войск, сражавшихся у ворот Сталинграда. Все промышленные предприятия прилагали громадные усилия к наращиванию выпуска военной продукции. В июле тракторный завод получил переходящее Красное знамя ГКО за перевыполнение плана выпуска танков. На судоремонтном заводе в Красноармейском районе стали строиться бронекатера. На предприятиях Сталинграда производились орудия, минометы, стрелковое вооружение, боеприпасы. И это в тяжелейших условиях прифронтового города, под бомбардировкой с воздуха, при нехватке сырья!

В июле были приняты меры эвакуации в Заволжье населения города. Хотя в конечном счете было эвакуировано почти 400 тысяч человек, до начала борьбы непосредственно в городе очень немногие жители покинули Сталинград. Сталинградцы не допускали мысли, что враг захватит город, и стремились сделать все, чтобы помочь его защите.

Из Сталинградской областной партийной организации, насчитывавшей в канун войны 58 тысяч коммунистов, более 33 тысяч ушло на фронт. Оставшиеся трудились не покладая рук на производстве, вступили в народное ополчение, созданное по инициативе рабочих тракторного завода. В народное ополчение добровольно вступило 13 600 человек. Было сформировано 83 истребительных батальона. Всем им пришлось вступить в бой, когда враг прорвался к городу.

Враг не прошел

С начала августа на дальних подступах к Сталинграду шло кровопролитное сражение – несмотря на непрерывное наращивание сил, немецкие войска не могли прорвать оборону советских армий. Тем не менее враг, хотя и медленно, наползал на город. Сталинградский фронт растянулся на 700 километров, и 5 августа в интересах удобства управления он был разделен на два – Сталинградский и Юго-Восточный. Для координации действий фронтов в Сталинград был направлен начальник Генерального штаба генерал-полковник А. М. Василевский. 9 августа Ставка Верховного Главнокомандования приказала командующим фронтами генерал-полковнику А. И. Еременко и генерал-лейтенанту В. Н. Гордову:

«Иметь в виду как тов. Еременко, так и тов. Гордову, что оборона Сталинграда и разгром врага, идущего с запада и юга на Сталинград, имеют решающее значение для всего нашего советского фронта. Верховный Главнокомандующий обязывает как генерал-полковника Еременко, так и генерал-лейтенанта Гордова не щадить сил и не останавливаться ни перед какими жертвами для того, чтобы отстоять Сталинград и разбить врага».

Под Сталинградом складывалась исключительно острая обстановка – две армии, 6-я и 4-я танковая, соперничая друг с другом, остервенело рвались к городу. День и ночь не затихали бои, советские войска предпринимали частые контратаки в районах, где обозначалась угроза прорыва. Так, 9 августа был нанесен сильный контрудар в южном секторе внешнего сталинградского обвода, где противнику удалось выйти на расстояние 30 километров от города. В этих боях приняли участие три курсантских полка: Красногвардейский, 1-й и 3-й Орджоникидзевские. Противник был отброшен с большими потерями, и угроза Сталинграду с юго-запада временно ликвидирована.

Однако гитлеровцы усилили свое давление с запада, и советские войска к середине августа были вынуждены отойти на левый берег Дона, на внешний обвод обороны. Позади месяц напряженного сражения – хотя враг все еще удерживал инициативу, за это время германские дивизии продвинулись всего на 60–80 километров. 13 августа командование двух советских фронтов было снова объединено. Командующим фронтом стал генерал А. И. Еременко. Он решил сосредоточить основные усилия против 6-й немецкой армии, организовав контрудар с форсированием Дона, а против 4-й немецкой танковой армии, пытавшейся пробиться с юго-запада, ограничиться упорной обороной. Силы Сталинградского фронта были перегруппированы.

В труде «Великая победа на Волге», вышедшем в 1965 году под редакцией и при жизни Маршала Советского Союза К. Рокоссовского, сказано:

«Такое решение в целом могло отвечать только требованиям Ставки ВГК, но в сложившейся обстановке оно было невыполнимым, заранее обреченным на неудачу. И в этом заключается грубая ошибка, допущенная генерал-полковником А. И. Еременко».

Красноармейцы в бою у горящего дома в Сталинграде

20–21 августа почти одновременно открылись наступательные действия фронта и немецкой 6-й армии. На одном участке советские войска форсировали Дон и начали продвигаться вперед, а на другом – реку форсировали немецкие дивизии и стали сосредоточиваться в районах Вертячий, Песковатка и севернее. К исходу 22 августа враг создал здесь, на левом берегу Дона, плацдарм протяжением по фронту в 45 километров и стал быстро накапливать силы по наведенным через реку мостам.

В пять утра 23 августа ударная группировка врага – пять дивизий – выступила с плацдарма, прорвала оборону советских войск и рванулась к Волге. Немецкие танки и мотопехота быстро приблизились к внутреннему обводу обороны, который только-только заняла советская 35-я гвардейская дивизия. Южнее станции Котлубань передовой отряд дивизии попал под удар многократно превосходивших его сил противника. Советские воины отбили пять атак, сумев задержать немецкую мотопехоту. Но остановить немецкие танки дивизии оказалось не по силам.

Свыше 100 танков 16-й танковой дивизии 14-го танкового корпуса к четырем часам дня достигли берега Волги северо-западнее Сталинграда, в районе Рынок. Они оказались примерно в километре от цехов тракторного завода, но в пробитый танками коридор пока не смогли вступить немецкие мотомеханизированные и пехотные дивизии. Тем не менее над городом нависла смертельная опасность – советский фронт был разрезан, в самом городе не было достаточно войск для организации мощного контрудара.

То, что немцы наконец увидели великую русскую реку, вызвало у врага неописуемый восторг, докатившийся до ставки. Там наверняка припоминали – совсем недавно Гитлер, предвкушая германскую колонизацию, плотоядно ухмыляясь, разглагольствовал: «Волга станет нашей Миссисипи!» На марше через степь среди немецких солдат не умолкали разговоры о красоте и плодородии «русских прерий», хозяевами которых отныне становились они. «Раса господ» тут же показала зубы.

Во второй половине дня 23 августа 4-й воздушный флот совершил террористический налет на Сталинград. Небо над городом буквально потемнело от вражеских самолетов – в этот день было отмечено свыше 2 тысяч самолето-вылетов противника. Беспорядочно сбрасываемые фугасные и зажигательные бомбы вызвали в густо застроенном городе большие разрушения и грандиозные пожары. Два месяца до того стояла жаркая погода без дождей, очаги пожаров слились в громадный костер. Тушить пожары было трудно – разбит водопровод, повсеместно нарушена связь. Улицы превращались в адово месиво, женщины и дети метались среди горящих зданий, тщетно ища укрытия. Жители погибали под обломками зданий, заживо сгорали, задыхались в убежищах, погребенных под тоннами земли и развалин.

«Многое пришлось пережить в минувшую войну, – писал генерал Еременко, – но то, что мы увидели в Сталинграде 23 августа, поразило нас как тяжелый кошмар. Беспрерывно то там, то здесь взметались вверх огненно-дымные султаны бомбовых разрывов. Из района нефтехранилищ огромные столбы пламени взмывали к небу и обрушивали вниз море огня и горького, едкого дыма. Потоки горящей нефти и бензина устремлялись к Волге, горела поверхность реки, горели пароходы на сталинградском рейде, смрадно чадил асфальт улиц и тротуаров, мгновенно, как спички, вспыхивали телеграфные столбы… Стоял невообразимый шум, надрывавший слух адской дисгармонией самых разнообразных звуков. Визг летящих с высоты бомб смешивался с гулом взрывов, скрежетом и лязгом рушащихся построек, потрескиванием бушевавшего огня. В этом хаосе звуков отчетливо выделялись стоны и проклятия гибнущих, плач и призывы о помощи детей, рыдания женщин».

Городу был нанесен катастрофический ущерб. Злодеяния 4-го воздушного флота не прошли для него даром – 23 августа над Сталинградом было сбито 120 гитлеровских стервятников.

Одного из сбитых воздушных бандитов доставили на командный пункт фронта. «Вводят немецкого летчика, довольно молодого, с холеным, надменным лицом, – вспоминал генерал Еременко. – Приказываю переводчику спросить воинское звание и фамилию пленного. Раздаются громкие лающие звуки: лейтенант имперских военно-воздушных сил, барон такой-то.

– Спросите, что он имеет сказать командующему фронтом? – снова говорю я переводчику.

Снова звучит резкий голос военнопленного. Заявив о том, что он служит в подразделении, которым командует внук канцлера Германской империи князя Отто фон Бисмарка, вражеский летчик просит сохранить ему жизнь…

– Почему вы сожгли Сталинград? – спросил я в упор, с ненавистью глядя на этого молокососа. Ведь это он и ему подобные в течение сегодняшнего дня превратили город в руины. Он побледнел, как-то сжался и растерянно произнес: «Таков был приказ фюрера…» О планах фашистов на будущее этот недоросль ничего не знал. Приказал отправить пленного в тыл. Предположив, что его поведут на расстрел, барон вдруг мертвенно побледнел и, круто повернувшись ко мне, со слезами на глазах вновь попросил пощадить его. Пошатываясь, он вышел».

В тот день, 23 августа, враг, ворвавшись в северную часть города, встретил не только немногочисленные части, срочно выдвинутые на угрожаемый участок, но и истребительные батальоны, и отряды народного ополчения, сформированные из рабочих тракторного завода, заводов «Красный Октябрь» и «Баррикады». По поручению горкома партии тракторный завод направил прямо из цехов 60 танков, другие заводы дали около 40 орудий. Танковые экипажи и орудийные расчеты состояли главным образом из рабочих.

Начальник 1-го истребительного батальона К. А. Костюченко впоследствии рассказывал: «Наступил момент решительных действий. Штаб 1-го истребительного батальона объявил боевую тревогу. Буквально через 30 минут батальон был в сборе. Многие явились прямо с работы, из заводских цехов, не успев снять спецовки и смыть машинное масло с рук. Все с волнением спешили узнать, почему объявлена тревога. Узнав об опасности, сурово хмурили брови и молча брали оружие. Батальон вскоре выступил на позицию – к Мокрой Мечетке.

Шли не на учебное занятие, как это было вчера, а в сражение. За спиной оставался родной город, любимый завод». Участник тех героических событий генерал-майор А. А. Сараев писал: «В районе завода первыми приняли бой сводный отряд двух учебных танковых батальонов, находившихся на территории танкодрома тракторного завода, и рабочий истребительный батальон заводов СТЗ, «Красный Октябрь» и «Баррикады», собранный по тревоге и вооруженный танковыми пулеметами и винтовками. На танки, сходившие с конвейера завода, сели рабочие и также двинулись в бой». 25 августа Сталинград был объявлен на осадном положении.

Попытка врага с ходу ворваться на территорию тракторного завода была отбита. С подходом стрелковых частей 28 августа вооруженные отряды рабочих сдали им свои участки. Позиции советских войск на северо-западной окраине города стабилизировались. Советское командование приложило громадные усилия, чтобы ликвидировать коридор длиной 60 километров и шириной 8 километров, который немецкий 14-й корпус проложил к Волге. Упорными контратаками удалось сузить его до 4 километров, однако противник лихорадочно укреплял «стенки» коридора, подбрасывая одновременно через него подкрепления 14-му танковому корпусу. До 30 августа немецкие танки, прорвавшиеся к Волге, были практически отрезаны от главных сил. Они получали снабжение по воздуху или проталкивая через коридор колонны грузовиков в сопровождении танков.

Выдающийся советский военачальник генерал армии А. В. Горбатов в своих мемуарах рассказал, как он в это критическое время по поручению штаба фронта налаживал оборону на северной окраине Сталинграда. Ему, старому военному с громадным опытом, вступившему в бой с немцами в июле 1941 года, и летом 1942 года многое было непонятно и непривычно. Прежде всего почему немцы так далеко прошли по нашей земле. В мемуарах он написал:

«Стойкость наших войск на Волге вошла в историю. Они отразили бесчисленные атаки. Фашисты не вышли к Волге, хотя она находилась от них всего лишь на дальности пистолетного выстрела. Почему же мы не смогли организовать оборону, когда враг был от города на расстоянии артиллерийского выстрела?

Ведь тогда вести оборону было куда легче.

В эти тревожные дни я много думал о том, как же это случилось, что мы оказались на Волге. Можно ли объяснить это только тем, что нападение противника было внезапным? Нет, дело не только в этом, думал я и все больше склонялся к тому, что одной из причин наших неудач на фронте является недостаток квалифицированных кадров командного состава: сколько опытнейших командиров дивизий сидит на Колыме, в то время как на фронте подчас приходится доверять командование частями и соединениями людям хотя и честным, и преданным, и способным умереть за Родину, но не умеющим воевать».

Сам А. В. Горбатов только в марте 1941 года вернулся в армию после трех с половиной лет мытарств по тюрьмам и лагерям, куда он был брошен по ложному обвинению. Перед глазами Горбатова стоял его друг, прекрасный командир 9-й кавалерийской дивизии К. Ушаков. Раненный 18 раз в боях за Родину, четырежды награжденный орденами, Ушаков томился в заключении. «Перед отъездом из бухты Находка, – писал Горбатов, – я нашел Костю Ушакова в канаве, которую он копал. Небольшого роста, худенький, он, обессиленный, сидел, склонив голову на лопату. Узнав, что я завтра уезжаю, он просил сказать там в Москве, что он ни в чем не виноват и никогда не был «врагом народа». Горбатов все передал, но Ушаков вскоре умер в лагере…

Теперь, даже у берегов Волги, на втором году войны, все приходилось пожинать горькую жатву 1937 года в армии.

Нередко неумение организовать бой компенсировалось сверхчеловеческими усилиями бойцов и командиров.

В эти дни беспримерный подвиг совершили 33 бойца 1379-го стрелкового полка 87-й стрелковой дивизии под командованием младшего лейтенанта А. Г. Евтифеева, младшего лейтенанта Г. А. Стрелкова, политрука Л. И. Ковалева и старшины Д. И. Пуказова. Они были окружены 24 августа в районе Малой Россошки. Положение отчаянное – на группу советских воинов наступало до батальона пехоты и 70 танков. Бойцы, имевшие на вооружении только винтовки, автоматы, гранаты, бутылки с горючей смесью и одно противотанковое ружье, не дрогнули. Политрук Ковалев просто сказал: «Товарищи! Дело обстоит так: или враг нас, или мы его. Я думаю, что мы его». В многочасовом бою герои подбили 27 танков, истребили 150 гитлеровцев, а с наступлением ночи сумели отойти к своим войскам. А сколько подвигов остались неизвестными! Каждый красноармеец и командир до конца выполнял свой долг, не щадя жизни, внося посильную лепту в конечную победу.

Советские артиллеристы ведут огонь из 76,2-мм дивизионной пушки под Сталинградом

Мужество и героизм защитников Сталинграда поражали врага. В. Адам писал о боях 14-го танкового корпуса на окраине завода:

«Советские войска сражались за каждую пядь земли. Почти неправдоподобным показалось нам донесение генерала танковых войск фон Виттерсгейма, командира 14-го танкового корпуса. Пока его корпус вынужден был драться в окружении, оттуда поступали скудные известия. Теперь же генерал сообщил, что соединения Красной Армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда, проявляющего исключительное мужество. Это выражается не только в строительстве оборонительных укреплений и не только в том, что заводы и большие здания были превращены в крепости. Население взялось за оружие. На поле битвы лежат убитые рабочие в своей спецодежде, нередко сжимая в окоченевших руках винтовку или пистолет. Мертвецы в рабочей одежде застыли, склонившись над рычагами разбитого танка. Ничего подобного мы никогда не видели. Генерал фон Виттерсгейм предложил командующему 6-й армией отойти от Волги. Он не верил, что удастся взять этот гигантский город. Паулюс отверг его предложение».

За проявленные колебания командир 14-го танкового корпуса тут же поплатился своим постом.

«Я убит подо Ржевом»

Отзвуки сражения у Сталинграда слышал весь мир. Туда были оттянуты лучшие германские войска, но они не могли ничего поделать – город стоял. Война против СССР и в 1942 году шла не так, как рассчитывал фюрер. В начале августа немецкая разведка доложила: Советский Союз наращивает свой военный потенциал, показатель чего – все новые и новые танковые части, которые вводятся в дело на решающем участке – Сталинградском направлении.

Гитлер разбушевался. «Я вождь величайшей промышленной державы! – орал он, потрясая тонкие стены штабного барака под Винницей. – Я, опирающийся на величайшего гения всех времен (Шпеера), я, заставляющий трепетать весь мир одним движением, я в поте лица произвожу 600 танков в месяц. А вы осмелились сказать мне, что Сталин производит в месяц 1000!» Он отшвырнул разведывательные сводки, которые были, конечно, ошибочными – в СССР тогда выпускалось ежемесячно свыше 2000 танков.

У Сталинграда рассеивались надежды на успехи, а в ставке Гитлера нарастала напряженность. С середины июля с каждым днем усиливалось давление войск Западного и Калининского фронтов на немецкую группу армий «Центр» в районе Ржева. Масштаб сражения, которым руководил Г. К. Жуков, быстро расширялся – советские войска связывали все больше вражеских дивизий. В результате германское командование не могло не только изъять отсюда войска для подкрепления действовавших у Сталинграда, но и направило против Г. К. Жукова дивизии, уже назначенные на юг, к Паулюсу.

9–10 августа у небольших рек Вазуза и Гжать разыгралось встречное танковое сражение, в котором с обеих сторон приняло участие до 1500 танков. Немцы понесли тяжелые потери, поле боя осталось за нами. Хотя продвижение наших войск в этой Ржевско-Сычевской операции было сравнительно невелико – до 30–45 километров, ее значение огромно – у врага было разбито 16 дивизий, а на подкрепление группы армий «Центр» гитлеровцам пришлось направить 12 дивизий. То было первое успешное летнее наступление наших войск. Г. К. Жуков в который раз продемонстрировал свой полководческий дар. Но наши потери в этой операции были исключительно велики.

23 августа немцы вышли к Волге, а 24 августа командование группы армий «Центр» обратилось с просьбой к фюреру прекратить любые поползновения контратак на фронте. Войска не могли больше нести такие потери. Гитлер был вне себя. Начальник генерального штаба Гальдер в ответ на заявление Гитлера потребовать от войск большей твердости потерял присутствие духа и огрызнулся, пробормотав что-то в том духе, что под Ржевом «тысячами гибнут наши прекрасные пехотинцы и лейтенанты». В припадке неудержимой ярости Гитлер бросил: «Вы, герр Гальдер, протиравший штаны на стуле в Великую Войну (1914–1918 гг.), как и в эту, вы осмеливаетесь говорить мне о солдатах! Вы, не имеющий даже нашивки о ранении на мундире!» – И Гитлер ткнул пальцем в собственную черную нашивку на груди. Преступники, единодушно развязавшие войну против СССР, теперь начали грызться. Коль скоро с войсками под командованием Г. К. Жукова ничего нельзя было поделать, Гитлер нашел выход: на совещании в ставке 31 августа он распорядился: «Сталинград: мужскую часть населения уничтожить, женскую – вывезти». Для исполнения очередного злодейского плана оставалось малое – взять город, который, однако, стоял, как скала.

Сталинград не сходил с уст нацистского руководства. Гитлер был склонен усматривать в неминуемом, как ему представлялось, падении города некое счастливое предзнаменование для рейха. 6 сентября он заверил собравшихся у него на узком совещании: «Сосредоточив усилия на защите Сталинграда, русские совершают серьезную ошибку… Если бы русские не решили стоять в Сталинграде, они бы сделали это в другом месте, это лишь доказывает, что название может придать данному месту значение, не соответствующее его истинной ценности. Ибо для большевиков было бы зловещим предзнаменованием потерять Сталинград, поэтому-то они до сих пор удерживают и Ленинград! Уже по той причине я, отказывался, чтобы мое имя или имена моих коллег присваивались чему-нибудь, что может подвергнуться опасностям войны, – городу или линкору».

Германские войска получали непрерывные приказы, один свирепее другого, – во что бы то ни стало взять штурмом город. Понукаемые командованием, гитлеровские дивизии, не обращая внимания на потери, на отдельных участках сумели вклиниться в советский фронт. Утром 29 августа 4-я танковая армия, сосредоточив массу войск и техники, прорвала центр обороны 64-й советской армии, создав угрозу с тыла советским войскам. Поскольку локализовать прорыв не удалось, 31 августа 62-я и 64-я армии отошли на средний оборонительный обвод. До 12 сентября советские войска удерживали здесь свои позиции. Противнику удавалось продвинуться вперед только в тех случаях, когда держать оборону было буквально некому. На западной окраине пригорода Минина легли до последнего человека солдаты двух батальонов 244-й стрелковой дивизии, только тогда враг мог ступить дальше. Несмотря на громадное превосходство в силах на главных направлениях, гитлеровцы не смогли добиться своих целей. Тем не менее к концу 12 сентября на фронте 64-й армии враг сумел выйти на подступы к Волге, изолировав 62-ю армию. Советские войска были вынуждены закрепиться на городском оборонительном обводе.

В боях с середины августа по 12 сентября советские солдаты сорвали намерение гитлеровцев захватить Сталинград силами 6-й и 4-й танковой армий. Враг был остановлен в основном у городских окраин. Продвижение к ним обошлось немцам дорого: только за первые десять дней сентября вражеская группировка потеряла 24 тысячи убитыми, на подступах к городу было уничтожено свыше 500 танков.

Огонь и сталь против захватчиков Советское командование подкрепляло словами правды. В листовке, обращенной к немецким «солдатам-фронтовикам в районе Сталинграда», в сентябре 1942 года говорилось: «Обильно льется ваша кровь под Сталинградом и стекает на пыльную степную землю. За любую попытку продвинуться вперед вы платите тысячами трупов… Солдаты-фронтовики! Вы набьете под Сталинградом – красным Верденом – себе кровавых шишек. А эсэсовцы и вся нацистская банда шумят в тылу. А что, вы и дальше хотите жертвовать своей жизнью ради них? Сдавайтесь в плен русским. Пусть дохнут толстобрюхие гитлеровские крысы».

Листовка к солдатам 513-го полка 295-й пехотной дивизии:

«Кровью ваших товарищей обозначен ваш путь в Сталинград… За время с 10 по 20 сентября ваша дивизия понесла тяжелые потери: 1600 солдат убитыми и больше чем в два раза раненными. Вспомните вашего товарища Грисхаммера! Этот умный парень выбрался из сталинградского ада: он сдался в плен… Он советует вам последовать его примеру, солдаты! Поторапливайтесь! Ибо все, кто продолжает преступную войну, будут беспощадно уничтожаться. Русские резервы уже прибыли».

К сожалению, в то время можно было ссылаться только на отдельных немецких солдат, предпочитавших плен смерти… Сражение, бушевавшее у Сталинграда, засасывало все новые германские дивизии, подрывая группу армий «А», действовавшую на Кавказе. Если в июле группа армий «Б», наступавшая на Сталинградском направлении, насчитывала 30 дивизий, то к исходу августа здесь было 69 дивизий, а через месяц – 81 дивизия. Соответственно группа армий «А» к сентябрю 1942 года уменьшилась до 29 дивизий.

Центр тяжести борьбы на советско-германском фронте переместился под Сталинград.

В ставке Гитлера грызня

То, что это произойдет, было неожиданностью для высшего немецкого генералитета, известного шаблонностью своего стратегического мышления. Коль скоро их планы рассыпались, тевтонские тугодумы в лучшем случае подбирали обломки прежних замыслов, но не были в состоянии коренным образом пересматривать стратегию. Главное – они, вышколенные в традициях презрения к России, высокомерного «европейского» склада ума, так и не могли взять в толк, что в интеллектуальном отношении высшее наше командование – наследники русского военного гения – было неизмеримо выше немецкого. Тупик германского наступления объясняется прежде всего тем, что советские командующие навязывали свою волю противнику.

Под прессом неудач назревал генеральный кризис немецкого военного руководства. Гальдер, очевидно попавший в немилость, удвоил рвение в своем привычном образе действия в отношении фюрера. Один из германских офицеров, присутствовавший на совещаниях у Гитлера, пометил в дневнике: «Начальник генерального штаба всеми силами стремится сгладить обстановку… (штабные офицеры) разъярены тем, как он не упускает ни малейшей возможности полить грязью бывшего главнокомандующего (Браухича) и иногда очень хитро пытается возложить ответственность (за неблагоприятное развитие событий) на решения и идеи, не соответствующие взглядам Гитлера. Сегодня, например, Гальдер сказал: «Мой фюрер! Если бы фельдмаршал чаще прислушивался к вам и ко мне, мы уже были бы там-то и там-то».

Лесть больше не помогала, Гитлер подыскивал преемника Гальдеру, не упуская случая обрушить гнев на высшее командование. Ослабленная группа «А» завязла на Кавказе. 9 сентября Гитлер снимает ее командующего фельдмаршала Листа, взяв на себя командование ею. Фюрер заметил: «У моих фельдмаршалов кругозор не больше отверстия в унитазе». Культурные «европейцы» с генеральскими погонами, кичившиеся честью мундира, безмолвно выслушивали брань из уст ефрейтора первой мировой войны. Он перестал приглашать их к обеду. Смолчали.

Безропотная покорность господ военных окончательно взбесила Гитлера, с начала сентября он перестал подавать руку Кейтелю и Йодлю, служившим ему с собачьей преданностью. Последний в ужасе комментировал: «Ну где фюреру найти генерала, подобного мне, и более убежденного национал-социалиста!» Честь касаться руки Гитлера им была возвращена в конце января 1943 года, когда немцы в Сталинграде находились при последнем издыхании.

Во время перепалок в ставке Гитлеру, пусть почтительно, несколько раз напоминали, что та или иная неудача – следствие его личных приказов. В ответ он злобно огрызался: «Все генералы лгут» – и поручил с 12 сентября посадить на совещаниях в ставке трех стенографистов, чтобы генералам не было повадно задним числом попрекать его, главнокомандующего, решения которого всегда безупречны – смотри стенограмму! Ежедневно записывалось до 500 страниц, которые педантично складывались в сейфы. «Когда мы побеждаем в бою, – наставительно заявил Гитлер, – мои фельдмаршалы расхватывают лавры, а когда мы терпим неудачу, они указывают на меня». Эсэсовского адъютанта Шульце Гитлер возвел в ранг личного адъютанта, и отныне пугающе громадный капитан СС торчал на всех совещаниях.

Человеческая дрянь, собравшаяся под главенством фюрера, погружалась в бездонное болото склок. С Кавказа Гитлеру имели неосторожность прислать кинохронику – с превеликими трудностями вермахт водрузил флаг на Эльбрусе. Альпинисты вермахта ожидали похвал, а получили разнос – нужно думать о «покорении не вершин, а русских». Гитлер, рассматривая на карте клин, протянувшийся до Сталинграда, северный фланг которого держали венгерские и итальянские войска, потребовал подкрепить их оборону немецкими частями, а для этого вывести из Сталинграда хотя бы танковую дивизию: «Сталин может повторить хитрость 1920 года, использованную против белогвардейцев, – ударить через Дон у Серафимовича на Ростов». Генералы тупо смотрели на карту, слова фюрера падали в пустоту – из Сталинграда нельзя было взять ни одного солдата, ни один танк. Больше месяца Гитлер повторял приказ. Никаких результатов. После войны Гальдер и К° сочинят версию: фланги остались без подкреплений по вине Гитлера.

Все они изнывали там, в ставке фюрера под Винницей, в последние дни необычайно жаркого лета 1942 года. Историограф ставки записывал: «Как мы ни мечтаем о дожде и прохладной погоде, мы страшимся и их. Хлынут потоками дожди, и в считанные минуты все здесь превратится в болото, а влажная жара, как говорят, в этих местах пагубна. В этом лесном лагере мы кое-как выносим жару, но мы и не помышляем выйти из тени деревьев». Прошлой зимой эта нечисть сокрушалась по поводу русских морозов, теперь плакала от жары.

Крепко разладилось в голове вермахта – верховном главнокомандовании – к осени 1942 года, но гремящий безмозглый динозавр германской военной мощи делал свое дело. Война продолжалась, миллионы немецких солдат, видевшие перед собой только непосредственные цели – руины дома в Сталинграде или горную вершину на Кавказе, пытались лезть вперед, рассчитывая на наживу. В речи на всю Германию 21 октября 1942 года Геббельс обозначил их идеалы: «Однако никто не думает, что мы, немцы, вдруг оказались охваченными новой моралью. Нет, мы боремся за владение землей, за нефть и железо, за поля с колыхающейся пшеницей. Это возбуждает наших солдат, и за это они погибают».

Этих роботизированных автоматов без души, запрограммированных на убийство, можно было остановить только силой.

Под Сталинградом Жуков!

К оборонительному сражению на Волге было приковано внимание Ставки Советского Верховного Главнокомандования. Она отдавала директивы.

Сразу после 23 августа, дня выхода немецких танков к Волге, находившимся у Сталинграда представителю ГКО Г. М. Маленкову, представителю Ставки А. М. Василевскому и командующему войсками фронта А. И. Еременко предписывалось: «Первое – обязательно и прочно закрыть нашими войсками дыру, через которую прорвался противник к Сталинграду, окружить прорвавшегося противника и истребить. У вас есть силы для этого, вы это можете и должны сделать.

Второе – на фронте западнее и южнее Сталинграда безусловно удерживать свои позиции, частей с фронта не снимать для ликвидации прорвавшегося противника и безусловно продолжать контратаки и наступление наших войск с целью отбросить противника за пределы внешнего сталинградского обвода».

В директиве объяснялось и как именно сделать это:

«Противник прорвал ваш фронт небольшими силами. У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника. Соберите авиацию обоих фронтов и навалитесь на прорвавшегося противника. Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымами в изобилии, чтобы запугать врага. Деритесь с прорвавшимся противником не только днем, но и ночью. Используйте вовсю артиллерийские и эрэсовские силы… Самое главное – не поддаваться панике, не бояться нахального врага и сохранить уверенность в нашем успехе. И. Сталин».[7]

Военачальники и политический деятель Маленков постарались выполнить указание Сталина. Они отдали соответствующие приказы войскам, бои вспыхнули с новой силой, но к исходу августа обе армии, защищавшие Сталинград, – 62-я и 64-я – отошли на средний, а затем ко 2 сентября на внутренний оборонительный обвод…

26 августа генерал армии Г. К. Жуков был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего. На следующий день Жуков у Сталина в Кремле. Генерал армии был порядком раздосадован – его оторвали от руководства крупной операцией, перспективы которой были многообещающими. С одним условием – нужно было бы иметь еще одну-две армии. Их Сталин не дал. Сталин приказал отправиться под Сталинград и уже 2 сентября нанести удар с севера, «чтобы не допустить потери Сталинграда». 29 августа Жуков прилетел в район Сталинграда для организации контрнаступления против группировки противника, вышедшей к Волге, чтобы соединиться с 62-й армией. Для этого стягивались 1-я гвардейская, 66-я и 24-я армии.

Они еще далеко не изготовились, как Г. К. Жуков получил телеграмму за подписью Сталина:

«Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленной помощи. Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и к северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь сталинградцам. Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду».

Жуков связался по телефону со Сталиным и доложил, что войска смогут перейти в наступление 5 сентября. «Думаете, – ответил И. В. Сталин, – что противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?.. Еременко утверждает, что противник может взять Сталинград при первом же нажиме, если вы немедленно не ударите с севера». Жуков сообщил, что он не разделяет эту точку зрения.

Контрнаступление советских армий началось 5 сентября и продолжалось около десяти дней. Сколько-нибудь значительного продвижения, не говоря уже о соединении с 62-й армией, достигнуто не было. Советские войска вводились в бой иногда прямо с марша, атаковывали в лоб, не имея достаточной артиллерийской поддержки и прикрытия с воздуха. Однако ввиду обозначившейся угрозы штаб Паулюса перебросил в этот район некоторые части из Сталинграда, что ослабило натиск врага в городе.

12 сентября Жуков, вернувшийся в Москву, доложил Сталину, что с наличными силами прорвать боевые порядки врага нельзя. Для достижения успеха необходимо ввести в дело стратегические резервы, а они были неприкосновенны. Нельзя было по примеру немцев вводить в дело все. «Верховный, – писал Г. К. Жуков, – достал свою карту с расположением резервов Ставки, долго и пристально ее рассматривал. Мы с Александром Михайловичем отошли подальше от стола в сторону и очень тихо говорили о том, что, видимо, надо искать какое-то иное решение.[8]

– А какое «иное» решение? – вдруг, подняв голову, спросил И. В. Сталин.

Я никогда не думал, что у И. В. Сталина такой острый слух. Мы подошли к столу.

– Вот что, – продолжал он, – поезжайте в Генштаб и подумайте хорошенько, что надо предпринять в районе Сталинграда. Откуда и какие войска можно перебросить для усиления сталинградской группировки…»

Замысел дальнейших действий, обсужденный Жуковым и Василевским, сводился к тому, чтобы активной обороной, без чрезмерного расточения сил измотать противника, а тем временем подготовить в районе Сталинграда мощный удар, который привел бы к изменению стратегической обстановки на юге. Уже на той стадии было очевидно, что основные усилия следует употребить против флангов сталинградской группировки, на которых находились румынские войска. Начать контрнаступление можно было к середине ноября – в октябре завершалось формирование стратегических резервов. Видимо, к этому времени германские войска будут обескровлены непрерывным штурмом города.

«Не вызывало сомнений, – писал А. М. Василевский, – что, несмотря на наши неудачи, намеченный врагом на лето 1942 года стратегический план оказался им не только не выполненным, но и сорванным героической обороной наших войск… 6-я и 4-я танковая армии втянуты в затяжные и уже фактически безрезультатные для них бои на узком участке фронта непосредственно под Сталинградом, а фланги этой ударной группировки прикрыты более слабыми во всех отношениях и тяготившимися войной румынскими войсками. Большая протяженность обороны румынских войск и отсутствие за ними немецких резервов еще более усугубляли уязвимость здесь вражеской обороны».

В сентябре наметки плана, предусматривавшего удар по оперативному тылу группировки противника, действовавшей против Сталинграда, были доложены И. В. Сталину. Предусматривался глубокий охват западнее Дона, что предотвращало опасность быстрого маневрирования врага своими резервами и противодействия советскому наступлению. Осуществление этого плана дало бы возможность окружить и уничтожить сталинградскую группировку врага и сорвать попытки деблокировать ее с запада. И. В. Сталин предложил «еще подумать и подсчитать наши ресурсы».

Как раз в тот день, 12 сентября 1942 года, когда в Кремле решались долгосрочные стратегические проблемы Сталинградского сражения и намечался разгром врага, в ставке Гитлера под Винницей состоялось совещание фюрера с командующим группой армий «Б» Вейхсом и командующим 6-й немецкой армией Паулюсом. Гитлер заверил обоих генерал-полковников: «силы русских находятся на грани истощения» и сопротивление под Сталинградом имеет местное значение. Контрманевра советских войск опасаться не приходится. Сталинград нужно взять в кратчайший срок, чтобы не допустить «превращения города во всепожирающий фокус на длительное время».

Начало решающего штурма наметили на 14 сентября, взятие Сталинграда – к 26 сентября.

Генеральный штурм отбит

13 сентября немецкие войска бросились на приступ советских позиций в центральной части города, намереваясь выйти к Волге. Ударные группировки врага имели по 100–250 танков.

Перед ними оборонялись советские 62-я армия, в командование которой вступил генерал В. И. Чуйков, и 64-я армия генерала М. С. Шумилова, занимавшие фронт общей протяженностью 65 километров. Соотношение сил на 40-километровом участке обороны 62-й армии выглядело следующим образом: у противника – 100 тысяч человек, у нашей армии – 54 тысячи человек, орудий и минометов – соответственно 2 тысячи и 900, танков – 500 и 110.

Натиск врага достиг невиданной силы, день 14 сентября оказался одним из самых тяжелых в Сталинградской эпопее. Как обычно бывало в Сталинграде, советские солдаты не дожидались, пока на них навалятся немецкие танки, а в предрассветном сумраке упредили врага дерзкой контратакой. По суворовскому принципу «удивить – значит победить». Поднимавшиеся из развалин, пробиравшиеся в лабиринты руин, конечно, понимали под победой очень скромные свершения – расстроить планы врага на этот день. И победили! Только к двенадцати часам дня немцы оправились и двинулись в наступление.

Шедших в атаку подпирали несметные резервы. «Наши бойцы, – писал Чуйков, – снайперы, бронебойщики, артиллеристы, притаившиеся в домах, в подвалах, в дзотах, за углами улиц, видели, как пьяные гитлеровцы соскакивали с машин, играли на губных гармошках, бешено орали и плясали на тротуарах. Захватчики гибли сотнями, но свежие волны резервов все больше наводняли улицы… Историки утверждают, что в великих сражениях у выдающихся полководцев нередко не хватало только одного батальона, чтобы добиться решающей победы. Я думаю, что у Паулюса в эти дни было много лишних батальонов, чтобы разрезать 62-ю армию пополам и выйти к Волге. Но мужество наших бойцов сводило на нет все усилия врага».

Тем не менее к концу дня вражеские танки и автоматчики прорвались к вокзалу Сталинград-I. Положение 62-й армии становилось критическим. Перелом в ходе боя произошел в результате переброски в город в ночь с 14 на 15 сентября гвардейской дивизии под командованием генерал-майора А. И. Родимцева.

Ветеран дивизии полковник И. А. Самчук писал о переправе головного отряда:

«В сумерки батальон подошел к переправе. Отсюда отчетливо виден горящий город, содрогающийся от разрывов бомб. На фоне огромного зарева четко вырисовываются силуэты разбитых зданий… Вот к причалу подходят два катера. Противник заметил их и открыл ураганный огонь. Посадка невозможна, и катера уходят чуть ниже по течению. Однако это не меняет положения, обстрел не прекращается. Тогда командир батальона принимает решение произвести посадку личного состава под огнем. И вот уже первый катер идет к правому берегу. Вокруг рвутся снаряды и мины, поднимая огромные водяные столбы. Кажется, что в Волге кипит вода… При подходе к причалу центральной переправы к катеру потянулись длинные очереди трассирующих пуль. Открыли огонь вражеские автоматчики и пулеметчики… Катер замедляет ход и начинает разворачиваться. Гвардейцы, не дожидаясь швартовки, прыгают в воду, быстро преодолевают мелководье и завязывают бой на берегу. В результате ожесточенного боя, часто переходившего в рукопашную схватку, бойцы передового отряда выбили противника с береговой полосы».

Гвардейцы отбили захваченный немцами вокзал, многие кварталы и пресекли попытки врага выйти к реке в центре города. 16 сентября дивизия А. И. Родимцева очистила от гитлеровцев Мамаев курган – высоту, господствующую над городом и великой рекой. Отныне вплоть до середины января 1943 года Мамаев курган и его подступы превратились в место неслыханных, ожесточенных схваток.

Однако южнее гитлеровцам удалось прорвать нашу оборону, они захватили район Купоросное и зацепились за берег Волги. Острие вражеского клина вышло к реке на стыке с 64-й армией. Несмотря на все усилия, восстановить положение не удалось, и 62-я армия оказалась изолированной от других частей фронта.

В полусотне километров западнее, в Голубинке, где находился штаб 6-й армии, толпы корреспондентов немецких газет осаждали Паулюса, допытываясь, когда город будет взят. «Теперь в любой момент», – бодро заверял он, а скрывшись от газетчиков, жадно курил, пытался унять боли в животе на нервной почве. В Германии ряд газет отпечатали специальные выпуски с кричащим заголовком на первой странице «Сталинград пал!». В последний момент министерство Геббельса задержало тираж, запросив подтверждения у Паулюса. Его не последовало.

А в Сталинграде на изуродованной бомбами и снарядами земле, в дымящихся руинах ни на минуту не остывало сражение. Советские войска несли большие потери, но не отступали. Попадавшие в окружение умирали в бою, но не сдавались. В этой борьбе оборона советских войск никогда не была пассивной, все время предпринимались контратаки. Многие ключевые позиции по многу раз переходили из рук в руки. Немецкая авиация постоянно висела над полем боя, группами, по 50–60 самолетов, нанося бомбовые удары. Она не оставалась безнаказанной – мужественные летчики советской 8-й воздушной армии оказывали поддержку наземным войскам, совершив за первые тринадцать дней штурма города более 4 тысяч боевых самолето-вылетов.

К 15 сентября все переправы через Волгу в черте города были уничтожены врагом. Для эвакуации раненых, доставки подкреплений, боеприпасов и снаряжения использовались бронекатера. Чудеса героизма проявили моряки Волжской военной флотилии. Гибли корабли, падали сраженные снарядами и пулями моряки, но флотилия жила, продолжая боевую работу. Ежедневно под огнем совершались сотни рейсов – между правым и левым берегом. Снабжение 62-й армии всецело зависело от стойкости волжских моряков. Они перевезли десятки тысяч человек, многие тысячи тонн грузов. Военные корабли флотилии взаимодействовали с наземными войсками, уничтожая живую силу и технику врага.

Мрачные немецкие солдаты с величайшим озлоблением продолжали штурм. «Гитлеровцы поняли, – замечает Чуйков, – что город нахрапом не возьмешь, что кусается он очень больно. В дальнейшем они стали действовать осмотрительнее: атаки подготовляли тщательно и в бой шли уже без гармошек, без песен, плясок… Прямо скажем: шли на верную смерть.

– Земля у Волги стала скользкая от крови, и гитлеровцы скользили по ней, как по наклонной, к своей гибели, – говорили защитники города».

Дело было не только в том, что немцы по-прежнему слепо выполняли приказы, требовавшие во что бы то ни стало взять город. Лишала душевного равновесия простая мысль – пройдены тысячи километров, а ныне вермахт застрял в километре-другом, а иной раз в сотне метров от цели наступления – Волги. Сверкающая полоса воды манила к себе, казалось, она была совсем рядом. Каждое утро над рекой вставало слепящее солнце, навстречу ему бросались германские войска, но каждый вечер все меньше ветеранов видели закат. Их поглощал Сталинград. Ночью над мертвым городом стояло зловещее зарево, видное за десятки километров.

Подобранный в Сталинграде дневник рядового 94-й немецкой дивизии Гофмана отчетливо показывает, как менялось настроение гитлеровских вояк. В записях, относящихся к лету 1942 года, наивный оптимизм. «Выйти на Волгу и взять Сталинград для наших армий не такое уж сложное дело. Фюрер знает, где у русских слабое место, победа близка» (29 июля); «Какие большие просторы занимают Советы, какие богатые поля можно иметь здесь после войны! Лишь бы скорее ее закончить. Верно, фюрер доведет дело до конца» (2 августа); «Уже виден дымящийся город (Сталинград). Радостно на душе – приближается конец войны. Так говорят все» (4 сентября).

Вот часть Гофмана втянулась в город.

11 сентября. «Куда ни посмотришь – огонь, пожары. Русские пушки и пулеметы стреляют из горящего города. Фаталисты-фанатики».

13 сентября. «Русские дерутся с отчаянием диких зверей, в плен не идут, а подпускают близко и потом забрасывают гранатами».

16 сентября. «Наш батальон с танками наступает на элеватор, из которого валит дым, – там горит хлеб, его, кажется, подожгли сами русские: варварство. Батальон несет большие потери. В ротах осталось не более 60 человек. В элеваторе засели не люди, а черти, которых не берут ни огонь, ни пули».

18 сентября. «Идет бой в элеваторе. Там русские смертники, командир батальона говорит: «Этим смертникам комиссары приказали умереть в элеваторе». Если все дома в Сталинграде будут так обороняться, то из наших солдат никто не вернется в Германию».

22 сентября. «Сопротивление русских в здании элеватора сломлено. Наши вышли к Волге. В здании элеватора найдено около 40 трупов русских. Среди них половина в морской форме – морские дьяволы. Захвачен один пленный, тяжело раненный, который не может говорить или притворяется. Весь наш батальон по численности меньше штабной роты».

40 героев перебили почти целый немецкий батальон!

26 сентября. «После взятия элеватора русские сопротивляются с таким же упорством. Их совсем не видно, они засели в домах и подвалах и бьют со всех сторон, в том числе и с тыла – варвары, пользуются бандитскими приемами. В кварталах, занятых два дня тому назад, откуда-то появились русские солдаты, и бой разгорелся с новой силой. Наши люди гибнут не только на передовой линии, но и в тыловых, уже занятых кварталах… Сталинград – это ад!»

Втянувшись в уличные бои, германское командование стало менять тактику. В атаку на избранный объект шел батальон или полк при поддержке танков. Сталинградское сражение складывалось из бесчисленных схваток. 62-я армия в специфических условиях боя в городе стала создавать в ротах и батальонах штурмовые группы. Это дало возможность придать еще большую активность обороне.

В глубоком отчаянии немецкий участник боев записывал: «Упорно, невероятно упорно сопротивление сталинградцев. Бой идет даже не за улицы, не за кварталы. Отстаивается каждый подвал, каждая ступенька. Целый день ведется сражение за одну-единственную лестничную клетку. Ручные гранаты летят из комнаты в комнату. Вот мы уже, кажется, захватили этот этаж, он твердо в наших руках, но нет, противник получил по горящим крышам подкрепление, и снова разыгрывается ближний бой. Артиллерия и эскадры бомбардировщиков превращают город в груду камня, на жилые дома и заводы непрерывно обрушивается ураганный огонь. Пятьдесят немецких солдат штурмуют ближайший дом. Через несколько часов он взят, но двадцать из них убиты. Еще два дома – и последний уцелевший солдат, хрипя, зовет на помощь. Да, Сталинград пожирает немецких солдат. Каждый метр стоит жизней. В бой бросают все новые и новые батальоны, а уже на следующий день от них остается какой-нибудь взвод».

С 13 по 26 сентября враг атаковал в центре города. Итог? Гитлеровцам удалось несколько потеснить войска 62-й армии и, в первый раз разрубив ее, выползти к Волге. Цена: 6 тысяч убитых, уничтожено 170 танков и 200 самолетов. Несли потери и наши войска, непрерывно требовались пополнения. С 12 по 28 сентября только 62-я армия получила из резерва Ставки более пяти стрелковых дивизий.

В боях за каждый дом

Очередной срок взятия Сталинграда, установленный Гитлером, истекал, а город-герой стоял. Разъяренный фюрер 24 сентября прогнал с поста начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера. Гальдер ревел белугой в штабе, некий генерал откомментировал: обидно, выброшен, как собачка, напачкавшая на ковер. 58-летний Гальдер в конечном счете был избран козлом отпущения за совместные промахи с фюрером и некоторое время спустя посажен за колючую проволоку концентрационного лагеря Дахау, где до конца войны имел возможность размышлять о минувших операциях.

Место Гальдера занял фанатически преданный нацистам генерал К. Цейтцлер. То было начало новой перетряски верховного командования, пришли молодые гении. Цейтцлеру было 47 лет. Его приступ к деятельности на новом поприще был многообещающим. «Я присутствовал при том, – писал Адам, – как раздался телефонный звонок из генерального штаба. Начальник генерального штаба генерал пехоты Цейтцлер был лично у аппарата и по приказу Гитлера передал следующую директиву: «Красная Армия разбита, она уже не располагает сколько-нибудь значительными резервами и, следовательно, не в состоянии предпринять серьезные наступательные действия. Из этого основополагающего тезиса надо исходить каждый раз при оценке противника». Паулюс был потрясен столь ошибочной оценкой противника».

Потрясение потрясением, но Паулюс продолжал верно служить фюреру, а генеральный штаб, списывая на словах со счетов Красную Армию, стягивал к Волге все, что удавалось собрать, что не было сковано активными действиями наших войск на других фронтах. В октябре в состав ударной группировки Паулюса прибыло около 200 тысяч человек обученного пополнения. Учитывая, что защитники Сталинграда прочно укрепились в развалинах города, из резерва главного командования к Волге привезли 90 артиллерийских дивизионов (свыше 1000 орудий калибром более 75 миллиметров). Еще 50 тысяч человек. Для штурма позиций советских войск поспешно доставили в основном воздухом примерно 40 саперных батальонов, то есть помимо перечисленных частей еще 30 тысяч человек.

Германские войска, потерпев неудачу в центре города, с 27 сентября по 8 октября сконцентрировали усилия на других направлениях. Они бросились на штурм заводских поселков и нанесли удар в районе Орловки. Двинулись очертя голову, за что были жестоко наказаны. Среди атаковавших была рота, состоявшая из немолодых ветеранов, многие из них воевали еще в первую мировую войну. 43-летний лейтенант возглавил бросок, прямо под удар наших штурмовиков. Он успел укрыться в воронке, где продрожал остаток дня. Ночью лейтенант облазил окрестности, тщетно ища своих солдат. Из 120 поднявшихся за ним утром вернулось 30.

Не спасало положения и то, что каждой атаке предшествовали сумасшедший артобстрел и массированная бомбардировка с воздуха. Гитлеровцы пытались буквально вбить в землю все живое. Особые надежды штаб Паулюса возлагал на 71-ю пехотную дивизию, прозванную в вермахте «везучей». В свое время в битве под Верденом в первую мировую войну эта дивизия взяла главные форты французской сверхкрепости. Ее командир генерал-лейтенант Гартман видел смысл жизни в служении нацизму. Теперь дивизия наступала на поселок Красный Октябрь.

Куда бы ни совались немцы, везде отпор был сокрушительным. В боях в эти дни особенно отличались прославленные гвардейцы 37-й дивизии генерала В. Г. Жолудева. Они на деле показывали, что означал лозунг, родившийся в войсках: «За Волгой для нас земли нет!» – никогда не отступали, а если приходилось умирать, писал Чуйков, то «с песней и возгласами: «За Родину!», «Не уйдем и не сдадимся!»

Из протокола заседания комсомольской организации в гвардейской дивизии Гурьева.

«Слушали: О поведении комсомольцев в бою.

Постановили: В окопе лучше умереть, но не уйти с позором. И не только самому не уйти, но сделать так, чтобы и сосед не ушел.

Вопрос к докладчику: Существуют ли уважительные причины ухода с огневой позиции?

Ответ: Из всех оправдательных причин только одна будет приниматься во внимание – смерть».

Собрание прервала двенадцатая за день немецкая атака.

Буквально устилая землю трупами, вражеские войска лезли к Волге. Севернее и южнее устья реки Царицы враг вышел к Волге на участке шириной до 10 километров. Немцы бросились было «сматывать» фланги советских войск – ударили вдоль берега. Не удалось! Тогда, пытаясь добиться успеха, гитлеровцы попытались просочиться через советскую оборону, чтобы нанести удар с тыла. Так, в ночь на 1 октября до 300 немецких солдат через водосточную трубу пробрались на берег Волги в тыл 13-й гвардейской дивизии и намеревались одновременно с наступлением с фронта опрокинуть советские войска. Хитроумный план провалился – гитлеровцы, выползшие к Волге через водосточную трубу, были уничтожены.

В начале октября 62-я армия обороняла фронт незначительной глубины протяженностью 25 километров. Практически вся дивизионная артиллерия была оставлена на левом берегу. За Волгой также была сосредоточена мощная фронтовая артиллерийская группа, насчитывавшая 250 орудий и минометов. Артиллеристы поддерживали огнем войска, сражавшиеся в городе, а также стали проводить сильные контрподготовки. Как только поступали сообщения о скоплении противника на исходном рубеже для атаки, на сосредоточенные немецкие войска обрушивался ливень снарядов советской артиллерии. Части врага несли большие потери, и его атаки расстраивались.

Гитлеровская авиация, как и раньше, действовала над городом. Однако в период 27 сентября – 8 октября количество самолето-вылетов врага стало постепенно падать. В то же время советская авиация наращивала усилия, и ежедневно действовало уже больше советских, чем немецких, самолетов. С особой тревогой штаб 6-й армии отмечает: «Русское господство в воздухе по ночам достигло невыносимой степени. Солдаты не могут отдохнуть, их силы на пределе. Мы несем чрезмерные потери в технике и живой силе. Армия просит командование группы армий «Б» нанести дополнительные дневные и ночные удары по вражеским аэродромам, чтобы поддержать солдат на линии фронта». Но в воздухе к нашей 8-й воздушной армии в сентябре 1942 года присоединилась 16-я воздушная армия под командованием генерала С. И. Руденко.

Постепенно и с возрастающей быстротой накапливались признаки того, что мощь германской группы армий «Б» ослабевает. Враг мог вести наступление лишь в черте города. Советское Верховное Главнокомандование, внимательно прощупывая пульс сражения, не только заботилось об укреплении обороны в Сталинграде, но и исподволь создавало ударные группировки фронтов для последующих действий против флангов гитлеровских войск, вгрызшихся в Сталинград.

28 сентября 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования переименовала Сталинградский фронт, основные силы которого оказались вне города, в Донской. Командующим фронтом был назначен генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. Войска, сражавшиеся в Сталинграде, входившие раньше в Юго-Восточный фронт, отныне стали называться Сталинградским фронтом. Его командующим остался генерал-полковник А. И. Еременко.

Положение оставалось опасным, советские войска были прижаты к Волге, в ряде мест их оборона была разобщена. Сражение не стихало ни на час, противники сошлись вплотную, вступая в рукопашную схватку.

В ужасающей мельнице смерти, в которую превратился Сталинград, от прежнего состава 62-й армии практически никого не осталось. А впереди предстоял новый штурм, который гитлеровцы именовали «генеральным». За октябрь в город по решению Ставки было направлено более шести доукомплектованных дивизий. В свою очередь германское командование, готовясь уничтожить последних защитников и взять наконец Сталинград, стянуло в город части с флангов группировки, полностью заменив их румынскими войсками.

С воздуха вместе с бомбами летели немецкие листовки, в которых расписывалась неминуемая гибель защитников Сталинграда. Все возможности полиграфии были использованы, чтобы подчеркнуть безнадежность их положения перед лицом немецкой техники. Вероятно, немецкие пропагандисты сочли своим шедевром заявление, включенное в листовки: «Гитлер будет считать дезертиром каждого красноармейца и командира, который уйдет на левый берег Волги». В редкие промежутки между выстрелами из вражеских укрытий, иной раз в нескольких метрах, неслись вопли: «Рус, скоро буль-буль у Вольга». Думали запугать, но истерические нотки в голосах выдавали страх…

Что-то готовится

С середины сентября в штабах и войсках под Сталинградом находились представители Ставки Г. К. Жуков и А. М. Василевский. Они, естественно, оказывали помощь советом и делом командованию фронтов, но ни словом не обмолвились о своей основной задаче – подготовке грандиозного контрнаступления. Заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков и начальник Генерального штаба А. М. Василевский в эти недели часто летали в Москву и, не задерживаясь там, возвращались на фронт. В конце сентября Еременко встретился с Жуковым и затеял обстоятельный разговор об общей обстановке. Жуков свел беседу к текущим фронтовым делам, а «на вопрос А. И. Еременко о плане более мощного контрудара, – вспоминал Жуков, – не уклоняясь от ответа, я сказал, что Ставка в будущем проведет контрудары большой силы, но пока для такого плана нет ни сил, ни средств».

5 октября И. В. Сталин предупредил командующего Сталинградским фронтом о том, что противник готовится захватить Сталинград, «Противник может осуществить свое намерение, – писал И. В. Сталин, – так как он занимает районы переправ через Волгу как на севере, так и в центре и на юге от Сталинграда. Чтобы предотвратить эту опасность, надо оттеснить противника от Волги и вновь захватить те улицы и дома Сталинграда, которые противник отобрал у Вас. Для этого необходимо превратить каждый дом и каждую улицу Сталинграда в крепость… Требую, чтобы Вы приняли все меры для защиты Сталинграда. Сталинград не должен быть сдан противнику».

А. И. Еременко вместе с членом Военного совета Н. С. Хрущевым 6 октября докладывают Сталину свое мнение, как поразить врага. Сначала они объяснили прошлое: «Благодаря тому, что мы возлагали большие надежды на помощь с севера, в которой, безусловно, были уверены и рассчитывали, что она придет через 3–5 дней, а поэтому не усилили своевременно войск, дерущихся за Сталинград; в результате – помощь с севера не пришла, а войска, защищающие Сталинград, понесли большие потери, помощь же по их усилению запоздала. Это и привело к тому, что противник подошел к стенам Сталинграда, а на отдельных участках вклинился в город».

Далее указывалось: «Решение задачи по уничтожению противника в районе Сталинграда нужно искать в ударе сильными группами с севера в направлении Калач и в ударе с юга с фронта 57-й и 51-й армий в направлении Абганерово… Если эти соображения будут Вами утверждены, план операции немедленно будет Вам представлен».

9 октября в Ставку отправляется обещанный план: «Я уже в течение месяца обдумываю этот вопрос… Как мыслится сам план проведения операции?

В этой операции должны сыграть решающую роль 3-й гвардейский кавалерийский корпус и две-три мехбригады, которые должны, невзирая ни на какие трудности марша, выйти в район Калач, где взорвать все переправы от Вертячий до Калач и занять оборону фронтом на восток. Этим закупорить противника на восточном берегу Дона одной кавдивизией, а мехбригадой прикрыться на реке Лисичка фронтом на Запад, порвать все переправы на этой реке… Я считаю, что нужно, наконец, потребовать от конницы решать задачи по ее характеру по глубокому вторжению рейдом. Эта задача легко выполнима за сутки, так как расстояние всего 60–80 километров… Операцию нужно начать 20–22.10.42, так как в этот период появляется полнолуние и ночь становится светлой. Этим нужно воспользоваться, и большую часть пространства преодолевать ночью… Нужно войск – 100 истребителей, танков KB – 10, Т-34–48, Т-70–40, обученных бойцов – 15 тысяч.

Прошу утвердить план операции. Еременко. Хрущев».

Разумеется, никаких мер во исполнение предложенного командованием Сталинградского фронта не последовало. Подготовка контрнаступления у Сталинграда в интересах сохранения тайны пока шла исключительно через Г. К. Жукова и А. М. Василевского. Бессмертные герои – бойцы и командиры 62-й и 64-й армий честно и до конца выполняли выпавший на их долю воинский долг. А штаб Сталинградского фронта постоянно повышал их боевой дух надлежащими обращениями. Так, например, во всех частях и соединениях фронта было прочитано обращение, написанное Еременко вместе с Хрущевым, датированное 18 октября:

«Наша общая ближайшая задача: отстоять Сталинград! Это наш священный долг перед Родиной, и мы его выполним – отстоим славный город, уничтожим врага под Сталинградом!

К нашему упорству в борьбе с фашистами нужно добавить всю мощь пехотного оружия. Каждый боец должен гордиться и считать за честь – как можно больше истребить фашистов огнем из винтовки, пулемета и автомата…

Помните, товарищи, в ближнем бою огонь пехоты больше всего наносит потерь противнику. Поэтому всем бойцам, находящимся в бою, надо вести огонь частый, залповый, смотря по обстановке.

Частый огонь – при наступлении противника, при отражении его атак, при своем наступлении.

Редкий огонь – для беспокойства врага и по одиночным целям, для контроля местности, чтобы не давать продвигаться по ней врагу.

Залповый огонь вести по скоплению конницы, по скоплению пехоты, по колоннам и машинам, по самолетам и т. д.

Мощный огонь пехоты уложит всех фашистов в могилу.

Туда им и дорога!

Обращаемся ко всем командирам и бойцам с требованием и призывом: больше организованности, больше упорства в бою, проявляйте широкую активную инициативу в бою. Больше нажим на врага. Залезай в каждую щель боевого порядка противника! Проникай в его глубину, уничтожай врага беспощадно всюду!

Призываем вас, товарищи, к тому, чтобы к 25-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции поднести подарок нашей Родине – очистить от врага занятые районы Сталинграда.

В бой, товарищи! Никакой пощады врагу!»

Это обращение читалось в войсках тогда, когда они не выходили из тяжелейших боев.

Еще один штурм отбит

На 14 октября было намечено взятие Сталинграда, в этот день германские войска пошли на «генеральный штурм». При глубине советских боевых порядков не более 3 километров ее можно было бы пройти за каких-нибудь два часа… На участок фронта в 4 километра – район тракторного завода и завода «Баррикады» – ринулись три пехотные и две танковые дивизии врага. Такой бомбардировки с воздуха, которую испытали сталинградцы, раньше не было – за день было отмечено три тысячи самолето-вылетов вражеской авиации. На советские войска обрушился ураганный артиллерийский огонь. Отдельных разрывов снарядов и бомб не было слышно, все слилось в чудовищный грохот. Гарь, дым и пыль снизили видимость в солнечный день до 100 метров.

Противник ворвался на территорию тракторного завода. То, что по сталинградским критериям находилось в «тылу», – командные пункты частей и соединений – стало ареной боя. «Командные пункты полков, – писал Чуйков, – остались на месте. Борьба велась до последнего патрона. Командир 37-й дивизии генерал Жолудев авиабомбой был засыпан в своем блиндаже. Его откопали бойцы из охраны штаба армии и привели ко мне в блиндаж. Управление частями его дивизии взял на себя штаб армии. Сведения от войск поступали противоречивые, уточнять их становилось все труднее и труднее. Командные и наблюдательные пункты полков и дивизий разбивались снарядами и бомбами. Многие командиры погибли. На командном пункте армии погибло 30 человек. Охрана штаба армии не успевала откапывать людей из разбитых блиндажей. Управление войсками осуществлялось главным образом по радио… Окруженные и отрезанные гарнизоны продолжали драться».

В эти страшные дни «генерального штурма», 14–18 октября, враг, хотя и вторично разрезал 62-ю армию, не смог сломить сталинградцев. Чудеса доблести и героизма, умения вести бой показали 95-я дивизия В. А. Горишного, 37-я гвардейская дивизия В. Г. Жолудева, 112-я дивизия И. Е. Ермолкина, группа С. Ф. Горохова, 138-я дивизия И. И. Людникова, 84-я танковая бригада Д. Н. Белого. Советские войска понесли большие потери и были оттеснены на небольшие «островки» у берега реки. Но враг не мог взять Сталинград, хотя в его руках оказалась большая часть города.

Историограф 14-й немецкой танковой дивизии, участвовавшей во взятии тракторного завода, писал:

«Это была жуткая, изнуряющая борьба на земле и под землей, в развалинах и подвалах большого города, его индустриальных кварталах… Танки карабкались через горы мусора и обломков, скрежеща, пробирались через чудовищно разрушенные заводские цехи, стреляли с ближних дистанций вдоль заваленных улиц и тесных заводских дворов. Иной бронированный колосс вдруг сотрясался и разрывался на части под грохот детонирующей вражеской мины. Но это еще можно было вынести. Дальше же был глубокий, как бездонное ущелье, круто обрывающийся к реке волжский берег, здесь разгорелись самые ожесточенные схватки».

Но стоило гитлеровцам продвинуться, как советские солдаты контратаковали:

«И все, что было завоевано вечером в жаркой борьбе, к утру оказывалось снова потерянным… все начиналось сначала: ураганный огонь, пикирующие бомбардировщики, дым и чад, часами заслонявшие солнце. Но положение почти не изменялось, а боеспособность наших войск таяла, как масло на солнце».

Город выстоял, советские войска с флангов поддерживали защитников. 19 октября Донской фронт провел наступление, заставившее Паулюса вывести из города значительную часть танков и артиллерии, а также оттянуть авиацию против продвигавшихся вперед советских частей.

Примерно в это же время нанесла фланговый удар и 64-я армия. Это облегчило положение сталинградцев.

С величайшим реализмом Чуйков в своих мемуарах подводит итоги отражению «генерального штурма»:

«Мы были так обессилены, что сомневались, сумеем ли отразить новые атаки свежих резервов противника, однако все по-прежнему были готовы драться до последнего человека и патрона. Как никогда, окреп наш боевой дух. Если бы нам приказали почему-либо оставить город, мы, солдаты, офицеры и генералы, поняли бы этот приказ как ложный, как измену Родине и за Волгу не ушли бы.

Точку немецкому натиску в последний день октября поставили сталинградцы – измученные, поредевшие войска 62-й армии сами перешли в наступление! Итоги его по масштабам уличных боев были внушительны – кое-где удалось отбить у врага до 100 метров земли.

В ходе «генерального штурма» немецкие дивизии были измотаны и обескровлены. С начала ноября противник в Сталинграде приступил к оборудованию обороны – устанавливались проволочные заграждения, минировались отдельные участки, строились блиндажи и укрытия. Но это не означало, что гитлеровцы отказались от намерений ликвидировать советские войска, державшиеся в Сталинграде. Солдатам 62-й армии пришлось пережить еще немало тяжелых моментов. Время от времени штаб Паулюса затевал операции для ликвидации очагов обороны расчлененных советских войск. Эти операции обычно терпели неудачу, враг откатывался на исходные позиции, неся тяжелые потери.

Воины 62-й армии к этому времени стали непревзойденными мастерами тяжелейшей борьбы в условиях города. Разбитые бомбами и снарядами каменные дома превратились в неприступные крепости. В историю вошел Дом Павлова, который обороняли солдаты 7-й стрелковой роты 42-го гвардейского полка 13-й гвардейской дивизии во главе с сержантом Я. Ф. Павловым. Два месяца держали дом отважные защитники, превратив его в важный опорный пункт. Несмотря на десятки атак, гитлеровцам так и не удалось захватить его. За проявленное геройство сержанту Я. Ф. Павлову было присвоено звание Героя Советского Союза.

«По волге пошел лед»

Командующий 4-м немецким воздушным флотом генерал Рихтгофен был любимчиком фюрера и немецкой пропаганды. Его самолеты поддерживали армию Паулюса с лета 1942 года. Теперь генерал-авиатор бушевал и затеял склоку с Паулюсом – сухопутные войска-де не желают идти туда, куда им прокладывают путь пикирующие бомбардировщики. Усталые возражения Паулюса – не хватает солдат и средств – Рихтгофен решил обойти интригой. Он узнал, что в вермахте есть пять отборных саперных батальонов, специально обученных для ближнего боя в условиях большого города и имевших для этого и необходимые средства – огнеметы, подрывные заряды и прочее. Рихтгофен попросил фюрера использовать их в Сталинграде, чтобы добить защитников и проучить Паулюса. Гитлер с готовностью согласился.

В начале ноября батальоны (около 3 тысяч человек) прибыли в Сталинград. На инструктажах саперы нетерпеливо ерзали, они уже побывали в таких местах, как Воронеж, в Сталинграде не может быть труднее! После полуночи боевые группы саперов скопились в развалинах завода «Баррикады». Вдруг оглушительный взрыв – около двух десятков разорваны в клочья фугасом. Искусственную бодрость как рукой сняло.

Немецкий офицер Г. Вельц так описал один из эпизодов последующего боя. После сокрушительной бомбардировки с воздуха (действиями авиации в этот день руководил начальник штаба ВВС Германии) гитлеровцы рванулись в атаку. С командного пункта было видно, что они как будто прорвались через оборонительные позиции советских войск.

«В невероятном напряжении ждем. Ведь сейчас должен решиться исход боя. Проходят минуты, четверть часа, полчаса, время кажется вечностью, а внизу все еще кипит невидимый бой. Но вот наконец становится заметно движение. Через край балки перепрыгивает солдат. Он бежит назад! Ага, наверное, связной с донесением! Но нет, за ним другой, третий, четвертый. Все несутся назад. За ними несколько саперов. Итак, наши отступают! Самое время вводить в бой основную массу батальонов, но ничего похожего не происходит. Еще две-три минуты, и уже видны первые каски русских солдат. Русские постепенно накапливаются, формируются в группы, преследуют беспорядочно отступающих саперов. Где же остальные силы пяти батальонов? Все, что осталось?.. Линии закрепляются, застывают. Все опять, как прежде. Как перед атакой, как вчера, как неделю назад! Что за наваждение, уж не приснился ли мне весь этот бой? Пять свежих батальонов пошли в наступление, пять батальонов вели бой, как дома на учебном плацу. А результат? Большинство убито, часть ранена, остальные разбиты, разбиты наголову. Заколдованное место! Как ни пытаются взять его, натыкаешься на гранит».

Доставленные на медпункт раненые саперы, недавно здоровяки, стонут. Многим из этих «геркулесов» больше не видеть Германии. Полковник, командовавший пятью батальонами, сводит их в одну боевую группу, а семье пишет: «В Германии многие прольют слезы… Счастлив тот, кто не несет ответственности за эти напрасные жертвы».

Последнюю попытку наступать в Сталинграде крупными силами Паулюс предпринял 11 ноября. Девять немецких дивизий выступили почти по всему фронту 62-й армии. Им удалось в третий раз разрезать 62-ю армию, захватить южную часть завода «Баррикады» и прорваться к Волге еще на одном участке. Большего враг сделать не мог, наступление захлебнулось на второй день.

В середине ноября по Волге пошел лед. Гитлер, которому доложили об этом, тут же отправляет телеграмму штабу 6-й армии:

«Я знаю о трудностях в боях за Сталинград, знаю о потерях наших войск. Но теперь, с появлением льда на Волге, русские попали в еще более трудное положение. Использовав ледостав, мы сможем избежать кровавой бани позднее. Я ожидаю, что командование со своей многократно доказанной энергией и солдаты, так часто демонстрировавшие свою смелость, сделают все, чтобы прорваться к Волге на участках металлургического и артиллерийских заводов, и овладеют этими районами города».

Да, ледостав почти прервал связь 62-й армии с восточным берегом. Снабжение взяла на себя авиация, на узкие участки сбрасывались на парашютах грузы. Раненых и больных, пока не станет лед, эвакуировать было нельзя. Но это отнюдь не означало, что наши бойцы и командиры утратили упорство в бою.

Воины 62-й армии, имевшие за плечами бесценный опыт более чем трехмесячных боев, были твердо убеждены в своей победе. Они боролись за правое дело, отстаивали свою страну. Тысячи и тысячи храбрецов навсегда полегли в сталинградской земле. В армии насчитывалось лишь около 47 тысяч человек. Самой укомплектованной была 13-я гвардейская дивизия – 1,5 тысячи человек. В остальных – по 500–700 человек.

Эти герои продолжали удерживать Сталинград. Их позиции были крепче стали, лучшая крупповская сталь оказалась бессильной против них. По ориентировочным подсчетам, за оборонительный период Сталинградской битвы только на направлении главного удара гитлеровцы израсходовали около 1 400 тысяч снарядов и мин, в среднем по 55 тысяч снарядов и мин на каждый километр фронта.

Вражеская авиация совершила около 100 тысяч самолето-атак, сбросив до 1 миллиона бомб разных калибров (общим весом около 100 тысяч тонн), примерно 40 тысяч бомб на каждый километр.

В общей сложности на каждый километр бессмертной земли Сталинграда приходилось около 100 тысяч снарядов, мин и бомб!

Вермахт подвергся страшному избиению в ходе оборонительного периода Сталинградской битвы. С июля до ноября было потеряно свыше тысячи танков, до двух тысяч орудий и минометов, 1400 самолетов. Людские потери противника за время боев на Дону, Волге и в Сталинграде составили до 700 тысяч человек, что почти в три раза превышало первоначальную численность группировки, действовавшей на Сталинградском направлении.

В Германии в газете «Дас Райх» 15 ноября появилась статья Геббельса. Изворотливый гитлеровский министр пропаганды, видимо, звериным чутьем сообразил – не за горами беда для Германии. И поэтому поразил немцев неожиданным тоном статьи: «Мы поставили на кон наше национальное существование. Теперь пути назад нет». Генерал Рихтгофен, однако, рассуждал по-иному. Загубив отборные саперные части, он 16 ноября позвонил в генштаб Цейтцлеру и прокричал: «Давайте либо сражаться, либо бросим все это дело. Если мы не можем овладеть положением, когда Волга блокирована ледоставом и русские действительно попали в тяжелое положение, мы никогда не сможем этого сделать. Дни становятся короче, а погода ухудшается».

Советский пулеметный расчет на позиции в Сталинграде

Цейтцлер согласился. Перед немецким генералитетом вставала перспектива того, чего они боялись с почти суеверным ужасом, – зимней кампании.

И запад воевал

Исполинская битва, которую вел наш народ, факелом освещала весь мир. За положением на советско-германском фронте люди следили с затаенным дыханием – от исхода невиданных сражений зависели их судьбы, судьбы всего человечества. Что его ждет: рабство или свобода? В 1942 году эту истину усвоили даже на самых отдаленных континентах. Верующие возносили молитвы за победу советского оружия. Советский солдат представлялся им святым, схватившимся с чудовищным фашистским драконом.

Реалисты, однако, не полагались на бога или провидение, а думали о борьбе, которая теперь принимала конкретные контуры. Не надо обладать особой прозорливостью, чтобы понять очевидную истину: приняв на себя главные силы вермахта, советские войска подорвали его позиции в Европе. Гитлеровские цепи, сковавшие множество стран, слабели.

События на советско-германском фронте решительно меняли психологический климат в Европе. Стряхивая с себя цепенящий страх перед всемогущей Германией, патриоты многих стран начинали борьбу. Из подполья звучали пока еще редкие выстрелы, но движение Сопротивления нарастало. Темпы его развития были соразмерны ритму сражений на советско-германском фронте. Коммунисты поднимали честных людей всех наций. Уже к лету 1942 года гитлеровские захватчики начали ощущать силу ударов партизан в Югославии и Польше.

В тигле сражений на советско-германском фронте, где исчезали без следа десятки отборных гитлеровских дивизий, выплавлялось чистейшее золото – чувство безграничной благодарности народов мира Советскому Союзу. Международный авторитет нашей страны круто возрастал. Приумножая исторические традиции России на службе человечеству, советские люди кровью и неслыханными лишениями подтверждали право великой страны на мировой авторитет. Его не нужно было доказывать философскими трактатами, это было самоочевидно, особенно рельефно на фоне бездействия союзников на возможных фронтах борьбы против гитлеровской Германии.

Наметившаяся тенденция повергала в трепет руководителей западного мира, наблюдавших, как девальвируется престиж союзников СССР. Хладнокровные политики, они экономили собственные ресурсы и спокойно взирали на то, как умирали советские люди на полях сражений, разорялась захватчиками Советская страна. Все это вписывалось в доктрину «баланса сил». Но они предвидели серьезнейшие последствия от сдвигов в общественном мнении, которые в обстановке антифашистской войны в конечном счете вели к классовой реакции. Повелительно требовались недорогие, но эффективные доказательства доброй воли и желания внести лепту в вооруженную борьбу против фашизма.

Пока Красная Армия сокрушала ударную мощь вермахта, Запад готовил себе алиби, предпринимая разнообразные действия для спасения своего престижа. Он пытался также убедить народы России, что Германия под огнем не только на советско-германском фронте.

О «новом порядке» в Европе

29 августа 1941 года молодого французского лейтенанта флота Этьенна д’Орве привели на место казни в Мон-Валерьен. Мужественный лейтенант, один из первых героев французского Сопротивления, заключил в объятия немецкого генерала Кайзера, решившего присутствовать при казни, и пылко воскликнул: «Мсье! Вы немецкий офицер, я французский офицер, мы оба выполнили свой долг!» Кайзер потупился, вероятно припомнив свои слова как председателя военного суда при вынесении приговора: «У трибунала трудная задача. Подсудимый – достойный человек, с сильным характером, действовавший из любви к родине». Д’Орве встал на указанное место и с возгласом: «Да здравствует Франция!» – пал под пулями.

Вдумчивый американский историк Д. Лукач (к сожалению, очень правый), описав в 1976 году в своей книге «Последняя европейская война» казнь одного француза, продолжает:

«В этот день, 29 августа 1941 года, 3000 мужчин, женщин и детей были расстреляны из пулеметов эсэсовцами в окрестностях Минска и Могилева. Вокруг стояли и глазели немецкие военнослужащие».

Два лица одной и той же войны – на Западе и на Востоке.

Да, германскую оккупационную политику отмечала большая избирательность. Если на захваченной территории Советского Союза нацисты истребляли население, то в странах Западной Европы, не отказываясь от конечных целей, они до времени проявляли известную сдержанность. Безудержные репрессии на Западе пошли бы вразрез рез с ролью, которую взял на себя Берлин, – «собирателя» Европы вокруг Германии, но главное соображение – данная страна была важна для германской военной экономики. Среди таких стран была Чехословакия, располагавшая развитой военной промышленностью, ценность которой для рейха повышалась с каждым поражением на советско-германском фронте.

Осенью 1941 года Гитлер назначил протектором Чехии и Моравии обергруппенфюрера СС Р. Гейдриха, вероятно, как очередной шаг на пути к тому, чтобы тот стал преемником фюрера! Ему поручалось показать «новый порядок» в действии, имитировав в ряде отношений нацистские порядки, насажденные в Германии. Проявлять «заботу» о местном рабочем классе, на каждом шагу притеснять и истреблять ненавистную интеллигенцию. Гейдрих, ощущая свою растущую значимость в нацистской иерархии, повел работу в этом направлении с конечной целью максимально использовать ресурсы страны для германской военной машины.

С 28 сентября 1941 года он ввел на территории протектората чрезвычайное положение, а 2 октября собрал нацистских руководителей и объяснил им основы «нового порядка». На этом сверхсекретном совещании Гейдрих сказал: «Империя не позволит шутить с собой – она здесь хозяин. А это значит, что ни один немец не спустит ничего чеху, что он будет действовать таким же способом, как он действовал у себя в рейхе по отношению к еврею… Мы должны разъяснять средствами пропаганды, различными мероприятиями и так далее, причем достаточно выразительно, – чехам выгоднее всего добросовестно работать, пусть даже если они и питают тайную надежду, что, ежели дела нашей империи пошатнутся, они снова получат свободу. Последнее нас не трогает. Мне нужно, чтобы рабочий, честный рабочий в полной мере участвовал в военных усилиях Германии, чтобы полностью использовать чешскую рабочую силу в здешней мощной военной промышленности, чтобы продолжать наращивать производство оружия.

…С этим крепко связано то, что мы, естественно, должны дать чешскому рабочему столько жратвы, если говорить прямо, чтобы он мог выполнить свою работу».

Оккупанты стали последовательно проводить политику кнута и пряника. Чехи, выразившие недовольство или уличенные в саботаже, арестовывались, иногда в назидание другим расстреливались, а нормы выдачи жиров, папирос и алкоголя были увеличены. На тактику нового протектора на предприятиях был дан ответ: портить машины, саботировать!

В мае 1942 года один из руководителей чешских коммунистов, бессмертный герой антифашистской борьбы Юлиус Фучик, разъясняет в политической статье, предназначенной для опубликования в редактируемой им подпольной газете:

«Наши братья на Востоке сражаются на фронтах и в тылу общего врага, английские солдаты блокируют врага и обрушиваются на него с воздуха, югославы воюют в партизанских отрядах, мы боремся на железных дорогах, на заводах и в учреждениях тем оружием, которое является решающим. Что же это за оружие? Гитлеровские агенты будут стараться убедить нас… что оно столь же недейственно, как укус комара… Если каждый день 70 тысяч чешских железнодорожников будут всыпать в подшипники вагона или паровоза несколько песчинок, то ежедневно 70 тысяч вагонов и паровозов будут выведены из строя. Если каждый из миллиона рабочих-оружейников выработает в день хотя бы на один винтик меньше, значит, военной машине Гитлера не хватит миллиона винтиков в день. Если 30 тысяч чешских врачей оттянут в течение недели выздоровление каждого заболевшего чешского рабочего, гитлеровцы вынуждены будут потерять по меньшей мере 300 тысяч рабочих часов в неделю. Если каждый чех ежедневно там, где он может, будет вредить фашистскому зверю, то, даже если это будут «укусы комара», пребывание оккупантов на нашей земле превратится в ад».

Юлиус Фучик глубоко верил в свой народ. Пламенные призывы коммунистов доходили до умов и сердец патриотов, совершавших акты саботажа, сопротивлявшихся от всей души наглым захватчикам, пытавшимся превратить чехов в придаток своей военной машины. Саботаж проводился умельцами так искусно, что нацисты не сразу раскусили его смысл. Во всяком случае фюрер был спокоен; рассуждая за столом со своей свитой 20 мая, он самодовольно хвастался «успехами» политики рейха в Чехословакии.

Не покладая рук на ударном участке, в протекторате, Гейдрих продолжал исполнять свои обязанности шефа безопасности СС. На рубеже 1941–1942 годов он положил начало массовому истреблению людей во всей оккупированной Европе. Именем фюрера 20 января 1942 года он провел пресловутый приказ «Ночь и туман». Извращенная логика автора приказа сводилась к следующему: коль скоро национал-социализм кладет конец экономическому хаосу, любой выступающий против – «враг народа» и как таковой должен исчезнуть. Родственникам «врага народа» (почти всегда уничтожавшегося) ничего не сообщалось о его судьбе, чем усиливалось психологическое воздействие террора.

Тезис об описанных «врагах народа» усиленно пропагандировался в оккупированной Европе. Гейдрих считал, что так удастся завербовать сторонников «нового порядка».

Деятельность Гейдриха попала под прицел спецслужб Англии и США. Их руководители в классовой ограниченности не видели, что против фашизма выступают широкие народные массы, а судили по внешним проявлениям «нового порядка» (в большинстве своем сфабрикованным самими нацистами) и ударились в панику: имея таких исполнителей, как Гейдрих, Гитлер сумеет сплотить Европу вокруг рейха. Тогда армиям западных союзников, если и когда они вернутся на Европейский континент, придется туго. Удобная концепция ковать победу руками других дала трещину, и потенциальный архивиновник – Гейдрих!

В 1977 году в книге У. Стивенсона о работе спецслужб Англии и США в годы второй мировой войны впервые рассказано о том, как тщательно было изучено прошлое Гейдриха и сделан вывод – его необходимо устранить. Оценка личности Гейдриха, сделанная английской разведкой с привлечением первоклассной профессуры, гласила:

«Гейдрих, сам частично еврей, фанатически ненавидит евреев. Поэтому Гиммлер считает его надежным… «Никто, – заявил Гейдрих в стремлении забраться на самый верх, – не испытывает большего презрения к евреям, чем я. Я намереваюсь стереть их с лица земли…» Гейдрих стал экспертом в фабрикации порочащей информации о равных и высших с единственной целью – потакать фантазиям Гитлера. Гейдрих сфабриковал обвинения против русских генералов, чтобы дискредитировать высший командный состав Вооруженных Сил. Он дал ложные сведения против главнокомандующего германской армией Вернера фон Фриче, стоявшего на пути пацификации, причем такие, которые затронули извращенные стороны души Гитлера, – жертва пала по обвинению в сексуальных отклонениях…

К середине 1941 года Гейдрих приобрел абсолютную власть. Он символизирует определенного Гитлером «нового правителя, молодого, уверенного в себе, не связанного традициями и такого жестокого, что мир отшатнется в ужасе… правящего при помощи террора, с глазами, сверкающими гордостью и безжалостной независимостью хищного зверя».

После вынесения вердикта остальное было делом техники. В специальном лагере в Канаде прошли многомесячную подготовку два террориста, которые были затем заброшены в Чехословакию. Эмигрантское правительство Бенеша одобрило предстоявшее убийство.

Тем временем Гейдрих трудился в своей сатрапии, возводя в Чехословакии здание «нового порядка» и лично надзирая из окна своей резиденции – дворца Градчаны в Праге, как во дворе эсэсовцы расстреливали бесполезнейших, этих презренных «интеллектуалов».

А в стране, как объяснили после войны неукротимые борцы с фашизмом, как раз сплачивались антифашистские силы.

В первой половине 1942 года Компартия Чехословакии занималась перегруппировкой сил, устанавливались конспиративные связи, шла подготовка к наступательным акциям. 27 мая 1942 года как удар грома прозвучало сообщение – в Праге убит ненавистный Гейдрих.

Оккупанты воспользовались убийством Гейдриха как поводом для жесточайших репрессий в Чехословакии. Только в двух городах, Праге и Брно, военно-полевые суды приговорили к смертной казни свыше полутора тысяч человек, более 3 тысяч было заключено в тюрьмы. Оккупанты обрушились на Сопротивление в тот период, когда покушение еще не могло стать сигналом для широкой вооруженной борьбы. Серьезно пострадала компартия, ряд активнейших ее борцов был схвачен в ходе «большой облавы», проведенной вслед за убийством Гейдриха. «Наши жертвы были тем более тяжелы, – писал один из видных деятелей компартии, Ян Шверма, впоследствии погибший в Словацком восстании, – что гестапо могло беспрепятственно, с «немецкой педантичностью» истреблять цвет нашей нации – ее наиболее выдающихся политических и культурных деятелей… Поставим перед собой вопрос: сколько наших патриотов, сколько замечательных работников науки, культуры, сколько ведущих политических деятелей могло бы уцелеть на благо нации для ее нынешней борьбы и будущей жизни, если бы гестаповские псы в своей охоте за чехами встретили вооруженное и организованное сопротивление чешских патриотов».

Коль скоро его не было, оккупанты развернулись вовсю, истребляя ни в чем не повинных людей. Однако они не очень трогали тех, кто был непосредственно занят в военной промышленности. Именно в это время была стерта с лица земли деревня Лидице близ Кладно, а ее жители уничтожены. Они не имели никакого отношения к убийству Гейдриха.

О Лидице узнал весь мир – гитлеровцы в центре Европы в виде исключительной меры обратились к методам, обычным на оккупированной территории Советского Союза. Советский народ на террор немецко-фашистских захватчиков отвечал удесятерением борьбы, никто не мирился с оккупационными порядками. Министр по делам захваченных восточных областей А. Розенберг как-то публично жаловался: «Население Белоруссии в такой мере заражено большевистским мировоззрением, что для местного самоуправления не имеется ни организационных, ни персональных условий» и что «позитивных элементов, на которые можно опереться, в Белоруссии не обнаружено».

В Белоруссии гитлеровцы стерли с лица земли 209 городов и 9200 деревень, но ни на мгновение не могли погасить пожар партизанской войны. В этой борьбе погибли 2 230 тысяч человек, иными словами, руками оккупантов был убит каждый четвертый житель Белоруссии.

Символом трагедии белорусского народа является Хатынь – так называлась деревня, уничтоженная гитлеровцами, все жители которой, включая детей, были расстреляны. Хатынь – одна из многих тысяч белорусских деревень, от которых осталась только память в наших сердцах.

Траурный перезвон колоколов, установленных на месте Хатыни, напоминает живущим о тех жертвах, которые понесли народы Советского Союза ради сокрушения фашизма. В наши дни белорусский писатель Василь Быков написал:

«Печально и вместе с тем величественно днем и ночью, в ветер и непогоду разносится над Белой Русью звон колоколов Хатыни. Молча стоят люди у венца памяти, установленного на месте захоронения пепла хатынцев, молча они читают обращение мертвых к живым – черные слова на белом мраморе: «Люди добрые, помните: мы любили и жизнь, и Родину, и вас, дорогие. Мы сгорели живыми в огне. Наша просьба ко всем: пусть боль и печаль станут силой и мужеством, чтоб смогли вы мир и покой на земле увековечить, чтобы нигде и никогда в вихре пожаров жизнь не умирала».

Все проходит своей чередой: убийцы Гейдриха погибли при очередной облаве в Праге, а в Берлине протектору устроили помпезные похороны. Выступивший на них Гиммлер заявил: «Многие в Германии и еще больше среди чехов думали, что страшный Гейдрих собирался править кровью и террором». Нет, нет, разъяснил Гиммлер после смерти Гейдриха, убитый (обер-палач «нового порядка») решительно действовал только против «распоясавшихся диссидентов», восстанавливал уважение к рейху и только-только приступил к широким социальным реформам. Гитлер распорядился назвать именем Гейдриха эсэсовский полк на Восточном фронте.

Интриги абвера

Перед лицом нарастающих трудностей в войне против СССР некоторые немецкие военные пришли к выводу, что человеконенавистническая идеология нацизма затруднит ведение войны, как ее понимали профессионалы, и может привести ее к фатальному концу. Смешно видеть в них противников великодержавных целей рейха, напротив, они воевали за достижение их под знаменами гитлеровского вермахта. Они расходились с гитлеровским руководством не в целях, а в методах осуществления их. Точнее, полагали, что избранные нацистами средства погубят все предприятие.

Небольшое отступление Гитлера от чистоты доктрины (в ноябре – декабре 1941 года он разрешил формирование национальных «легионов»: тюркского, кавказских мусульман, армянского и грузинского) лишь усугубляло их страх перед будущим. Если догматики «восточного министерства» аплодировали мудрости фюрера, видя в решении вооружить эти легионы приступ к планам расчленения Советского Союза, то офицеры-фронтовики указывали, что появление этого сброда под знаменами германской армии еще более усилит сопротивление Красной Армии, костяк которой составляли русские. Кроме того, профессиональные военные не ставили высоко боевые качества восточных и кавказских народов в современной войне.

Как в генеральном штабе, так и во фронтовых штабах эти люди тайком обменивались мнениями и приходили к выводу о том, что гитлеровский курс опасен. Начальник организационного отдела ОКХ полковник граф Штауфенберг (впоследствии герой покушения на Гитлера 20 июля 1944 года) уже тогда именовал этих людей и себя «Обществом борьбы против опасного для жизни идиотизма». В этих кругах получала все большее распространение идея о том, что, только развязав братоубийственную войну в СССР, удастся привести Германию к победе. Остановка, как им представлялось, была за малым – отыскать и набрать тех самых «русских», которые готовы взять в руки оружие против собственного народа. Следовательно, набрать «добровольцев» прежде всего в лагерях военнопленных.

В начале 1942 года управление абвера «вооруженные силы противника (Восток)», проще говоря, разведку в самом широком смысле слова принял полковник Р. Гелен, сторонник «неконсервативных» методов ведения войны против Советского Союза. Инструкции Гелена, разумеется в пересказе офицеров его управления, выглядели примерно следующим образом: «Мы можем справиться с проблемой Советского Союза только тогда, когда мы уничтожим систему большевизма с помощью масс русского народа, которые мы должны привлечь на нашу сторону в качестве союзников».

Тут летом 1942 года подоспела измена командующего 2-й ударной армией генерала Власова, сдавшегося немцам. Стоило Власову заявить о своем согласии сотрудничать с гитлеровцами, как его окружил рой немецких офицеров, стремившихся выжать все до конца из его измены. В пропагандистских целях они стремились раздуть вне всяких пропорций значение этой «фигуры», причем частично для убеждения самого гитлеровского руководства, что усилиями разведки Советскому Союзу противопоставляется некая контрсила.

От имени Власова были немедленно написаны и распространены листовки. В одной из них уже 10 сентября 1942 года утверждалось:

«Большинство из вас знает политику Запада: сражаться до последнего русского солдата, чтобы таскать каштаны из огня нашими руками. Их цель – изморить немцев за счет русских и под конец, для себя, организовать второй фронт… Лживая пропаганда желает убедить вас, что фашисты расстреливают военнопленных в лагерях, и она винит их и в других якобы совершаемых зверствах… Однако миллионы пленных могут убедиться сами в противном».[9]

Когда Гелен прочитал листовку, под которой красовалась подпись Власова, он поморщился и прямо спросил офицера, доставившего материал:

– Это что? Дело рук Штрик-Штрикфельда?

– Да, – ответил тот в некотором замешательстве. – Конечно, в некоторых местах Штрик переборщил и написал «не по-власовски». Кроме того, он нагло соврал относительно положения пленных и «остов» в лагерях. Но это не так важно… Ему удалось сделать Власова… ну, нашим союзником! Союзником в борьбе против сталинского правительства. Если он и прибег ко лжи в листовке, то это он делал, исключительно руководствуясь целью поднять наши шансы в борьбе.

Основным орудием германской разведки была провокация. Была задумана операция – объявить, что якобы существует комитет, местонахождением которого для вящей убедительности был назван Смоленск. Комитет является-де зародышем русского «правительства», зовущего на борьбу против СССР. На деле комитета не было и в помине, текст надлежащего воззвания сочинили в Берлине и дали подписать Власову. Пришлось торопиться – шла к завершению гигантская битва на Волге, Красная Армия добивала окруженную германскую группировку. В начале 1943 года абверовцы начали распространять грязный листок. Результаты, как и следовало ожидать, равнялись нулю.

Но послушание Власова оценили – ему даровали поношенный штатский костюм и отправили по лагерям – убеждать пленных присоединяться к Смоленскому комитету. Предполагалось, что речи самого Власова окажутся убедительнее, чем пропагандистская стряпня. Основное внимание – лагерю в Вульхайде, расположенному также в районе Берлина, где были собраны военнопленные, которых гитлеровцы намеревались использовать в пропагандистских целях.

Власов в сопровождении Штрик-Штрикфельда и группы умников из разведки отправился в Вульхайд помочь в обработке «несговорчивых». Их с трудом пропустили, часовой, наконец открывший доступ в лагерь, громко крикнул в лицо Власову: «Чего здесь хочет этот азиат?»

После беседы с глазу на глаз с генералом Понеделиным Власов как ошпаренный выскочил из барака и пожаловался Штрик-Штрикфельду – он хотел мне плюнуть в лицо! Он старался меня унизить и оскорбить как можно больнее! Помолчали. Фигурально говоря, Власов вытер физиономию и отправился беседовать с другими пленными. Бесполезно!

Тут пришли огорчительные для абверовцев вести с Брянщины, где предатели, перешедшие на сторону гитлеровцев в начале войны, – Жиленков и Боярский – самоуверенно принялись формировать целую бригаду, обещая выступить с ней на фронт. В конце 1942 года они доложили о готовности бригады, что настолько потрясло фельдмаршала Клюге, что он отправился лично в Осинторф и 16 декабря провел смотр бригады. Вид русских с оружием в руках произвел сильное впечатление на профессионального военного, каким был Клюге. Он не сходя с места приказал расформировать бригаду и использовать ее только побатальонно для полицейских функций. Полковник Тресков вместе с другими сторонниками создания «русской армии» пытались переубедить Клюге. Но тот был непреклонен.

– Можете ли вы гарантировать, – прямо спросил Клюге Трескова, – что эта ваша бригада, если мы пустим ее компактным ядром на фронт, не ударит нам во фланг и не откроет брешь?

– Необходимо же сделать пробу, – заявил Тресков. – Вы, как командующий, можете оказать историческую услугу Германии…

– Или расплачусь головой, как разрушитель ее! – резко прервал Клюге и закончил разговор.

Жиленков и Боярский, рассчитывавшие на иное, бурно запротестовали и даже уперлись. Дальнейшие события в бригаде предатель Казанцев описал так: «Скандал перерастал все имевшее до сих пор место. Бригаду оставили в покое. Вопреки настоянию фельдмаршала Клюге расстрелять бунтовщиков Жиленкову и Боярскому были даны гарантии неприкосновенности и они были вызваны в Главную ставку для переговоров. Некоторая уступчивость и мягкость немцев в данном случае объяснялись отчасти и тем, что хорошо вооруженная, прекрасно укомплектованная русская часть стояла в тридцати километрах от фронта. Завязавшийся с ней бой мог отразиться на целом участке неожиданными последствиями». Жиленкова и Боярского отправили в Берлин, бригаду разбили на батальоны под немецким командованием, а «кончилось дело тем, что батальоны почти все по очереди, перебив вновь назначенных командиров-немцев, ушли в лес».

С февраля 1943 года началось осуществление пропагандистской акции – Власова отправили в поездку по оккупированным областям. Этому предшествовало смехотворное объяснение Власова с немцами. Когда он узнал о предполагаемой поездке, то тяжелым взглядом посмотрел на короткие брюки своего обшарпанного штатского костюма и заявил: «Взгляните, вы не смогли дать мне даже приличного костюма, а требуете, чтобы я верил всем вашим обещаниям». Довод был неотразим, как мелочная пунктуальность немецкого интендантства, которое отнюдь не располагало средствами для экипировки лиц такого рода, разве что лохмотьями и полосатой лагерной одеждой. Пришлось раскошелиться абверовцам, они сложились и сшили предателю форму собственного изобретения, которую венчала фуражка с офицерской кокардой образца царской армии.

Недели три он, в сопровождении специалистов вермахта и под их неусыпным наблюдением, мотался в тылу группы армий «Центр». Надо думать, что составители речей Власова были довольны, он прилежно, по шпаргалке, читал все, что ему написали.

В апреле 1943 года Власова отправили во вторую пропагандистскую поездку – в группу армий «Север». Он побывал в Риге, Пскове и под Ленинградом, общался почти исключительно с немецкими офицерами, предаваясь с ними беспочвенным мечтам о том, что мифическая «русская армия», которую он-де создаст, поможет Германии одержать победу над Советским Союзом. Она рисовалась в будущем, ибо жалкие «батальоны», которые он молниеносно инспектировал, были всего-навсего карательными отрядами, состоявшими из отъявленных душегубов, использовавшихся гитлеровцами для кровавых расправ над мирным населением. Впрочем, главным времяпровождением Власова было беспробудное пьянство с немецкими офицерами. Алкогольные пары вознесли его высоко, и в штабе 18-й германской армии в Гатчине Власов высокопарно возгласил: «Война кончится, и мы освободимся от большевиков. Тогда мы в своем Ленинграде, которому мы вернем его старое название, примем немцев как наших самых желанных гостей!»

Восторженный рев перепившихся немцев, а в Берлин полетело срочное ледяное сообщение. Делом заинтересовался сам Гитлер, затребовавший объяснений от тех, кто занимался непосредственно Власовым. Изрядно перетрусивший Штрик-Штрикфельд был вызван в ставку верховного главнокомандования. Полковник Мартин, расследовавший дело, свирепо произнес:

– Ленинград, по решению фюрера, должен навсегда исчезнуть с лица земли. Место же, где он стоял, будет использовано для постройки нового, немецкого города, который станет «торговыми воротами» для вывоза сырья из России.

У Штрик-Штрикфельда буквально отнялся язык, он живо представил для себя последствия гнева фюрера и все прочее.

17 апреля 1943 года Кейтель издал приказ ОКБ, доведенный до сведения командующих всех групп армий:

«Принимая во внимание безответственные, бесстыдные высказывания пленного генерала Власова во время его поездки в расположение группы армий «Север», происходившей без разрешения фюрера и моего ведома, приказываю русского генерала Власова немедленно препроводить обратно под строгой охраной в один из лагерей для военнопленных, который он не смеет покидать. Фюрер больше не желает слышать имени Власова. Кроме того, это не имя, а пропагандистское понятие, которое ничего общего с личностью Власова не имеет. Если же генерал Власов еще раз выступит где-нибудь лично, то передать его в руки гестапо и обезвредить».

Строгий приказ, однако, не прекратил возни «великих» умов в мышиных мундирах с Власовым. На свой страх и риск они отправили его в предместье Берлина Далем, где сняли домишко на улице Кибицвег и поместили там свое сокровище под крепким караулом. Решили выждать лучших времен, точнее, новых поражений вермахта, которые пробудят гитлеровское руководство к реальности. Разумеется, в представлении матерых разведчиков.

Крутой поворот, какой приняли его дела, смертельно напугал Власова. Он мигом сочинил план – сформировать две «русские» дивизии, а он во главе их не только-де ликвидирует Ораниенбаумский плацдарм, но и захватит Кронштадт, где и укрепится!

Гелен с серьезным видом принял план, вероятно придав особое значение словам Власова: «он твердо убежден, что его солдаты сразу побратаются с советскими». В ОКХ, надо думать, поверили этим словам и потому завернули план. «Побратаются»! Конечно, да. Только в противоположную сторону – измученные русские люди, вне всяких сомнений, используют представившуюся возможность вырваться к своим, не говоря уже о чисто военной стороне дела: гитлеровцы уже пообломали зубы, безуспешно пытаясь захватить плацдарм. Так Власову не удалось загладить свой грубейший промах в глазах нацистов – болтовню в штабе 18-й армии. Лакейское усердие на этот раз проигнорировали, он остался у разбитого корыта.

А «второй фронт»?

Фасад антигитлеровской коалиции украшали торжественные заверения правительств США и Англии в их горячем желании сделать немедленный вклад в борьбу против общего врага. 26 мая 1942 года в Лондоне был подписан советско-английский договор о союзе. 12 июня 1942 года после переговоров советской делегации в Вашингтоне и Лондоне были опубликованы советско-американское и советско-английское коммюнике, в которые было включено торжественное обязательство: «При переговорах была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

Это был не только жест в сторону общественного мнения, руководители западных союзников, в первую очередь Ф. Рузвельт, заверили Советское правительство, что ведется широкая подготовка вторжения в Европу. Ссылаясь на то, что предстоявшая десантная операция требует всех ресурсов, Рузвельт попросил советских представителей согласиться с сокращением планировавшихся поставок по ленд-лизу. Первоначально США обещали предоставить Советскому Союзу за год (с 1 июля 1942 года) 8 миллионов тонн грузов. Но, объяснил президент, тоннажа не хватает, и потому будет отправлено лишь 4,1 миллиона тонн. Затем американцы провели новые подсчеты и сказали: для перевозки войск из США на Британские острова (откуда на континент и обрушится лавина вторжения) нужны суда. Поэтому объем поставок, как ни прискорбно, придется урезать до 2,5 миллиона тонн.

Итак, новые проволочки! Советские представители скрепя сердце согласились. В обмен обещался второй фронт, значит, Германия вынуждена будет перебросить силы на Запад. В 1942 году второй фронт так и не открылся, а график сокращенного объема поставок выполнен на пятьдесят процентов с небольшим.

Иначе и быть не могло, ибо второй фронт рассматривался руководителями США и Англии под углом собственных интересов, а не с точки зрения оказания помощи истекающему кровью Советскому Союзу. Конечно, они страшились поражения СССР, ибо в таком случае победоносный вермахт обратился бы против западных держав. В то же время как Рузвельт, так и Черчилль опасались оказать излишнюю помощь СССР, которая каким-то образом способствовала бы нашей победе. Американо-английская стратегия была поистине балансированием на тонкой проволоке. Дополнительные осложнения вносил фактор, с которым нельзя было не считаться, – громадное усиление антифашистских настроений, требования широких народных масс, чтобы США и Англия начали наконец действительно воевать. А союзники все выжидали, вооружившись замысловатой бухгалтерией. Их позиция и вся линия военного поведения всецело зависели от того, верили ли американские и английские руководители в способность Красной Армии удержать фронт.

Американский генерал Ведемейер, принимавший участие в серии штабных совещаний с англичанами весной и летом 1942 года, заметил: «Было очевидно, что союзники должны напрячь все усилия, чтобы предотвратить поражение России… Проблема заключалась в том, чтобы определить, какую самую эффективную и своевременную поддержку мы могли оказать Советскому Союзу – не для того, чтобы обеспечить громовую русскую победу, а дабы удерживать Германию связанной до тех пор, пока наш собственный вес в войне не станет решающим». Следовательно, помощь должна была носить строго дозированный характер.

Германская разведка через ряд источников сумела выяснить, что Англия и США не собираются проводить в 1942 году вторжение в Европу. Хотя некоторые сомнения оставались, в стратегическом планировании германские штабы исходили из этого. Вермахт вел войну на Востоке, не опасаясь за свой тыл в Европе.

В начале лета 1942 года Рузвельту будущее представлялось в очень мрачном свете. Обсудив в Белом доме «возможности краха на русском фронте», 20 июня он отдал директиву командованию армии и флота США:

«Исходя из предположений, что в июле русская армия подвергнется решительному давлению и будет отступать, что в августе германские войска (1) создадут опасную угрозу Ленинграду и Москве и (2) совершат серьезный прорыв на Южном фронте, угрожая Кавказу… определить, в каком пункте или пунктах смогут:

А. Американские наземные силы до 15 сентября 1942 года запланировать и осуществить удар по германским силам или по контролируемым Германией районам, который смог бы заставить немцев оттянуть свои войска с русского фронта.

Б. Британские силы – в тех же или других районах – способствовать той же цели».

Американские командующие дали незамедлительный ответ: англо-американские войска могут провести вторжение в любом месте побережья Европы, от Голландии до Испании включительно, с военной точки зрения препятствий к его проведению, то есть открытию второго фронта, нет. Американские штабы приступили к разработке деталей операции – со второй половины июля начать бомбардировочное наступление из Англии, а через шесть недель вторгнуться во Францию. В кампании 1942 года надлежало занять район Кале – Аррас – Сен-Кантен – Суассон – Париж – Довиль и, опираясь на это, развернуть в 1943 году решительное наступление. Грамотный реалистический план, выполнение которого привело бы к сокращению сроков второй мировой войны. Во всяком случае Советский Союз получил бы непосредственное и значительное облегчение.

Хотя командование американских вооруженных сил было за открытие второго фронта в 1942 году, политическое руководство западных союзников высказалось против. В Белом доме не были уверены, что вермахт сумеет нанести поражение Советскому Союзу. По мере развертывания боевых действий на советско-германском фронте летом 1942 года Рузвельт преодолевал приступ пессимизма, охвативший его при известии о первоначальных успехах германского наступления. Он пришел к убеждению, что Советский Союз выстоит, а если так, тогда не стоит бросать союзные войска через Ла-Манш и ввязываться в непосредственную борьбу с гитлеровской Германией, которая на том этапе могла бы дорого обойтись и США. Излишне говорить, что это импонировало Черчиллю, противившемуся второму фронту в 1942 году, тем более что по планам американских штабов большую часть войск на первом этапе операции должны были предоставить англичане.

Каково бы ни было личное мнение президента США о способности СССР продолжать борьбу, американский генералитет крайне мрачно смотрел в будущее.

В своих мемуарах, вышедших в 1969 году, один из влиятельнейших американских публицистов рассказал, как в апреле 1942 года его попросили выступить перед группой руководящих офицеров разведки вооруженных сил США. Это был Сульцбергер, который только что вернулся из Советского Союза. Он настаивал, что ожидавшееся летнее наступление Германии не приведет к краху СССР. «Единственным офицером из числа присутствовавших на совещании, кто не выразил яростного несогласия со мной, был Фортье (секретарь объединенного комитета начальников штабов)… – пишет Сульцбергер. – Все остальные были глубоко убеждены в том, что ничто не может остановить мощь вермахта и люфтваффе. Они заверили меня, что моя вера в способность русских выдержать еще одно летнее наступление нацистов наивна».

Собственно, боязнь последствий поражения Советского Союза и заставляла американских командующих ратовать за второй фронт. Коль скоро президент не разделил их тягостных предчувствий и отверг активный образ действия – вторжение на Европейский континент, они, вероятно проклиная политиков, не понимающих склада мышления военных, стали готовиться к длительной обороне. Что нужно быть готовым к любым случайностям – элементарная истина. Реалист Рузвельт во всяком случае считал именно так. В это время Черчилль был обеспокоен судьбой Британской империи, ибо германо-итальянские войска под командованием Роммеля в Египте вышли на подступы к Каиру. Рузвельт также опасался, что новое наступление держав «оси» в этом районе может привести к их прорыву на Средний Восток.

Сосредоточение усилий США и Англии в Северной Африке, несомненно, устранило бы эту угрозу. После отказа от высадки во Франции американцы и англичане располагали более чем достаточными силами для разгрома немногочисленных войск держав «оси» в Северной Африке. Так летом 1942 года в Вашингтоне и Лондоне родилась идея о вторжении в Алжир и Марокко, по словам Рузвельта преследовавшая цель «нанести удар с черного хода по армии Роммеля».

Тем не менее очень трудно однозначно оценивать задачи этой операции, ибо они в конечном счете определялись положением на советско-германском фронте. Высшие американские штабы, узнав о намерении политического руководства провести высадку в Северной Африке, указали в середине июля 1942 года: «Если она будет предпринята в настоящее время, это должно быть сделано на основе предположения, что русская армия обязательно потерпит поражение и, следовательно, мы должны воспользоваться преимуществом относительно выгодной ситуации, существующей сейчас, чтобы улучшить оборонительное положение, в котором мы окажемся в Европе и в Западной Азии в результате русского поражения».

Решение о вторжении в Северную Африку, зашифрованное термином «Торч» («Факел»), было принято на американо-английском совещании в Лондоне 24 июля 1942 года. США и Англия приступили к подготовке. Руководители этих стран договорились, что высадка в Алжире и Марокко в начале ноября 1942 года будет объявлена вторым фронтом. Оставалось объяснить Советскому Союзу нарушение торжественных обязательств. За это взялся Черчилль, который подготовил, на его взгляд, убедительные аргументы. Он запасся не только словами, но и фактами.

Конвой PQ-17

Вооружение и различные материалы из США и Англии доставлялись в СССР морским путем в порты Архангельска и Мурманска. Торговые суда, шедшие севернее Норвегии, сопровождали военные корабли, охранявшие их от германских подводных лодок и самолетов. Конвои, конечно, несли потери, которые, однако, не были катастрофическими. Так было до выхода в море из Хваль-Фьорда (Исландия) 27 июня 1942 года в СССР конвоя ПК-17, который постигла малообъяснимая и трагическая судьба. В его составе числились 35 английских и американских судов, везших грузы стоимостью 700 миллионов долларов. До места назначения дошло только 11 судов, 24 торговых корабля были потоплены. С ними на дно ушли 430 танков, 210 бомбардировщиков, 3350 автомашин и почти 100 тысяч тонн генерального груза. Как это могло случиться?

Погрузка британских танков «Валентайн» и «Матильда» для СССР в порту Ливерпуля

К этому времени английский флот накопил значительный опыт в проводке конвоев через опасные воды Атлантики и Арктики. Потери конвоев, как правило, не превышали приемлемого уровня. На этот раз случилось невероятное. 4 июля сильные группы военных кораблей охранения получили категорический приказ адмиралтейства отойти на запад, а тихоходным торговым судам конвоя было предписано рассредоточиться и следовать в советские порты поодиночке. В июле в северных водах солнце почти не заходит, и брошенные на произвол судьбы торговые корабли стали легкой добычей гитлеровских подводников и летчиков.

Английская официальная версия гласит: приказ кораблям охранения оставить торговые суда был вызван тем, что поступили сообщения о выходе в море немецкой надводной эскадры. На деле она никогда не создавала угрозы каравану судов и даже отдаленно не приближалась к конвою. Причина необычного поведения заключалась в другом – Лондон нуждался в фактах, чтобы подтвердить соображения, сформулированные первым лордом адмиралтейства Паундом в мае 1942 года так: «Арктические конвои становятся для нас камнем на шее». 24 судна, потопленных неприятелем, и гибель 150 матросов торгового флота могли, конечно, убедить самых упрямых.

Английские военные моряки едва ли могли знать о подлинных причинах гибели судов. Они пытались разобраться в том, что было доступно профессиональным военным, – поразительном поведении адмиралтейства, не удосужившегося послать с конвоем авианосец. Его самолеты, несомненно, сумели бы обнаружить фашистскую эскадру и в любом случае помочь отбить нападение на конвой. Командовавший отрядом непосредственного охранения адмирал Гамильтон, которого сделали козлом отпущения, писал о катастрофе:

«Все, что народ хочет узнать, – это факты, и, если это произойдет, он увидит, что Уинстон и компания гнут в одну сторону. Всем нам известно, что ВВС Великобритании относились к нуждам военно-морского флота неправильно; традиционное взаимодействие для них ничего не значит. Первый лорд и Уинстон люто ненавидят Тови и делают все возможное, чтобы лишить его занимаемой должности и назначить командующим какого-нибудь подпевалу…»[10]

Пока Гамильтон предавался такого рода размышлениям, а подлинные размеры катастрофы, постигшей ПК-17, не были еще определены, Черчилль все решил. 18 июля 1942 года он пишет Сталину:

«Мои военно-морские советники сообщают мне, что если бы они располагали германскими надводными, подводными и воздушными силами при данных обстоятельствах, то они гарантировали бы полное уничтожение любого конвоя, направляющегося в Северную Россию… Поэтому с очень большим сожалением мы пришли к заключению, что попытка направить следующий конвой ПК-18 не принесла бы Вам пользы и нанесла бы только невозместимый ущерб общему делу».

Об этом сообщалось как раз в те дни, когда вермахт рвался на Сталинград!

23 июля Сталин ответил:

«Наши военно-морские специалисты считают доводы английских морских специалистов о необходимости прекращения подвоза военных материалов в северные порты СССР несостоятельными. Они убеждены, что при доброй воле и готовности выполнить взятые на себя обязательства подвоз мог бы осуществляться регулярно с большими потерями для немцев. Приказ Английского Адмиралтейства 17-му конвою покинуть транспорты и вернуться в Англию, а транспортным судам рассыпаться и добираться в одиночку до советских портов без эскорта наши специалисты считают непонятным и необъяснимым… Во всяком случае, я никак не мог предположить, что Правительство Великобритании откажет нам в подвозе военных материалов именно теперь, когда Советский Союз особенно нуждается в подвозе военных материалов, в момент серьезного напряжения на советско-германском фронте».

История с конвоем ПК-17 послужила для Лондона и Вашингтона поводом прекратить проводку судов через арктические воды. За исключением конвоя ПК-18, который в сентябре 1942 года проследовал в советские северные порты, отправка грузов по этим маршрутам приостановилась до зимы 1942/43 года.

Черчилль в Москве

Время шло, а не только второго фронта, но и высадки шести дивизий на Европейский континент, обещанной Черчиллем советской делегации в июне 1942 года в Лондоне, пока не произошло. Нарушение торжественных обязательств Советскому Союзу было налицо. Черчилль решил вылететь в Москву, чтобы дать надлежащие объяснения – в Лондоне и Вашингтоне определенно опасались вызвать кризис в отношениях с Советским Союзом, державшим основной фронт войны.

Английский премьер отлично понимал, что явится в Москву черным вестником. Его самолет следовал через Иран, над Каспием и восточнее Волги. К западу от безопасного маршрута самолета, проложенного над советским тылом, на земле полыхала война, а в воздухе Черчилль, по собственным словам, «размышлял о своей миссии в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то настойчиво стремился удушить при рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы. Что должен был я сказать им теперь? Генерал Уэйвелл, у которого были литературные способности, суммировал все это в стихотворении, которое он показал мне накануне вечером. В нем было несколько четверостиший, и последняя строка каждого из них звучала: «Не будет второго фронта в 1942 году». Это было все равно что везти большой кусок льда на Северный полюс».

На борту самолета царила непринужденная обстановка. Представитель Рузвельта А. Гарриман, сопровождавший Черчилля, вспоминал: «С Черчиллем, как обычно, был его военно-морской адъютант командор Томпсон, прекрасный человек, но не всегда обслуживавший премьер-министра удовлетворявшим его образом. Когда «Томми» достал корзину с завтраком, разразился серьезный кризис. Премьер-министр выбрал бутерброд с ветчиной и потребовал горчицы. Корзину перевернули, но горчицы не обнаружили. Черчилль тут же написал записку: «И как вы могли забыть горчицу? Ни один джентльмен не ест ветчины без горчицы». Они забавлялись.

В суровой, военной Москве 12 августа Черчилль встретился в Кремле с советскими руководителями. По поводу июньских заверений советской делегации в Лондоне о скорой высадке шести дивизий Черчилль теперь утверждал, что это невозможно. Не хватает сил, да и побережье Па-де-Кале сильно укреплено немцами.

Сталин посоветовал высадиться на Шербурском полуострове (где в 1944 году и был открыт второй фронт!), а что до невозможности высадки, то сказал: «Если бы мы раньше знали, что они не могут этого сделать, то могли бы дать им 3 корпуса для десанта с воздуха».

Призвав на помощь парламентское красноречие, жонглируя привезенными военными картами, английский премьер взялся объяснять невероятные препятствия вторжению в Европу. Это вызвало величайшее изумление у советской стороны. Тогда Черчилль стал распространяться о важности бомбардировок Германии английской авиацией и наконец выложил козырную карту – «Торч». Для большего впечатления он нарисовал крокодила и показал, что юг Европы – «его мягкое брюхо», а Северо-Западная Франция – жесткая морда. Он патетически восклицал, что намерение Англии и США – вспороть мягкое брюхо крокодила – нанести удар из Африки по гитлеровской Европе. В ораторском запале он, вероятно, не сообразил, что было ясно при первом же взгляде на упомянутого крокодила – заведомо планировался выход англо-американских войск в Юго-Восточную Европу, чтобы не допустить освобождения ее Красной Армией.

Речи Черчилля не могли не произвести крайне тягостного впечатления. Все его ухищрения были шиты белыми нитками и преследовали очевидную цель – в мутном потоке риторики утаить основное: западные союзники отказались открыть в 1942 году торжественно обещанный второй фронт.

Присутствовавший на совещании в Кремле Гарриман от имени президента Рузвельта до точки подтвердил сказанное английским премьером. Когда, выполнив свою черную миссию, Черчилль и Гарриман ехали из Кремля в отведенные им резиденции, англичанин заметил американцу: «То было самое важное совещание, на котором я был за всю мою жизнь».

13 августа Сталин вручил Черчиллю меморандум, в котором указывалось, что в отношении открытия второго фронта английское правительство нарушило свои обязательства, отраженные в опубликованном коммюнике 12 июня 1942 года. «Вполне понятно, – говорилось далее в меморандуме, – что Советское командование строило план своих летних и осенних операций в расчете на создание второго фронта в Европе в 1942 году. Легко понять, что отказ Правительства Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта, осложняет положение Красной Армии на фронте и наносит ущерб планам Советского командования… Мне и моим коллегам кажется, что 1942 год представляет наиболее благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы немецких войск, и притом лучшие силы, отвлечены на Восточный фронт, а в Европе оставлено незначительное количество сил, и притом худших сил».

Прочитав меморандум, Черчилль поторопился заверить, что в Англии «завидуют славе своего русского союзника», а также «восхищаются доблестью русских армий, и мы скорбим об их потерях». С большой патетикой английский премьер заверил, что западные союзники «готовы пролить кровь, когда будут шансы на успех», и «его сердце болит по поводу той доли, которую приходится выносить России». По всей вероятности, памятуя о серьезных формулировках советского меморандума, Черчилль залетел дальше во всевозможных заверениях, чем планировал. Он воскликнул, что «готов пожертвовать 100 тысяч британских солдат при высадке на побережье Франции, если бы это смогло помочь России».

Поразительная метаморфоза! За два месяца перед этим Молотов 10 июня 1942 года сообщал в Москву о переговорах с Черчиллем в Лондоне после посещения Вашингтона и бесед с Рузвельтом: «Я упомянул, что президент придает настолько большое значение второму фронту в 1942 году, что готов рискнуть даже новым Дюнкерком и потерять 100–120 тысяч человек, лишь бы положить начало второму фронту… В этом месте Черчилль в сильном возбуждении перебил меня и заявил, что он ни за что не пойдет на новый Дюнкерк и на бесплодную жертву в 100 тысяч человек, кто бы ни рекомендовал ему это сделать. На мой ответ, что я лишь передаю мнение Рузвельта, Черчилль добавил: «Я сам выскажу ему свое мнение по данному вопросу».

Памятуя об июньских переговорах в Лондоне, советская сторона, надо думать, не отнеслась серьезно к горячим заверениям Черчилля насчет жгучего желания пожертвовать 100 тысяч британских солдат и т. д. Настояния Черчилля предать огласке его поездку в Москву так, чтобы «вызвать величайшее раздражение у противника», не могли не утвердить в правильности такой оценки. Черчиллю было довольно холодно объяснено: нужно «сказать в коммюнике то, что можно исполнить, не давать невыполнимых обещаний и не повторять прежней ошибки». Так и было составлено итоговое коммюнике – без словесных издержек июньских документов.

На встречах в Кремле Черчилль все говорил, говорил, говорил, но перед отъездом наверняка спохватился – какие последствия повлечет его сообщение об отказе открыть второй фронт. 15 августа он напросился на прощальный визит в Кремль и сообщил, что в августе будет проведен рейд на французское побережье – разведка боем с участием 8 тысяч человек. Черчилль сравнил эту операцию «с опусканием пальца в горячую ванну с целью измерения температуры». Советская сторона приняла это к сведению, как и новые заверения Черчилля о его уверенности в успехе высадки в Северной Африке. В августе 1942 года, как заметил Сталин, стороны «узнали и поняли друг друга». С этим британский премьер отбыл из Москвы.

Набег на Дьепп

Западные союзники пытались изобразить предстоявшую высадку войск в Северной Африке выполнением союзнического долга. Обо всем этом Советскому правительству было сообщено в сверхсекретном порядке. Однако народы тех же Соединенных Штатов и Англии ожидали, что многомиллионные армии Запада наконец будут приведены в действие. В союзных с СССР государствах развернулась широкая кампания за открытие второго фронта, опиравшаяся, помимо прочего, на июньские публичные обещания английского и американского правительств провести эту операцию в 1942 году. Обмануть ожидания собственных народов означало бы серьезно уронить авторитет Черчилля и Рузвельта.

В Лондоне и Вашингтоне рассудили, что крайне необходимо продемонстрировать невозможность вторжения через Ла-Манш. У Черчилля на то были особые причины: помимо общественного мнения он торопился подкрепить весьма шаткую аргументацию, на которой основывался отказ от открытия второго фронта в 1942 году. Такова подоплека рейда на французский порт Дьепп.

Первоначально операция, задуманная еще в апреле 1942 года, намечалась на начало июля 1942 года, то есть одновременно с посылкой злосчастного конвоя ПК-17 и до поездки Черчилля в Москву. Назначенные для рейда войска погрузились на десантные суда и со 2 по 8 июля ожидали начала операции, которую из-за погоды пришлось отменить. А во Франции ждали чего-то значительного с Британских островов. Представитель национального комитета Свободной Франции в СССР Гарро 8 августа 1942 года объяснял руководству Наркоминдела обстановку на родине:

«Во Франции сейчас все ждут высадки десанта союзников на континенте. Несколько недель тому назад французское радио из Лондона по согласованию с английским правительством начало обращаться к французскому населению с предупреждением, что в ближайшее время состоится вторжение… Немцы поняли, что это блеф и что, по крайней мере, в течение ближайших недель им нечего опасаться вторжения. Чем еще можно объяснить тот факт, что немцы отправили большинство своих сил из Франции на Восточный фронт… Всего во Франции немецких войск около 200 000 человек, причем 2/3 из них старики. Если немцы допустили такое ослабление своей армии во Франции в настоящее время, когда якобы готовится открытие второго фронта, то это доказывает, что: 1) у Германии недостает резервов и она вынуждена отправить значительное число войск на Восточный фронт и что 2) Германия не была введена в заблуждение тем шумом, который был поднят в Англии и США по поводу скорого открытия второго фронта».

В этих условиях хлопоты Черчилля и иных, стремившихся доказать недоказуемое – невозможность вторжения во Францию, смехотворны. Черчилль отправился в Москву, так и не вооружившись нужным «фактом» – доказательством, что высадка на занятое немцами побережье якобы немыслима. Вернувшись из СССР, премьер-министр приказал произвести набег на Дьепп во что бы то ни стало – он, несомненно, убедился, что его словоблудие не могло обмануть советских руководителей. Затевая рейд, заведомо обреченный на провал, он хотел кровью поставить точку в спорах в Москве, благо то была кровь не английских, а канадских солдат, которые составили основу десанта.

На рассвете 19 августа у Дьеппа появилась армада – 237 десантных судов в сопровождении эсминцев. На берег высадилось шесть с небольшим тысяч солдат – 5000 канадцев, 1000 англичан и 50 американцев, прикомандированных в качестве наблюдателей. С войсками было доставлено 30 танков, а чтобы парировать неизбежный удар люфтваффе, для прикрытия десанта в готовности находилось 74 эскадрильи.

Высадка прошла без авиационной и артиллерийской подготовки и в основном оказалась внезапной. Но гитлеровцы быстро сообразили, что против них действует десантный отряд. С ним сумела справиться второразрядная немецкая 302-я дивизия, занимавшая Дьепп и его окрестности. Десант ворвался в город, провоевал девять часов на улицах, а затем был отозван на суда и вернулся в Англию. Потери составили свыше 3,5 тысячи человек, еще 500 человек потерял флот – гитлеровцы потопили эсминец и несколько десятков мелких судов. Английская авиация недосчиталась ста с небольшим самолетов, немецкая – около пятидесяти. Убито и ранено примерно 600 немецких солдат и офицеров.

Германская пропаганда до конца использовала предоставившуюся возможность прокричать на весь мир о новой победе вермахта, неприступности укрепленного побережья и т. д. В победной реляции ставки Гитлера у Винницы вместе с тем было указано: «В ходе этой попытки вторжения, предпринятой вопреки всем положениям военной науки и которая преследовала только политические цели, враг потерпел сокрушительное поражение». Контролируемые Геббельсом пресса и радио рейха разъяснили остальное – экспедицию затеял Черчилль, чтобы сделать приятное Советскому Союзу. Но даже в комментариях германской военной пропаганды речь не шла о том, что набег на порт Дьепп создал сколько-нибудь серьезную угрозу.

Англия и США постарались сгустить краски вокруг дьеппского десанта. Они говорили о Дьеппе с сокрушенными сердцами – немцы-де располагают на Западе отборными войсками, и в этих условиях помышлять о втором фронте – чистейшее безумие. Рациональное зерно в этом утверждении разве в том, что набег должен был убедить и убедил немецкие штабы – высадка на пляжах побережья совершенно невозможна. Вторжение означает прежде всего захват оборудованных портов, через которые можно наладить выгрузку военной техники и различных грузов.

Немецкие солдаты осматривают десантный катер с телами канадских и британских солдат в Дьеппе

Еще один аспект набега на Дьепп, который стал известен более чем через три десятилетия. В городе находились новейшие немецкие радиолокационные установки. Для обследования их и изъятия важнейших деталей в десант включили двух видных специалистов по радиолокации с целью маскировки их как обычных военнослужащих под охраной агента спецслужбы. Он имел приказ убить обоих, если возникнет опасность захвата их в плен. Этого не потребовалось, немецкий радар был обследован, детали изъяты, и ученые благополучно вернулись. Но рассказ об этом уводит в дебри тайной войны спецслужб.

А бомбардировки с воздуха?

А как с союзными бомбардировками Германии, о которых трещала в то время английская и американская пропаганда? Во второй мировой войне США и Англия пытались на практике проверить концепции теоретиков примата воздушной мощи, способности авиации решать стратегические задачи. В коалиционной войне все бремя сухопутных операций несли Советские Вооруженные Силы, что позволило США и Англии уделить основное внимание строительству флотов стратегических бомбардировщиков. В США в годы войны военное производство на 35–40 процентов, а в Англии на 40–50 процентов было занято выполнением заказов ВВС.

В феврале 1942 года английский военный кабинет принял решение о бомбардировочном наступлении на Германию в интересах подрыва морального духа населения. Хотя приличия ради официально говорилось о том, что удары наносятся по военным объектам, ночные бомбардировки проводились «по площадям». Бомбардировщики, ведомые самыми опытными экипажами, обычно обозначали осветительными бомбами квадрат со стороной в милю над центром города, куда разгружали свой бомбовый груз эскадрилья за эскадрильей.

Первым подвергся такой бомбардировке в ночь на 29 марта 1942 года Любек, затем последовал Росток, 30–31 мая 1130 английских бомбардировщиков обрушились на Кёльн, через сутки около тысячи бомбардировщиков громили Эссен, три недели спустя пришла очередь Бремена и т. д.

Коммюнике о действиях английской авиации пестрели сообщениями о разбитых военных объектах, говорилось, например, что в одном Кёльне разрушено 250 «заводов». Очевидная нелепица – бомбы сыпались на центр города, а не на окраины, где находились промышленные предприятия. Бомбардировочное наступление проводилось силами только английской авиации, тогда как на Британских островах дислоцировалось около 500 тяжелых машин ВВС США, которые в 1942 году практически бездействовали.

Американские генералы вступили в спор с английскими, обсуждая преимущества дневных бомбардировок по сравнению с ночными. От теоретических дискуссий перешли к осторожной проверке на практике. 4 июля 1942 года американские пилоты впервые приняли участие в войне в Европе – шесть из двенадцати легких бомбардировщиков, атаковавших аэродром в Голландии, имели экипажи из ВВС США. До конца 1942 года американские бомбардировщики совершили незначительными силами 27 налетов на объекты в оккупированных Германией странах Европы. Потери – 2 процента от числа участвовавших машин. Первый налет на территорию собственно Германии – налет 91 американского бомбардировщика 27 января 1943 года на базу подводных лодок в Вильгельмсхафене.

Хотя немецкое население начало испытывать тяготы от воздушных налетов, они оказались неэффективными для подрыва германского военного потенциала. После войны объекты бомбардировок подверглись обследованию на месте, и выяснилось, что военные заводы не очень пострадали, а разрушенное быстро восстанавливалось. В отчете американского управления по изучению результатов стратегических бомбардировок в Европе сказано: «Так как германская экономика на протяжении большей части войны находилась в состоянии далеко не полной мобилизации, то промышленность Германии без особого напряжения выдерживала воздушные налеты». Несмотря на победные реляции командования английской и американской авиации, военное производство в Германии возрастало. Что касается Англии и США, то упор на стратегические бомбардировки оказался по большому счету ошибочным. Один из ведущих английских теоретиков, генерал Фуллер, писал сразу же после войны: стратегические бомбардировки «были расточительным и бесплодным мероприятием. Вместо того, чтобы сократить войну, они только затянули ее, ибо потребовали излишнего расхода сырья и рабочей силы».

Тушение пожара в доме на улице Касселя после бомбардировки британской авиации

Гитлер и К°, естественно, попытались ответить на налеты с Британских островов. Но сколько-нибудь серьезного возмездия не получилось – в ночь, когда 500 английских тяжелых бомбардировщиков направились бомбить Росток, 25 немецких средних бомбардировщиков, вызванных с Восточного фронта, вылетели бомбить Эксетер, положив начало «бомбежкам по Бедеккеру» (популярный путеводитель). В течение лета небольшая группа германских бомбардировщиков совершала террористические налеты на исторические города Англии. С началом осени и эти операции прекратились – группа вернулась на Восточный фронт.

Напряжение Сталинградского сражения не позволяло люфтваффе выделить для Запада даже считанные десятки бомбардировщиков. Английские летчики могли продолжать свою малорезультативную с военной точки зрения работу, не опасаясь за судьбы родных и близких на родине…

О словах и делах

В те тяжелые месяцы, когда советские воины грудью отстаивали каждую пядь земли в Сталинграде, руководители западных союзников были озабочены вопросом, пройдет ли вермахт через Кавказский хребет.

Стратеги западных союзников составляли бесконечные планы действий против Германии на Среднем Востоке, имевшие в виду, конечно, не помощь Советскому Союзу, а оборону собственных позиций в случае, если Красная Армия не удержит фронт на Кавказе. Советское правительство получало различные предложения о размещении на нашей земле соединений английской и американской авиации и т. д. Все эти планы не нашли развития – в труднейших условиях Красная Армия остановила продвижение врага на юг.

В архитяжелое для Советского Союза время западные союзники практически не оказывали никакой помощи. Они снова и снова нарушали свои обязательства о поставках обещанного вооружения и военных материалов. В английских портах скопились суда с грузами для СССР в ожидании формирования конвоя ПК-19. 13 сентября с них было снято 154 истребителя «Аэрокобра», замененных 280 грузовиками. Причем английские власти сослались на то, что это сделано с согласия Советского командования. Конечно, обман. Советские власти соглашались на сокращение поставок танков, а за их счет на увеличение количества грузовых машин. Тогда из Лондона объяснили – сделано по желанию американцев.

20 сентября Сталин телеграфирует послу СССР в Англии Майскому: «Поведение англичан в вопросе об «Аэрокобрах» я считаю верхом наглости. Англичане не имели никакого права переадресовывать наш груз на свой счет без вашего согласия. Ссылка англичан на то, что переадресовка произошла по распоряжению Америки, является иезуитством. Нетрудно понять, что Америка действовала по просьбе англичан. Пусть англичане не думают, что мы будем терпеть обиды, наносимые нам не в первый раз английским правительством. Советское правительство требует, чтобы 154 «Аэрокобры», захваченные англичанами, были немедленно возвращены Советскому Союзу. Мы уполномочиваем Вас довести об этом пиратстве до сведения знакомых Вам слоев британского общества».

Майский выполнил указание из Москвы, что, однако, не имело последствий в Лондоне. Собеседники посла, в первую очередь С. Криппс, посетовали на то, что это обычная манера поведения американцев, и привели несколько впечатляющих примеров, как от нее «англичанам уже не раз пришлось сильно пострадать». Тем дело и кончилось.

В правительственных кругах Лондона прекрасно понимали, что делают, и принимали все меры к тому, чтобы сохранить хорошую мину при плохой игре, прилагая надлежащие усилия. 28 сентября Черчилль внушал английскому комитету начальников штабов: «Сокращение поставок России повлечет за собой тяжелые последствия, а момент, когда мы отменяем отправку конвоя ПК-19, отнюдь не является благоприятным, чтобы сообщить об этом русским. Поэтому речь идет о том, чтобы правильно выбрать время, а ответ зависит от точки зрения на возможность германского продвижения на Кавказе». Другими словами, если бы Красная Армия не остановила вермахт, Лондон поступил бы по-другому.

Вопрос представлялся настолько серьезным, что Черчилль посоветовался с Рузвельтом. Президент США согласился, что нужно оттянуть сообщение об отказе в помощи. 5 октября он пишет Черчиллю: «Что касается конвоя ПК-19, я решительнейшим образом считаю, что мы не должны сообщать Сталину, что этот конвой не отправится». 7 октября Черчилль с тревогой пишет Рузвельту: «Больше невозможно скрывать от русских тот факт, что мы не отправляем конвой». Гадая о возможной реакции Советского Союза, Черчилль заключил: «До сих пор русская кампания была весьма неблагоприятной для Гитлера, и, хотя они злы на нас обоих, они отнюдь не отчаялись». Итак, пусть Красная Армия по-прежнему отстаивает дело всех Объединенных Наций!

Вместо реальной помощи из Лондона и Вашингтона на имя Сталина поступали послания, ломившиеся от хвалебных слов. Рузвельт и Черчилль, понимая, что их политика подрывает доверие Советского Союза к союзникам, соревновались по части эпитетов и превосходных степеней.

Президент пишет премьеру в начале октября: «Пожалуйста, дайте мне знать, когда Вы направите вашу телеграмму Сталину, и я немедленно пошлю ему аналогичную, но я считаю, что они должны быть сформулированы так, чтобы оставить у него хорошее впечатление». Черчилля учить не приходилось – в месяцы тяжелейших сражении на советско-германском фронте он был чрезвычайно щедр на слова.

14 августа он заверил Сталина: «Мы вновь подтверждаем нашу решимость оказывать нашим русским союзникам помощь всеми возможными средствами».

7 сентября. «С огромным восхищением мы следим за продолжающимся великолепным сопротивлением русских армий… Да поможет бог преуспеянию всех наших предприятий».

5 ноября он просит позволения выразить «наши поздравления по случаю прославленной навеки обороны Сталинграда и по поводу решительного поражения второй кампании Гитлера против России».

13 ноября. «Я уверен, что Вы знаете, насколько сильно мы желаем снять с Вас часть чрезмерного бремени, которое Вы стойко несли в течение последних суровых месяцев».

Послания Рузвельта этого периода отражают похвальное стремление их составителей не проиграть в состязании с ценителем фразы Черчиллем.

19 августа Рузвельт заверяет Москву: «Соединенные Штаты хорошо понимают тот факт, что Советский Союз несет основную тяжесть борьбы и самые большие потери на протяжении 1942 года, и я могу сообщить, что мы весьма восхищены великолепным сопротивлением, которое продемонстрировала Ваша страна. Мы придем к Вам на помощь по возможности скорее и по возможности большими силами, как только сможем это сделать, и я надеюсь, что Вы верите мне, когда я сообщаю Вам об этом «.

5 октября Рузвельт открыл, что «наиболее эффективным способом, при помощи которого Объединенные Нации совместно могут нанести поражение Гитлеру, является оказание всей возможной помощи доблестным русским армиям, которые столь блестяще сопротивляются натиску гитлеровских армий». А в заключение взволнованного послания приписал: «Я посылаю Вам свои сердечные поздравления с великолепными победами советских армий и мои наилучшие пожелания Вам дальнейшего благополучия».

9 октября Рузвельт присовокупил: «Доблестная оборона Сталинграда глубоко взволновала в Америке всех, и мы уверены в ее успехе».

19 ноября президент ободрил: «Мне не приходится говорить Вам о том, чтобы Вы продолжали хорошую работу. Вы делаете это, и я искренне считаю, что дела везде выглядят в более благоприятном свете».

Усилия премьера Англии и президента США в области изящной словесности были замечены и отмечены в Москве. 19 октября Сталин сообщает Майскому для ориентировки: «У нас у всех в Москве создается впечатление, что Черчилль держит курс на поражение СССР, чтобы потом сговориться с Германией Гитлера или Брюнинга за счет нашей страны. Без такого предположения трудно объяснить поведение Черчилля по вопросу о втором фронте в Европе, по вопросу о поставках вооружения для СССР, которые прогрессивно сокращаются, несмотря на рост производства в Англии, по вопросу о Гессе, которого Черчилль, по-видимому, держит про запас, наконец, по вопросу о систематической бомбежке Берлина в течение сентября, которую провозгласил Черчилль в Москве и которую он не выполнил ни на йоту, несмотря на то, что он мог это выполнить».

Громадный разрыв между словами и делами лидеров США и Англии, как видим, основательно подорвал доверие по крайней мере к Черчиллю. Но бушевала война, немцы в Сталинграде, в предгорьях Кавказа. Приходилось прибегать к военной дипломатии. Сталин лаконично и сдержанно благодарил их за послания. Рузвельт, куда более тонкий, чем Черчилль, вероятно, заподозрил неладное и попытался неловко пошутить. 28 октября он открылся Черчиллю: «Меня не особенно тревожат полученные нами ответы или отсутствие ответов из Москвы. Я решил, что они не пользуются даром речи для тех же целей, для каких мы им пользуемся». Рузвельт наверняка не заметил, что его собственные слова носили убийственно иронический характер…

Глубокой осенью наконец прояснилось, на что способны так долго копившие силы Англия и США. 23 октября у Эль-Аламейна английские войска, имевшие громадное превосходство, опрокинули слабый немецкий Африканский корпус Роммеля и несколько итальянских дивизий. Эта группировка насчитывала около 96 тысяч человек.

8 ноября американо-английские войска высадились в Марокко и Алжире: началась операция «Торч». Черчилль придавал громадное значение успеху операции по основательной причине. «Если «Торч» провалится или пойдет плохо, – говорил он доверенным лицам, – мое положение будет решительно подорвано ввиду обещаний, данных мною Сталину с санкции Рузвельта». В первые дни высадки, однако, успех превзошел все ожидания.

Американские спецслужбы открыли двери для вторжения, сумев наладить добрые отношения с местными французскими властями. Знание немецких шифров позволило не только точно предвидеть ответные меры противника, но и вводить его в заблуждение, подкидывая разнообразную дезинформацию.

Германия, однако, отреагировала с неожиданной быстротой, перебросив в Северную Африку небольшой контингент войск. Кампания западных союзников забуксовала, они втянулись в затяжные, малорезультативные бои. Геббельс на основании оценок Роммелем боевых качеств американских войск отчеканил для всеобщего сведения: они «итальянцы» западных союзников. Гитлер и его окружение даже приободрились – вот он, второй фронт, не в Европе и далеко от Германии!

Пропаганда западных союзников вне всяких пропорций превозносила операции США и Англии в Северной Африке. В Лондоне и Вашингтоне ударили во все колокола. Когда же по завершении войны смолк их гул и пришла пора историков, заместитель начальника военно-исторического управления армии США Л. Мейер в исследовании об операции «Торч» написал: «Если бы операция «Торч» и подготовительные мероприятия для аналогичных операций на Средиземном море не истощили людских и материальных ресурсов… и не дали бы противнику годичной передышки для организации обороны, то в 1943 году можно было бы успешно провести операции по форсированию пролива Ла-Манш и завершить дорогостоящую войну значительно раньше».

При ретроспективном взгляде именно так выглядит вклад США и Англии в коалиционную войну против держав «оси» в момент, когда Советский Союз напрягал все силы в тяжелой борьбе.

В ту осень миллионы глаз изучали карту. Наши друзья с надеждой следили за событиями на советско-германском фронте. Они понимали, что только советский народ ограждает мир от рабства, от возвращения к временам варварства на основе технологии XX века.

Но и колючие глаза рыскали по карте – профашистские круги в Японии и других странах с нетерпением ожидали поворота в войне на советско-германском фронте в пользу гитлеровской Германии. Как шакалы, они готовились подобрать остатки добычи фашистского зверя.

Японские милитаристы разработали план нападения на СССР, так называемый план «Кантокуэн» («Особые маневры Квантунской армии»). План «Кантокуэн» исходил из того, что Советский Союз, истощив свои силы на решающем фронте, перебросит свои войска с Дальнего Востока на Западный фронт, и тогда Япония сможет легко захватить советские дальневосточные районы.

На советских границах в Маньчжурии развернулась Квантунская армия, в 1942 году доведенная до 1,1 миллиона человек. Здесь было сосредоточено две трети танковых соединений и около половины авиации, имевшихся тогда у Японии. Японская военщина не покладая рук готовила поход на север. Летом 1942 года премьер-министр Японии явился в германское посольство в Токио и долго распространялся о том, как ликвидировать «угрозу» Советского Союза. Тодзио высказался в том смысле, что Япония начнет с внезапного нападения на Владивосток и одновременно нанесет отвлекающий удар на Благовещенск. По его словам, первой задачей войны против СССР будет овладение территорией вплоть до Байкала. В германском посольстве с величайшим удовлетворением записали слова Тодзио: «Он сказал, что это сделать не так трудно, для чего имеется прекрасная Квантунская армия, в которую включены лучшие войсковые части».

В Берлине японские заверения вызвали неистовый восторг – ожидалась помощь с востока. 9 июля министр иностранных дел рейха Риббентроп пригласил к себе японского посла Осима и сообщил ему: «До сих пор Гитлер считал, что Япония, достигнув таких больших успехов, должна сначала укрепиться на новых территориях, а затем уже осуществить нападение на Россию… Однако сейчас ввиду успешного осуществления военных действий в России и полученного там опыта… он также пришел к выводу, что наступил благоприятный момент для того, чтобы Япония вступила в общую борьбу с Россией в том случае, если она считает себя достаточно сильной. Если Япония стремительным ударом захватит Владивосток, а возможно, и территорию Советского Союза, вплоть до озера Байкал, положение русских на обоих фронтах будет необычайно тяжелым. Таким образом, конец войны будет предрешен».

В Токио, взвесив все «за» и «против», сочли благоразумным пока ждать исхода германского наступления. Осима, сообщив об этом в обтекаемых дипломатических выражениях в Берлине, добавил, что ответ не является окончательным, а именно: «Может быть, выступление против России окажется возможным еще до октября».

Значение указанного срока очевидно – речь шла о Сталинградском сражении.

Позиция Японии не составляла секрета и создавала значительные помехи военным усилиям нашей страны. Надо было думать о том, как обезопасить себя от предательского удара в спину. Приходилось держать крупные контингенты войск на дальневосточных рубежах.

В Вашингтоне попытались извлечь выгоды из угрозы нападения японских милитаристов на советский Дальний Восток. 30 декабря Рузвельт озабоченно писал Сталину: «Хотя мы не имеем определенной информации, подтверждающей, что Япония нападет на Россию, это нападение представляется в конце концов вероятным». Он выражал готовность направить в Сибирь в случае нападения сто четырехмоторных бомбардировщиков. А предварительно, настаивал президент, необходимо послать в Сибирь американскую военную миссию во главе с генералом Брэдли, который на месте проинспектирует советские военные объекты, чтобы затем совместно «обсудить оперативные планы». Американцы намеревались провести военно-политическую разведку в Сибири и создать там свои военно-воздушные базы.

Сталин в своем ответе дал понять Рузвельту, что Советское правительство рассмотрело подоплеку американской «озабоченности». «Должен сказать, – говорилось в послании из Москвы, – что в данное время нам нужна помощь самолетами не на Дальнем Востоке, где СССР не ведет войны, а на фронте жесточайшей войны с немцами, то есть на советско-германском фронте». Принятие американского предложения превратило бы японское нападение из «вероятного» в неизбежное.

Судьбы второй мировой войны, ход событий во всем мире определяло Сталинградское сражение.

Победа!

В тяжелый 1942 год социалистическая система прошла решающую проверку. Испытанию в огне войны подверглось то, что было создано мирным трудом советских людей, теперь отстаивавших с оружием в руках свою Родину. Ни одно государство в мире не могло бы вынести сокрушающих тягот, которые выпали на долю Советской страны. И не только вынести, но и подготовить условия для конечной победы. Жизнеспособность социализма, прочность советского государственного и общественного строя были доказаны вне всяких сомнений.

Под руководством Коммунистической партии вся страна превратилась в единый военный лагерь. Плановая социалистическая экономика дала возможность мобилизовать все ресурсы на службу войне. Достижения Советского Союза в этом отношении были неслыханные. Ни одно из воевавших государств даже отдаленно не достигло такого уровня организации и рационального использования производства для военных целей. Советские люди самоотверженно трудились в тылу, отчетливо понимая, что без победы на фронте экономики невозможна победа на боевом фронте.

По основным экономическим показателям положение Советского Союза представлялось катастрофическим. В результате захвата врагом обширных областей (только в 1942 году гитлеровцы заняли территории площадью 380 тысяч квадратных километров) промышленное производство в СССР резко сократилось. Без металла ведение войны невозможно. А вот как обстояло дело в 1942 году: чугуна было выплавлено 4 миллиона 779 тысяч тонн (в 1940 году 14 миллионов 902 тысячи тонн), стали – соответственно 8 миллионов 70 тысяч и 18 миллионов 317 тысяч тонн. В 1942 году по сравнению с предыдущим годом страна получила 49,8 процента угля, 66,6 процента нефти, было выработано 61,7 процента электроэнергии. Падение производства машиностроения было еще значительнее.

В год Сталинградского сражения советское производство по отношению к тому, что было выработано в одной Германии, без оккупированных стран Европы, составляло: электроэнергии – 41 процент, стали – 39, чугуна – 31, угля – 24, металлорежущих станков – 21, цемента – 13 процентов. Гитлеровская Германия захватила плодородные районы: утрата всей Украины, приход войны на Северный Кавказ серьезно осложнили продовольственное положение Советского Союза. В этих условиях казалось, что только чудо может спасти положение. Оно произошло: плановое советское народное хозяйство оставило позади экономику Германии, разжиревшую на награбленных европейских харчах.

Женщины на производстве командирских башенок на Уральском танковом заводе в Нижнем Тагиле

В те дни, когда вермахт прорывался к Сталинграду, гений советского инженера и рабочего преодолел величайшие технологические трудности. 22 августа 1942 года во исполнение решения Государственного Комитета Обороны, обязавшего, не снижая выпуска другой продукции, дать фронту танки Т-34, уральский Кировский завод снял с конвейера первый такой танк. Через три недели другой танковый завод приступил к массовому производству машин этого образца. Если во второй половине 1941 года советская промышленность давала ежемесячно 696 танков, то в 1942 году – 2060!

В 1942 году в СССР было выпущено 25,4 тысячи самолетов, 24,7 тысячи танков, 29,5 тысячи орудий калибра 76 миллиметров и выше. Цифры военного производства в Германии в этом году: самолетов – 14,7 тысячи, танков – 9,3 тысячи, орудий калибром 75 миллиметров и выше – 12 тысяч. По тактико-техническим показателям боевая техника, поступавшая в Советские Вооруженные Силы, не уступала, а во многих случаях превосходила то, что получал вермахт.

Обеспечение фронта всем нужным для победы над заклятым врагом было величайшим подвигом и самопожертвованием советского народа. Больше половины – 53 процента – рабочих и служащих в 1942 году в народном хозяйстве СССР составляли женщины (в 1940 году – 38 процентов), 15 процентов всех работавших были моложе 18 лет (в 1939 году – 6 процентов). Что это означало, иллюстрируют абсолютные цифры: в 1942 году в народном хозяйстве насчитывалось всего 18,4 миллиона рабочих и служащих по сравнению с 31,2 миллиона человек в 1940 году.

Как работали наши люди и есть ли слова, чтобы описать их трудовой подвиг! Любые эпитеты меркнут перед тем, что сделали инженеры, организаторы производства и рабочие в годы Великой Отечественной. В тяжкую годину в Советском Союзе достигли неслыханной производительности труда. В гитлеровской Германии в 1942 году было занято 31,3 миллиона человек плюс миллионы пригнанных в неволю рабов. Грубо говоря, на каждого работавшего в народном хозяйстве СССР приходилось два человека в фашистском рейхе. А в эту статистику не входят еще многие миллионы людей, которые в оккупированных европейских странах и государствах-сателлитах Германии обслуживали гитлеровскую военную машину. Только оккупированные страны в 1942 году дали четверть германского военного производства.

То, что сделал советский тыл для фронта уже в 1942 году, никогда не померкнет в истории. И если нужны какие-либо доказательства преимуществ социализма, то достаточно взглянуть на год Сталинграда!

К ноябрю 1942 года героическими усилиями всего советского народа было ликвидировано былое превосходство агрессора. Несмотря на утрату громадной территории, военная мощь Советского Союза возросла, гитлеровская Германия вместе со своими сателлитами не обладала крупным перевесом в силах. На советско-германском фронте враг имел войска численностью 6,2 миллиона человек, более 70 тысяч орудий и минометов, 6600 танков и штурмовых орудий, 3500 самолетов. Советские Вооруженные Силы насчитывали 6,1 миллиона человек, 72,5 тысячи орудий и минометов, 6014 танков и самоходных орудий, 3088 самолетов.

При сложившемся соотношении сил успех или неуспех в дальнейшей вооруженной борьбе решало моральное состояние борющихся сторон, полководческое искусство, а все это в первую очередь зависело от прочности строя воевавших государств.

В Москве и в Нюрнберге

На 1942 год падало 25-летие Советского государства. Рожденная в огне революции в октябре 1917 года Советская власть через 25 лет также осенью проходила закалку в испепеляющем пламени Великой Отечественной. Никому не было дано усомниться в прочности нашей державы. Хотя германские войска вышли к Волге и Кавказу, Советское правительство говорило языком победителя, решительно отметая даже тень сомнения в неизбежности разгрома захватчиков.

В октябре 1942 года корреспондент агентства Ассошиэйтед Пресс Кэссиди попросил Сталина ответить на вопросы, «интересующие американскую общественность», в том числе: «Какова еще советская способность к сопротивлению?» Ответ: «Я думаю, что советская способность к сопротивлению немецким разбойникам по своей силе ничуть не ниже – если не выше – способности фашистской Германии или какой-либо другой агрессивной державы обеспечить себе мировое господство».

Советский Союз не скрывал, что тяжелое положение в войне против Германии и ее сателлитов сложилось главным образом ввиду невыполнения западными союзниками своих обязательств. Мы не желали быть участниками заговора молчания, скрывавшего рассчитанное бездействие Англии и США в Европе. В конце сентября 1942 года английский посол в Москве А. Кларк-Керр пожаловался Наркомату иностранных дел на «возбуждение», которое «растет в СССР по вопросу о втором фронте». В ответ ему заявили, что советская печать «ограничивается лишь помещением некоторых выдержек из американских и английских газет» и читатели «не могут не относиться с сочувствием к тому, что пишут в пользу второго фронта в Великобритании и Америке». Посол тем не менее просил не печатать их, «чтобы люди забыли на некоторое время о втором фронте». Беспримерному официальному обращению правительства Англии был дан достойный ответ.

Выступая с докладом о 25-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции 6 ноября 1942 года, Сталин прямо указал: «Главная причина тактических успехов немцев на нашем фронте в этом году состоит в том, что отсутствие второго фронта в Европе дало им возможность бросить на наш фронт все свободные резервы и создать большой перевес своих сил на юго-западном направлении.

Допустим, что в Европе существовал бы второй фронт, так же как он существовал в первую мировую войну, и второй фронт отвлекал бы на себя, скажем, 60 немецких дивизий и 20 дивизий союзников Германии. Каково было бы положение немецких войск на нашем фронте? Нетрудно догадаться, что их положение было бы плачевным. Более того, это было бы начало конца немецко-фашистских войск, ибо Красная Армия стояла бы в этом случае не там, где она стоит теперь, а где-нибудь около Пскова, Минска, Житомира, Одессы. Это значит, что уже летом этого года немецко-фашистская армия стояла бы перед своей катастрофой. И если этого не случилось, то потому, что немцев спасло отсутствие второго фронта в Европе».

7 ноября 1942 года в приказе № 345 народного комиссара обороны были слова, которые облетели всю страну: «Недалек тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. Будет и на нашей улице праздник!» По понятным соображениям большего сказать было нельзя, но вся обстановка на советско-германском фронте говорила – грядут великие события. Куда ударит молния и какова будет ее сила? Эти отнюдь не праздные размышления повергали в тягостные раздумья на самой вершине власти в Германии, а иные предводители разбойничьей шайки впали в панику. В приказе ясно указывалось: «Мы знаем… строителей «нового порядка» в Европе… Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления».

В тот же самый день, 7 ноября, личный поезд Гитлера направлялся в Мюнхен, где предстоял очередной нацистский шабаш. «Обстановка была напряженной, – вспоминал Шпеер об этом дне в салон-вагоне Гитлера. – Мы шли с запозданием на много часов, ибо на каждой большой станции долго стояли: подключались к телеграфной линии, чтобы узнать последние известия». Они никак не радовали, а тут еще и зримое доказательство. «Поздно вечером, – продолжает Шпеер, – мы сели за ужин с Гитлером в его вагоне, отделанном розовым деревом. Стол был элегантно сервирован: поблескивало серебро, хрусталь, хороший фарфор, вазы с цветами. Мы начали обильный ужин и сначала не заметили, что на соседнем пути остановился товарный состав. Из вагонов для перевозки скота глазели оборванные, исхудавшие, небритые, некоторые раненые солдаты, ехавшие с Восточного фронта. Они смотрели, как мы ели. Внезапно Гитлер увидел мрачное зрелище в двух метрах от него. Не поприветствовав солдат, он высокомерно приказал слуге спустить шторы». Очень типично для нацистского рейха. Каждому свое: рядовой вермахта должен был подыхать на фронте, а нацистские бонзы купались в роскоши, время от времени вдохновляя соотечественников высокими словами. На них фюрер и другие «вожди» никогда не скупились.

8 ноября 1942 года Гитлер выступил с традиционной речью в Мюнхене в годовщину «пивного путча». Обстановка, конечно, была иной, чем в салон-вагоне фюрера, – Гитлер объявился среди старых «партийных товарищей» в коричневой форме, с повязкой со свастикой на рукаве под истошные вопли и утробный рев песни о Хорсте Весселе. Приняв и вернув нацистское приветствие, Гитлер заверил с трибуны: «Я хотел выйти к Волге в определенном месте, у определенного города. По совпадению город этот благословлен именем Сталина… это необычайно важный город – здесь перехватывается транспортировка тридцати миллионов тонн грузов по реке, включая девять миллионов тонн нефти, сюда, к этому городу, следовало зерно плодородной Украины и Кубани, здесь переплавлялись руды цветных металлов. Это громадный транспортный узел. Его я хотел захватить, и вы знаете, мы скромны, но я скажу: мы взяли и его! Остались только небольшие «карманы» сопротивления. Некоторые могут спросить: почему вы не возьмете их побыстрее? Потому что я не хочу второго Вердена, вот почему!»

Произнеся хвастливую речь, Гитлер отправился отдыхать в Бергхоф, в Альпах. Там он ожидал известий об окончательном овладении Сталинградом.

Операция «уран». Подготовка

Почти на три месяца растянулась оборонительная фаза Сталинградского сражения, стоившая многих жертв советским войскам. Но герои, стоявшие насмерть в руинах города и обессмертившие его имя, выиграли время. Пока они держали развалины каждого дома, бились за комнаты, лестничные площадки, воронки и подвалы, готовилось контрнаступление, в ходе которого предстояло покрыть сотни и сотни километров. Оставалось правильно выбрать момент для уничтожения зарвавшегося врага.

Учитывая обстановку, сложившуюся глубокой осенью 1942 года, советские военачальники считали, что время для этого настало. Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский писал:

«Гитлеровское командование, как и в 1941 году, просчиталось, переоценив свои и недооценив силы Советского Союза. Наступил момент, когда Гитлеру и его военным советникам при здравой оценке ситуации следовало бы подумать о том, как выбраться из этого критического положения».

В чем оно состояло?

Группа армий «Б», действовавшая на Воронежском и Сталинградском направлениях, растянулась на 1300-километровом фронте. На 1 ноября в ней насчитывалось 82 дивизии и 4 бригады, которые, давно исчерпав наступательный порыв, не могли больше продвигаться. Ударная группировка – 6-я и 4-я танковая армии прочно завязли в Сталинграде. Группа армий «А» – 27 дивизий – не могла преодолеть оборону советских войск на Кавказе. Она держала фронт почти в 1000 километров.

Вермахт, поставивший перед собой в начале лета 1942 года честолюбивые цели, понес большие потери и был измотан в тяжелых боях с Красной Армией. Снабжение войск, разбросанных на фронте общей протяженностью 2300 километров и одновременно ведших бои на Сталинградском, Туапсинском и Нальчикском направлениях, было затруднительным. Стратегический тыл лежал далеко позади, пропускная способность коммуникаций невелика, и они подвергались постоянным ударам партизан. Крупных резервов гитлеровское командование создать не могло – Сталинград сжигал все новые дивизии, частые наступательные операции наших войск против вражеских групп армий «Север» и «Центр» не дали возможности перебросить войска на юг.

Никакие понукания не могли больше заставить немецкие войска идти вперед – любая попытка продвижения натыкалась на отпор Красной Армии. Как ни беспредельны были претензии нацистского руководства, оно все же не могло не считаться с очевидными фактами. После длительных колебаний Гитлер 14 октября отдал приказ о переходе к обороне, за исключением района Сталинграда, участков у Туапсе и Нальчика. Решение об обороне имело в виду создать предпосылки для нового наступления в 1943 году, которое уж теперь-то должно было привести к «окончательному уничтожению» Советских Вооруженных Сил. Немецким войскам предписывалось во что бы то ни стало удерживать зимние позиции. Любой отход исключался, а в случае, если какая-нибудь часть в результате операций советских войск будет отрезана, заранее приказывалось держаться в ожидании помощи.

Жесткий приказ Гитлера был, несомненно, порожден воспоминаниями об избиении германских войск под Москвой минувшей зимой. Командование Красной Армии сочло своевременным напомнить немцам, что их ждало. В листовке, приуроченной к наступлению зимы, говорилось:

«Вспомните, что такое зима 1941 года в России… Из-за неприспособленности к русскому морозному воздуху у многих немецких солдат рвалась легочная ткань. В немецких окопах наступающие русские части находили скрюченные замерзшие трупы солдат, целые взводы и роты… Белая смерть… В этом году вам придется зимовать в безлесных районах. Там нет укрытий от страшных морозов и метелей. Там нет топлива и леса для землянок и блиндажей. Самая незначительная рана в условиях русских морозов – смертельна… Кто не погибнет от русских пуль, тот погибнет в объятиях белой смерти».

Надо думать, немало немецких солдат вздрагивали, читая вещие слова. А фюрер попытался успокоить немецких солдат, с тревогой ожидавших прихода зимы. «Сами русские, – говорилось в приказе, – в ходе последних боев были серьезно ослаблены и не смогут зимой 1942/43 года располагать такими же большими силами, какие имелись у них в прошлую зиму». Нацистское руководство просчиталось: если немецкие войска и армии сателлитов были почти целиком введены в дело, то Ставка Верховного Главнокомандования сумела к ноябрю 1942 года создать большие стратегические резервы: 25 дивизий, 13 танковых и мотомеханизированных корпусов, 7 отдельных стрелковых и танковых бригад. Имея такие силы, можно было уверенно планировать разгром вражеской группировки, вышедшей к Волге.

Уже само очертание фронта германской группы армий «Б» подсказывало возможность окружения ее ударных сил, ведших бои в Сталинграде. На крайнем левом фланге группы армий к северо-западу от Воронежа действовала 2-я немецкая армия, занимавшая фронт в 210 километров. Правее следующие 190 километров фронта занимала 2-я венгерская армия. К ней примыкал 180-километровый участок 8-й итальянской армии, далее тянулись 170 километров, оборонявшихся 3-й румынской армией. Двести километров с небольшим в Сталинграде, непосредственно севернее и южнее города, были зоной операций немецких 6-й и 4-й танковой армий, 200 километров участка фронта, шедшего на юг, держали 7 румынских дивизий. Наконец, еще одна немецкая дивизия контролировала последние 300 километров, вплоть до стыка с группой армий «А», действовавшей на Северном Кавказе.

На среднем Дону и южнее Сталинграда противник с октября приступил к строительству тактической зоны обороны в среднем глубиной в пять – восемь километров. На километр фронта было три-четыре дзота, все населенные пункты готовились к круговой обороне. Шло оборудование пресловутых зимних позиций, на которых враг надеялся отсидеться.

Положение по ту сторону фронта было в общих чертах известно Советскому командованию, анализ различных разведывательных данных давал возможность довольно точно вскрыть состав группы армий «Б». «Советскому Главнокомандованию было хорошо известно, – отмечал Маршал Советского Союза А. М. Василевский, – что в результате героической обороны наших войск в междуречье Дона и Волги основные и к тому же лучшие силы немецких войск южного крыла фронта – 6-я и 4-я танковая армии втянуты в затяжные и, как правило, безрезультатные для них бои на узком участке непосредственно в районе города, а фланги этой группировки прикрыты более слабыми во всех отношениях, тяготившимися войной румынскими войсками. Большая протяженность участков обороны румынских войск и отсутствие за ними резервов еще более усугубляли уязвимость здесь вражеских позиций».

С сентября 1942 года, когда в Ставке созрел замысел нанести удар врагу, вопрос о стратегическом направлении сомнений не вызывал – врага нужно бить под Сталинградом. Разгром группы армий «Б», имевшей свыше 1 миллиона человек, позволил бы Красной Армии перейти в широкое наступление. Поражение под Сталинградом немедленно поставило бы в тяжелое положение группу армий «А» на Кавказе. Это привело бы к захвату стратегической инициативы на всем советско-германском фронте.

План предстоявшего наступления, закодированный под условным наименованием «Уран», предусматривал окружение ударной группировки врага, ведшей бои в Сталинграде. С севера предстояло наступать войскам Донского фронта и вновь созданного на его правом фланге Юго-Западного. Глубина их операции намечалась в 120–140 километров. С юга удар наносил Сталинградский фронт, соединения которого до встречи с войсками, идущими с севера, должны были покрыть до 100 километров. На всю операцию по окружению отводилось трое-четверо суток.

Решающее значение при подготовке имела скрытность сосредоточения. Было необходимо перебросить на исходные позиции массу войск и боевой техники так, чтобы противник не догадался о намерениях Советского командования. Сложнейшая задача была выполнена с блеском – немецкая разведка так и не смогла предупредить о предстоящем наступлении Красной Армии.

Меры введения врага в заблуждение достигли своей цели. На серии штабных совещаний у Гитлера был сделан вывод: советские войска перейдут в наступление либо в районе Великих Лук, либо у Смоленска. На эти участки фронта Гитлер распорядился перебросить подкрепление. Что касается южного участка фронта, то служба Гелена докладывала: русское наступление здесь совершенно невозможно. Гитлер заикнулся было о том, что удар на Ростов не исключается, генеральный штаб встал на дыбы: русские никогда не смогут преодолеть трудностей организации наступления на юге. Совершенно невозможно наладить снабжение крупных соединений в этом районе, бедном коммуникациями.

Надменные германские генералы мерили возможности Красной Армии аршином, пригодным для вермахта. От внимания врага ускользнули поражающие воображение воинские перевозки – в сентябре в район Сталинграда было подано 22292 вагона, в октябре – 33236, в ноябре – 41461 вагон. Это еще не все – некоторые части шли в районы сосредоточения 300–400 километров походным порядком из Астрахани и Камышина. Ежедневно на прифронтовых дорогах было занято 27 тысяч автомашин. Особые трудности представляла переброска войск для Сталинградского фронта – с 1 по 19 ноября через реку, покрывшуюся льдом, было перевезено 160 тысяч личного состава, 10 тысяч лошадей, 430 танков, 600 орудий, 14 тысяч автомашин, около 7 тысяч тонн боеприпасов.

Войска нужно было надежно укрыть по большей части в заснеженных голых степях. Это была работа, требовавшая титанических усилий, – только ночные марши, неукоснительное соблюдение жестких требований маскировки. И так многие недели – к затерянным полустанкам подходили эшелоны, выгружались войска, иной раз поезда останавливались прямо на линии. Колонны грузовиков следовали через степь с потушенными фарами. «Меня в те дни мучил вопрос, – вспоминал Главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов, – знало ли гитлеровское командование что-либо о нашей подготовке к наступлению? По всем данным нашей наземной и воздушной разведок, противник ни о чем не догадывался. Мы следили за врагом во все глаза. Наблюдение велось круглосуточно. Непрерывно работала звукометрическая разведка, которая выявляла вражеские артиллерийские и минометные батареи. С воздуха шло систематическое фотографирование расположения противника, особенно тех районов, где намечался прорыв его обороны. Генералы-артиллеристы часами просиживали за стереотрубами на наблюдательных пунктах».

Успех операции «Уран» был возможен только при условии ее тщательного планирования и умелого руководства войсками. Соотношение сил трех советских фронтов и вражеской группы армий «Б» было примерно равным: по людям – 1 000500 и 1 011 500 (1:1), орудия и минометы – 13 541 и 10 290 (1,3:1), танки – 894 и 675 (1,3:1), самолеты – 1115 и 1216 (1:1,1). Но направления главных ударов Советское командование сумело обеспечить двойным и тройным превосходством в силах.

План контрнаступления под Сталинградом был разработан Ставкой Верховного Главнокомандования и Генеральным штабом с учетом соображений штабов, командующих фронтами, видами вооруженных сил и родов войск. Что касается роли Сталина, то А. М. Василевский (в то время начальник Генерального штаба) особо выделил: «Важной вехой (для Сталина) стала Сталинградская битва». В отличие от предшествующего периода он, наученный опытом войны, прекратил грубое вмешательство в руководство операциями и обычно без возражений соглашался с предлагавшимися ему решениями.

Первоначально переход в наступление планировался 9–10 ноября. Трудности сосредоточения войск, подвозки боеприпасов и горюче-смазочных материалов заставили отсрочить начало операции «Уран» на десять дней.

Солдаты и офицеры дивизий, накапливающихся непосредственно за линией фронта, конечно, не могли не догадываться, что предстоит наступление. Однако с целью сохранения тайны об операции знал очень узкий круг лиц – высшие командиры, которые на картах и макетах проигрывали «сценарий» грядущих боев. 17 ноября, пишет генерал П. И. Батов, командовавший 65-й армией, «было решено созвать командный состав на проигрыш операции. Мы собрались близ берега Дона на скате Дружилинских высот. Над головами трепетали под порывами холодного ветра раскинутые саперами маскировочные сети. Вокруг макета были отрыты щели с легкими перекрытиями на случай огневого налета. В 50–60 метрах стояли оптические приборы, у которых работали наблюдатели. Это было очень удобно: каждого командира можно подвести от макета к стереотрубе, увидеть свое направление и рубежи, которые должны быть достигнуты к определенному сроку».

В Москве шли последние обсуждения мельчайших деталей контрнаступления. 13 ноября на совещании обратились к его неизбежным последствиям – немцы, как обозначится угроза под Сталинградом, потянут на южное крыло фронта подкрепления, снимая войска с других участков. Наверняка они попытаются взять их и из-под Вязьмы, где в предвидении активных действий наших войск у гитлеровцев крупная группировка. Нужно не только сковать ее здесь, но и разгромить, о чем Г. К. Жуков уже договорился с Генштабом. Он доложил Сталину, что в предшествующие две недели провел последнюю тщательную проверку готовности войск к контрнаступлению под Сталинградом и теперь готов взяться за разгром немцев западнее Москвы, в первую очередь в Ржевском выступе. Жуков предложил:

«Сталинградская операция во всех отношениях уже подготовлена. Василевский может взять на себя координацию действий войск в районе Сталинграда, я могу взять на себя подготовку наступления Калининского и Западного фронтов». С этим Сталин согласился, но все же направил его под Сталинград еще раз убедиться в том, что командование и войска четко представляют свои задачи. Выполнив поручение Ставки, Г. К. Жуков 17 ноября вылетел на Калининский фронт. Представителем Ставки под Сталинградом остался А. М. Василевский.

В ночь с 18 на 19 ноября войска Юго-Западного и Донского фронтов получили приказ о наступлении, Сталинградского – в ночь с 19 на 20 ноября. Разница в сроке выступления фронтов на одни сутки была вызвана тем, что армиям, наступавшим с севера, предстояло пройти больший путь до района предполагавшегося соединения со Сталинградским фронтом. Даже в последние часы перед наступлением принимались самые тщательные меры предосторожности, что обеспечило полную внезапность.

Паулюс в «котле»

Каждый год 19 ноября наша страна отмечает День ракетных войск и артиллерии – славную дату начала разгрома гитлеровцев под Сталинградом. В тот день 1942 года в 7.30 утра на трех участках прорыва Юго-Западного фронта и на участке прорыва на Донском фронте залп реактивных установок «катюш» возвестил начало наступления. Тысячи орудий и минометов час двадцать минут били по вражеской обороне на протяжении в общей сложности 38 километров. Погода стояла туманная, и авиация могла действовать лишь мелкими группами.

Три фронта Сталинградского направления имели в общей сложности свыше 15 тысяч орудий и минометов, 1250 установок реактивной артиллерии («катюш»), боевые порядки прикрывали более 1100 зенитных орудий. На некоторых участках прорыва Юго-Западного фронта плотность артиллерии достигала 117 стволов на километр. Только Донской фронт имел к началу операции около 3 миллионов снарядов и мин. «Иной читатель, пожалуй, задаст вопрос: а что, 3 миллиона снарядов – это очень много? – объяснял командующий артиллерией фронта В. И. Казаков. – Отвечу сравнением: к началу наступления на трех фронтах было сосредоточено не менее 8 миллионов снарядов и мин, а во всей царской армии к началу первой мировой войны имелось в наличии только немногим более 7 миллионов снарядов всех калибров. Думаю, что эти цифры не нуждаются в комментариях».

Пока 19 ноября 1942 года продолжалась артиллерийская подготовка, советские части подошли на 200–300 метров к переднему краю противника. Едва отзвучали последние разрывы, как красноармейцы бросились в атаку. Однако, несмотря на большие потери, которые понесли румыны от огня артиллерии, прорвать главную полосу обороны врага сразу не удалось. В глубине ее пришлось вести тяжелый бой. Тогда примерно в 13.00 были введены в действие 1-й и 26-й танковые корпуса, мощным ударом пробившие наконец брешь. Не выдержав натиска советских танков, румынские войска побежали, бросая оружие и сдаваясь в плен. Юго-Западный фронт выполнил первую задачу – тактическая оборона врага была прорвана.

Тут грубо просчиталось командование немецкой группы армий «Б», принявшее удар в полосе Донского фронта за основной. К месту прорыва этого фронта направили практически единственный резерв группировки Паулюса – 48-й танковый корпус. В пути он получил приказ, перенацеливавший его на северо-запад, к наконец определенному истинному участку прорыва – наступлению советских 1-го и 26-го танковых корпусов, заходивших западнее в немецкий тыл. Последовал встречный бой, в котором немецкий танковый корпус был наголову разбит вместе с румынскими подразделениями, которые командир корпуса успел поспешно подчинить себе. Советские танкисты далеко превзошли по мастерству немецких. Гитлер немедленно сместил командира 48-го танкового корпуса генерала Гейма и предал суду военного трибунала, приговорившего его к смертной казни. Гейма в конечном счете не казнили, но он провел немало времени в тюрьме.

5-я танковая армия под командованием генерал-лейтенанта П. Л. Романенко вырвалась на оперативный простор и устремилась на Калач. В прорыв вошли другие советские соединения. Вражеский тыл подвергся страшному разгрому, советские танки и пехота неудержимо шли вперед. Они громили штабы, захватывали склады, аэродромы. Дикая паника охватила вражеские войска, обгоняя передовые советские танки.

Германский офицер, посланный разобраться в обстановке в районе прорыва, увидел картину, повергшую его в ужас, – в ледяной степи он встретил бежавшее румынское воинство. «Безудержная, беспорядочная, течет мимо меня толпа, солдаты шагают группами и поодиночке… Навстречу нам полевая кухня. Она облеплена ранеными солдатами сверху донизу, так что лошади еле тянут. Еще несколько полевых кухонь, потом три небольших грузовика. Они тоже нагружены доверху. Несчастные, отупевшие лица. За борта скрюченными пальцами держатся какие-то тени. Они тупо шагают, механически переступая ногами. Высокие бараньи шапки сползли почти на нос, воротники закрывают рот, так что виднеется только кусок небритой щеки, спрятанной от обжигающего ветра. Почти все, за исключением горланящих пьяных, шагают молча. На мой оклик никто не обращает внимания… Я рад выбраться из этого кошмара. Но через несколько километров нам снова встречается группа. И снова мимо нас плетутся еле движущиеся тени с открытыми и закрытыми глазами. Им все равно, куда их приведет эта дорога. Они бегут от войны, они хотят спасти свою жизнь. А все остальное не играет никакой роли. Румынский полковник откровенно говорит мне, поправляя пропитавшуюся гноем повязку на голове: «С моими солдатами больше ничего не сделаешь. Они не подчиняются никаким моим приказам…»

Другой немецкий очевидец, попав в бегущие войска, впоследствии вспоминал: «На лицах солдат застыло выражение ужаса, словно за ними по пятам гнался сам сатана… Бросая все на своем пути, бегущие без оглядки войска увеличивали и без того огромную армию отступающих, создавая в целом картину, напоминающую отступление Наполеона». Вероятно, эта аналогия пришла ему на ум позднее, а тогда, услышав приближающиеся разрывы снарядов, уханье мин и визг «катюш», наблюдатель счел за благо присоединиться к бегущим.

Подошло время выступать войскам Сталинградского фронта. За предстоящими действиями 4-го механизированного корпуса в штабе фронта и в Ставке собирались следить с особым вниманием. В последние дни перед наступлением командир корпуса генерал-майор В. Т. Вольский обратился с письмом на имя Сталина, настаивая, что при имевшемся соотношении сил и средств наступление обречено на неудачу. Как «честный член партии» он предрекал провал со всеми вытекавшими последствиями. Зная мнение других ответственных участников наступления, Вольский просил ГКО проверить реальность операции, отложить ее или даже отказаться от нее.

Сталин затребовал объяснений у Василевского, который заверил, что автор письма никаких сомнений раньше не высказывал. Что касается операции, то никаких оснований для пересмотра сроков ее начала или даже отмены не существует. «Сталин, – пишет Василевский, – приказал тут же соединить его по телефону с Вольским и после короткого, отнюдь не резкого разговора с ним порекомендовал мне не обращать внимания на это письмо, а автора письма оставить в корпусе, так как он только что дал ему слово во что бы то ни стало выполнить поставленную корпусу задачу. Окончательно вопрос о нем, как о командире корпуса, должны были решить по результатам действий корпуса».

20 ноября перешел в наступление Сталинградский фронт. С огромным подъемом бойцы пошли вперед, разметав румынские дивизии. В середине дня в прорыв были введены подвижные войска – 13-й и 4-й механизированные корпуса полковника Т. И. Танасчишина и генерал-майора В. Т. Вольского. В приволжской степи колонны советских танков, сбивая врага, пытавшегося зацепиться за тот или иной рубеж, стали развивать стремительное наступление. Вспыхивали скоротечные бои, гремели орудия, нигде румынским и немецким войскам не удавалось организовать сколько-нибудь длительное сопротивление. Василевский доложил в Ставку об «отличных действиях» корпуса генерала Вольского, войска которого «проявили в первый же день операции исключительный героизм, мужество, отвагу и продвинулись, ломая сопротивление врага, на 20 километров».

На рассвете 21 ноября в селе Варваровка советские войска захватили врасплох 52 танка врага с экипажами, скопившимися на заправочном пункте. Попытка немцев отбить танки успеха не имела. В тот же день танкисты генерала Вольского перерезали железную дорогу на Сталинград, взяв станцию Абганерово. Железнодорожный путь был немедленно разрушен, телеграфная связь прервана. А ведь это был основной путь, по которому снабжались 6-я и 4-я танковая армии немцев.

В первые дни операции плохая погода сковала действия авиации обеих сторон. Генерал Рихтгофен, незадолго до начала советского наступления улетевший на Северный Кавказ руководить операциями на Тереке, был как громом поражен драматическим поворотом событий под Сталинградом. Спесивый авиационный начальник, разумеется, не мог признать, что стратегия и тактика Красной Армии уже превосходят перехваленные немецкие. Бессилие гитлеровского командования изменить обстановку в свою пользу Рихтгофен объяснил просто. В промежутках между потоками брани в адрес Красной Армии он восклицал: «Эти русские опять мастерски воспользовались плохой погодой!

В эти исторические дни командирами владела только одна мысль – во что бы то ни стало выполнить приказ, окружить зарвавшегося врага. Танковые и мотомеханизированные корпуса с величайшей решимостью шли вперед. Высокая цель окрыляла бойцов и командиров, принимались и выполнялись дерзкие решения. Войскам Юго-Западного фронта для соединения со Сталинградским фронтом было необходимо форсировать Дон. У командира 26-го танкового корпуса генерал-майора А. Г. Родина созрел смелый замысел – взять с ходу единственный мост через реку в этом районе у города Калач. План был выполнен молниеносно.

В ночь на 23 ноября передовой отряд подполковника Г. Н. Филиппова на большой скорости двинулся по дороге на Калач с запада. Танки и автомашины с пехотой зажгли фары, они беспрепятственно проносились мимо немецких солдат, принимавших отряд за свой. В шесть утра советские танки проскочили мост; его охрана, не оказавшая сначала сопротивления, была перебита. Опомнившиеся гитлеровцы попытались вернуть мост, но неоднократные свирепые атаки врага были отбиты. Вскоре подошли главные силы корпуса, и советские войска с боем овладели городом Калач. Подполковнику Г. Н. Филиппову за этот подвиг было присвоено звание Героя Советского Союза.

В Ставке Советского Верховного Главнокомандования внимательно следили за пульсом сражения, разыгравшегося западнее Сталинграда. Управление битвой постоянно находилось в твердых руках. Войска Юго-Западного фронта под командованием генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина успешно выполняли свою задачу. Тревогу в Ставке вызвало положение на Донском фронте, который наносил вспомогательные удары. 23 ноября на имя командующего фронтом генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского поступает указание из Ставки: «Товарищу Донцову (Рокоссовскому). Копия товарищу Михайлову (Василевскому). По докладу Михайлова, 3-я мотодивизия и 16-я танковая дивизия немцев целиком или частично сняты с Вашего фронта, и теперь они дерутся против фронта 21-й армии. Это обстоятельство создает благоприятную обстановку для того, чтобы все армии Вашего фронта перешли к активным действиям. Галанин действует вяло, дайте ему указание, чтобы не позднее 24 ноября Вертячий был взят. Дайте также указание Жадову, чтобы он перешел к активным действиям и приковал к себе силы противника. Подтолкните как следует Батова, который при нынешней обстановке мог бы действовать более напористо». Войска Донского фронта усилили нажим на врага, преодолевая его сильнейшее сопротивление.

23 ноября, 16 часов. Свершилось! В зимних сумерках в районе хутора Советского соединились войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов. Кольцо окружения вокруг немецкой группировки замкнулось. Отныне задача состояла в том, чтобы, сжимая внутреннее кольцо окружения, уничтожить противника и в то же время отогнать максимально на запад вражеские войска, которые, несомненно, попытаются нанести деблокирующий удар. Ликвидацию окруженных в районе Сталинграда немецко-фашистских войск Ставка возложила на Донской и Сталинградский фронты. Им было приказано, не теряя времени, продолжать наступление.

Последовала неделя тяжелейших боев с отборными гитлеровскими дивизиями, которые яростно сопротивлялись, часто переходя в контратаки. С 24 по 30 ноября плацдарм, занятый окруженной группировкой, сократился примерно вдвое, не превышая по протяженности с запада на восток 70–80 километров, а с севера на юг 30–40 километров. Однако выполнить поставленную задачу – уничтожить войска Паулюса – не удалось. Попытки продолжить наступление привели бы к необоснованным потерям. «К декабрю 1942 года, – писал К. К. Рокоссовский, – развитие действий войск Донского фронта было явно неутешительным. Не лучшим оно стало на участке Сталинградского фронта».

Это объяснялось рядом причин. Ставка стремилась развить наступление на запад, пополнив действовавшие там соединения за счет войск, сражавшихся на внутреннем кольце окружения. Это было оправдано со всех точек зрения, ибо создавало предпосылки для отражения неизбежного германского контрнаступления с целью освободить блокированную группировку. Сокращение территории, занятой войсками Паулюса, дало возможность противнику уплотнить оборону и маневрировать резервами внутри кольца, направляя их на угрожаемые участки. Наконец, вероятно, важнейшее обстоятельство – размах окружения далеко превзошел первоначальные наметки советских штабов. Враг у Сталинграда оказался много сильнее, чем ожидалось.

«Дело в том, – писал А. М. Василевский, – что в наших исходных расчетах, за которыми последовало решение Ставки на уничтожение окруженного противника с ходу, была допущена серьезная ошибка относительно численного состава окруженной в районе Сталинграда вражеской группировки. На основе разведывательных данных фронтов, принимавших участие в контрнаступлении, подтвержденных также Генеральным штабом, мы определяли в то время общую численность окруженной группировки, которой командовал Паулюс, в 85–90 тысяч человек. Фактически же в ней насчитывалось более 300 тысяч. Значительно преуменьшенными были наши представления и в отношении боевой техники, вооружения, особенно артиллерии и танков, которыми располагали окруженные немецко-фашистские войска».

Для ликвидации такой значительной группировки требовались время и тщательная подготовка. Между тем с запада надвигалась угроза, которую необходимо было отвратить любой ценой.

Советское наступление застало врасплох немецкие 6-ю и 4-ю танковую армии. Штаб Паулюса бежал из станицы Голубинской, считавшейся глубоким тылом, едва ускользнув от советских танков. Войска, попавшие в «котел», испытали сначала величайшую растерянность – они, кичившиеся репутацией экспертов брать противника в клещи, сами были зажаты в стальные тиски, прочно сели в окружение! Офицер-разведчик штаба одного из корпусов 6-й армии Видер вспоминал о тех днях:

«Ошеломленные, растерянные, мы не сводили глаз с наших штабных карт – нанесенные на них жирные красные линии и стрелы обозначали направление многочисленных ударов противника, его обходные маневры, участки прорывов. При всех наших предчувствиях мы и в мыслях не допускали такой катастрофы! Штабные схемы очень скоро обрели плоть и кровь в рассказах и донесениях непосредственных участников событий, с севера и запада в Песковатку – еще недавно тихую степную балку, где размещался наш штаб, – вливался захлестнувший нас поток беспорядочно отступавших с севера и запада частей».

Из штаба Паулюса в штаб группы армий «Б» и в «Волчье логово» в Восточной Пруссии и Бергхоф катилась лавина панических сообщений, в них просматривалась крайняя тревога по поводу мастерства, с которым Красная Армия окружила германские войска в Сталинграде. Бегущие, естественно, не могли точно сообщить, какие силы ввели в бой советские командующие. Но сомнений не было в одном – очень большие. В эти дни видели, как мертвенно бледный генерал Йодль повторял: «Русские сильнее, чем в 1941 году!» Разумеется, подальше от ушей фюрера. Тем не менее в высшем командовании превалировало мнение – войска Паулюса можно вызволить.

Начальник штаба ВВС генерал Яшонек авторитетно заверил: наладим снабжение по воздуху. ВВС уже привыкли снабжать Паулюса, ему перебрасывались по воздуху саперные батальоны и зенитные батареи. Вечером 22 ноября чудовищный поезд «Америка» тронулся из Берхтесгадена. Сутки, потребовавшиеся для того, чтобы доехать до Восточной Пруссии, Гитлер провел в совещаниях с Йодлем, Кейтелем и Яшонеком. Договорились, что Паулюсу будет подана помощь – нужно только сколотить танковый кулак под командованием генерала Гота. Поздно вечером 23 ноября Гитлер вернулся в «Волчье логово», где работал аппарат ставки фюрера, покинувший лагерь под Винницей. Фюрер ободрил Цейтцлера: «Величие познается в беде – как, например, было с Фридрихом Великим».

Гитлер приказал 6-й армии занять круговую оборону и ожидать помощи извне. Командование группой армий «Б» и Паулюс сочли, что окруженная группировка находится в большой опасности и необходимо немедленно прорываться на юго-запад. Это повлекло бы за собой оставление Сталинграда. Прорыв был намечен на 25 ноября. Однако Гитлер в последний момент воспротивился операции, приказав армии Паулюса стоять на месте и обещав деблокировать ее в самое ближайшее время. В приказе Гитлера говорилось: «Войска 6-й армии, окруженные в Сталинграде, впредь будут именоваться войсками крепости Сталинград».

Цейтцлеру Гитлер объяснил: «6-я армия останется там, где она находится сейчас! Это гарнизон крепости, а обязанность крепостных войск – выдержать осаду. Если нужно, они будут находиться там всю зиму, и я деблокирую их во время весеннего наступления». Геринг тут же дал обещание доставлять по воздуху необходимое – по минимальной оценке, окруженной группировке требовалось ежедневно 500 тонн грузов.

После войны битые германские генералы сочинили версию о том, что упорство фюрера, не желавшего оставлять Сталинград, в конечном итоге погубило 6-ю армию. Они настаивают, что прорыв на юго-запад спас бы окруженную группировку. Дело, однако, в том, что эта версия, как и многие другие выдумки задним числом о разногласиях Гитлера с генералитетом, мало связана с действительностью. Немецкие командующие не менее Гитлера ценили достижение рубежа Волги. И они прежде всего думали о восстановлении там фронта, а потом уже об отходе. Пусть Паулюс действительно трижды предлагал оставить Сталинград, но одновременно указывал: «При известных условиях имелись предпосылки для запланированной операции по деблокированию и восстановлению фронта». Иными словами, он полностью разделял генеральное направление гитлеровской стратегии. Утверждение о том, что отступление 6-й армии могло бы сохранить ее, естественно, малообоснованно. Если бы гитлеровцы попытались осуществить план, намеченный на 25 ноября, они должны были бы вылезти из укрепленных позиций и непременно попали бы под удар советских войск. Высказываемые задним числом надежды на то, что 6-й армии удалось бы оторваться от Сталинградского фронта, смехотворны.

Уже 21 ноября штаб 11-й немецкой армии под Витебском, которой командовал генерал-фельдмаршал Э. Манштейн, возглавил группу армий «Дон», которая с большой поспешностью сколачивалась для деблокирования окруженных у Сталинграда. Группа армий «Дон» брала на себя фронт между группами армий «Б» и «А». Манштейн считался в Германии к этому времени лучшим стратегом. Ему подчинили около 30 дивизий на 600-километровом фронте группы армий «Дон» – от Вешенской до речки Маныч. 6-я армия Паулюса формально также подчинялась ему. Группе армий «Дон» ставилась задача «остановить наступление противника и вернуть утерянные с начала наступления противника позиции».

Для ее комплектования лихорадочно перебрасывались войска с Кавказа, из Германии и даже из оккупированной Франции. Собиралось все, что мог наскрести вермахт. Однако войска, предназначенные для наступления, сосредоточивались с большим запозданием против первоначальных сроков. К этому времени враг хорошо почувствовал на своей шкуре, что значила всенародная партизанская война. Эшелоны с трудом проталкивались по железным дорогам, постоянно подвергаясь нападениям партизан.

Самому Манштейну потребовалась неделя, чтобы добраться до нового места службы из Витебска до Новочеркасска. Поезд полз с черепашьей скоростью, и у Манштейна нашлось время предаться воспоминаниям: «Десять лет назад я ехал по этому же пути в Ростов, чтобы в качестве гостя принять участие в маневрах Красной Армии на Кавказе. Тогда у меня осталось много интересных впечатлений, но сегодня перед нами была задача, относительно трудности которой мои помощники и я не предавались никаким иллюзиям». В пути Манштейн отдавал приказы собирать войска, подбрасывать боеприпасы, горючее для группы армий «Дон», но затруднения возникали везде.

Поучителен путь только одной 6-й танковой немецкой дивизии, которая после разгрома под Москвой находилась на переформировании и укомплектовании во Франции. Дивизию довели до штатной численности, в начале ноября погрузили в эшелоны и направили на восток. Позади благополучно остались Франция, Германия, и вот территория нашей страны. Офицер дивизии Шойберт писал: «Когда достигли Барановичей в Белоруссии, началась партизанская область. Разбитые локомотивы и вагоны по обе стороны железнодорожной линии отчетливо показывали, какая ожесточенная малая война шла здесь. Всюду на этой огромной лесистой территории вплоть до Гомеля была усиленная охрана железнодорожных путей. Локомотив толкал перед собой вагон с песком, как защиту от мин». 27 ноября эшелон дивизии прибыл к месту назначения – станции Котельниково. Именно в этот день советские части сделали попытку ворваться в город. «Уже через несколько минут дивизия докладывала о первых убитых и раненых», – заключает рассказ Шойберт.

А советская разведка доносила – для деблокирования войск Паулюса прибыла еще одна танковая дивизия, эта прямо из Франции. В Ставку пришло немало донесений о том, что в районе Тормосин и Котельниковский очень быстро сосредоточивается ударная группировка. Ближайшее будущее – ее яростный натиск на восток, на соединение с 6-й армией – было нетрудно предвидеть.

Немного о стратегии

Хотя генерал армии Г. К. Жуков с 17 ноября работал в штабе Калининского фронта, готовя здесь наступление, донесения командования фронтов Сталинградского направления докладывались и ему, как заместителю Верховного Главнокомандующего. Надо думать, он остро переживал приостановку операций Донского и Сталинградского фронтов и, отрывая время от текущих дел, размышлял, как надежнее разгромить окруженную группировку. Конфигурация «котла» к концу ноября – эллипс, вытянутый с запада на восток на 70–80 километров и сплющенный с севера на юг до 35–40 километров, – подсказывала образ действия – рассечь вражескую группировку по кратчайшему расстоянию примерно посередине встречными ударами с севера и юга, а затем добить по частям, начиная со слабейшей – западной. Но решающая предпосылка успеха – всемерное укрепление внешнего кольца окружения, с тем чтобы уверенно отбить любую попытку прийти на помощь Паулюсу.

Как раз в эти дни группа полководцев – А. М. Василевский, начальник артиллерии Красной Армии генерал-полковник Н. Н. Воронов, командующий ВВС генерал-полковник А. А. Новиков в штабах Воронежского и Юго-Западного фронтов (командующие Ф. И. Голиков и Н. Ф. Ватутин) горячо обсуждали и готовили новую наступательную операцию, носившую условное название «Сатурн». Термин уместно отражал ее цель – создание на внешнем, западном кольце второго, а затем третьего кольца окружения, подобно кольцам планеты Сатурн. Ставка первоначально задумала провести операцию одновременно с завершением окружения под Сталинградом. Эта задача ставилась перед войсками Юго-Западного фронта и левого крыла Воронежского фронта. Они должны были разгромить противника на среднем Дону, в первую очередь итальянскую 8-ю армию, и продвигаться в общем направлении на Каменск-Шахтинский и Ростов.

Нельзя сказать, чтобы противник не ожидал удара здесь. Гитлер, помня еще операции Красной Армии в гражданскую войну в этом районе, приказал срочно укрепить противотанковую оборону итальянской и венгерской армий, передав им трофейные французские орудия. Наскребли кое-какие немецкие подкрепления, взяв их из числа первоначально предназначенных для оказания помощи Паулюсу. Следя за этими приготовлениями, критиканствующий Рихтгофен заметил: «Судя по всему, русские обрушатся и на итальянский сектор. Плохо! Итальянцы, вероятно, бегают быстрее румын». В Риме Муссолини думал по-иному, публично заявив: «Армия, находясь на берегу Дона, высоко несет славные фашистские знамена и готова броситься в любой момент вперед для окончательного разгрома ненавистных красных войск». Великий стратег Манштейн заверил фюрера – русские все же не в состоянии серьезно ударить по итальянцам, дело сведется к ложному наступлению, чтобы связать немецкие войска и воспрепятствовать их переброске для деблокирования 6-й армии.

Боевые качества 8-й итальянской армии наши военачальники четко представляли. «Мне, побывавшему в 1932 и в 1935 годах в Италии на больших маневрах в составе официальной советской миссии, – писал Воронов, – теперь пригодились тогдашние наблюдения. Я помнил, сколько показного было в этой итальянской армии, как слаба ее артиллерия. Поэтому я не преувеличивал силы противника». Операция «Сатурн» планировалась с непоколебимой верой в успех. Ориентировочно срок ее начала Ставка установила 10 декабря.

24 ноября, писал Воронов, «неожиданно раздался звонок. Ставка вызывала А. М. Василевского. По очень серьезному и немного растерянному лицу Александра Михайловича и по его бесконечным ответам «слушаюсь» было легко заключить, что разговор носил неприятный характер. Василевский положил трубку и тяжело вздохнул. Сталин обвинял всех нас, представителей Ставки, находившихся здесь, в том, что мы не понимаем необходимости как можно скорее закончить разгром окруженной группировки. Василевскому приказано выехать на место и завершить операцию.

– Что же делать мне? – спросил я Василевского.

– Я не знаю. А впрочем, вероятно, то же, что и мне.

Весьма расстроенный, он распрощался со мной и поспешно уехал. «Что за перемены настроений в Ставке? – думал я, шагая в одиночестве из угла в угол. – Мы должны начать на Среднем Дону важную операцию в очень трудных условиях. И вдруг все бросить… Странно, очень странно». Василевский получил категорические указания, по его словам, Сталин подчеркнул: «В данное время самой важной и основной задачей является быстрейшая ликвидация окруженной группировки немцев. Это освободит занятые в ней наши войска для выполнения других заданий по окончательному разгрому врага на нашем Южном фронте». Василевский с командованием Донского и Сталинградского фронтов принялись выполнять приказ.

Поздно вечером 28 ноября Сталин связался с Жуковым по телефону и приказал доложить соображения по ликвидации немецких войск, окруженных под Сталинградом. 29 ноября Жуков в своем ответе указал: «Окруженные немецкие войска сейчас, при создавшейся обстановке, без вспомогательного удара противника из района Нижне-Чирская – Котельниково на прорыв и выход из окружения не рискнут.

Немецкое командование, видимо, будет стараться удержать в своих руках позиции в районе Сталинграда и в кратчайший срок собрать в районе Нижне-Чирская – Котельниково ударную группу для прорыва фронта наших войск…

Чтобы не допустить соединения нижне-чирской и котельниковской группировок противника со сталинградской и образования коридора, необходимо: как можно быстрее отбросить нижне-чирскую и котельниковскую группировки и создать плотный боевой порядок на линии Обливская – Тормосин – Котельниково. В районе Нижне-Чирская – Котельниково держать две группы танков, не менее 100 танков в каждой в качестве резерва». Лишь за отражением неизбежного натиска извне, подчеркивал Жуков, придет черед ликвидации группировки Паулюса. Это надлежало выполнить так: «нанести рассекающий удар в направлении Бол. Россошка. Навстречу ему нанести удар в направлении Дубининский, высота 135. На всех остальных участках перейти к обороне и действовать лишь отдельными отрядами в целях истощения и изматывания противника».

Документ ушел Сталину с Калининского фронта 29 ноября 1942 года.

Жуков продемонстрировал стратегический гений, способность проникнуть в планы противника. Под руководством генерал-фельдмаршала Манштейна штаб группы армий «Дон» аналогичным образом оценил положение 6-й армии и пришел к выводам, предсказанным Г. К. Жуковым, а именно: «6-я армия на первом этапе не могла рассчитывать на помощь немецких войск, даже если бы ей удалось прорвать вражеский фронт окружения в юго-западном направлении… Было ясно, что рано или поздно армия, не поддержанная другими немецкими войсками, была бы вновь остановлена противником в степи, не имея достаточного количества боеприпасов, горючего и продовольствия! Уничтожение 6-й армии было бы предрешено!.. Был, видимо, упущен момент, когда армия без помощи извне смогла бы завоевать себе свободу».

По плану Манштейна войска группы «Дон» должны были действовать точно так, как предвидел Жуков: «начать наступление основными силами из района Котельниково». Это направление Манштейн избрал, по его словам, ибо тогда «не приходилось бы преодолевать Дона. Можно также надеяться, что противник меньше всего будет ожидать такое наступление на восточном берегу Дона. При существовавшей на фронте обстановке сосредоточение в этом районе крупных сил связано для немцев с большим риском. Поэтому противник вначале выдвинул только относительно слабые силы в направлении на Котельниково».

Если же, планировал далее Манштейн, «количество войск противника перед Котельниково значительно возрастет», тогда «приказом был предусмотрен запасной вариант: танковые дивизии срочно и скрытно перебрасываются по западному берегу Дона на север, на донско-чирский плацдарм у Нижне-Чирской, и наносят главный удар отсюда». Все учли немецкие штабисты, и первый из них Манштейн, кроме стратегического предвидения Г. К. Жукова.

Через несколько десятилетий в своих мемуарах Маршал Советского Союза Г. К. Жуков напишет: «После доклада Верховному (29 ноября) я разговаривал по ВЧ с А. М. Василевским. Он согласился с моими соображениями». Можно не сомневаться, что Жуков был глубоко удовлетворен – его замысел будет претворен в жизнь. На деле случилось совершенно иное. Ставка, а следовательно, Сталин, Василевский, согласившийся с Жуковым, Рокоссовский и Еременко принялись готовить в первую очередь разгром окруженной 6-й армии, а не отпор Манштейну. Усилием коллективной мысли они забраковали план Жукова – рассечь группировку Паулюса по кратчайшему расстоянию с севера на юг – и организовали наступление с запада, чтобы в конце концов выйти к развалинам Сталинграда. Навстречу должны были наступать наши войска с юго-востока на запад. Донскому фронту предстояло идти по дороге армии Паулюса летом 1942 года. На ее пути тогда были созданы оборонительные рубежи, ряд из них был оставлен без боя и, значит, неповрежденными. Теперь роли поменялись: в укреплениях – дотах, дзотах и блиндажах – засели немцы, а штурмовать их пришлось нашим войскам, видным, как на ладони, в бескрайней, зимней степи.

Командующий 57-й армией Ф. И. Толбухин сокрушался, показывая в штабах нашим стратегам карты и схемы этих укреплений с собственной резолюцией: «Утверждаю». Летом 1942 года он руководил возведением оборонительных рубежей на дальних подступах к городу. «Эх, на свою же голову построил я все это», – твердил Ф. И. Толбухин.

А. М. Василевский сообщает в мемуарах:

«Выполняя указания Ставки, мы в первых числах декабря снова попытались расчленить и уничтожить окруженную группировку. Однако и на этот раз сколько-нибудь значительных результатов не достигли. Противник, опираясь на сеть хорошо подготовленных инженерных оборонительных сооружений, яростно сопротивлялся, отвечая ожесточенными контратаками на каждую нашу попытку продвижения. Безусловно, некоторую отрицательную роль при этом сыграли и допускавшиеся нами ошибки. На них мне указал в телеграмме от 4 декабря Верховный Главнокомандующий. Вот ее содержание: «Тов. Михайлову (Василевскому). Ваша задача состоит в том, чтобы объединять действия Иванова и Донцова (Еременко и Рокоссовского). До сего времени у вас, однако, получается разъединение, а не объединение. Вопреки вашему приказу 2 и 3 числа наступал Иванов, а Донцов не был в состоянии наступать. Противник получил свободу маневра. 4-го будет наступать Донцов, а Иванов окажется не в состоянии наступать. Противник опять получает свободу маневрировать. Прошу вас впредь не допускать таких ошибок. Раньше, чем издать приказ о совместном наступлении Иванова и Донцова, нужно проверить, в состоянии ли они наступать».

Полководцы учли замечание Ставки и указали – нужны дополнительные силы, чтобы справиться с окруженной группировкой. Василевский попросил «в качестве основной ударной силы» для ее ликвидации передать из резерва Ставки 2-ю гвардейскую армию генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского. Сформированная из отборных соединений в районе Тамбов, Раненбург, Мичуринск, эта армия должна была сыграть роль оперативного эшелона развития прорыва в операции «Сатурн» – выйти в район Ростова. Ее войска уже прибывали на Юго-Западный фронт. 4 декабря Ставка постановила: пусть 2-я гвардейская в качестве «предварительной» задачи добьет Паулюса – и соответственно переадресовала ее на Донской фронт. Срок завершения сосредоточения – 18 декабря. Севернее «котла».

В напряженной, творческой обстановке разработали план операции «Кольцо» – разгрома 6-й армии. Послали его в Ставку, которая 11 декабря утвердила этот плод стратегической мысли практически без поправок. 2-й гвардейской армии предстояло наступать на «котел» в юго-восточном направлении: срок начала операции – 18 декабря, уничтожение группировок противника, кроме находившейся непосредственно в городе, – к 23 декабря. Все предусмотрели, но, сокрушался Василевский в послевоенных мемуарах, «не замедлил внести свои коррективы противник».

Горячий снег

Хотя внешний фронт советских войск у Дона местами прямо на запад только на 40 километров отстоял от внутреннего фронта окружения, Манштейн, как и предвидел Жуков, решил начать наступление из района Котельниково, откуда до армии Паулюса было примерно 100 километров. Здесь он рассчитывал встретить более слабое сопротивление и, воспользовавшись равнинной местностью, двинуть танки вдоль железной дороги Тихорецк – Сталинград. Опытнейшему немецкому генералу-танкисту Готу, командовавшему ударной группировкой, поручалось на узком участке пробить советскую оборону и выйти к 6-й армии. Когда деблокирующая группировка прорвется к высотам в районе Ерико-Крепинский, то есть окажется примерно в 30 километрах от окруженной армии, последняя нанесет встречный удар. Операция группы Гота получила претенциозное название «Зимняя гроза», а встречный удар из «котла» заранее обозвали «Удар грома».

Армейская группа Гота сумела перейти в наступление только 12 декабря вместо первоначально намеченного срока 8 декабря. В ней насчитывалось 13 дивизий, включая две полноценные танковые дивизии. Особые надежды возлагались на новейшие тяжелые танки «тигр». Из этих машин, имевших 88-миллиметровое орудие, толстую лобовую броню, был сформирован отдельный танковый батальон, приданный армейской группе Гота.

В полосе советской 51-й армии, на которую обрушился первый удар, врага встретили «наши 3 довольно слабые стрелковые, 2 кавалерийские дивизии и одна танковая бригада» (Василевский). Гитлеровцы имели шестикратное превосходство в танках: 500 против 77. В лютую стужу в голой степи развернулось упорнейшее сражение.

По всему «котлу» разнеслась радостная весть – «Манштейн идет!». Германская солдатня воспрянула духом: к ним пробиваются войска под командованием полководца, сумевшего обойти линию Мажино в 1940 году, возглавлявшего штурм Севастополя полгода назад. Наслаждаясь былями и небылицами о свершениях Манштейна, уже отощавшие солдаты 6-й армии бодро подшучивали над своим временным пребыванием «мышами в мышеловке».

Хотя немецкий танковый клин не пробил боевых порядков советских 51-й и 5-й ударной армий, противник все же медленно прогрызал оборону наших войск. Овладевать безымянными высотами, преодолевать замерзшие ручьи и речки врагу удавалось лишь тогда, когда гибли все защитники рубежей. Как в развалинах Сталинграда, так и здесь, в ледяной степи, бойцы и командиры Красной Армии стояли насмерть.

Продвижение германских дивизий, как вехи, отмечали подбитые и сгоревшие танки с закопченными крестами на броне. Снегом заносило трупы немецких солдат, их не успевали хоронить. Было не до того, скорей бы пробиться к «котлу», вызволить окруженных. За грубо окрашенными в белый цвет танками тащились длинные колонны автомашин, конные обозы, везли продовольствие, горючее и боеприпасы для 6-й армии.

Смысл неслыханных по ярости боев был очевиден нашим войскам. Среди частей, отражавших натиск гитлеровцев, многие три недели назад участвовали в окружении армии Паулюса. Они отчетливо понимали, что враг стремится вернуть утраченные позиции. Но воинов, дравшихся в декабрьские дни на подступах к Сталинграду, сломить было нельзя. Бронебойщик И. М. Каплунов 1378-го стрелкового полка 87-й стрелковой дивизии подбил пять танков, но сам получил тяжелое ранение. Когда солдат очнулся, он увидел в своем секторе еще четыре танка. Он подбил три танка и, оставляя кровавый след на снегу, пополз к следующему.

Товарищи нашли погибшего бронебойщика у последнего подбитого им танка. Илье Макаровичу Каплунову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Советское командование не сомневалось, что враг поставил на карту все, что удалось собрать и бросить в огонь сражения. Уже в первый день, когда танки Гота наползли на войска 51-й армии, Василевский попросил Сталина разрешить немедленно перебросить с Донского фронта 2-ю гвардейскую армию и развернуть ее на рубеже реки Мышкова, протекающей восточнее реки Аксай. Удержание его имело огромное значение. То было последнее естественное препятствие на пути армейской группы Гота.

Сталин сначала резко возразил, но ровно через сутки после выступления Гота, в 5 утра 13 декабря, удовлетворил просьбу Василевского. К этому времени из 165 эшелонов, в которых перебрасывалась 2-я гвардейская армия, 60 уже разгрузились. Теперь в течение каких-то 10 дней армия в третий раз меняла место своего сосредоточения. Для выхода к намеченному рубежу 2-й гвардейской пришлось проделать марш почти в 200 километров, и только по ночам, в сильные морозы, метели. Гвардейцы каждую долгую зимнюю ночь проходили по 40–50 километров. В пути почти не было возможности отдохнуть и обогреться, немногие уцелевшие дома в населенных пунктах занимали госпитали и тыловые учреждения.

На марше бойцам суровыми словами разъяснялось, что их ждет. Говорили только правду. Начальник штаба армии С. С. Бирюзов записывал: «Во время перехода я спросил одного солдата:

– Какая у вас задача?

Мне хотелось выяснить, знает ли он, куда и зачем идет. Но солдат понял мой вопрос по-своему и ответил так:

– Моя первая задача – уничтожить один танк врага. А там будь что будет…

Долго я размышлял над этим ответом. Солдату хочется уничтожить хоть один танк. Он знает, что танки являются у Манштейна основной ударной силой и если перебить их все, то наступление захлебнется. То, что подбить фашистский танк, – дело опасное и трудное, солдат, конечно, понимает, но это не меняет сути дела. Главное – уничтожить врага».

Мужественное сопротивление советских войск на реке Аксай и севернее ее дало возможность выиграть время. 2-я гвардейская армия успела сосредоточиться и занять, пусть наспех подготовленные, оборонительные рубежи.

Когда 19 декабря гитлеровцы наконец прорвались к реке Мышкове, помимо отошедших туда советских частей они встретились с гвардейцами.

В тот день Гот ближе всего подошел к выполнению поставленной перед ним задачи: до 6-й армии осталось 35–40 километров. По ночам в сталинградском «котле» видели, как над фронтом Гота взлетали ракеты, а ветер доносил звуки канонады. Паулюс приказал 10 радистам круглосуточно прослушивать эфир на волнах танковых радиостанций, чтобы не пропустить сигналы идущих к нему танков, даже одиночных машин.

20–23 декабря на рубеже реки Мышковы немецкие войска круглосуточно штурмовали советские позиции. Атака сменялась атакой, все они отбивались с огромными потерями. Местные вклинения тут же ликвидировались сильными контрударами.

Немецкие офицеры в панике теряли головы, когда видели, что вверенные им части несут катастрофические потери, но продвинуться вперед не могут. «Река Аксай-Есауловский, возле которой развернулись бои, – писал германский генерал Мелентин, – имела двадцать пять метров в ширину и глубокое ложе. Снега было очень мало, а морозы стояли сильные. В этот период произошли полные трагизма события, историческое значение которых трудно переоценить. Не будет преувеличением сказать, что битва на берегах этой безвестной речки привела к кризису «третьего рейха», положила конец надеждам Гитлера на создание империи и явилась решающим звеном в цепи событий, предопределивших поражение Германии». Таким представал перед гитлеровцами советский солдат, победить которого оказалось невозможно.

Между штабами Манштейна и Паулюса не прерывались переговоры. Однако по мере того, как угасали надежды у Манштейна на соединение с 6-й армией, его штаб все детальнее расспрашивал окруженных, чем они располагают для прорыва. 21 декабря на вопрос о наличии горючего из «котла» сообщили: есть 140 кубических метров, что «даст возможность боевым машинам продвинуться на 20 километров, включая сбор для атаки». Ах, только 140 тонн! Цифру доложили Гитлеру. Конечно, «Удар грома» исключен, указал фюрер.

23 декабря Паулюс осведомился у Манштейна, когда поступит приказ на прорыв. Тот ответил, что надеется «сообщить завтра», и спросил, сколько нужно горючего для прорыва. Паулюс назвал цифры – 1000 кубических метров горючего и 500 тонн продовольствия. Иначе окруженные не решались вылезти из укрепленных позиции. Советские войска были начеку.

Манштейн и Гот требовали от поредевших дивизий наступать, в бой бросалось все, что успевали протолкнуть и подвезти по железной дороге. Но тщетно: германские войска топтались на месте, их наступательный порыв иссяк. С 12 декабря было потеряно 230 танков, в мотопехоте перебито 60 процентов личного состава. Гот все же не терял надежды, назначив на 24 декабря очередную атаку. Она не последовала – днем 23 декабря он получил категорический приказ перейти к обороне, а некоторые части снимались с его фронта. В ночном мраке головорезы 6-й танковой дивизии, которой приказали повернуть на 180° и уходить, церемонно отсалютовали темному северному горизонту, вытерли слезы и, зримо выразив друг другу свою скорбь, скрылись в танках. Они-то понимали: о том, чтобы пробиться к Сталинграду, больше не могло быть и речи.

Что же случилось?

«Малый сатурн»

А случилось то, что Манштейн ощутил во всем объеме последствия операции, теперь носившей название «Малый Сатурн». Усилия Гота деблокировать армию Паулюса заставили Советское командование внести коррективы в первоначальный план – вместо удара на юг, на Ростов, было приказано развернуть наступление на юго-восток, в тыл деблокирующей группировки Манштейна.

Операция готовилась с трудом, 2-я гвардейская армия, первоначально назначенная для нее, ушла под Сталинград. Не хватало тяжелой артиллерии. Воронов обратился к группе артиллеристов во главе с генералом Н. Д. Векиловым, воевавшим в первую мировую войну: «Чем вы били немецкую артиллерию в прошлую войну? Ведь основной пушкой в русской артиллерии была тогда прославленная трехдюймовка. Вот вы, товарищ Векилов, и теперь помогите организовать борьбу с итальянской артиллерией, кстати сказать являющейся далеко не передовой, с помощью сосредоточенного огня наших 76-миллиметровых пушек, имеющих достаточную дальность и неплохую гранату с фугасным и осколочным действием. Навалитесь на каждую батарею противника одним-двумя дивизионами этих пушек! А когда прорвем оборону, посмотрим результаты нашего артиллерийского огня». Да, результаты оказались более чем внушительными – итальянские батареи были разбиты.

Хлопоты по подготовке наступления оказались сложнее, чем предполагалось. Наши командующие на местах убедили Ставку перенести начало операции «Малый Сатурн» на 16 декабря. После войны, когда оказалось достаточно времени для размышлений о минувшем, советские военачальники, причастные к сражениям на южном крыле фронта зимой 1942/43 года, единодушно сочли: потеряв неделю и сузив масштаб операции, мы упустили многообещавшие стратегические преимущества.

Генерал армии М. И. Казаков, в описываемое время начальник штаба Воронежского фронта, в мемуарах отмечал, что отказ от «Сатурна» в пользу «Малого Сатурна» «не позволил тогда завершить окружение всех войск противника, сражавшихся на Северном Кавказе». Василевский настаивает: «Начнись операция 10 декабря, то вполне возможно предположить, что тот успех, которого добились войска Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов 16 декабря, исключил бы переход в наступление войск Манштейна 12 декабря на Котельническом направлении». Все это, несомненно, так, но и действия в рамках операции «Малый Сатурн» явились из ряда вон выходящей победой Красной Армии.

16 декабря советские войска перешли в наступление, наголову разбив итальянскую армию. Марш танковых корпусов, введенных в прорыв, развивался с неудержимой силой – они шли по тылам противника, перерезая коммуникации, захватывая аэродромы, с которых снабжалась армия Паулюса.

18 декабря в «Волчье логово» явились нежданные визитеры из Италии – министр иностранных дел Чиано и начальник генерального штаба Кавальеро. В ставке фюрера было не до посетителей. В ответ на вопрос о потерях 8-й итальянской армии последовал небрежный ответ: «Потерь нет, она бежит без остановки». Итальянцы смогли теперь оценить своих союзников! Но они прикусили языки, главная задача миссии Чиано заключалась в том, чтобы обсудить с Гитлером «гипотетический» вопрос Муссолини: не пора ли пойти на политическое решение с Россией типа Брест-Литовска в 1918 году? Гитлер напрочь отказался обсуждать это предложение.

Он выпроводил посетителей и вернулся к картам – красные стрелы, показывавшие продвижение советских войск, рвали германский фронт. Гитлер распорядился перебросить две бомбардировочные эскадрильи, поддерживавшие Гота, действовать в бреши, образовавшейся в результате разгрома итальянцев. «Бросать шестую армию – убийство!» – взвизгнул Рихтгофен. Фронт рассыпался. Прошло ровно два года с того дня 18 декабря 1940 года, когда Гитлер уверенно утвердил план «Барбаросса».

19 декабря советские танкисты с боем взяли Кантемировку, перервав сообщение по железной дороге Ростов – Воронеж. Беспримерный глубокий рейд по тылам врага совершил 24-й танковый корпус В. М. Баданова. Введенный в бой 19 декабря корпус за пять суток прошел около 240 километров, громя оперативные резервы врага. Растерянность гитлеровцев нарастала. «Наш радист, – вспоминал В. М. Баданов, – перехватил радиограмму. Какой-то отчаявшийся командир дивизии доносил командующему армией: «Остатки дивизии отходят в беспорядке, потеряна вся артиллерия и другая боевая техника. С фронта, справа и слева, русские. Прошу ваших указаний». И ответ, далекий от прежних трескучих речей, короткий и безнадежный, как вздох: «Мужайтесь!»

В ночь на 24 декабря танкисты Баданова скрытно вышли к немецкой авиационной базе в Тацинской, где находился громадный аэродром. Не дожидаясь подхода мотострелковой бригады и дав утомленным танкистам только короткий отдых, генерал Баданов решил внезапно напасть на немцев, уверенных, что они в глубоком тылу в безопасности. Сумрак позднего зимнего утра 24 декабря разорвало море огня – дали залп «катюши». Едва стихли взрывы, как советские танки ворвались на аэродром. Немцы не ожидали нападения, прислуга зенитных и противотанковых батарей спасалась от мороза в землянках. Последовал неслыханный разгром – танкисты стали «топтать хвосты самолетов». Избегая ударов по шасси – падавший самолет мог накрыть и повредить танк, – механики-водители разбивали хвостовую часть самолетов, стрелки били по моторам и поджигали машины, стоявшие на аэродроме. Целей было множество – в Тацинской в общей сложности был уничтожен 431 вражеский самолет.

Через десять лет уцелевший германский летчик напечатал в западногерманской газете статью «О тех, кто вырвался из преисподней, или Кровавая баня в Тацинской»:

«Утро 24 декабря 1942 года. На востоке брезжит слабый рассвет, освещающий серый горизонт. В тот момент советские танки, ведя огонь, внезапно врываются в деревню и на аэродром. Самолеты сразу вспыхивают, как факелы. Всюду бушует пламя. Рвутся снаряды, взлетают в воздух боеприпасы. Мечутся грузовики, а между ними бегают отчаянно кричащие люди. Кто же даст приказ, куда направиться пилотам, пытающимся вырваться из этого ада?

Стартовать в направлении Новочеркасска – вот все, что успел приказать генерал. Начинается безумие… Со всех сторон выезжают на стартовую площадку самолеты. Все это происходит под огнем и в свете пожаров. Небо распростерлось багровым колоколом над тысячами погибающих, лица которых выражают безумие. Вот один Ю-52, не успев подняться, врезается в танк, и оба взрываются со страшным грохотом в огромном облаке пламени. Вот уже в воздухе сталкиваются «юнкерс» и «хейнкель» и разлетаются на мелкие куски вместе со своими пассажирами. Рев танков и авиамоторов смешивается со взрывами, орудийным огнем и пулеметными очередями в чудовищную симфонию».

Немецкое командование попыталось спасти положение, бросив против вырвавшегося корпуса Баданова войска, находившиеся поблизости. Танкисты оказались в окружении. Судьба героического корпуса тревожила Ставку.

28 декабря ликующий Ватутин докладывал по прямому проводу в Ставку – Сталину и Жукову, находившимся у аппарата, о славных делах фронта. Он говорил о том, что наши войска проделали во вражеской обороне брешь шириной по прямой в 350 километров. Упорное сопротивление оказывают пока только немецкие части, выведенные из-под Котельниково, которые, «может быть», стремятся прикрыть этот район, чтобы попытаться, действуя из него, «выручить» 6-ю армию. Ватутин заверил, что образовавшийся выступ будет отрезан. Он просил войск, войск и войск для превращения «Малого Сатурна» в «Большой Сатурн».

Сталин, однако, указал, что первая задача фронта – не допустить разгрома корпуса Баданова. Он пообещал дать на подкрепление фронту несколько корпусов. Жуков, уточнив у Ватутина обстановку, был куда более конкретен, подчеркнув: «Помните Баданова, не забывайте Баданова, выручайте его во что бы то ни стало!» Корпус стал снабжаться по воздуху, а 28 декабря, получив приказ на отход, прорвал кольцо окружения и с небольшими потерями вернулся к своим.

Хотя противник вновь временно овладел Тацинской, дело было сделано – база снабжения армии Паулюса перестала существовать, были уничтожены сотни остро необходимых самолетов и громадные склады. Такая же участь постигла многие другие аэродромы. Манштейн в своих мемуарах писал: «Гитлер приказал обеспечить всем необходимым окруженную армию Паулюса, а обеспечить было нечем, так как аэродромы Морозовский и Тацинский подверглись жесточайшему разгрому, в результате которого материальная часть и горючее были уничтожены, а личный состав наполовину перебит, другая половина разбежалась неизвестно куда».

В ту же ночь с 23 на 24 декабря, когда танкисты Баданова готовились к нападению на Тацинскую, в сотнях километров от них войска Сталинградского фронта выходили на исходные рубежи для разгрома группы Гота. 24 декабря 2-я гвардейская и 51-я армии перешли в решительное наступление. Врагу потребовалось двенадцать дней, чтобы от Котельникова доползти до реки Мышковы. Под натиском советских войск битые дивизии Гота, отдавшие часть сил для противодействия операций «Малый Сатурн», проделали обратный путь за пять дней. 29 декабря советские войска овладели Котельниковом и продолжали гнать врага на запад.

Все надежды гитлеровцев на деблокирование армии Паулюса рухнули. Группа армий «Дон» фельдмаршала Манштейна потерпела тяжелое поражение. Войска Юго-Западного, Сталинградского и левого крыла Воронежского фронта на среднем Дону и в районе Котельникова отогнали гитлеровцев на 200–250 километров. Перед советскими армиями открывались возможности для развития стратегического наступления на всем южном крыле советско-германского фронта – от Воронежа до Черного моря. Гитлеровцам нужно было срочно выводить свою группировку с Кавказа, ибо выход советских войск к Ростову отрезал ее.

Воинство Паулюса в Сталинграде было обречено.

«Кольцо»!

Наверняка только к рождеству 1942 года сидевшие в «котле» начали прозревать, отдав наконец себе отчет (не все и не до конца) в своем истинном положении, отрезвляясь от большой лжи, которую распространяла гитлеровская пропаганда о делах в 6-й армии. В рождественскую ночь солдаты и офицеры Паулюса сгрудились у приемников, где они были, послушать вести с далекой родины. Концерт по заявкам вермахта закончился, и ближе к полуночи по среднеевропейскому времени Геббельс бодрым голосом объявил о «круговой перекличке» – докладывали с границ раздувшегося рейха. «Говорит Нарвик», – слова Геббельса покрыл хор, якобы певший в арктическую ночь в этом порту; «теперь из Туниса» – сладкая песенка «Тихая ночь, волшебная ночь» в исполнении солдат, сдерживавших англичан и американцев. Внезапно Геббельс пронзительно закричал: «Теперь из Сталинграда» – и грянула разухабистая мелодия, подтверждавшая: в «котле» все прекрасно! Слушатели в Сталинграде в большинстве своем выключили приемники.

Проблески озарения были замечены у Паулюса и его штаба. Начальник штаба генерал Шмидт, ведший бесконечные переговоры со штабом Манштейна, сообразил наконец, что окруженных водят за нос. Он установил, что Гот отходит, а ему рассказывают об исполинских усилиях вермахта по спасению Паулюса. Вместо рождественских поздравлений генерал телеграфирует: «Предлагаем люфтваффе снабжать нас хлебом, а не разбрасывать кое-как считанные бомбы». 26 декабря начальник оперативного отдела штаба Паулюса полковник Куновски оповещает подчиненных Манштейна: «Я больше писать не буду. Мне никогда не приходилось так глубоко сидеть в дерьме. Наилучшие пожелания». В этот же день телеграмма Паулюса Манштейну: «Требую, чтобы на высшем уровне были приняты самые энергичные меры для скорейшего оказания помощи, если общая обстановка не требует пожертвовать армией».

Телеграмму немедленно доложили Гитлеру, который, вне всяких сомнений, рассвирепел – по крайней мере Паулюс начинает понимать, что ждет его армию.

На новый, 1943 год 6-я армия получила очередную телеграмму от Гитлера с заверениями, что «героические бойцы на Волге» не будут оставлены, а Германия имеет силы для освобождения окруженных. Это были не только обычные новогодние пожелания, верховное командование вермахта действительно всерьез задумало наступательную операцию. С запада в экстренном порядке перебрасывались отборные соединения СС – дивизии «Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова», группа армий «Центр» отдала дивизию «Великая Германия». Завершение сосредоточения ударной группировки намечалось в середине февраля 1943 года в районе юго-восточнее Харькова. Командованию 6-й армии было сообщено, что предпосылкой успеха планируемого наступления является удержание Сталинграда, ибо это даст возможность отвести войска с Кавказа, которые будут использованы для укрепления фронта. Паулюс и его генералы, как ни трудно, поверили этим сведениям, так как они подкреплялись ссылками на то, что все рассчитано до точки. Что же касается снабжения окруженных, то были получены повторные успокоительные заверения.

Командование 6-й армии, однако, не знало, что гитлеровская Германия больше не властна над развитием боевых действий. О планомерном отводе войск с Кавказа не могло быть и речи – отступление в сущности было бегством. Иначе и быть не могло, ибо, как указывал в беседе с Гитлером Цейтцлер в конце декабря, «если вы теперь же не отдадите приказ об отступлении с Кавказа, то вскоре нам придется пережить второй Сталинград». В это время против группы армий «А» наступали Южный фронт (так были переименованы в самом начале 1943 года главные силы Сталинградского фронта) и северная группа войск Закавказского фронта. Войска Юго-Западного фронта уже дрались в Донбассе, а Воронежский фронт приступил к наступательным операциям на Верхнем Дону. Для развития общего стратегического наступления было необходимо в кратчайший срок покончить с армией Паулюса, что позволило бы высвободить советские войска, занятые у Сталинграда.

Проведение операции «Кольцо», уничтожение окруженной группировки, целиком возлагалось на Донской фронт, в состав которого передавались с 1 января 1943 года 62, 64 и 57-я армии ликвидированного Сталинградского фронта. Представителем Ставки на Донской фронт 19 декабря был назначен генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов, которому поручалось «представить не позднее 21.12.42 в Ставку план прорыва обороны войск противника, окруженного под Сталинградом, и ликвидации их в течение пяти-шести дней», то есть до нового, 1943 года! Разумеется, в штабе Донского фронта пропустили мимо ушей установление нереального срока, а принялись обстоятельно готовить наступление. Замысел операции по-прежнему предусматривал рассечь «котел» по прямой линии «таранным ударом», но выражению Воронова, с запада на восток, уничтожив на первом этапе вражеские войска в юго-западном выступе.

Стратегическое наступление Красной Армии требовало все больше сил, поэтому в распоряжении Донского фронта осталось только самое необходимое. Особого превосходства над врагом в районе Сталинграда не было. В войсках Донского фронта на 10 января 1943 года было 212 тысяч человек, у противника – 250 тысяч, орудий – соответственно 6860 и 4130, танков – 257 и 300, боевых самолетов – 300 и 100. Но боеспособность советских войск, преисполненных уверенности в победе, была неизмеримо выше гитлеровских.

Очень многое зависело от артиллерийской подготовки в первый день наступления. Старшие артиллерийские начальники фронта к этому времени пришли к выводу, что нужно проводить ее в сжатые сроки – они отвели на нее 55 минут. Воронов и прибывшие с ним генералы высказались за артподготовку продолжительностью 2 часа 30 минут при том же расходе снарядов. Спор вынесли на суждение Рокоссовского и того же Воронова.

Ссылки на опыт первой мировой войны отвели, заключив, что тогда плотность артиллерии на километр фронта была много ниже, что требовало более продолжительной артподготовки. По этим же причинам отвели и ссылки на предшествовавший период Великой Отечественной. Теперь, указали артиллеристы Донского фронта во главе с начальником артиллерии фронта генералом В. И. Казаковым, войска много богаче орудиями и минометами. «Удар артиллерии должен быть очень сильным, но более коротким, – писал Казаков, – образно говоря, мы намеревались сбить противника с ног одним ударом увесистого кулака, а не тратить время на слабенькие пощечины, от которых можно быстро оправиться». Прошло предложение – ограничить артподготовку 55 минутами, но провести ее чрезвычайно интенсивно.

Сроком начала операции «Кольцо» Ставка установила 6 января 1943 года. В этот срок не укладывались. Воронов направил Сталину докладную с просьбой «утвердить начало «Кольца» плюс 4». Немедленно гневный звонок из Москвы. Воронову из многих фраз, сказанных Сталиным, запомнилось:

– Вы там досидитесь, что вас и Рокоссовского немцы в плен возьмут! Вы не соображаете, что можно, а что нельзя! Нам нужно скорее кончать, а вы умышленно затягиваете!

Затем Сталин осведомился, что значат слова «плюс четыре». Воронов объяснил – перенести начало операции на 10 января. В ответ короткое: «Утверждается».

Конечный исход операции не вызывал сомнений, однако Советское командование попыталось избежать ненужного кровопролития. Было решено перед началом наступления предъявить ультиматум о сдаче. «В штабе Донского фронта, – писал К. К. Рокоссовский, – каких-нибудь готовых материалов у нас под рукой не было, поэтому стали вспоминать исторические примеры: походы Чингисхана, события XVII века, осады замков, крепостей и городов». В конце концов текст ультиматума был составлен, утвержден Ставкой. О предстоявшем вручении ультиматума было объявлено противнику по радио, с самолетов над «котлом» разбрасывались листовки с его текстом. Первая попытка 8 января послать парламентеров не удалась, с немецких позиций по ним был открыт огонь. 9 января парламентеров все же приняли в расположении противника, где они вручили пакет с ультиматумом. Им ответили, что штаб Паулюса отвергает предложение о сдаче, о котором уже знает из содержания листовок.

6-я армия отвергла рыцарские обычаи войны в соответствии с нормами международного права – сдавшимся Советское командование гарантировало жизнь и безопасность, а после окончания войны – возвращение в Германию или в другую любую страну, куда изъявят желание военнопленные. Сам Паулюс впоследствии объяснял: «Преждевременное прекращение сопротивления под Сталинградом означало бы, что я дал толчок к проигрышу войны и что такие действия, как я тогда представлял себе, были бы направлены именно против немецкого народа… Мне тогда совсем не приходила в голову революционная мысль о том, чтобы сознательно вызвать поражение и тем самым привести к падению Гитлера и нацистского режима как препятствия для окончания войны. Мне также не было известно, чтобы подобное мнение высказывалось среди моих подчиненных». Действительно, ни один из командиров вверенных Паулюсу частей не высказался за принятие ультиматума.

Вероятно, некоторые думали, как командующий армией, другие слепо повиновались приказу, а для фанатичных нацистов сопротивление до конца отвечало их внутренним убеждениям. Эти мотивы, однако, не исчерпывают объяснения причин, по которым 6-я армия продолжала безнадежное сопротивление. Среди солдат и офицеров было немало таких, кто смертельно боялся ответственности за неслыханные злодеяния, чинившиеся вермахтом против советских людей. Наверняка некоторым оголодавшим солдатам 6-й армии в морозном мареве мерещились их деяния летом и осенью 1941 года – участие в массовых расстрелах мирного населения, чудовищные рвы, заполненные трупами. Гитлеровцы очень недолго были в Сталинграде и так и не сумели овладеть всем городом, но они успели показать свое подлинное лицо и здесь, во фронтовых условиях. Никакими ссылками на военную целесообразность нельзя было оправдать бесконечные убийства женщин, детей и стариков в ходе боев. По неполным данным, в Сталинграде от бомбардировок с воздуха, артиллерийского и минометного обстрелов погибло 42 754 мирных жителя.

У битых гитлеровцев вошло в привычку сваливать все преступления против человечества на СС, «зондеркоманды» и т. д. Но Сталинград находился в ведении военных властей. За непродолжительное пребывание в Сталинградской области гитлеровцы повесили 108 человек, расстреляли 1744. совершили насилия и пытки над 1593, угнали в фашистскую неволю 64 244 человека. Террор в городе проводила военная комендатура, разместившаяся в здании 3-го Дома Советов на площади 8 Марта Дзержинского района. В комендатуру на пытки и расправу тащили каждого и всякого заподозренного в сопротивлении оккупантам. На улицах города были развешены бесконечные объявления комендатуры, грозившие смертью буквально за каждый проступок. После освобождения города на улицах Дзержинского района были обнаружены сотни могил замученных и расстрелянных комендатурой мирных жителей Сталинграда.

В «котле» оказались многочисленные непосредственные виновники этих злодеяний, руки которых были обагрены кровью советских граждан. Эти помнили, как в прекрасные летние дни в одних плавках и сапогах, но со «шмайсером» в руках они расстреливали толпы людей, согнанных на очередное место массового убийства. Страшась справедливого суда, они отбивались до последнего патрона или пополняли ряды самоубийц, которых было немало среди окруженных. Гитлеровские солдаты, даже не принимавшие прямого участия в истреблении советских людей, не были слепыми и глухими, они прекрасно знали о сущности «нового порядка», насаждавшегося на оккупированных территориях в интересах «расы господ». Теперь, когда пришел час расплаты, у них зашевелились мысли о том, что все же придется отвечать, хотя бы за поощрение убийств, насилий и грабежей. Отсюда упорство в борьбе, которое проявила 6-я армия, оно было порождено не воинской доблестью, а скорее отражало отчаяние бандитов, связанных круговой порукой. Воспитанные в духе звериных догм нацизма, они не могли понять гуманности Красной Армии к разоружившемуся врагу и злобно сопротивлялись, не считаясь с колоссальными потерями.

В 8 утра 10 января 1943 года немецкая солдатня, толпившаяся у полевых кухонь, трепала языки, гадая, почему последние сутки с небольшим на линии фронта не гремят орудия, слышатся только отдельные винтовочные выстрелы или автоматные очереди на нейтральной полосе. За жидким кофе в 8.05 они получили ответ – 7 тысяч советских орудий и минометов открыли сокрушительный огонь на участке наступления – в полосе 65-й армии. Начинался штурм «котла» с запада. Когда умолкла артиллерийская подготовка, в тыл стали пробираться толпы контуженных вояк, иные в истерике, у других шла кровь из рта, ушей и носа. Но немало упрямых продолжали драться. Пошло медленное прогрызание глубокоэшелонированной обороны врага. Немногочисленную советскую пехоту повсеместно «проталкивала» артиллерия, поддерживавшая наступление огнем прямой наводкой. На артиллерию легла основная тяжесть борьбы.

В. И. Казаков, командовавший артиллерией фронта, невольно сравнивал действия своих подчиненных с тем, что он знал о вражеской артиллерии в эту войну, и с тем, что помнилось о ней со времен первой мировой войны. В Германии создали легенды о действиях своей артиллерии в 1914–1918 годах. Оценивая результаты артподготовки 10 января 1943 года, В. И. Казаков вспомнил «события, происшедшие четверть века тому назад. В моей памяти возникла картина артиллерийской подготовки, которую проводили немцы 17 августа 1917 года под Ригой. Та подготовка, длившаяся 6 часов, по-моему, была менее страшна, чем теперь наша, хотя она длилась всего 55 минут. Во время боев под Ригой я был пулеметчиком и хорошо чувствовал на себе артиллерийский огонь противника». Теперь Казаков видел – противник проявляет «верность шаблону, весьма вредному в бою». За что, как и в прошлом, дорого платил.

Гитлеровцы, имевшие превосходство в живой силе и танках, часто контратаковали. Быстротечные схватки разыгрывались вокруг каждого опорного пункта, блиндажа, зачастую едва видного в заснеженной степи, где крутила вьюга. Мороз был более двадцати градусов, красноармейцы продвигались по открытой местности, гитлеровцы укрывались в обжитых за многие недели подготовки окопах, землянках, блиндажах. Каждый километр отвоевывался кровью, войска пробивались на восток к городу мучительно медленно. Под плотным огнем. Заготовив для штурма Сталинграда горы снарядов, мин и патронов, немцы сначала не скупились на боеприпасы.

После первых двух дней боев Военный совет Донского фронта потребовал от солдат и офицеров: «Медлить нельзя! Стремительно и смело атакуйте врага, истребляйте всех, кто не сдается в плен. Дело чести каждого бойца, каждой части, соединения быстрее покончить с заклятым врагом, который находится перед вами».

Наши бойцы и командиры прекрасно знали, кто сидит в обороне перед ними. Генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, являвшийся в то время членом Военного совета Донского фронта, рассказывает, что на бойцов огромное впечатление производили увиденные ими картины зверств фашистских извергов над военнопленными. Изувеченных трупов наших бойцов находили немало, а на хуторе Вертячем советские войска обнаружили лагерь для военнопленных. В нем было уничтожено не менее 1500 советских военнопленных, часть из них зверски замучена. «Некоторым из прибывающих на фронт частям, – пишет К. Ф. Телегин, – а также войскам, выводимым с передовых позиций на отдых, удалось побывать и осмотреть места, где были совершены чудовищные преступления гитлеровских вандалов, пришедших на нашу землю как бандиты и грабители, попирающие всякие нормы международного права. В лагере смерти в бараке под соломой было обнаружено 87 трупов советских бойцов и командиров, некоторые из них были изуродованы до неузнаваемости. Видевшие все это бойцы уходили на фронт с решимостью как можно скорее освободить родную землю от этих гуннов XX века».

Несмотря на лютое сопротивление, плацдарм, занятый 6-й армией, постепенно сокращался, передний край приблизился к аэродромам, на которые приземлялись самолеты, доставлявшие боеприпасы и снабжение. Уже 12 января первые советские танки вышли к основному аэродрому в районе Питомника. Хотя это была только разведка, работа аэродрома была полностью дезорганизована. «Паника началась неожиданно и переросла в невообразимый хаос, – рассказывал немецкий очевидец. – Кто-то крикнул: «Русские идут!» В мгновение ока здоровые, больные, раненые – все выскочили из палаток и блиндажей. Каждый пытался как можно скорее вырваться наружу. Кое-кто в панике был растоптан. Раненые цеплялись за товарищей, опирались на палки или винтовки и ковыляли так на ледяном ветру в направлении Сталинграда. Обессилев в пути, они тут же падали, и никто не обращал на них внимания. Через несколько часов это были трупы. Ожесточенная борьба завязалась из-за мест в автомашинах. Наземный персонал, санитары и легкораненые первыми бросились к уцелевшим легковым машинам на краю аэродрома Питомник, завели моторы и устремились на шоссе, ведущее в город. Вскоре целые гроздья людей висели на крыльях, подножках и даже радиаторах. Машины чуть не разваливались под такой тяжестью. Некоторые остановились из-за нехватки горючего или неисправности моторов. Их обгоняли, не останавливаясь. Те, кто еще был способен передвигаться, удирали, остальные взывали о помощи. Но это длилось недолго. Мороз делал свое дело, и вопли стихали. Действовал лишь один девиз: «Спасайся, кто может!»…»

В «котле» с конца ноября болтался таинственный майор фон Цитцевиц, присланный с туманным мандатом представителя генерального штаба. На деле он был офицером связи Гитлера. Вероятно, унылый службист, майор совал нос везде, вызывая большие подозрения у Паулюса, Шмидта и других, видевших в нем в лучшем случае назойливого соглядатая самого фюрера. Цитцевиц слал безотрадные сообщения в «Волчье логово». Реакция на них оказалась неожиданной. Геринг, прочитав некоторые из них, изрек: «Германский офицер не может позволить себе таких пораженческих донесений. Их можно объяснить только тем, что враг захватил его радиопередатчик и посылает эти донесения от себя». С одним из последних самолетов Цитцевица отозвали из «котла». С собой он увез некоторые ордена, доверенные ему Паулюсом.

Аэродром в Питомнике советские войска окончательно взяли 15 января. И без того недостаточное снабжение армии Паулюса уменьшилось: если в декабре в среднем доставлялось по воздуху 105 тонн в день, то с 12 января поступало 60–80 тонн. Советские летчики охотились за вражескими транспортными самолетами и бомбардировщиками, приспособленными для перевозки грузов, сбивая ежедневно десятки машин. У Сталинграда фашистские самолеты встречал плотный зенитный огонь, оставшиеся в руках врага посадочные площадки непрерывно атаковались советской авиацией и обстреливались артиллерией. В то же время продолжавшееся наступление советских войск на запад удлиняло маршрут самолетов, следовавших к Сталинграду. Если первоначально базы немецкой авиации отстояли от «котла» на 200 километров, то к концу января это расстояние возросло до 450 километров.

Когда стало ясно, что Геринг обанкротился со своими обещаниями, 15 января 1943 года Гитлер приказал фельдмаршалу Мильху взять на себя обеспечение 6-й армии по воздуху. Мильх принял экстренные меры – отовсюду были переброшены военно-транспортные соединения, даже из Норвегии и Западной Европы. Командир соединения, прибывшего со Средиземного моря, прилетел в «котел» и заверил Паулюса, что в его распоряжении 200 самолетов, в том числе новейшие четырехмоторные машины, и за сутки можно будет перебрасывать 300 тонн грузов. Разумеется, и эти обещания не были выполнены.

Воздушная блокада становилась все эффективнее. Вражеские самолеты били везде, в том числе на аэродромах вылета! В начале января было установлено, что на аэродроме Сальск из-за ненастной погоды скопилось до 150 транспортных самолетов. Хотя шел снег, была опасность обледенения, штурмовики под командованием капитана Бахтина поднялись в воздух. Они прижимались к земле и появились у Сальска внезапно. Несколько заходов, и 75 вражеских самолетов обращены в горящие обломки. Немецкие зенитчики опомнились, открыв нестройный огонь вдогонку только тогда, когда «Илы» легли на обратный курс.

Если вражеские самолеты и прорывались к «котлу», то чаще предпочитали сбрасывать груз с воздуха. Все реже они рисковали приземляться, а когда все же садились, то за места на обратный рейс разыгрывались кровавые схватки. Заградительная цепь не всегда удерживала сотни обезумевших людей, бросавшихся к самолету. В ход шли ножи и кинжалы, через массу тел в кабину пробивались самые сильные. В самолет набивалось столько народу, что машина не могла взлететь. Тогда, пишет Вельц, наблюдавший такую посадку, «лишних приходилось вышвыривать силой. Но как ни слабы эти полускелеты, силы у них возрастают, руки судорожно цепляются за что попало. Им отдавливают каблуками пальцы, пока те, окровавленные, не размыкаются, но они снова цепляются, и все повторяется сначала. В конце концов сброшенный падает на двойной ряд уже валяющихся у самолета и стукается головой о промерзшую землю. Но за самолет, начинающий разбег, все еще цепляются, звучат выстрелы, и руки наконец опадают… Самолет уже стартует, поднимается в воздух и берет курс на юго-восток. В этот момент с него что-то падает. Это солдат, пытавшийся улететь. Слышится тяжелый звук удара – падение в безнадежность, в «котел», в смерть».

17 января дисциплинированный Паулюс решился – он радирует в ставку Гитлера: «Мой фюрер! Ваши приказы о снабжении моей армии не выполняются». Последовала перепалка среди ответственных за «воздушный мост» в Сталинград. Геринг объявил виновным в нехватке продовольствия в «котле»… Паулюса! «Зачем обременять себя безнадежными ранеными, они должны отойти в небытие». Точно по-нацистски – бесполезных едоков умертвить. Генерал Хубе, прилетевший из «котла», заявил Гитлеру: «Люфтваффе провалил снабжение. Виновные должны быть найдены. Почему вы не расстреливаете генералов авиации, а ставите к стенке только армейских генералов?» Гитлер успокоил Хубе и послал бодрую телеграмму Паулюсу. Слова! Слова!

Перед концом

С тупым упорством 6-я армия продолжала драться. Бессмысленное кровопролитие побуждало Советское командование снова и снова взывать к разуму окруженных. Над «котлом» разбрасывалось множество листовок: к 15 января 1943 года – 1 млн 549 тысяч! Текст некоторых из них был короток и энергичен: «Теперь наш разговор короткий: хотите жить – сдавайтесь в плен, причем без промедления.

Каждый, кто будет продолжать сопротивляться, будет уничтожен подобно тому, как уничтожают бешеную собаку. Ваше положение безнадежно…

Принимайте решение быстро.

Завтра будет поздно».

В других листовках с картами и схемами подробно разъяснялось, почему 6-й армии нет выхода, кроме капитуляции.

Профессору Кутчера, начальнику госпиталя, принесли советскую листовку, в которой содержалась горькая правда – солдаты 6-й армии «проданы» Гитлером. Кутчера пробежал листовку и заметил: «Мы никем не проданы. Это звучит лучше, не так ли? Вайнерт – коммунист, а я по своим взглядам очень далек от коммунистического мировоззрения. Правда, в студенческие годы я везде совал нос. В Гамбурге как-то попал на митинг, слушал Тельмана. Он говорил о том, что Гитлер – это война. В то время я не знал, верить этим словам или нет. Теперь же я вижу, что коммунисты оказались правы. И вот мы в сталинградском «котле» хлебаем баланду». Вывод? Когда появились советские солдаты, Кутчера пустил себе пулю в висок…[11]

Наконец в одной из листовок был воспроизведен текст секретного приказа командования 6-й армии, в котором говорилось, что «среди солдат и даже офицеров» советские предложения о сдаче «вызвали стремление к капитуляции, так как создавшееся положение рассматривается как безнадежное. Далее, до меня дошли сведения о случаях неповиновения во время атак, перехода на сторону врага, особенно групповых, о выступлениях перед рядовыми солдатами с призывом складывать оружие и сдаваться в плен.

Приказываю:

1. Всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами, вплоть до расстрелов, пресечь разговоры солдат или офицеров о капитуляции…»

Приказ не остался на бумаге, а неукоснительно выполнялся.

То там, то здесь в «котле» гремели залпы – расстреливали солдат: одних – за попытку сдаться в плен, других – за воровство продуктов, сброшенных с самолетов (с 24 января, когда наши войска захватили последнюю посадочную площадку противника, снабжение 6-й армии шло только таким путем). Всего было приведено в исполнение свыше 360 смертных приговоров.

Советское командование 22 января вторично предложило врагу капитулировать. Штаб 6-й армии отказался. В этот день майора фон Цитцевица вызвали к Гитлеру. С понятным для верноподданных трепетом он предстал перед фюрером. Гитлер произнес перед ним трескучую речь, показывая на карте, как пробьются через Дон немецкие танки, за ними последуют машины с припасами и т. д. А пока, заверил фюрер, войска Паулюса будут сражаться «до последнего патрона». Майор слабо усомнился, будут ли у них силы для этого, и тут же был отпущен.

24 января Паулюс все же обратился к Гитлеру с просьбой разрешить капитуляцию, ибо «катастрофа неизбежна». Из ставки фюрера последовал обычный приказ: «Армия должна удерживать свои позиции до последнего человека, до последнего патрона». Паулюс ответил: «Ваш приказ выполняется. Да здравствует Германия!» В этот день территория, занятая гитлеровцами, сократилась до 100 квадратных километров.

Утром 26 января войска 65-й и 21-й армий, наступавшие с запада, встретились с пробивавшимися к ним навстречу частями героической 62-й армии. Соединение советских войск произошло у поселка Красный Октябрь и на Мамаевом кургане. Остатки 6-й немецкой армии были расчленены на две группировки – южную, в центре города, и северную, в районе заводов СТЗ и «Баррикады».

Даже и теперь гитлеровцы продолжали злобное и бессмысленное сопротивление. Их ждала лишь бесславная смерть. Положение остатков Паулюсова войска было жалким и плачевным. Продовольственный рацион был ничтожен. В «котле» съели всех лошадей – 39 тысяч.

«Воздушная блокада, – заметил маршал авиации С. И. Руденко, – наряду с блокадой на земле оказалась теми смертельными клещами, которые схватили за горло окруженного врага. Сто пятьдесят граммов мокрого хлеба в день – рацион далеко не достаточный для поддержания боевого духа таких любителей жирно поесть за чужой счет, какими были немецко-фашистские захватчики. Не помогли конина 1-й румынской кавалерийской дивизии и одичавшие кошки сталинградских жителей. Теперь войска «третьего рейха» думали не о русских расстегаях с черной икрой, а о мерзлой картошке». Паулюс приказал снять с довольствия всех, кто не мог больше держать оружие.

В последние недели боев 6-й армии генерал артиллерии фон Зейдлиц, командир разбитого 51-го корпуса, пришел к убеждению о необходимости капитулировать. Он несколько раз обращался к Паулюсу с просьбой принять решение. Командующий отказался. Тогда Зейдлиц 25 января отдал последний приказ по корпусу – двум оставшимся у него дивизиям, – давая право командирам на местах принимать решение о сдаче. В своих записках о Сталинградской битве Зейдлиц писал:

«Глядя на жалкие фигуры изголодавшихся, замерзающих и обреченных на медленную смерть людей; наблюдая, как подъехавшие вплотную русские танки сеют смерть, я просто не мог примириться с мыслью, что сопротивление в этих условиях и является высшим проявлением солдатского духа и солдатской чести… Все мое существо восставало против безумия и тех бессовестных руководителей, которые были в этом повинны».

Большего, чем негодовать, Зейдлиц сделать не мог – остаток его штаба был подчинен командованию 8-го корпуса. Во главе его находился «твердокаменный» генерал Гейц, который, собрав на инструктаж 29 января подчиненных ему генералов и офицеров, включая Зейдлица, разразился потоком брани и угроз в адрес пораженцев. Гейц издал приказ, содержавший перечень деяний, за которые назначается смертная казнь: «Кто станет сдаваться русским, будет расстрелян! Кто выкинет белый флаг, будет расстрелян! Кто немедленно не сдаст сброшенную с самолета буханку хлеба или связку колбасы, будет расстрелян!» Зейдлиц пожимал плечами – Гейц говорил как прусский фельдфебель с унтер-офицерами. «То была поистине заупокойная сцена на фоне смерти, уносящей с собой обмороженных, изголодавшихся и медленно околевавших людей». Госпитали, куда сваливали раненых, обмороженных и больных, превратились в большие братские могилы. Немецкий медик О. Рюле записывал: «С нами бог», – было написано на пряжке ремня у каждого, но для этого солдата бога больше не существовало. Раненого беспокоила судьба его жены и детей. И особенно его мучило то, что он так бессмысленно кончает свою жизнь. Некоторые были настолько слабы, что не могли ни исповедоваться, ни возмущаться. Смерти оставалось только дохнуть, и они попадут в ее лапы. Этим людям не помогут и победители, пусть даже у них самые лучшие врачи, санитары, медикаменты и продукты питания».

Животный страх заставлял многих отощавших, но здоровых людей прятаться, где-то пересидеть, избежать неминуемой гибели в бою или раны, что влекло за собой также неизбежную смерть. Командование армии нашло их и здесь.

По темным подвалам, погребам и выдолбленным в мерзлой земле норам, где прятались солдаты, пошли «команды по сбору героев» – офицерские патрули и полевые жандармы. Тусклый свет фонариков выхватывал из темноты группы тесно сбившихся людей – живых и тех, в ком едва теплилась жизнь. Способных стоять на ногах выгоняли наружу и, наскоро подкормив у полевых кухонь жидким супом, гнали на передовую – отстаивать «крепость Сталинград». Упиравшихся пристреливали на месте. Выполняя приказ Гитлера, нацисты тужились хоть на день затянуть сопротивление, нанести максимум потерь Красной Армии.

Что они писали из «котла»

Нацистские фанатики продолжали безнадежную борьбу, понуждая солдат держаться до горького конца. Геббельсовская пропаганда торопилась объявить очередной акт безысходного отчаяния величайшим «подвигом» и, конечно, во имя фюрера. Командир 71-й дивизии генерал Гартман избрал оригинальный способ самоубийства – средь бела дня он вылез на железнодорожную насыпь и, стоя, стал стрелять из винтовки. Конец, как и следовало ожидать, не замедлил – спустя несколько мгновений труп генерала остывал под насыпью.

««На следующий день, – писал участник боев Г. Вельц, – радио захлебывается от восторга. Германский генерал погиб за фюрера, народ и рейх! На передовой! С винтовкой в руках!» Звучат напыщенные слова об обороне германской «крепости Сталинград», где генерал рядом с простым пехотинцем с ручной гранатой и лопаткой в руке цепко держится за последние развалины стен бывшего индустриального центра на Волге. Эти россказни призваны осушить слезы немецкого народа, который оплакивает своих сыновей и с замиранием сердца следит за их судьбой».

«Преждевременные заупокойные речи нежелательны, – с убийственной иронией радирует в ставку командующий 11-м армейским корпусом. – Подождите называть нас «кончеными», пока нас не прикончили».

Берлин сколько мог распространялся о «высочайшем» боевом духе армии Паулюса и страстном желании солдат сложить головы за национал-социализм, но правящая верхушка Германии имела сведения из первоисточников о подлинных настроениях в «котле». Военная цензура работала исправно, просматривая письма из «котла» в Германию. Корреспонденция была более или менее удовлетворительной по нацистским меркам в первые два месяца окружения. Разумеется, мораль падала, но не слишком резко. Перед новым. 1943 годом солдат писал родным: «Наше оружие и наши командиры лучшие в мире»; другой: «Мы с радостью пожертвуем всем для страны»; третий: «Конечно, мы всегда будем сильнее, никто в этом не сомневается». 30 декабря 1942 года унтер-офицер заверяет мать: «Победить могут только немцы. В любом сражении нужно приносить жертвы, и ты гордись – твой сын в самом центре решающих событий. Как я буду рад предстать перед тобой во всех моих наградах». 31 декабря рядовой просвещает близких: «Русские забрасывают нас листовками. Когда я вернусь домой, я покажу некоторые глупости, которые они пишут. Они хотят, чтобы мы капитулировали. Что они, принимают нас за марионеток в их руках? Мы будем сражаться до последнего человека и патрона. Мы не капитулируем. Нам трудно в Сталинграде, но фюрер не оставит нас в беде».

В середине января 1943 года цензоры разбирали груду писем, в основном от офицеров. Все письма от 13 января, написанные к отлету самолета с почтой. Писавшие еще крепились, хотя фатализм уже просматривается, и довольно отчетливо. Капитан жене: «Снаружи сияет луна, и ее синий свет чудесным образом преображает снег на стенах конюшни, в овраге, в котором мы зарылись в землю. Как наши древние тевтонские воины, мы заставили врага направить на нас все копья. Все, что случится, отныне будет записано в Книгу судеб. Там сочтут «беспримерную битву», Сталинградскую битву самой выдающейся, и мы каждый день клянемся прилично завершить ее, независимо от конца».

Другой капитан, не претендовавший на философские обобщения, также пишет супруге, но много проще и яснее: «Мы искренне надеемся, что сумеем продержаться до тех пор, пока нас не вышибут с этих позиций. Если конец будет иной, пусть бог даст тебе силы вынести его героически как жертву ради любимого фюрера». Еще один капитан родителям: «Мы никогда не капитулируем. Верные присяге, мы выполним наш долг, веря нашему дорогому фюреру Адольфу Гитлеру. С парнями вокруг меня мы постараемся отправить как можно больше большевиков на тот свет. Наш лозунг есть и будет в самые трудные часы: «Бороться до последней гранаты», «Да здравствует фюрер». Перелом в настроениях среди захватчиков, добравшихся до русской реки Волги, произошел в ближайшие дни, когда многие окруженные поняли, что «котел» и будет их могилой.

Солдаты и офицеры накануне утраты последнего аэродрома получили разрешение написать письма на родину, которые оказались прощальными. Последний самолет, ускользнувший из Сталинграда, вывез 19 раненых и семь мешков писем от окруженных родным и близким. Геббельс распорядился изъять почту и передал письма для анализа настроений тех, кто, по его словам, был готов отдать жизнь за фюрера на Волге. Министра пропаганды, естественно, прежде всего интересовала вера солдат в нацистское руководство. Письма изучили, сгруппировали. В целом сложилась следующая картина: позитивное отношение к руководству – 2,1 процента, сомнение в нем – 4,4, отрицательное отношение – 57,4, активно настроены против – 3,4, безразличны – 33 процента. Так прозревали под сокрушительным огнем русского оружия германские солдаты, которые совсем недавно следовали бездумно за нацистами.

Написавшие письма перед лицом неминуемой смерти пытались быть искренними и сказали немало горькой для себя правды. По крайней мере в них нет прежней, обычной бравады, трескотни и наглой хвастливости. Казалось, пелена спала с глаз. Некий офицер в начале своего письма к жене исступленно заклинал: «Ты супруга германского офицера, поэтому примешь мои слова так же стойко, как ты стояла на платформе, провожая меня на Восток… Это мрачная борьба в безнадежной обстановке…» А закончил письмо определенным раскаянием: «Я не могу отрицать моей личной вины в этом. Однако соотношение 1:70 миллионам. Соотношение ничтожно, но оно существует. Я не хочу избегать своей ответственности и думаю, что жизнью оплачу долг… Я не боюсь, только скорблю, что не могу дать лучшего доказательства мужества, чем погибнуть за это бесполезное, если не сказать преступное, дело». Трезвое суждение! Так ли он думал летом 1942 года, когда в бронетранспортере катил по донским степям?

Солдат озлобленно писал другу: «Только не тревожь меня добронамеренными советами… Легко давать прекрасные советы, но сейчас они бесполезны… Нужно было действовать в 1932 году, ты прекрасно знаешь это. А мы упустили момент. Десять лет назад дело можно было сделать избирательным бюллетенем. Теперь это будет стоить жизни». Отправитель письма наверняка голосовал за нацистов, ожидая от них манны небесной, а теперь околевал в промерзшем вонючем бункере. Здесь он научился больше, чем за десять лет жизни при нацистах.

От молодого солдата, воспитанного в рядах «гитлерюгенда», весточка невесте: «Никто больше не убедит меня, что умирают со словами «Германия» или «хайль Гитлер!» на устах. Многие умирают, но последние слова «мама», или имя кого-нибудь близкого, или мольба о помощи… Я видел сотни погибавших, многие из них принадлежали, как и я, к «гитлерюгенду», однако все они, если еще могли говорить, взывали о помощи или выкликали имя кого-нибудь, кто в любом случае не мог им помочь. Фюрер обещал вызволить нас отсюда, нам сообщили об этом, и мы твердо верили. Даже сейчас я верю, ибо я должен чему-то верить… Поэтому, Грета, оставь мне мою веру, всю мою жизнь, по крайней мере восемь лет я верил фюреру и его слову. Ужасно, как в нем сомневаются здесь, и стыдно слушать, что о нем говорят, и не возразишь – у них факты».

Те, кто еще вчера согласился признать верховным арбитром дел человеческих фюрера, а национал-социалистский вздор почитал евангелием, вдруг вспомнили о боге. Капеллан порадовал жену, что наконец нашел христиан. В пастве, вверенной его попечению, таковых обнаружилось одиннадцать, он отслужил молебен. Алтарь – ящик из-под снарядов. «Они сидели передо мной, глядя громадными глазами на изголодавшихся лицах. Все молоды, за исключением одного, которому 51 год». А солдат, сын пастора, пишет отцу в Германию: «В Сталинграде поставить вопрос о боге – значит отрицать его существование… Я искал бога в каждой воронке, в развалинах каждого дома, везде, в каждом товарище, в моем окопе и в небе. Бог нигде не проявил себя… Нет, отец, бога нет… Он только в молитвах, песнопениях пасторов, в звоне колоколов, но не в Сталинграде». Едва ли набожный сын священнослужителя интересовался существованием бога, когда с автоматом топал по нашей земле, развлекался убийствами советских людей.

Письма писали разные люди, по-разному выражавшие свои эмоции, но главным в них было понимание того, что их погнали на гибель. Впрочем, они ощутили это только тогда, когда встретились лицом к лицу с превосходящей силой. Обер-лейтенант из потомственной военной семьи сухо сообщает отцу: «Ты полковник генерального штаба, отец. Потому ты прекрасно понимаешь, что это значит, и мне не нужно ничего объяснять, чтобы не быть сентиментальным. Это конец. Еще одна неделя, и игра окончена… Говорить о причинах ныне нет смысла. Я только могу сказать следующее: не нам объяснять обстановку, а вам и тому человеку, который несет ответственность за нее. Не сгибайся ты, отец, и все те, кто думает, как ты. Берегитесь, чтобы еще большая катастрофа не постигла страну… А теперь личные дела. Можешь быть уверен, что конец будет приличным. Конечно, немного рано в тридцать лет, я знаю. Но без эмоций. Жму руку Лидии и Елене. Поцелуй маму (помни о ее сердце, старик), поцелуй Герду, привет всем. Руку под каску, отец! Обер-лейтенант просит разрешения убыть!»

Все они предчувствовали конец, даже профессиональный бодрячок, шутник-артиллерист, просвещавший приятеля: «Вот и я: все еще цел, сердце бьется почти нормально, дюжина сигарет, позавчера ел похлебку, сегодня добыл банку консервов (спер из контейнера, сброшенного с самолета), теперь каждый снабжается как может, поплевываю в бункере, топлю мебелью, мне 26 лет, один из тех, кто любил орать «хайль Гитлер!» вместе с вами, а теперь либо подыхай, как собака, либо – в Сибирь. Неплохо. Однако мысль о том, что это бессмысленно, приводит в бешенство. Но пусть они идут. У третьей батареи еще 26 снарядов, а у ее командира в пистолете шесть сверкающих пуль…» Надо полагать, что отправитель этого письма нашел смерть, за которой дошел до Волги.

Таковы были настроения гитлеровского воинства перед концом, если судить по прощальным письмам. Они никогда не были доставлены адресатам, а запрятаны в сверхсекретных архивах. Нацисты боялись разложить тыл. Из Сталинграда было отправлено еще одно письмо, которое дошло по адресу. В нем была фраза: «Я сражаюсь – таков мой приказ!» – писал Паулюс своей жене. Письмо было сожжено, когда в конце 1944 года гестапо добралось наконец и до нее…

Конец «котла»

30 января 1943 года гитлеровская Германия корчилась в отвратительных конвульсиях национального праздника – 10 лет пребывания национал-социалистов у власти! На этот раз в центре патетики для потребления немецкого народа насквозь лживая версия – о поголовном желании 6-й армии лечь костьми во имя фюрера. Кое-какой пропагандистский материал подбросил сам Паулюс – 29 января, накануне нацистского праздника, он послал Гитлеру верноподданнейшую телеграмму, в которой говорилось «о развевающемся над Сталинградом знамени со свастикой» и содержался прочий вздор. Берлинские пропагандисты немедленно водрузили упомянутое знамя «на самую высокую руину Сталинграда» и сочинили надлежащие слова. Но ничего подобного не было и в помине. Просто желаемое, как обычно, выдавалось за действительное.

Когда после хриплых завываний фанфар и рева оркестра на торжественном заседании в Берлине 30 января взял слово Геринг, вся его речь была выдержана в прилично траурных тонах – он говорил о 6-й армии как павшей во славу нацистской Германии. А примерно 100 тысяч гитлеровских вояк с подведенными животами в Сталинграде в этот день и час были живы и помышляли не о смерти, а о том, как бы выжить. В плену. Генералы упаковывали чемоданы, некоторые любопытные, сгрудившись в грязных подвалах, слушали речь Геринга, заупокойную мессу о себе. Теперь, когда солдатский паек сократился до 50 граммов дрянного хлеба в день, они прозрели.

Капитан Вельц находился среди кучки солдат, прильнувших к приемнику. «Голос из репродуктора, – пишет Вельц, – вещает о «народной общности» и «народном войске» – все это слова, которые мы слышали тысячи раз, они нам достаточно хорошо известны. Геринг заявляет: «Противник тверд, но и германский солдат стал еще тверже!» А ну приди сюда! – хочется крикнуть в лицо этому фразеру. – Приди погляди сам на ставших «еще тверже солдат»! Вот они лежат в подвалах и снежных ямах, едва в состоянии пошевелиться. Похлебка из конины, да и та раз в день, – вот вся их сила!.. Геринг разглагольствует, как в бою генералы и солдаты стояли вместе плечом к плечу, распространяется насчет героической битвы Нибелунгов: «Они тоже стояли до последнего!»

– Выключи ящик! – кричит Фрикке. – Заткни его! Или, может, хотите слушать надгробное слово самим себе!..

Теперь речь идет уже о Леониде и его трехстах спартанцах. Геринг не жалеет слов, расписывая наш героизм, и ловко совершает переход к нашей судьбе: «Настанет время, и скажут: «О, путник, как придешь ты в Германию, поведай о нас, о тех, кто полег в Сталинграде, как велел нам закон!»

– Пустите меня, пустите, не могу это слушать! – кричит пожилой ефрейтор. Он отталкивает своего соседа, пробивается к приемнику. Короткий удар прикладом винтовки – все происходит молниеносно, никто не успевает удержать его – и от приемника одни обломки». Тут раздается тревожный крик – русские у входа в убежище! Вельц бросается вверх, сердобольный красноармеец у входа встречает чумазого костлявого немца не пулей, а ударом приклада. Вельц отправляется в желанный плен.

30 января Паулюс отправил фюреру радиограмму: «Конец нельзя оттянуть более чем на 24 часа». Ответом был указ Гитлера о производстве Паулюса в генерал-фельдмаршалы, повышения получили еще 117 генералов и офицеров. На окруженных ливнем хлынули рыцарские и железные кресты, которые, как ожидали в Берлине, обязательно превратятся в деревянные и послужат отличным пропагандистским топливом. Гитлер ожидал, что обласканные режимом вояки рванутся умереть в бою или по крайней мере покончат с собой. «В истории не было случая, чтобы германский фельдмаршал сдался в плен», – многозначительно заметил Гитлер Йодлю.

Командованию советской 64-й армии, добивавшей южную группу врага, стало известно, что Паулюс со штабом в подвале универмага на площади Павших Борцов. 38-й мотострелковой бригаде под командованием полковника И. Д. Бурмакова была поставлена задача – окружить универмаг и пленить штаб 6-й армии. К утру 31 января полуразрушенное здание было в кольце, все провода, ведшие из немецкого штаба, перерезаны.

Колонна немецких солдат, плененных под Сталинградом

В грязи, копоти и вони штаб доживал последние часы. В ночь на 31 января Гитлер по радио передал приказ о производстве Паулюса в генерал-фельдмаршалы. Начальник штаба генерал Шмидт остановил офицеров, направившихся было к Паулюсу с поздравлениями: «Пусть спит. Он может узнать о своем производстве и завтра утром». Паулюс, проснувшийся поутру генерал-фельдмаршалом, задал окружающим уже ставший привычным вопрос: «Не нужно ли мне застрелиться?» Замызганные штабисты хором повторили также уже избитый ответ: «Не надо» – он должен разделить судьбу солдат до конца.

В семь утра из подвала универмага выполз немецкий офицер с белым флагом и доложил командиру стоявшего вблизи советского танка о готовности немцев капитулировать. Советские офицеры направились в штаб 6-й армии. В грязной комнате, освещенной тускло горевшей лампочкой и огарком свечи, Шмидт подписал приказ о прекращении сопротивления и сдаче оружия. Южная группа прекратила огонь.

Тысячи и тысячи обовшивевших немцев потянулись в плен. Они брели, съежившись от мороза, в драных и грязных зеленых шинелях, поверх головных уборов намотано тряпье, на сапогах или ботинках боты из соломы. «Бесконечные колонны этих незадачливых завоевателей, – писал Воронов, – мне сразу напомнили знаменитую картину Верещагина «Отступление французской армии в 1812 году». Но я обратил также внимание: почти не видно конвоиров – наших бойцов, так легко отличаемых по шапкам-ушанкам, полушубкам и валенкам. Оказалось, что некоторые колонны шли вовсе без охраны. Колонну обычно вел назначенный старшим немецкий унтер-офицер, в руках которого был белый листок бумаги с надписью по-русски: «Бекетовка» (пункт назначения). Регулировщик читал листок и указывал направление».

Днем 31 января Паулюса, Шмидта и полковника Адама доставили к командующему 64-й армией генерал-лейтенанту М. С. Шумилову. «Но что это? – вспоминал Шумилов. – Все трое подняли правую руку со словами: «Хайль Гитлер!» Я сначала растерялся, а потом мне стало смешно и горько. Гитлер угробил 6-ю немецкую армию, а они его славят. Я резко сказал: «Здесь нет Гитлера, а перед вами командование 64-й армии, войска которой пленили вас, извольте приветствовать так, как положено». Все трое подчинились». Как в штабе 64-й армии, так и в штабе Донского фронта, куда Паулюс был доставлен к вечеру в тот же день, он отказался отдать приказ о прекращении сопротивления все еще дравшейся северной группировке.

Напоминания о том, что по его вине гибнут еще многие немецкие солдаты, впечатления на свежеиспеченного, ныне пленного генерал-фельдмаршала не произвели. Тут же с великолепной последовательностью он выразил единственное желание – чтобы хорошо отнеслись к немецким раненым и больным. Ему разъяснили, что Красная Армия гуманно относится к пленным, но немецкий медицинский персонал бросил на произвол судьбы переполненные ранеными госпитали, что неизбежно создало большие трудности.

1 февраля, перегруппировав силы, советские войска атаковали северную группировку, дравшуюся в заводском районе. По данным разведки, ее численность составляла десять тысяч человек. На позиции врага обрушился ужасающий артиллерийский огонь. Генерал П. И. Батов, находившийся на наблюдательном пункте, записал: «После трех – пяти минут из блиндажей, из подвалов, из-под танков начали выскакивать, выползать гитлеровцы. Одни бежали, другие становились на колени, обезумев, вздымали к небу руки. Некоторые бросились обратно в укрытия, скрывались среди столбов из дыма и взвихренного камня и снова выскакивали». Когда советские войска по завершении артиллерийской подготовки и бомбардировки с воздуха начали продвигаться, гитлеровская солдатня стала поднимать руки. Вспыхивавшее кое-где сопротивление беспощадно подавлялось.

К полудню 2 февраля капитулировала и эта группировка. Когда закончился подсчет пленных, выяснилось, что советская разведка ошиблась – на сборные пункты, как крысы из нор, сползлось около 40 тысяч человек, являвших собой отвратительное зрелище. Как написал Батов, «только тот, кто это видел собственными глазами, будет помнить эту лавину поверженных врагов, еще недавно лютых, надменных, а теперь беспомощных, в платках и одеялах, в многоцветных убранствах разбойников с большой дороги». И. Видер, сдавшийся в плен на этом участке, писал: «Подобно тому, как поздней осенью люди сметают рукой вялых, полумертвых мух, русские собирали и уводили толпы истощенных, удрученных бесконечными страданиями и апатично покорных своей судьбе солдат. Те из них, кто еще мог двигаться на ногах, выползали из развалин, убежищ и подвалов и образовывали на дороге длинные унылые вереницы».

Германский разведывательный самолет, пролетавший над Сталинградом 2 февраля в 2.46 дня, радировал: «Никаких признаков боев в Сталинграде нет».

2 февраля Воронов и Рокоссовский докладывали Верховному Главнокомандующему: «Выполняя Ваш приказ, войска Донского фронта в 16.00 2 февраля 1943 года закончили разгром и уничтожение сталинградской группировки противника… В связи с полной ликвидацией окруженных войск противника боевые действия в городе Сталинграде и в районе Сталинграда прекратились».

За время уничтожения окруженной группировки, состоявшей из 22 дивизий и 160 частей усиления и обслуживания 6-й армии, войска Донского фронта захватили 5762 орудия, 1312 минометов, 12 701 пулемет, 156 987 винтовок, 10 722 автомата, 744 самолета, 1666 танков, 261 бронемашину, 80 438 автомашин и другое военное имущество. В период воздушной блокады, с 23 ноября 1942 по 2 февраля 1943 года, советские летчики и зенитчики сбили в воздухе и уничтожили на аэродромах 685 бомбардировщиков и транспортных самолетов, 120 истребителей. При этом погибло 2200 человек летного состава. После войны Геринг признал: «Там погиб цвет германского бомбардировочного флота». Из состава 6-й армии, которой Гитлер приказал стоять до последнего человека, 91 тысяча сдалась в плен. Среди них были 24 генерала и 2500 офицеров. Примерно 42 тысячи раненых гитлеровцев успели эвакуировать самолетами из «котла», 140 тысяч было подобрано и захоронено на поле боя. Вражеская группировка, первоначально насчитывавшая 330 тысяч человек, была ликвидирована.

В целом с 19 ноября 1942 по 2 февраля 1943 года, как отмечает Г. К. Жуков, было уничтожено 32 дивизии и 3 бригады, еще 16 дивизий потеряли от 50 до 75 процентов личного состава.

«Общие потери вражеских войск в районе Дона, Волги, Сталинграда составили около 1,5 миллиона человек, до 3500 танков и штурмовых орудий, 12 тысяч орудий и минометов, до 3 тысяч самолетов и большое количество другой техники. Такие потери сил и средств катастрофически отразились на общей стратегической обстановке и до основания потрясли всю военную машину гитлеровской Германии».

Родина высоко оценила подвиг советских воинов. Свыше 700 тысяч участников исторической битвы были награждены медалью «За оборону Сталинграда», 112 человек стали Героями Советского Союза, 183 части, соединения и объединения преобразованы в гвардейские.

Траур в Германии

1 февраля 1943 года в ставке Гитлера состоялось очередное совещание. Над всем доминировало только что полученное известие – Паулюс капитулировал. Гитлер безуспешно попытался отменить свой указ о производстве Паулюса в фельдмаршалы, но опоздал – текст уже попал в газеты. Теперь фюрер неистовствовал: фельдмаршал нагло обманул его – не пустил пулю в лоб, а пошел в плен. В мирное время в Германии ежегодно случалось 18–20 тысяч самоубийств, а Паулюс сдался. Фрагменты из стенограммы совещания поучительны, ибо лишний раз показывают, что между Гитлером и приближенными ему генералами отнюдь не было глубоких разногласий.

«Гитлер….Как он мог сдаться большевикам?! Ах, это…

Цейтцлер. Это нечто такое, что совершенно непостижимо!

Гитлер….Как это просто сделать! Пистолет – это же легкая штука. Какое малодушие испугаться его! Ха! Лучше дать себя похоронить заживо. И именно тогда, когда он точно знал, что его смерть явилась бы предпосылкой удержания других «котлов». Теперь, когда он подал такой пример, нельзя ожидать, чтобы солдаты продолжали сражаться.

Цейтцлер. Тут нет никаких оправданий. Он обязан был ранее застрелиться…

Гитлер….Они сдались там по всем правилам, можно было поступить иначе: сплотиться, образовав круговую оборону, оставив последний патрон для себя… Одна очень красивая дама, которая была действительно красавицей в полном смысле слова, была оскорблена только одним словом. После чего она сказала (и ведь из-за сущего пустяка): «Тогда я могу удалиться. Я не нужна». – «Ну и иди!» После чего женщина ушла, написала прощальное письмо и застрелилась… Если представить себе, что у одной женщины достаточно гордости, чтобы, услышав несколько оскорбительных слов, выйти, запереться у себя и немедленно застрелиться, то я не испытываю уважения к солдату, который в страхе отступает перед этим и предпочитает сдаться в плен… В эту войну никто больше не получит звания фельдмаршала. Все это будет сделано только после окончания войны. Не видав вечера, и хвалиться нечего!»[12]

Так банально рассуждал Гитлер о катастрофе, в которую он вверг Германию. Несколько отощавший Цейтцлер – он посадил было на несколько дней себя и ряд офицеров на сталинградский паек, дабы разделить тяготы войны, – раболепно слушал.

3 февраля по немецкому радио раздался приглушенный рокот барабанов, затем диктор замогильным тоном прочитал сообщение верховного командования вермахта, полное пошлых и сентиментальных фраз о гибели 6-й армии. Нацисты стремились сохранить лицо, в сообщении говорилось об «образцовом командовании» Паулюса. Диктор замолк, прозвучали звуки Пятой симфонии Бетховена. В Германии начался трехдневный траур по 6-й армии, а 7 февраля последовал указ о тотальной мобилизации. Ложной патетикой и пустой болтовней нацистские руководители, могильщики Германии, клялись в решимости воевать до победного конца. Они силились использовать гибель 6-й армии для умножения военных усилий.

Неизбежно и во весь рост вставал вопрос: возможна ли вообще военная победа над Россией? Среди офицерского корпуса испуганно припоминали, что все традиционное наследие немецкой военной мысли давало отрицательный ответ. Гитлер клялся Фридрихом II. 7 февраля он собрал гауляйтеров и предложил им припомнить войны Фридриха II, неоднократно терпевшего поражения. «Если бы у Фридриха было наше вооружение, его бы никогда не назвали Великим, ибо Семилетняя война закончилась бы в два месяца», – сказал он. Но именно хрестоматийный король-полководец предостерегал: «Всякая вражеская армия, которая осмелилась бы проникнуть в Россию и пройти дальше Смоленска, безусловно, нашла бы там в степях свою могилу». Пусть поучение Фридриха II относилось ко временам довольно отдаленным, однако его подкрепляло профессиональное мнение генералов-теоретиков, стоявших у истоков действовавшей тогда немецкой военной доктрины.

Генерал Грёнер:

«У входа в чудовищную, охватывающую государство и народ равнину между Вислой и Уралом стоит предостерегающий образ Наполеона, чья судьба должна внушить каждому нападающему на Россию зловещий ужас перед вступлением в эту страну».

Другой генерал, Хорст фон Метч:

«Клаузевиц уже 100 лет тому назад оценивал трудность покорения обширных русских пространств, которые невозможно завоевать. Он предвидел то, что мы должны учесть».

Наконец, столп немецкого военного мышления генерал-фельдмаршал Мольтке:

«Остерегайтесь вступать на бескрайние русские просторы, берегитесь русской силы сопротивления».

Теперь, когда полностью обнаруживался крах германского нашествия, эти изречения припоминались и повторялись не только шепотом, но и вполголоса – максимум того, на что пока были способны находившиеся поблизости от высшего эшелона власти в Германии.

Сталинград глубоко травмировал предводителей нацистской шайки. От шока Сталинграда они никогда не оправились. Об этом с медицинской точки зрения рассказали после войны врачи, пользовавшие Гитлера. С февраля 1943 года вплоть до конца войны у фюрера вошло в обыкновение произносить перед послушными секретарями и врачами мрачные монологи, затягивавшиеся на всю ночь. «Иначе я не могу, – объяснил он врачу по весне 1945 года. – Мне нужно говорить о чем-то другом, ибо стоит мне лечь, как я вижу в темноте штабные карты и часами думаю о них. Если я включу свет, то я могу показать, где именно стояла каждая дивизия в Сталинграде. Это продолжается часами, и я засыпаю только в 5 или 6 утра». Но монологи, которыми Гитлер заменил кошмар Сталинграда, по словам одного из слушателей, создавали в бункере обстановку серого ноябрьского дня на кладбище.

Немцы, попадавшие в плен даже много времени спустя после Сталинградского сражения, цепенели при опросах, стоило напомнить о нем. Их по большей части бессвязные речи, отдававшие сверхъестественным страхом, побудили Советское командование выпустить неоднократно переиздававшуюся листовку, текст которой отражал типичную реакцию в вермахте на Сталинград. Листовка называлась «Мертвые говорят живым»:

«Где бы вы ни были, товарищи, – в доте или блиндаже, на отдыхе или на посту, днем и ночью, мы – ТЕНИ СТАЛИНГРАДА – следуем за вами по пятам.

Нас было 240 тысяч. 240 тысяч таких же солдат, как и вы. Теперь мы в могиле. Но и здесь мы не нашли себе покоя. Бессмысленна была наша смерть. Придайте же ей последний смысл – выслушайте наше предостережение и запомните:

НЕ ВЕРЬТЕ ТОМУ, ЧЕМУ ВЕРИЛИ МЫ!..

Мы не верили, когда внутренний голос нашептывал нам: «Один Гитлер виноват в этой злосчастной войне! Это он хотел ее, это он хочет вашей смерти!» Это неверие стоило нам жизни. Но Сталинград разоблачил Гитлера как врага Германии, а его стратегия – это невежество и авантюризм, приведшие нас в могилу. И вам внутренний голос твердит:

«Освобождайтесь от Гитлера, и война кончится!»

Верьте этому голосу, товарищи!

Так говорят вам тени Сталинграда».

Катастрофа, постигшая вермахт на Волге, вызвала лихорадочную деятельность среди немногих германских деятелей, вынашивавших планы верхушечного переворота и достижения, пока не поздно, соглашения с Западом, разумеется на антисоветской основе.

Уже в ноябре 1942 года, когда обозначился провал планов захвата Сталинграда, в лесу вблизи Смоленска заговорщики собрались на тайное совещание. Они пытались побудить командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Клюге принять участие в попытках устранить Гитлера. Идеолог верхушечного заговора Герделер лично убеждал Клюге присоединиться к заговорщикам. Генерал-фельдмаршал сначала согласился и тут же струсил.

Взоры заговорщиков обратились к Паулюсу. Его командование 6-й армии было широко распропагандировано самими нацистами. В глазах миллионов немцев Паулюса представляли чуть ли не героем. Заговорщики не без оснований считали, что его голос из «котла» услышит страна, а произнести нужные слова против Гитлера, по их мнению, он мог. Паулюс осуществлял верховную власть в «котле», едва ли гестапо могло пробиться к нему в случае выступления против нацистов через стальное кольцо окружения.

Генерал-фельдмаршал Бек с доверенным офицером направил Паулюсу личное письмо. От имени заговорщиков Бек просил Паулюса обратиться с призывом к вермахту свергнуть тирана Гитлера, обрекающего в Сталинграде на бессмысленную гибель сотни тысяч немецких солдат. Ответом Паулюса были телеграммы Гитлеру с выражением беспредельной преданности фюреру.

Они были по достоинству оценены Гитлером: в конце января 1943 года, после очередной ссоры с начальником штаба верховного командования вермахта Йодлем, он решил назначить на его пост Паулюса. Опоздал! Кандидат не смог взлететь на высокий пост. Все аэродромы в «котле» были в руках советских войск.

Если разгром под Сталинградом побудил заговорщиков поднять голову и вызвал всеобщее замешательство в правящих кругах Германии, то сателлиты, впрягшиеся в военную колесницу рейха, просто впали в панику. Муссолини, пославший против СССР 8-ю армию, цвет вооруженных сил страны, теперь знал: армия наголову разбита в донских степях. Вдруг припомнили 1812 год – тогда отборные итальянские батальоны, пошедшие с Евгением Богарне и Мюратом за Наполеоном, почти до последнего человека остались на заснеженных русских просторах. В Риме больше не верили в возможность победы и молили Гитлера вступить в переговоры о мире с СССР. Фюрер уперся. Не помогла и личная встреча Муссолини с Гитлером весной 1943 года.

Разгром на Волге вызвал серьезный кризис в блоке европейских держав фашистской «оси», который отныне неуклонно углублялся. Пытаясь возместить чудовищные потери в Сталинградской битве, Гитлер в начале 1943 года потребовал новые войска от Венгрии и Румынии. Венгрия отказалась, диктатор Румынии Антонеску согласился поставить еще порцию пушечного мяса только после выкручивания рук на личной встрече с Гитлером. Однако Берлин получил отнюдь не те контингенты, на которые рассчитывал. В германо-румынском коммюнике об этой встрече были вставлены угрожающие слова в адрес всех сателлитов рейха: «Германский союз с малыми странами базируется на принципе – каждому по заслугам после победы». Угрозы от державы, потерпевшей поражение, не имели прежней действенности.

Из Хельсинки правители Финляндии осведомились, будет ли Германия возражать, если они начнут зондаж о возможности заключения мира с Советским Союзом.

Берлин ответил отказом, а геббельсовская пресса и радио прикрикнули: доводы Финляндии о том, что она-де ведет «отдельную» войну, несостоятельны. Финляндия – союзник Германии и поэтому «не может выйти из войны, как выходят из трамвая, когда вздумается». Но финские правители видели несомненное – рейх шел к поражению. Один из них, Таннер, под свежим впечатлением о Сталинградском сражении записал в дневнике о причинах приступа миролюбия в Хельсинки: «Все сходятся на том, что наступил момент для Финляндии выйти из конфликта, который угрожает закончиться неудачей».

На рубеже 1942–1943 годов Япония, еще недавно бряцавшая оружием на советских дальневосточных границах, заняла осторожную позицию. Сталинград образумил даже отъявленных милитаристов. 7 ноября 1942 года на приеме в советском посольстве в Токио удрученный бывший японский посол в Москве Татекава в припадке неожиданной откровенности сознался советскому послу: «В силе и крепости Советского Союза и в стойкости духа советского народа просчиталась не только Германия, но и Япония. Ожидаемого краха Советского Союза не получилось».

20 января 1943 года японский посол в Берлине Осима явился к Гитлеру и завел осторожный разговор о необходимости «политического» решения в войне против СССР. Ответом было настоятельное пожелание фюрера – Япония должна напасть на СССР. С этим Осима ушел. Участившиеся обращения Германии о вступлении Японии в войну Токио отклонял под благовидными предлогами.

Когда нажим Берлина приобрел неприличный характер, 6 марта 1943 года Осима передал официальный ответ:

«Японское правительство полностью сознает опасность, которая исходит из России, и прекрасно понимает желание своего союзника – Германии, чтобы Япония также вступила в войну против России. Однако ввиду сложившейся в настоящее время военной обстановки Япония не может вступить в войну».

Посол дополнительно пояснил: «С давних пор Япония имела намерение обратить свои силы против России. Но она не чувствует себя достаточно сильной, чтобы сделать это».

Разгром гитлеровских полчищ на Волге круто изменил стратегическую обстановку и в войне на Тихом океане, где США и Англия сражались с Японией. В Токио по достоинству оценили последствия катастрофы, постигшей вермахт под Сталинградом.

Японские штабы с начала 1943 года стали помышлять только об обороне. Хотя Советский Союз не принимал участия в войне на Тихом океане, японские политики видели, что Объединенные Нации едины в целях войны. Отсюда вывод в распределении военных сил и средств Японии – на Тихий океан отправлялось ограниченное количество войск, японские милитаристы продолжали усиленно укреплять Квантунскую армию. Все это значительно облегчило США и Англии ведение боевых действий против Империи восходящего солнца.

Победа на Волге резко ухудшила стратегическое положение всех держав фашистской «оси».

Во имя всего человечества

Сталинградская битва решала судьбы всего мира. Мы сражались за свободу всех, над кем нависла страшная угроза фашистского порабощения. Война против Германии и европейских держав фашистской «оси» была коалиционной. Москва звала к объединению усилий противников фашизма, что приблизило бы победу. Но усилия эти не достигали цели. Тому свидетельство – отношения между СССР, США и Англией на высшем уровне.

В те месяцы, когда Красная Армия добивала окруженную группировку Паулюса, переписка Сталина с Рузвельтом и Черчиллем приобрела беспримерный характер. Американский президент и британский премьер звонким эхом вторили советским успехам, безудержно восторгались Красной Армией. Они шли по уже испытанному пути – направлять в Москву самые теплые послания с пожеланиями всех и всяческих успехов, а что касается обещанного (теперь на 1943 год) второго фронта – помалкивать. 24 ноября Черчилль пишет Сталину: «К нам поступают славные вести о Вашем наступлении. Мы следим за наступлением затаив дыхание. Всяческие добрые пожелания». 26 ноября Рузвельт добавил: «Вести из района Сталинграда самые обнадеживающие, и я шлю Вам свои самые горячие поздравления». 27 ноября Сталин пишет Черчиллю, что с «большим вниманием прочитал Ваше сообщение» о намерениях англичан и американцев сковывать силы врага в районе Па-де-Кале. «Надеюсь, – заключил Сталин, – что это не означает отказа от Вашего обещания в Москве устроить второй фронт в Западной Европе весной 1943 года».

Еще и еще послания от Черчилля. 6 декабря Сталин напоминает ему: «Жду от Вас ответа на мое предыдущее послание в части, касающейся открытия второго фронта в Западной Европе весной 1943 года». 12 декабря Черчилль выдавливает из себя: «Я не в состоянии ответить на этот вопрос иначе как совместно с президентом Соединенных Штатов». Тогда 14 декабря Сталин пишет Рузвельту: «Разрешите выразить уверенность, что время не проходит зря и обещания насчет открытия второго фронта в Европе, которые были даны Вами, г. Президент, и г. Черчиллем в отношении 1942 года и уже, во всяком случае, в отношении весны 1943 года, будут выполнены и второй фронт в Европе действительно будет открыт общими силами Великобритании и США весной будущего года».

Вместо ответа на точный вопрос поток славословия. 20 декабря, Черчилль: «Мы все с восхищением следим за великолепными наступательными операциями, которые проводит Красная Армия». 28 декабря, Ф. Рузвельт: «С глубоким и вечным чувством благодарности конгресс Соединенных Штатов в совместной резолюции просил меня передать от имени народа Соединенных Штатов Вооруженным Силам и вспомогательным частям наших союзников на суше, на море и в воздухе наилучшие пожелания и приветствия к праздникам…» 30 декабря Черчилль пишет: «Мы глубоко ободрены растущими размерами Ваших побед». 8 января 1943 года Рузвельт вторит ему: «Выражаю мою высокую оценку продолжающегося наступления Ваших армий. Принцип постепенного перемалывания сил противника на всех фронтах начинает давать свои результаты «.

Какие же силы в то время США ввели в действие после начала операции «Торч»? В Северной Африке в начале 1943 года было 227 тысяч американских солдат и офицеров. Эти войска совместно с английскими дивизиями никак не могли изгнать очень ограниченные по масштабам сражений на советско-германском фронте силы врага.

13 января Сталин поинтересовался у Рузвельта: «Мои коллеги смущены тем обстоятельством, что операции в Северной Африке затормозились, причем затормозились они, как говорят, не на короткий срок, а на долгое время. Нельзя ли получить от Вас какое-нибудь разъяснение по этому вопросу?»

Президент США имел возможность дать исчерпывающее разъяснение – на следующий день в африканском городе Касабланке началось его совещание с Черчиллем, которое продолжалось до 27 января. Руководители США и Англии рассмотрели основные стратегические проблемы с участием начальников штабов. Все они высоко оценили победы Советского Союза и сошлись на том, что можно смело доверить нашей стране и дальше нести основное бремя войны и неизбежных потерь. В Касабланке решили по завершении операций в Северной Африке провести высадку на Сицилию. О вторжении во Францию в 1943 году в этих условиях и говорить не приходилось. Следовательно, в дальнейшем практически снова бездействие со стороны западных союзников в отношении Германии. Но как оправдать этот курс в глазах широких народных масс в тех же Соединенных Штатах и Англии?

Рузвельт нашелся. 24 января 1943 года Рузвельт и Черчилль выступили в густом лесу микрофонов перед строем газетчиков и фотокорреспондентов. Они возгласили, что США и Англия будут добиваться «безоговорочной капитуляции» врагов Объединенных Наций. То был рассчитанный пропагандистский ход: Советская Армия громила десятки вражеских дивизий, лидеры США и Англии произносили звучные тирады. Англо-американская пропаганда подняла страшный шум по поводу лозунга «безоговорочной капитуляции». Так во время Сталинградского сражения, в котором решались судьбы человечества, США и Англия с железной настойчивостью проводили свой курс: слова вместо дел в борьбе против держав фашистской «оси». Они провозглашали морально-безупречные принципы, претворение которых в жизнь должно было лечь на плечи советского солдата.

27 января Рузвельт и Черчилль вместе написали Сталину: «Мы хотим немедленно сообщить Вам о наших намерениях. Мы полагаем, что эти операции, вместе с Вашим мощным наступлением, могут, наверное, заставить Германию встать на колени в 1943 году. Нужно приложить все усилия, чтобы достигнуть этой цели». Далее шло довольно расплывчатое перечисление предстоявших операций. 30 января 1943 года Сталин, поблагодарив обоих за «дружеское совместное послание», писал: «Я был бы Вам признателен за сообщение о конкретно намеченных операциях в этой области и намечаемых сроках их осуществления. Что касается Советского Союза, то я могу Вас заверить, что Вооруженные Силы СССР сделают все от них зависящее для продолжения наступления против Германии и ее союзников на советско-германском фронте. Мы думаем закончить нашу зимнюю кампанию, если обстоятельства позволят, в первой половине февраля сего года. Войска наши устали, они нуждаются в отдыхе…»[13]

Спустя несколько месяцев США и Англия сообщили, что второй фронт не будет открыт и в 1943 году. Советский Союз, как и раньше, сражался почти в единоборстве с Германией и ее сателлитами. Но до этого еще должно было пройти время, а в начале февраля 1943 года в СССР праздновали свою победу.

На 4 февраля в Сталинграде был назначен митинг по случаю великой Победы. Секретарь Сталинградского обкома А. С. Чуянов пригласил на него К. К. Рокоссовского и Н. Н. Воронова. Они не смогли принять участия в торжестве, были вызваны в Москву. «К. К. Рокоссовскому и мне, – писал член Военного совета Донского фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, – очень хотелось быть на этом торжестве, поздравить героических борцов и трудящихся города с великой Победой. Но уже в ночь на 4 февраля мы получили приказ Ставки: штабу Донского фронта со всеми фронтовыми управлениями срочно приступить к погрузке в эшелоны и следовать в район Курска для формирования нового, Центрального фронта». Время не ждало…

4 февраля Рокоссовский и Воронов прилетели в Москву. «Когда машина подруливала к аэровокзалу, – писал Рокоссовский, – мы увидели в окно группу встречавших нас генералов и офицеров, на плечах которых резко бросились в глаза блестевшие золотом погоны. Это, признаться, нас очень удивило. Обратившись к Николаю Николаевичу, я сказал ему: «Смотрите, куда мы попали?» Он тоже был удивлен, но вскоре мы узнали хорошо знакомые нам фигуры и лица работников генштаба и НКО. Все стало понятным. У нас в Красной Армии ввели погоны, о чем мы до этого еще не знали». В Ставке подвели итоги операции и поставили задачи в новых условиях. Наступление продолжалось.

4 февраля на центральной площади Сталинграда, окруженной руинами, состоялся митинг. Среди шинелей солдат мелькали ватники и штатские пальто – на митинг пришли рабочие и служащие города. В обращении к бойцам и командирам Южного и Донского фронтов сталинградцы выражали горячую благодарность героям, отстоявшим родной город. Они клялись восстановить город, возродить его для новой жизни.

Среди трофеев советских войск оказался тяжелый литографский камень, доставленный специальным самолетом из Берлина. На нем гитлеровцы собирались печатать плакаты о взятии города. «Сталинград пал! – гласил подготовленный текст. – Москва – это голова Советского Союза, Сталинград – его сердце!» Врагу не удалось остановить сердце. Уже через четыре месяца после завершения исторического сражения из города-героя на фронт пошли первые эшелоны танков. На составах были гордые надписи: «Ответ Сталинграда».

Победоносное завершение Сталинградской битвы, разгром немецких войск на Кавказе создали благоприятную обстановку для развертывания наступления всех фронтов на юго-западном направлении. После поражения вражеских войск в районе Дона и Волги, писал маршал Г. К. Жуков, была «успешно проведена Острогожско-Россошанская и Воронежско-Касторненская операции. Советские войска, развивая зимнее наступление на запад, заняли Ростов, Новочеркасск, Курск, Харьков и ряд других важных районов. Общая оперативно-стратегическая обстановка для гитлеровских войск резко ухудшилась на всем советско-германском фронте».

В Советском Союзе Сталинградская эпопея вызвала чувство высочайшей гордости за Красную Армию. Это была долгожданная и радостная победа. Каждый ощущал себя причастным к беспримерному подвигу сталинградцев. И это было справедливо: победа советского оружия в Сталинграде – победа всего советского народа, нашего социалистического строя, всего советского образа жизни.

Люди радовались величайшей победе, скорбели о павших и обращались мыслями к будущему – впереди еще предстояла тяжелая борьба. Для миролюбивого советского народа война была опасной и тяжелой работой, которую нужно было выполнить как можно лучше, мобилизовав всю энергию и ресурсы во имя победы над фашизмом.

Бессмертные бойцы советского «второго фронта», партизаны, зримо ощутили последствия Сталинграда для врага. Ранней весной 1943 года соединение Ковпака действовало в Подолии и на Волыни. «Вот оно, – записывал П. В. Вершигора, – докатилось и до нас эхо Сталинградской битвы. Ошметки разбитых под Воронежем итальянских дивизий, венгерские бригады, румынские полки, понюхавшие под Краснодаром русского пороху, шли они, позабыв о Кавказе и Волге. Шли оборванные, усталые, с тупой, пугливой мыслью, с растерянным, бегающим взглядом попавшегося воришки… Вот как оно звучало, эхо Сталинградской битвы, докатившись до Житомира, Ровно и Шепетовки».

Победа русского оружия на далекой Волге вдохновила тех, кто передовыми разведчиками с оружием в руках в глухой ночи немецкой оккупации выходил тогда на рубежи нашей Родины предвестниками грядущего освобождения. В сталинградской победе, как видели ее современники эпохального события, сливались воедино воинские традиции великого русского народа. Партизаны Ковпака воевали в тех местах, где дрались их отцы и немало их самих в первую мировую войну против того же врага. «Спасали нас, – писал Вершигора, – осыпавшиеся, но еще глубокие окопы, вырытые лопатами русских солдат. Кости их давно лежали в земле, а труд солдатский, пот и кровь помогали нам, разведчикам Советской страны.

Ночью над Серетом поднимались туманы, и в топоте конских копыт нам слышались атаки казацких полков и мощное «ура» русской пехоты».

На следующий год грохот танков заглушил то, что слышалось партизанам, – в эти места пришла Красная Армия, завершившая освобождение советской земли. Гордая фронтовая солдатская песня того времени напоминала, откуда и куда пришли воины:

Мы солдаты Сталинграда,

Мы карпатские орлы…

Великая Русь восстанавливала свои рубежи.

Эпилог

Сталинградская победа знаменовала собой начало коренного перелома в ходе войны в пользу Советского Союза. До Берлина оставалось два с небольшим года…

Сражение и победа под Сталинградом потрясли весь мир. Западные союзники присутствовали при этом грандиозном событии, по крайней мере в лице одного представителя. «На Юго-Западном фронте, – писал Н. Н. Воронов, – появился американский генерал… Москва приказала дать ему полную возможность побывать в наших наступающих частях и соединениях. Генерал ездил всюду куда только хотел. Он был весьма доволен, но его смущало лишь одно: в районе боев мало американской техники. Он видел только два американских «студебеккера» и три «виллиса». Да, помощь США была лишь каплей в бушующем море! Как потом выяснилось, этот американский генерал имел основной целью установить, какую роль сыграет американская техника в боях на Волге». Как видим, установил и доложил, надо думать, о том, чему был свидетелем.[14]

Руководители Англии и США ознаменовали победу под Сталинградом памятными подарками советскому народу. У. Черчилль вручил И. В. Сталину почетный меч – дар короля Великобритании Георга VI гражданам Сталинграда. Ф. Рузвельт отослал в Сталинград грамоту, текст которой гласил:

«От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту городу Сталинграду, чтобы отметить наше восхищение его доблестными защитниками, храбрость, сила духа и самоотверженность которых во время осады с 13 сентября 1942 года по 31 января 1943 года будут вечно вдохновлять сердца всех свободных людей. Их славная победа остановила волну нашествия и стала поворотным пунктом войны Союзных Наций против сил агрессии».

Оба дара заняли приличествующее им место в музее.

Так официально отмечали западные союзники нашу великую победу. А среди своих? Советский посол в Лондоне И. М. Майский в телеграмме в Москву в феврале 1943 года подытожил свои впечатления о реакции в Англии на победу в Сталинградской битве:

«Настоящее, глубокое восхищение СССР и Красной Армией испытывают только широкие массы… Чем выше по этажам общественной пирамиды, тем больше чувство восхищения разбавляется примесью других, разъедающих чувств… Еще сложнее реакция британских господствующих классов на наши военные успехи. В их груди живут сразу две души. С одной стороны, очень хорошо, что русские так крепко бьют немцев, – нам, англичанам, легче будет. Сэкономим потери и разрушения. Еще раз используем наш извечный метод – воевать чужими руками. Но, с другой стороны, нам, англичанам, страшно: а не слишком ли в результате усилятся большевики? Не слишком ли возрастет авторитет СССР и Красной Армии? Не слишком ли повысятся шансы «коммунизма» в Европе… Британское правительство хотело бы отложить создание второго фронта на более отдаленный срок, с тем чтобы дождаться момента, когда Красная Армия сделает всю основную работу и перешибет становой хребет германской военной машины… С другой стороны, если англичане (и американцы) в погоне за своей «комфортабельностью» слишком затянут создание второго фронта на Западе, они могут пропустить момент и позволить Красной Армии прийти в Берлин раньше союзников. Этого англичане и американцы страшно боятся».

То, что констатировал советский посол в секретном документе в 1943 году, к нашим дням выплеснулось на страницы книг о той войне, вышедших на Западе.

К концу 1943 года наилучшим западным экспертам по СССР довелось собственными глазами увидеть Сталинград. Из Москвы в Тегеран на совещание глав правительств СССР, США и Англии вылетела группа дипломатов западных союзников во главе с послом США А. Гарриманом на американском самолете. Из-за неисправности самолет вынужден был пойти на посадку в Сталинграде. Пока ремонтировался двигатель, высоким гостям пришлось провести около суток в городе.

Вот что они увидели там, согласно авторитетнейшим, по меркам, принятым в США, книгам, вышедшим в середине семидесятых годов. Чтобы оценить угол зрения путешественников, очень стоит воспроизвести их впечатления полностью.

Из книги А. Гарримана и Э. Абеля «Специальный представитель при Черчилле и Сталине 1941–1945 гг.»:

«Когда поломка мотора заставила пилота пойти на вынужденную посадку в Сталинграде, Гарриман оказался в чистом поле под мрачным небом, в округе ни одного здания. Даже мастерские и контрольный пункт аэродрома были врыты в замерзшую землю. Встреча на аэродроме была столь же ледяной, как и погода. Стоило Гарриману, разминавшему ноги, отойти от самолета, как вооруженный часовой заставил его вернуться. Узнав, что починка мотора займет день, Гарриман пришел в отчаяние. Но тут подкатила вереница разболтанных машин, очевидно отобранных у недавних германских захватчиков. Нежданных гостей приехал приветствовать мэр Сталинграда с белым комитетом.

Обледеневшими дорогами, изрытыми воронками, всю группу доставили в единственное уцелевшее в городе здание. Там размещался партийный комитет. Был подан ленч (черный хлеб, сыр, сосиски, все смоченное водкой в обильных количествах). Затем мэр гордо показал гостям планы нового города, составленные архитекторами, который надлежало построить на руинах разрушенного, и повез гостей по полю сражения. Они увидели высокий памятник, уже сооруженный на берегах Волги, в память павшим в Сталинграде и побывали в подвале, где помещался штаб сдавшегося фельдмаршала Паулюса.

Оба генерала, Дин и Мартел[15], в жизни не видели всеобщего разрушения сталинградских масштабов. Насколько доставал глаз, улицы и площади, дома и магазины были сровнены с землей, не осталось ничего – пустыня битого кирпича и камня, выжившие ютились в землянках. Отцы города тем не менее раскопали достаточно еды и питья, включая шампанское для обеда, затянувшегося с конца дня до после полуночи. По-русски и по-английски произносились тосты, как на банкете в Кремле. Но то была в высшей степени неофициальная встреча, с песнями, военными рассказами и танцами, с которой не мог сравниться ни один официальный прием. Официантки отложили подносы и танцевали. Болен, припомнив свои холостяцкие дни мелкого чиновника в американском посольстве в Москве, пел популярные русские песни тридцатых годов. Гарриман сгибался под грузом даров – трофеев Сталинградской битвы: немецких пистолетов, часов и сабель. Посол пребывал «в приподнятом настроении, – припоминал генерал Дин. – Это проявилось в том, что он попросил меня спеть. Было поздно, я смертельно устал. Я спел «Покажи мне дорогу домой». Посол[16] сэр Арчибальд Кларк Керр сказал мне, что он никогда не слышал, чтобы эта песня исполнялась с таким чувством».

А теперь о том же пребывании в Сталинграде словами книги «Свидетель истории 1929–1969» Ч. Болена:

«Пока пилот и механики чинили двигатель, нас отвезли в помещение партийного комитета, единственное здание, восстановленное в разрушенном городе. Там был подан роскошный ленч с большим количеством водки… В Советском Союзе, хотя во многих случаях безразличны к тому, что говорится о них в мировой печати, тем не менее чувствительны ко всему, что показывает их нецивилизованность. После ленча стало известно, что ремонт двигателя затягивается и нам предстоит провести ночь в Сталинграде. Наши хозяева организовали поездку по полю сражения, которое, должен признаться, я плохо помню. Я только помню, что глава английской военной миссии в Москве генерал-лейтенант Гефферд Мартел, который был среди нас и прочувствовал водку, заикаясь, комментировал: «На Ипре было еще хуже». Нет необходимости добавлять, что он был ветераном битвы на Ипре во Франции в первую мировую войну.

Мы вернулись в помещение партийного комитета, где провели ночь, и обнаружили, что русские со своим обычным гостеприимством устроили большой банкет. Он затянулся до поздней ночи, и последнее, что я помню, я пел русскую песню о Стеньке Разине, забавляя русских и, возможно, просвещая американцев. В песне повествовалось о казаке, герое крестьянского восстания семнадцатого столетия, который бросил свою подружку-персиянку в Волгу. Когда я ложился спать, старушка с лицом, как печеное яблоко, помогала мне раздеться. Конечно, я нуждался в помощи, но я как мог сопротивлялся. «Не беспокойтесь, молодой человек, – залепетала она по-русски, – мы всегда так поступаем с господами». Очевидно, она припомнила дореволюционные годы».

Последствия тогдашнего состояния наложили отпечаток на книгу Болена, вышедшую ровно через тридцать лет после описываемых событий. Переоборудованный бомбардировщик Б-24, в котором следовали дипломаты, превратился у Ч. Болена в самолет несхожей модели Б-25, а достопамятный «осмотр» в Сталинграде он перенес с правильного гарримановского 18 ноября на 21 ноября. Но какой спрос с «господ», обладающих избирательной памятью. Дочь американского посла, политиканствующая девица Катлин Гарриман, примерно в те дни сообщала из Москвы своей матери и сестре в США: «Учу русский. Между прочим, русские зовут меня «Гаспадина Гарриман». Звучит, как будто прочищает глотку старик».[17]

Мемуары двух послов США в СССР в разное время, Гарримана и Болена, говорят сами за себя, и комментарии, по всей видимости, усложнили бы бесхитростное изложение. Единственное, что стоит отметить: русские гостеприимны и хлебосольны, но радушным хозяевам, выставляющим иной раз на стол последнее, никогда не приходит в голову, что гости из зарубежья понимают это как приглашение упиться до бесчувствия. В наших глазах это, конечно, говоря словами Болена, не признак «цивилизованного» человека и было втройне омерзительно на залитой кровью героев святой сталинградской земле.

В конце ноября 1944 года на пути в Москву глава временного правительства Французской Республики генерал де Голль прибыл в Баку. Погода стояла плохая, и генерал отправился в Москву специальным поездом, который на несколько часов заехал в Сталинград. В официальном сообщении ТАСС отмечалось: «С вокзала генерал де Голль проследовал в облисполком, где от имени французского народа передал Сталинграду мемориальную доску». При этом он произнес краткую речь, в которой, в частности, сказал: «Я хочу воздать должное Сталинграду и отметить тот урок, который он нам дает. Сталинград является не только символом побед, он является прекрасным уроком того, что могут сделать союзники, объединившиеся вместе против ненавистной Германии. Никогда в дальнейшем Германия не сможет снова поднять оружие против демократических стран». Генерал де Голль, заканчивалось сообщение ТАСС, «осмотрел затем достопримечательности города и посетил Сталинградский тракторный завод. Позднее генералу де Голлю был показан фильм «Сталинград».

На приеме в Москве любознательный западный корреспондент попросил де Голля поделиться своими впечатлениями о Сталинграде. «А, Сталинград, – сказал генерал, – да, народ могучий, великий народ». Корреспондент согласился: «Конечно, русские…» Де Голль раздраженно прервал его: «Я говорю не о русских, а о немцах. Как они сумели зайти так далеко!» Вот так!

Всемирно-историческое значение Сталинградского сражения вышло далеко за рамки войны. Об этом знаем мы, люди Страны Советов; этого не могут не признать и те, кто отнюдь не замечен в симпатиях к коммунизму, но по профессиональным или по служебно-ведомственным соображениям заинтересован в адекватно-правильном отражении современных тенденций развития мира.

Один из крупнейших английских историков XX столетия, профессор Джоффри Барраклоу, приложил особые усилия к созданию философии истории Запада. Попытавшись расставить вехи по важнейшим событиям нашего времени, он обнаружил, что среди них первое место занял Сталинград. В 1955 году Барраклоу выпустил книгу «История в изменяющемся мире», которая неоднократно переиздавалась и признана на Западе глубоким философским трактатом. Изложение в нем открывается выстраданным и взвешенным автором суждением:

«Для меня русская победа под Сталинградом сделала настоятельно необходимым полный пересмотр всей истории Европы. С величайшим замешательством я осознал, что три года исследовательской работы в английских и два года в германском университетах оставили меня практически невеждой в отношении истории стран Восточной Европы… и с еще большим замешательством я понял, что многие годы умудрялся учить истории (и довольно успешно, если судить по результатам экзаменов) немало одаренных студентов, не ощутив необходимости ликвидировать этот зияющий пробел».

Приняв за точку отсчета 1943 год, Барраклоу призвал своих коллег попытаться переосмыслить современный мир в свете того, что взошло в зарницах орудийных залпов русских артиллеристов в заснеженных степях у Волги и Дона. «Во всяком случае, – подчеркнул он, – привычная Европа, Европа наших учебников, Европа Людовика XIV, Наполеона и Бисмарка, мертва и не может воскреснуть, и нам нужно избавиться от иллюзии, что с точки зрения современных проблем есть смысл изучать этих деятелей времен неолита».

На что открыл глаза Сталинград безусловно думающему и способному английскому профессору истории? Барраклоу заключил:

«Я начал свое исследование, будучи убежденным в том, что русская победа под Сталинградом в 1943 году заставляет полностью пересмотреть историю Европы… Если нам потребовался шок Сталинграда, чтобы понять ограниченность нашей западной историографии, то это случилось только потому, что политические предрассудки, лежащие в основе нашей западной исторической науки, ослепили нас относительно истинного соотношения сил в 1943 году».

Да, Сталинград показал, что Красная Армия, выкованная трудом и гением советского народа, всех сильней.

О нашу страну разбилась самая совершенная военная машина, созданная до тех пор в истории человечества и использовавшаяся в целях зла. Только наши люди смогли выстоять под безжалостным напором и победить.

В ряде немецких штабов Восточного фронта уже на исходе 1941 года ощупью стали искать выход из нараставших катастрофических трудностей вермахта. Некоторые генералы и работники абвера, считавшие себя специалистами по нашей стране, стали упорно настаивать на том, чтобы вовлечь в войну на своей стороне советских людей. Как мы видели, этот образ действия был отвергнут самим фюрером.

После войны сторонники отклоненных планов сокрушались по поводу политической слепоты тех, кто вел и проиграл войну против СССР. Абверовец В. Штрик-Штрикфельд в книге, вышедшей в середине семидесятых, заметил:

«Гудериан и летом 1945 года был способен думать лишь военными категориями, и в его мышлении для политического видения войны не было места. Так, Москва для него была не сердцем России, а всего лишь стратегически важным центром путей сообщения, связи и промышленности. Он отстаивал мнение, что при наличии определенных предпосылок он или командующий группой армий «Центр» могли бы взять Москву в 1941 году. Ему не приходила в голову мысль, что русские продолжали бы воевать и в случае падения Москвы, что слова Шиллера – «Россию могут победить только русские» – и в XX веке не потеряли своего значения».

Сразу по пятам за капитуляцией армии Паулюса в Сталинграде некоторые военные через ОКВ связались с всесильным в рейхе Геббельсом и предложили выпустить от имени Гитлера прокламацию, признающую «равные права за всеми европейцами… и русскими, выступающими против большевизма». Тем самым и компенсировать немощь вермахта перед грозной Красной Армией. Изворотливый ум Геббельса оценил инициативу, тем более что аналогичное предложение пришло от Квислинга из Норвегии. Ранней весной Геббельс сунулся было к Гитлеру, но получил отказ. Фюрер, пометил Геббельс в своем дневнике, «не хочет делать ничего, что могло бы быть истолковано как готовность уступить в момент временной слабости».

Новые попытки, новый отказ, новая пометка в дневнике: «Мы, конечно, смогли бы поднять многих в СССР против Сталина, если бы знали, как вести войну только против большевизма, а не русского народа». Вот оно в чем дело! Геббельс уткнулся в проблему, которую безуспешно пытались разрешить его духовные предтечи и напрасно бьются его последыши ныне. Наконец он решил, что создал уникальную словесную выкройку, по которой удастся моделировать пропагандистское оружие огромной разрушительной силы, способное помочь нацистам в их войне против советского народа. Геббельс набросал обращение «Ко всем народам Востока», приглашая их «сражаться с нами» за «индивидуальные свободы, свободу вероисповедания и совести, уничтожение рабского труда, за частную собственность, за собственное хозяйство на собственной земле, за социальную справедливость, за право всех трудящихся получать справедливую оплату своего труда, за счастливое будущее для ваших детей, за их право продвигаться в жизни и получать образование независимо от происхождения, за обеспечение государством больных и инвалидов, их право получать материальное вспомоществование, за все, чего вас лишил большевизм».

Крупный американский советолог А. Даллин с большой долей двусмысленности прокомментировал сочинение Геббельса:

«Хотя прокламация так и не была опубликована, это конечный продукт усилий Геббельса, памятник его гибкости – умению давать обещания, которые он и не намеревался выполнять, его пониманию условий на Востоке, а также показывает, как нацизм ограничивал его перспективы».

Дело не только в констатации очевидного Даллином. Главное в другом. Этот образчик военной пропаганды, предложенный одним из главарей кровавого нацистского режима ради борьбы с Советским Союзом, в сжатой форме содержит всю аргументацию современного антикоммунизма против Советского Союза. Как в те годы, так и ныне подобные звонкие, но внутренне пустые фразы – не что иное, как оружие «психологической войны» против советского народа. Остается приискать дураков, готовых сложить головы за мыльные пузыри.

В 1943 году Геббельс считал, что они под рукой – Власов и его единомышленники. Да, доверился Геббельс дневнику, «призыв Власова был бы эффективнее» и удалось бы сколотить потребное войско, но «это, конечно, зависит от выпуска прокламации для Востока, которую фюрера пока не удалось уговорить издать». Так и не удалось, и не потому, что Гитлер был упрям, а потому, что он куда реалистичнее понимал положение на оккупированных территориях. 19 мая 1943 года он разъяснил: «…ни один солдат с этих земель не захочет умирать за нас ввиду чрезвычайно жестоких мер», которые проводили там нацисты.

Между тем группа военных, подстрекавшая Геббельса на описанный демарш, попыталась сделать новую попытку обратить в свою веру «восточное министерство». Застрельщиком выступил обер-квартирмейстер армии генерал Вагнер, который по должности отвечал за «поддержание порядка» в тылу германских войск на оккупированной территории и за их обеспечение на фронте. Он потребовал от Розенберга прислать на совещание в его штаб представителей «восточного министерства». Совещание состоялось 25–26 мая 1943 года. Вагнер с пугающей ясностью обрисовал военное положение и в лучшем стиле германских милитаристов заранее стал выводить их из-под огня критики за неминуемое поражение вермахта.

Он потребовал вынести «фундаментальное решение», ибо, как он заявил, «я вам уже указал на горькую истину, что наши надежды завоевать победу на востоке только при помощи нашей военной машины – мираж! Иллюзия! Помните, что сейчас без пяти двенадцать!.. Если мы проиграем войну, ответственность будет нести не армия, а именно политики и политиканы. Всю ответственность!» Розенберговцы мялись, отделывались общими фразами, а вермахт – их было около 25 военных против 3 чиновников «восточного министерства» – наседал, причем очень искренне: Вагнер ведь на глазах изобрел способ свалить ответственность за то, что армию били, на других. Козырной картой на совещании был обширный меморандум, подготовленный Тресковом и подписанный после мучительных терзаний фельдмаршалом Клюге. В нем с великолепной последовательностью (Клюге все еще настаивал, чтобы разыскали и расстреляли спрятанных разведкой «бунтовщиков» – Жиленкова и Боярского) выставлялось требование поддержки германскими властями Власова, формирования «русских» частей и прочего. Меморандум заканчивался на высокой ноте от имени Клюге: «Я не считаю возможным достичь победы без русской помощи!»

Какие бы разногласия ни раздирали правящую верхушку Германии по поводу «русских», Сталинград подтвердил главное – в борьбе с врагом русский человек бескомпромиссен.

Масштабы достигнутого Советским Союзом в сражениях 1942–1943 годов запомнили наши друзья и оценили враги. Когда после войны взбесившиеся атомные маньяки в США звали без промедления пойти походом на недавнего доблестного союзника, то стоило после исступленных воплей перейти к обсуждению практических мер, как призрак Сталинграда охлаждал самые горячие головы и сковывал безответственные языки. В одной из поджигательских книг, «Операция выжить», увидевшей свет в 1949 году и написанной известным тогда американским публицистом В. Хесслером, указывалось:

«По оценке весьма реалистического ученого доктора Филиппа Моррисона, потребовалось бы по крайней мере 1000 атомных бомб, чтобы причинить России ущерб, нанесенный только в ходе одной Сталинградской кампании… Это значительно больше того количества бомб, которое мы накопили после четырехлетних неустанных усилий».

Написано в 1949 году, – году, когда советские ученые поставили на службу миру отечественное атомное оружие.

Великий подвиг советской науки зримо прояснил соотношение сил в мире, начало завоеванию которого положил Сталинград. До общего сведения было доведено то, что уже было зафиксировано в сверхсекретных документах верховного американского командования еще по горячим следам Сталинградского сражения, подготовившего успех советского оружия в побоище под Курском летом 1943 года. Советские победы ясно показали, что дело идет к полному разгрому врага. В преддверии послевоенного мира высшие американские руководители попытались выяснить, что могут США на мировой арене.

Вашингтон обратился к людям сведущим – американскому комитету начальников штабов. В ряде тщательно разработанных документов, которые военные представили правительству с августа 1943 года, красной нитью проходило указание на то, что Советский Союз выйдет из войны сильнейшей военной державой в Европе. По всей вероятности, предельно точно взвесив соотношение сил между Соединенными Штатами, нажившимися на войне, и Советским Союзом, тяжело пострадавшим от гитлеровского нашествия, верховное командование американских вооруженных сил тем не менее пришло к выводу, что в мире капитала нет силы, превосходящей мощь Советского Союза. Генералы настоятельно советовали политикам помнить, что политические возможности Соединенных Штатов являются производными от их военного потенциала, что же до величины последнего, то он важен не абсолютно, а целиком зависит от соотношения сил между США и СССР.

Американский комитет начальников штабов в рекомендациях государственному секретарю К. Хэллу 3 августа 1944 года предложил в качестве общей ориентировки придерживаться следующей оценки:

«Успешное завершение войны против наших нынешних врагов произведет в мире глубочайшие изменения в отношении соответственной национальной военной мощи, которые можно сравнить за последние 1500 лет только с падением Рима. Это фактор решающего значения для будущего международного политического урегулирования и всех обсуждений, связанных с ним… Соединенные Штаты и Советский Союз останутся двумя единственными первоклассными военными державами. В каждом случае это объясняется сочетанием их географического положения и огромным военным потенциалом. Хотя США могут перебросить свои силы во многие районы за океаном, тем не менее остается верным, что соответственная мощь и географическое положение этих двух держав исключают нанесение поражения одной из них другой, даже если одна из сторон находится в союзе с Британской империей».

Эти и аналогичные рекомендации подтверждались накануне Ялтинской и Потсдамской конференций глав правительств трех великих держав – СССР, США и Англии в 1945 году, определяя подход американской внешней политики к проблемам отношений с Советским Союзом. На протяжении всего исторического периода, начиная с февраля 1943 года – победы под Сталинградом – и по сей день, правящие круги Соединенных Штатов не оставляют попыток изменить соотношение сил в мире в свою пользу. Сенатор Маккарти в разгар антикоммунистического разгула в США в пятидесятые годы сказал об этом предельно откровенно и цинично: «Можно уверенно утверждать, что третья мировая война началась с русской победы у Сталинграда». Генезис «холодной войны» во всяком случае лежит здесь – советская победа на Волге тяжко разочаровала международную реакцию, всех ненавистников коммунизма.

Великая Отечественная война явилась гигантской классовой битвой середины XX столетия, хотя грани борющихся сторон прошли по национально-государственному признаку. В сражениях этой войны, в первую очередь у Сталинграда, стояла ударная мощь штурмового отряда империализма – германского фашизма. Если Великая Октябрьская революция прорвала цепь капитализма, то всемирно-исторический подвиг советского народа в 1941–1945 годах привел к возникновению равновесия в силах между СССР и США, а следовательно, между капитализмом и социализмом. Победа СССР в войне обеспечила нам мир в последующие десятилетия, а всему человечеству – поступательное развитие. У истоков этого процесса – Сталинградская битва.

…На Мамаевом кургане стоит мемориальный памятник бессмертным героям Сталинграда. Миллионы людей ежегодно отдают дань признательности и беспредельного уважения тем, кто в 1942–1943 годах отстоял жизнь в борьбе с коричневой чумой. В зале, где горит огонь Славы и звучит траурная мелодия, лежит книга, в которую люди вписывают идущие от сердца слова.

В одном из томов запись Т. С. Зениной из сибирского города Ленинск-Кузнецкий: «Дорогой мой брат Ванюша! Я часто думала, где ты сложил свою головушку? И нашла тебя на Мамаевом кургане. На пятом знамени в первом ряду прочитала – Зенин Иван Семенович… В песне поется: «На Мамаевом кургане тишина». Это только ночью тишина, а днем потоком идут люди, сотни, тысячи людей. Слышишь, как стучат их сердца? Спи спокойно, Ванюша. Вас никто никогда не забудет».

Память о тех, кто в тяжелую годину отстоял Сталинград, не умрет. На крутом повороте истории они удержали мир от пропасти, в которую его толкал фашизм. В битве на Волге, жесточайшем сражении войны, был дан бой за будущее человечества. И сегодня в одном строю с теми, кто отстаивает мир во всем мире, кто строит наше будущее, стояли, стоят и будут стоять солдаты Сталинграда.

Сноски

1

В период с 1939 по 1941 год, то есть во время военных успехов, занятость женщин в Германии упала на 500 тысяч человек.

2

Первый массовый еврейский погром в Германии.

3

Резиденция Гитлера в горах.

4

недочеловека.

5

55-летний А. И. Егоров и 47-летний В. К. Блюхер к моменту написания письма уже были уничтожены.

6

помимо Москвы.

7

«катюши».

8

Василевским.

9

советских воинов.

10

командующего флотом метрополии.

11

автор листовки.

12

речь идет о секретарше Геринга.

13

открытие второго фронта.

14

американские автомашины.

15

соответственно главы военных миссий США и Англии в СССР.

16

английский.

17

правописание полиглотки сохранено.

Content

Николай Яковлев
19 ноября 1942. Сталинград от наших и ненаших

Пролог

Как развивалась раковая опухоль

Фашисты на марше

Чечевичная похлебка национал-социализма

Как и кого убивать

«Мой фюрер – Адольф Гитлер»

О нацистской «идеологии»

Эвтаназия и «хрустальная ночь»

Снова «дранг нах остен»

Запад в канун 22 июня 1941

Ослепительно белый снег

О войне и политике

22 Июня 1941 года

В призрачном мире Берлина

«Генеральный план ост»

Почему они дошли до Москвы?

Победа под Москвой

Поход на Сталинград

Враг изготовился

Паулюс и Гот выступили

Приказ № 227!

Сталинград…

Враг не прошел

«Я убит подо Ржевом»

В ставке Гитлера грызня

Под Сталинградом Жуков!

Генеральный штурм отбит

В боях за каждый дом

Что-то готовится

Еще один штурм отбит

«По волге пошел лед»

И запад воевал

О «новом порядке» в Европе

Интриги абвера

А «второй фронт»?

Конвой PQ-17

Черчилль в Москве

Набег на Дьепп

А бомбардировки с воздуха?

О словах и делах

Победа!

В Москве и в Нюрнберге

Операция «уран». Подготовка

Паулюс в «котле»

Немного о стратегии

Горячий снег

«Малый сатурн»

«Кольцо»!

Перед концом

Что они писали из «котла»

Конец «котла»

Траур в Германии

Во имя всего человечества

Эпилог

Сноски